Тепло ли тебе

6

Она убежала от меня, предсказуемо.

Ну то есть, ушла, поджав губы, бросая на странного меня подозрительно-раздражённые взгляды. Я не ждал ничего другого; с её точки зрения, я наверняка выглядел, как постоянный читатель книги “Пикап для чайников и кофейников, новое издание”. Я не собирался разубеждать, разумеется.

Люди вообще в этом плане смешные. Говорить им правду — лучший способ врать.

Я бросил взгляд на кофейню, но братца-тиса там, разумеется, уже не было: только пустая чашка из-под кофе и узор плюща на окне. Я подумал о том, что в отношениях людей и духов всегда было слишком много обоюдного, вполне объяснимого для обеих сторон, страха. Но он никогда не будет самой сильной эмоцией, не должен быть. Времена, когда побеждает страх — самые тёмные времена; души, где господствует страх — самые печальные, самые опасные и уязвимые души.

Не зря страх назван нами одним из трёх великих ядов, которые могут в итоге уничтожить кого угодно.

“Не бойся”, — говорят каменные аватары великих божеств с восточных земель.

“Не бойся”, — просит любое честное божественное откровение.

Потому что, какой ужас бы ни внушали подлинные, нерафинированные чудеса, самое лучшее, что могут для них (и для себя) сделать люди — не бояться.

Это сложнее, чем кажется. О, это очень сложно. Но и без этого никак.

Только вот, что бы там ни говорили об этом другие ши, для нас это правило тоже актуальней некуда. Просто нам не нравится этого признавать, говорить вслух, даже шептать там, где нити мироздания могут услышать. Нам нравится думать, что страх — это что-то, что только для людей, но мы всё ещё боимся.

Мы боимся железа, и угасающего сознания, и нового мира, завоёвываюшего всё больше территорий, и потерять имя, и оказаться в чужой власти, и человеческой жадности… Мы боимся, и этот страх порождает уродливые тени.

Мы боимся, и это делает нас не хуже и не лучше людей.

Я посмотрел на фреску, изображающую старого доброго меня, на площадь, что готовится к фестивалю, и подумал: да, люди порой имеют над нами огромную власть. Да, они используют её играючи, как что-то неважное, весёлое, мимолётное. Да, я могу перестать существовать из-за чужого каприза.

Но у всего есть цена. И, стоя посреди этой полной жизни и цвета площади, названной в мою честь, я подумал, что оно того, возможно, всё же стоило.

И продолжает стоить.

Я ей приснился, разумеется.

Чары — странный предмет, они никогда не мгновенны, и нам нужно время, чтобы их сплести. Когда его предостаточно, где лучше сделать это, если не во сне?

Театр её сновидений сер, как это обычно случается с теми, кто поражён болезнью железа. Каковы бы ни были покровительствующие ей силы, они больше не дотягивались в её сновидения. Всё, что посещало их — серость, повторяющиеся паттерны бессмысленной суеты и мелкие хищные твари, слетевшиеся на запах вкусно пахнущего, слабо защищённого духа. Девочка ощущалась, как то самое раненное животное, чью кровь в разные стороны несёт поток воды. В этом смысле мир духов не так уж и отличается от мира людей.

Одна из упомянутых хищных тварей, попеременно натягивающая на себя обличье то особо проблемного клиента, то родителей жертвы, разожралась настолько, что имела даже наглость оскалить на меня зубы. Я основательно опихтел от такого жизненного поворота (то есть, превратился в дерево, как часто делаю в чужих снах, когда злюсь), пустил в разные стороны корни, оплёл обнаглевшую тварь и утащил под землю, переваривать. Не то чтобы энергия у неё была хоть немного вкусной (для нас, все эти мелкие ментальные энерговампиры — гадость гадостью), но среди таких существ сожрать кого-то — самый действенный способ сделать заявление. Этот язык они обычно понимают; так случилось и в этот раз.

Завидев и полностью осознав, что территория занята, вся мелкая шушера разбежалась в разные стороны, сверкая пятками, пока я ещё кого не решил сожрать. Довольный этими обстоятельствами, я раскинул ветки, заменяя надоевшую серость приятной, бархатной тьмой зимней ночи, заставляя снежинки падать сверху, сверкая звёздами, укутывая сонную копию моей рощи в тёплое, мягкое снежное одеяло…

— Мне нужна лопата, — сказала она.

Её сонный аватар, облачённый в постоянно меняющееся подобие пижамы, выглядел очень забавно посреди созданного мной пейзажа.

— И зачем тебе лопата? — уточнил я, возникая за её спиной в своём условно-подлинном обличье — невысоким молодым мужчиной с острыми ушами наподобие звериных, рогами на голове, в венце из остролиста, вереска и пихтовых ветвей.

Увидь она нечто подобное в жизни, наверняка или посчитала бы гримом, или испугалась бы до мокрых штанишек. Но сон на то и сон, что там одновременно всё проще и сложнее.

