Тигриный след

Глава 6.

Где тонко — там тропа

Утро пришло звонким стеклом — воздух прозрачен до скрипа, крыши, словно вымытые дождём изнутри, блестят, а на огороде каждая капля росы держится, как гордая бусина, пока её не сорвёт чей-то шаг. Печь в доме Инны вздохнула тепло и ровно; от заслонки пахнуло вчерашней корицей — эхом пирога, — и сухим можжевельником, которым она протапливала засыпавшую золу.

Сегодня без «посмотрим». Сегодня — «делаем», сказала себе Инна, вынимая из кувшина холодную воду. У колонки пальцы ломит, но приятно — как будто кости заново подгоняют по размеру. Она плеснула лицо, поймала в стекле окна собственные глаза и на секунду растерялась: зрачок тоньше, янтарь светлее. Хватит пялиться, красавица. Дрова сами себя не подбросят.

На крыльце скрипнуло — аккуратно, будто кто-то согласился с её мыслью. Фрося, как обычно, появилась без лишней драматургии, зато с новостями.

— Мурка сбежала, — сообщила она строгим голосом, будто про нападение инопланетян.

— Кошка? — на автомате спросила Инна.

— Коза, — поправила Фрося, наматывая шаль на локоть. — Чёрная, нахальная. Любит чужие грядки, не любит совесть. Если увидишь — не гони, а подходи с уважением. И яблоко. Козы — как люди: на пустой желудок плохие решения принимают.

— Учту, — улыбнулась Инна. — Чай будете?

— Чай буду, кнут не буду, — разрешила Фрося. — И скажи своим мужикам, чтоб язык держали за зубами, а глаза — открытыми. Ночью чужая машина у моста крутилась. Пахло больницей. — И тихо добавила, уже почти себе: — Под кожу лезут, паразиты.

Инна кивнула. «Больницей» здесь называли тот химический дух — йод, спирт, дешёвый дезинфектор, металл. Он, будто тонкая игла, шуршал где-то в носу, и с каждой ночью становился наглее.

Завтрак она сделала бодрый — щи из крапивы, щепоть чеснока, ржаные гренки на решётке печи. Еда здесь — не извинение за жизнь, а её короткий манифест: просто, горячо, по делу. К моменту, когда Артём и Данила тенью легли на калитку, щи уже «пели», и Инна постукивала половником по крышке, как гонгом.

— Пахнет правильным днём, — сказал Артём. — Значит, будет работа.

— Будет, — откликнулась Инна. — И уроки. Ладины.

— Лада сама пришла? — Данила приподнял бровь. — Или ты её зарезервировала, как пирог на ярмарке?

— Сама, — сказала Инна и усмехнулась. — Кажется, решила, что я её табуретку заняла. А я, между прочим, на табуретках не сижу — я ими в печь подпираю.

Уголок губ у Данилы дёрнулся; Артём кивнул сухо, по-мужицки довольный метким словом.

---

Лада ждала у границы огорода — прислонившись плечом к яблоне так, будто это была её собственная привычка. На ней был серый свитер, джинсы и выражение лица «могу — не хочу, но сделаю, если правильно попросить».

— Пойдём, — сказала она, не теряя времени на вежливости. — Будем учиться ходить, чтобы дорога не ходила по тебе.

— Я готова, — спокойно ответила Инна. — И за язык тоже готова отвечать.

— За язык всегда готова, — отозвалась Лада. — За ноги — редко. Попробуем.

Они свернули в лес почти сразу за домом: шаг — и мир сменил кожу. Тень здесь не холодная, а густая; свет не простит, если на него наступить грязным словом. Лада шла впереди, и ни одна ветка не треснула — не потому, что она лёгкая, а потому, что лес её узнавал. Инна невольно копировала: ставила стопу не «пяткой — носком», а целиком; расправляла плечи, чтобы воздух заходил в грудь широким, свободным слоем; слушала ногами. Да-да, именно ногами: травинки шепчут, мох хлюпает, корень под кожей земли ворчит. Этот разговор не про слова — про вес.

— Смотри, — Лада подняла ладонь. — Видишь, как тут трава лежит? Это не ветер. Это мы так ходим. — Она улыбнулась небрежно. — Если будешь рваться — будешь рвать траву. Если пойдёшь — трава сама ляжет.

— А если побегу? — не удержалась Инна.

— Тогда тебя догонят, — без улыбки сказала Лада. — Это правило. Не только в лесу.