— Лопата — чтобы разгребать завалы, — сказала она, кивнув на сугробы. — Смотри, какой беспорядок!

Ну, по меркам сновидения, не самое нелогичное, что мне доводилось слышать.

— Эти завалы можно не разгребать, — сказал я ей. — Это просто снег. Он растает к весне.

— Все завалы нужно разгребать! — сообщила она с упрямством типичного трудоголика из техногенного мира.

Я хмыкнул.

— Ты не поверишь, но иногда можно просто посидеть и подождать, пока они растаят к весне. Снег — это просто снег, поняла?

Она упрямо нахмурилась.

Снег сделал попытку превратиться в документы, но я бдел и вовремя остановил процесс: никаких бумаг на моей смене. Просто нет. Я от них чешусь.

— Посмотри на меня, — попросил я её мягко.

Когда она повернулась и глянула на меня своими глазами, в рамках этого сна отражающими свет каких-то далёких новогодних гирлянд, я прикоснулся кончиком когтя к её лбу, наполняя энергией и заставляя сконцентрироваться. Она тряхнула головой и глянула на меня куда более осмысленными глазами, полными узнавания.

Что логично. Её бодрствующий разум не вспомнит меня, разве что на инстинктивном уровне, но сны — совсем другой предмет, они ближе к духу, чем кто-либо может представить.

— О, — пробормотала она мягко, — ты.

— Я.

Сон изменился, и мы снова застыли над камнем, на поверхности которого расположилась во сне каменная чаша, полная ледяной, кристально-прозрачной воды.

— Я не думала, что ты придёшь, — заметила она.

— У меня было не так уж много вариантов.

— Я поняла. А где, ну…

Она запнулась, явно пытаясь вспомнить, какое там обличье натянула хищная тварь из сна на этот раз.

— Я его съел, — пожал плечами я.

Она моргнула.

— О. Спасибо?

— На здоровье, — в реальности этот разговор звучал бы абсурдно, но во сне всё воспринималось очень даже хорошо. — Но я пришёл говорить с тобой не об этом. Ты попросила помощи. Расскажи мне, что ты хочешь, чтобы я сделал?

Она моргнула и заглянула в прозрачную воду, в которой как раз мелькали картины из её повседневной жизни.

— …Я всегда была человеком, который знает, что делает, и чего хочет, — сказала она. — Я оправдывала ожидания, создавала планы и выполняла их, делала всё, чтобы жить правильно и добиться своих целей… Но теперь, я их добилась. И я… почему-то не стала счастливой.

Вон оно что. Ну, это типичная, пусть и невесёлая история.

— Я так понимаю, недавно твоя мечта исполнилась?

Она чуть грустно улыбнулась.

В чаше замелькали картинки.

— Меня повысили прямо перед Новым Годом, — призналась она. — Я так работала ради этого, так истощала себя. Я говорила себе, что, когда добьюсь должности, которой всегда хотела, которой мои родители говорили, что мне не добиться, вот тогда всё в моей жизни станет хорошо и понятно. Я буду счастлива. Я должна быть счастлива. Любой был бы счастлив на моём месте. Но банкет оказался скучен, мой парень даже не захотел прийти, потому что злится, что я не уделяла ему достаточно времени, и в целом… Я не чувствую себя счастливой, Танне. Я чувствую себя опустошённой.

Я кивнул.

Болезнь железа и болезнь исполнившейся мечты — похожие болезни. Они протекают чуть по-разному, но выжигают одинаково.

— Бывает сложно иметь дело с мечтами и их последствиями, — сказал я ей. — Бывает сложно понимать, что цели не абсолютны и не приносят счастья по умолчанию. Счастье — это хорошая морковка, но я не уверен, как оно вообще выглядит в реальности. Как мгновение триумфа, свободы, вдохновения? Чего ты ждала от исполнения этой своей мечты?

— Я не знаю, — пожала плечами она. — Не того, что она сменится пустотой. Не того, что я не буду знать, что дальше. Не того, что то, ради чего я стольким пожертвовала, вдруг покажется настолько пустым и неважным.

Я пожал плечами.

— Проблема не в том, что оно пустое и неважное. Проблема в том, что ты ждала от ситуации то, чего она никак не могла тебе дать. Люди совершают эту ошибку раз за разом, ожидают от других — духов, вещей, побед, людей — того, чего те не могут дать. По определению. Потом такие вот ждуны глубоко разочаровываются, не желая осознавать, что всё это время стучали не в ту дверь. Давай найдём верную дверь, ну? Я уверен, что это твоё повышение — отличная штука, но оно не дало тебе то, чего ты на самом деле искала. Ты не смогла ответить мне на этот вопрос в реальности, так ответь здесь: чего ты искала?

Она покачала головой.

— Я из реальности — совсем дура, — сообщила она печально. — Я пытаюсь до себя докричаться, но…

— Это не так просто, как кажется, — пожал плечами я.