Они шли почти молча, но в этой тишине было больше слов, чем в любом споре. Запахи — словарь: хвоя терпким «р», сырой камень шепчет «ш», мох тянет «ммм». Соловей срывался на ругательство, дятел стучал как старик, которому «ещё одну доску — и хватит». И всё время, как тонкая струна под всем оркестром, тянулась та самая «больница»: йод, спирт, железо.

— Левее, — одновременно сказали Лада и Инна и переглянулись.

— Уже слышишь, — сказала Лада, не скрывая удовлетворения. — Неплохо.

И правда, у лиственницы висела новая приманка — пластиковая баночка с пористой губкой, к которой мухи липли с отчаянием плохих решений. Рядом — коробка-«глаз», аккуратно прикрученная к стволу. Лада не полезла с рывком — прошла ладонью по коре, будто здоровается, и только потом сняла «глаз» ловко, одним движением.

— Не рви дерево чужим железом, — буркнула она. — Дерево — не виновато.

Инна понюхала губку и едва не отпрянула: сладость, как у дешёвых духов, перемешанная с давним мясом и чем-то химическим, приторным. На коже поднялись мурашки.

— Это не просто приманка, — сказала она. — Это привычка с баночкой. Привязывать чужое к месту.

— Умная, — признала Лада коротко. — Только не говори умности на голодный желудок. Пошли. Ещё две точки проверим — и на обратном пути объясню, как надевается взор на затылок.

— А это больно? — Инна по привычке улыбнулась.

— Если делаешь через силу — да. Если делаешь «как дышишь» — нет, — Лада бросила на неё быстрый взгляд. — Не бойся меня.

— Я тебя и не боюсь, — честно ответила Инна. — Я тебя уважаю, но проверяю.

— Проверяй, — неожиданно легко кивнула Лада. — Я — тоже.

У старого моста — бревенчатого, белёсого от солнца — они нашли ещё один «глаз» и тонкую леску, натянутую между двумя кустами на уровне голени. Лада морщилась не от брезгливости — от профессионального отвращения. Она сняла леску, как снимают паутину с угла, и аккуратно намотала, не оставляя мусора.

— Слишком чисто работают, — сказала она, щурясь. — Не деревенские балбесы. Город в лес притащили. Никак не поймут, что лес — это не «взять», а «взять на себя».

— Вчера у нас на калитке была лента, — сказала Инна. — «Смотри за дверью». И ножом процарапано. Поверх — полосы. Наши.

Лада улыбнулась одним клыком.

— Хорошо. Наши помнят азбуку. — И добавила уже серьёзно: — Дверь — не для ножа. Дверь — для слова.

Инна кивнула: на пороге — кровь нельзя.

---

Дом встретил их жаром печи и запахом тыквенной каши, которую Инна успела поставить с утра «до уроков». Данила обнаружился в мастерской у Артёма — пытается починить дверную ручку, одновременно рассказывая, как Кирилл однажды рассчитывал перехитрить кота, а кот охмурил его и унёс сосиску прямо со стола.

— Ты вечно две задачи решаешь, — заметила Инна, разливая кашу по мискам. — Дверная ручка и философия котов.

— Так жить интереснее, — невинно возразил он. — А ещё интереснее, когда в комнате появляется женщина, которую ты вроде как хотел сегодня не раздражать, но она уже улыбается.

— Я улыбаюсь потому, что не собираюсь бить тебя этой ложкой, — объяснила Инна. — Двери очень нужны.

— Вот, — довольно сказал Артём. — Слышишь, Даня? Двери — очень нужны.

— Да слышу я, слышу, — примирительно поднял ладони Данила. — Но это не отменяет того факта, что кот — великий учитель.

К полудню они втроём — с Кириллом вместо Данилы (того Алёна, как оказалось, мобилизовала на «помоги в трапезной, и рот будет занят делом, а не словами») — дошли до второй тропы. И там Инна узнала новый запах — острый, вяжущий, как апельсиновая корка, потертая о нож. Йод. Больница в лесу. Не так, как ветер приносит — а как будто кто-то сам вспрыснул прямо здесь.

— Стоп, — она подняла руку, точно повторяя Ладин жест, и удивилась: тело помнит чужие уроки быстрее головы.

Под елью в траве лежал тонкий шприц-дротик. Не старый — блеск ещё не погас. Артём взял веточку, поддел, повернул на свет.

— Снотворное, — сказал ровно. — Не «пьяный стрелок» — профессионал.

— Ветеринарка на колёсах, — пробормотал Кирилл. — Только совести нет.

— Возьмём, — Артём аккуратно положил дротик в банку из-под мёда. — На совете посмотрим. И хватит на сегодня «находок». Дом нужно держать не только руками, но и головой.

---

Дома Инна с азартом, не оставляющим места обидам, взялась за кухню: в печи — рыба, завёрнутая в лист хрена; на столе — лук, порезанный тонко, чтобы сладость отдал; хлеб — в полотенце, ещё тёплый; на подносе — травы для чая: чабрец, мята, зверобой. Работа вкусами и звуками — лучшая терапия от чужих дротиков.

Лада пришла сама — без приглашения, но не бесцеремонно. Постояла в дверях, понюхала воздух, кивнула, как повар повару.

— Правильно. Рыба на хрене — от дурных мыслей, — одобрила. — Щи оставила? Я обещала себе не ревновать — не вышло.

— Щи — это святое, — серьёзно сказала Инна. — А ревность — это ложка с дыркой, вы же знаете. Фрося научила.

— Фрося — ужас, — без злобы фыркнула Лада. — Учительница без диплома.

В кухне стало тесно от их дыханий, и Инна вдруг ощутила, как опасно приятно в тесноте: мечи ближе, зато можно разглядеть глаза. И заметила — не ухом даже — как Данила у порога затаился, чтобы не мешать, но всё слышать. Мужчины будто чувствовали, что сейчас их лучше меньше.

— Скажи честно, — неожиданно попросила Лада. — Ты чего хочешь? Убежать из города или прийти сюда? Это разные вещи.

Инна подумала. Печь ровно шуршала. Рыба потрескивала. Лук испарял свою нежность.

— Прийти, — ответила она наконец. — И не «к кому-то», а «к себе». — И добавила уже мягче, с улыбкой: — И пирог не испортить.

Лада смотрела, как в её лице складываются слова, и улыбнулась так, что в улыбке было больше уважения, чем борьбы.

— Тогда учись быстро, — сказала она. — Потому что тем, кто «из больницы», не понравится твоя дверная ручка. Они привыкли, что двери — распашные.

— У нас тут свои правила, — неожиданно жёстко бросил Артём с порога. — И порог — не про кровь.

— Знаю, — Лада даже не повернулась: видимо, чувствовала его как часть дома. — Поэтому я и пришла. Не ревновать — учусь, обещала себе. Иногда выходит.

— Иногда — это прогресс, — примирительно заметила Инна. — Прогресс — это когда ревнуешь тише.

Лада засмеялась в голос — коротко, хищно, честно. Смех раскрыл кухню, как окно.

---

В середине дня на двор чёрной молнией влетела… козья задница. Сперва была задница, потом — весь «агрегат». Коза Мурка, та самая, про которую Фрося писала «откликается на Мурку», ворвалась как тёмная буря, перелетела через грядку (Инна успела бы заплакать, если бы не было так смешно), ухватила зубами не яблоко, а тряпицу, и горделиво потащила её к калитке.

— Стой, женщина! — взвыла от смеха Инна и, не подумав, привычным городским движением сорвалась за ней… и тут же осеклась: бежать — гонят. Она перешла на «лесной шаг» — мягко, стопой целиком, спустила плечи, глотнула воздух в грудь, а не горло… и увидела, как коза, мгновение назад готовая к прыжку, замедлилась, обернулась и… обнюхала её ладонь. Ладонь пахла мукой, чабрецом и яблоками.

— Правильно делаешь, — одобрила неизвестно откуда взявшаяся у забора Фрося. — К козам с ревностью не ходят, к козам с уважением.

— Ещё яблоко, — попросила коза глазами. Инна протянула. Та взяла аккуратно — не как вор, как коммуникабельная соседка — и ушла так же внезапно, как пришла.

Все трое — Инна, Лада и из-за порога подглядывающий Данила — одновременно рассмеялись. Смех разрядил день, снял нервную «больницу». Даже Артём улыбнулся краем губ — а это почти танец.

---

К вечеру небо протянуло на западной кромке тонкую рану — алую, щедрую. Ветер повернулся лицом, принёс прохладу и запах старой воды. У моста снова могло быть «интересно». Они собрались недолго: Ерофей — на тропу вдоль каменных «коленок» реки, Кирилл — за «старую делянку», Артём и Данила — ближе к домам, невидимыми стенами. Лада — «катом» по краю, там, где удар бывает быстрее, чем мысль. Инна попросилась «хотя бы на круг».