— Мне хочется доказать родителям, что они были неправы, — вздохнула она. Я насмешливо приподнял бровь, и она сама же поправилась: — Мне хочется доказать себе, что они были неправы. Мне хочется доказать себе, что мир не таков, каким они его видели. Но всё, что я получаю — всё глубже увязаю в ловушке, которая должна быть счастливой жизнью, но почему-то так не работает. Это какой-то замкнутый круг, в котором я получаю всё, чего хотела, или чего мне казалось, что хотела, и вдруг оказывается, что это — просто ещё больше ограничений и правил…

— Так бывает, — утешил я мягко. — Ты не первая, ты не последняя. Этот мир помешался на логичности и эффективности, что лучше многого другого, но всё ещё иногда порождает своих собственных монстров.

— Вроде меня?

Я только фыркнул, потому что монстр из стоящего напротив меня создания не получился бы и за сотню лет. Её сущность, открытая и вкусная, восприимчивая и податливая, тянулась к неизведанному и одновременно очень старалась всё и всегда делать правильно. Из таких людей всё ещё выходят монстры, если достаточно фигурно сломать, но для такого нужно вмешательство кого-то из нас… Однако, это не значит, что я не могу сделать девице комплимент.

— Да, вроде тебя, — кивнул я насмешливо. — Но это не важно прямо сейчас. Я хочу знать, чего ты хочешь от меня, на самом деле. Для того, чтобы сказать тебе, что тебе стоит перестать оглядываться на мнение родителей, существуют другие, специально обученные люди. Для этого не обязательно заключать сделку с магическим существом. Ты можешь не контролировать себя-реальную, но ты бы остановила её, не позволила заключить договор со мной, если бы не хотела от меня чего-то. Что я могу сделать для тебя?

Она молчала долго.

— Чудо, — прошептала она едва слышно. — Пожалуйста, подари мне чудо.

Вон оно что… Я позволил снегу утешающе закружить вокруг неё, мягко касаясь волос.

Мир железа не добр к чудесам.

— …Пожалуйста, покажи мне, той-мне, что мир не ограничивается реальными рамками его, что есть что-то ещё. Та, реальная я знает, что это глупо, ей всегда говорили, как это глупо — но она всё ещё хочет верить. Она так хочет чуда, наивно и глупо, чего-то, что изменит её. Она ищет это, но не находит.

Я не удивился; нечто подобное я подозревал с самого начала.

— Желания… Есть правила и для вас, и для нас, — напомнил я мягко. — Вы связаны ими не меньше, чем мы. И, говоря о чуде… Чудеса не приходят с доказательствами — только со страхом, тайной, инициацией и верой. Они не обязаны быть добрыми, исполнять желания и в целом соответствовать ожиданиям. Они ничего людям в общем-то не должны, кроме как существовать. Потому я должен спросить: ты точно уверена, что то, что ты ищешь — именно чудо?

Она бросила на меня неожиданно прямой, острый взгляд.

— Позвала бы я тебя, будь всё иначе?

— Люди приходят к магическим существам за полными глупостями, — пожал я плечами.

— Туше. Но не к тебе. Ты слишком могущественный и настоящий, чтобы…

— Чтобы что? Разбрасываться моим истинным именем при каждом первом экзистенциальном кризисе?

По её лицу рябью проскользнула вина — во сне, такие вещи выглядят не как мимика, но как искажения пространства.

— Моя проблема важна.

— Вы все, приходя к нам, так говорите.

Она тряхнула головой.

— Помоги мне. Честно или нет, красиво или нет, эгоизм или не эгоизм, но я хочу выбраться из этой клетки. За этим я пойду куда угодно. Ты дал людям своё имя, ты хотел помогать им; помоги теперь мне.

Я на это только пожал плечами. По крайней мере, была она честна, что уже намного лучше, чем можно сказать обо многих других. За этим и приходят люди к духам в наши дни, не так ли? За спасением, за ответами, за услугами.

Они забывают, что, играя в магию, случайно можно вступить в настоящее чудо.

Они забывают, что чудеса имеют цену.

Но так или иначе, эта девица борется за себя, и за то я могу её уважать.

— Будь же по воле твоей, — сказал я ей. — Я подарю тебе чудо. Но не жалуйся потом, если оно не придётся тебе по вкусу.

— Я не стану жаловаться, — кивнула она. — Та дура, которая реальная я, с ней как знать. Она ничего этого не вспомнит, сам знаешь. Ты… не обижайся на неё. И прости, что я втянула тебя в это во всё. Нам, правда, нужно чудо. Очень-очень.

Я кивнул медленно и указал ей на чашу с водой.

— Допей до дна.

— Что это?

— Те силы, что были у тебя украдены сожранной мной тварью, и немного ясности да спокойствия от меня. Это не панацея, но всё же должно помочь с опустошённостью.

— Спасибо, — шепнула она.

И послушно выпила до дна.