— На круг — можно, — сказал Артём. — Но круг — это не фигура. Это место. — И намочил ей ладонь чаем, провёл по земле вокруг яблони тонкую тёмную линию. — Не шагай за неё. Сегодня — нет. Завтра — посмотрим.

— Поняла, — кивнула Инна. Сердце билось широко, но ровно — как печь на правильной тяге.

Тьма залегла мягко. Ночь в тайге не падает — она пристаёт липкой коркой, в которой звуки становятся точнее, чем днём. Запахи — язык: хвоя, мокрый камень, кошачий мускус, к которому Инна впервые прислушалась не как «ой, тигр», а как «сосед рядом». И — тонкая, щиплющая ноздри «больница».

Сначала пришёл звук — как будто в другой стороне деревни кто-то порезал апельсин. Йод. Потом — шорох шин, приглушённый, осторожный. Машина не к дому — к мосту. Фары — без света, только короткая спесь фонариков.

— Сидим, — шепнул Артём. — Слушаем.

Инна слушала всем телом. От реки скользнула тень — маленькая, юркая — ласка? лиса? Нет — то ли собака дворовая, то ли чужая. Шаги у моста — трое. Один смеётся коротко, не горлом — носом. Второй дышит ртом, как рыба на берегу. От третьего пахнет спиртом и холодным железом. Они ставили что-то — шуршала лента, клацал магнит, щёлкал выключатель. И вдруг — резанул воздух чужой звук: запись. Запускали «голос» — короткое, надсадное рычание в динамике. Пластмассовый тигр.

Сволочи, подумала Инна чужим, низким голосом, которого не знала у себя. Лес — не пластмасса.

Шаги сместились. Один пошёл в обход — левее, к кронам яблонь. Инна почувствовала его раньше, чем увидела: пахло лаком для пола и резиной новых перчаток. Третий. Фланг.

— Лево, — одними губами сказала она.

— Вижу, — так же тихо ответил Артём, хотя сидел в тени. — Не высовывайся.

Тень приблизилась. На секунду в луче фонарика вспыхнула красная лента — точно такая же, как на калитке днём — «метки» у них из одной коробки. Сердце у Инны не сорвалось — опустилось ниже, чтобы стать устойчивее. Круг — держать. Порог — не кровь.

Она глубоко вдохнула и… зашуршала в ладони сухой мятой. Запах пошёл легко, зелёной волной. Чужой на секунду задержал шаг — в нос ударило «дом». Потом — движение с другой стороны: что-то тяжёлое и мягкое скользнуло на границе видимости — в самом краю света. Наш. Шерсть, мох, смола. Снова этот серьёзный, тяжёлый вздох, выдыхающий чужому в ухо: «видим».

— Быстро ставь и пошли! — нервно прошипел «рыбий» голос. — Не нравится мне здесь.

— А мне всё равно, — огрызнулся «носом». — Премия нужна.

— Премию себе вшивками на голову, — тихо сказала Лада из темноты, но так, что их троих обдало холодом: голос где-то между «женщиной» и «тигром». Инна не увидела, как Лада сделала шаг — просто воздух стал полосатым, и в полосе — два янтарных блика. Не глаза — намёки.

Чужие вздрогнули. Один дёрнулся, уронил что-то мелкое — дротики рассыпались по траве тонкими иглами. Третий, тот, что шёл к яблоням, резко развернулся — и едва не врезался в… тишину. Потому что Артём умел ставить тишину, как стену.

— Убирайтесь, — сказал он так ровно, что у Инны по спине побежали мурашки. — По-хорошему. Раз. Два.

«Рыбье» дыхание задыхнулось, «нос» засопел злее. Где-то справа взвыла «запись» — пластмассовый тигр путался в собственном голосе. И — как нож по стеклу — йодовитый запах стал сильнее: кто-то разлил флакон или сломал ампулу.

Не шагать за круг, напомнила себе Инна. Но стоять — не значит молчать. Она взяла моток бельевой верёвки (бабушкино «возьми верёвку — чтобы вернуться») — и тихо, в тени, перекинула через одно из низких яблоневых колен. Получилась самая простая, смешная петля в мире — не на зверя, на самоуверенность. Чужой, тот, что разворачивался, сделал шаг назад — и сел в траву, нелепо, с пыхом. Мгновение — тишина. Потом Данила, не выдержав, хмыкнул. Инна прикусила губу — смех вырвался всё равно. Лада усмехнулась гортанно. Даже Артём позволил себе вдохнуть чуть громче.

Первый чужой выругался, крикнул «поехали» — и троица в одной куче, забирая своё «железо», побежала к машине. Пластмассовый тигр замолчал с обидой кастрюли. Колёса шлифанули гравий и растворились в темноте. Осталась пустота и разбитый запах йода.

— Неплохо, — сказала Лада, подходя ближе. В лунном свете её лицо было почти обычным, только зрачок ещё держал тонкий, кошачий вертикаль. — Верёвку — в умные руки — и вуаля.

— Не геройствовала, — отчиталась Инна Артёму без вызова. — Круг держала.

— Видел, — коротко кивнул он. — Молодец.

Данила подошёл к ней ближе, чем позволяла приличие, и, глядя на верёвку в её руке, шепнул:

— Это было очень красиво. Никто никогда не ставил петлю… на идиота так изящно.

— Пошёл-ка ты, — добродушно фыркнула Инна, но улыбка не спряталась. — Я вежливая, но у меня есть метла.

— У тебя есть дом, — поправил он. — А метла — приятное дополнение.

Они собрали дротики — в банку, ленту — в мешочек, железяки — в куль, чтобы потом, при свете, посмотреть «с какой они землёй пришли». Лес вздохнул свободнее, как будто с него сняли тугую повязку. Где-то далеко крикнула выпь — глухо, древне. Ночь снова стала про травы, а не про аптеки.

---

Совет прошёл коротко, но твёрдо. Банку с дротиками, ленты, камеры — на стол. Ерофей кивнул: «Не местные». Савелий почесал затылок: «Скажем в район — но на них надеяться — себя не уважать». Лада, стоя у окна, не участвовала в перебранках — считала по звуку, сколько людей в коридоре вдохнули резко «ух ты». Ульяна потрогала петлю пальцем и сказала: «У этой петли нет рукотёпла». Инна не поняла, но запомнила.

— Режим тот же, — подытожил Савелий. — Днём — живём. Ночью — слушаем. Без крови на пороге. Без геройства. Но — с умом. И — с юмором, — добавил он и глянул на Инну. — Слышали, как смеялись? Это лесу понравилось.

— Лес любит, когда смеются не злобно, — подтвердила Ульяна. — И когда хлеб пахнет. — И неожиданно ткнула Инну пальцем в локоть: — А ты — не смотри на себя, как на гостью. И не на мужчин — как на хозяев. Дом — общий, если его держат. Держишь?

— Держу, — сказала Инна и сама удивилась, как просто это вышло.

Лада кивнула ей коротко, по-деловому:

— Завтра — снова «ходьба». Хочу показать тебе тонкое место — «тоньше паутинки». Там легко порвать тропу. Даже «наши» иногда падают.

— Я возьму верёвку, — ответила Инна. — На всякий случай. — И добавила не удержавшись: — И яблоко для Мурки. Мы, кажется, договариваемся.

— Договаривайся с кем угодно, — равнодушно махнула рукой Лада. — Только с собой — сначала.

---

Вечером, уже дома, когда печь дышала усталым жаром, а на столе оставалось дуновение чая, Инна вдруг заметила на запястье тонкую тень — не от лампы, от себя. Полоска. Если моргнуть — исчезает. Если задержать взгляд — проступает, как тёплая полоска от верёвки. Она проводила по ней пальцем — кожа подалась, как хлебная корка.

Где тонко — там тропа, подумала она спокойно. А тропа — не для того, чтобы по ней только бежать. На ней ещё и стоять нужно уметь.

С улицы кто-то прошёл — тяжёлый, но мягкий. На калитке не было больше лент. На перекладине — чёткие, свежие полосы. Не предупреждение — обещание. Дом вздохнул. Лес ответил.

— Завтра с утра — учиться, — сказала Инна печи, хотя говорила себе. — Быстро, но без беготни. — И улыбнулась так, как улыбаются люди, нащупавшие в желудке не «бабочек», а «дыхание». — И да, пирогов на всех хватит. Даже на ревность.

Печь кончиком огня кивнула: слышу, мол. Снаружи, в темноте, шевельнулась мягкая тень — не про угрозу, про присутствие. «Наш», — без слов сказала ночь. И Инна вдруг ясно услышала, как у неё под кожей, в привычном месте пульса, стучит не сердце — тропа. Ровно. Уверенно. По делу.