Светлейший князь

Глава 8

— Два румба право… Одерживай!

Отдав короткий приказ капитан первого ранга Константин Николаевич Романов[1] резко вскинул к глазам сдвоенную подзорную трубу, со времён своего изобретения великим Галилеем носившую название «бинокль», и оглядел горизонт. Горизонт был чист, что в этих широтах было, скорее, исключением нежели правилом. Потому что именно здесь проходил один из наиболее оживлённых маршрутов между старым и новым Светом по которому ежегодно проходили даже не сотни, тысячи кораблей…

Эскадра из шести фрегатов типа «Соломбала» вышла из Кронштадта двадцать пятого апреля одна тысяча восемьсот пятьдесят второго года, но самого Константина на борту не было. Он отбыл из Санкт-Петербурга на поезде, поскольку должен был, как член императорской фамилии Российской империи, участвовать в открытии Второй Всемирной выставки науки, промышленности, искусства и торговли, которая открывалась в Лондоне девятого мая тысяча восемьсот пятьдесят второго года.

Ходили слухи, что англичане, а конкретно королева Великобритании Виктория, очень хотели, чтобы делегацию возглавил его брат — цесаревич Александр… в свете шептались, что англичанка влюблена в него как кошка. Никому точно не было известно, что там между ними случилось… когда Александр, возвращаясь из своего кругосветного путешествия, заскочил на недельку в Лондон, но, видимо, что-то случилось. Причём, похоже, до сих пор это «случилось» полностью не прошло. Несмотря на то, что и Александр, и сама Виктория к настоящему моменту уже не только состояли в браках, но и, вроде как, были в этих браках вполне себе счастливы… Как бы оно там ни было не самом деле — раньше ей даже как-то шли навстречу в подобных желаниях. Почему? Не известно. Впрочем, шептались, что именно этим её отношением и было вызвано заметно более благожелательное, ну, хотя бы, на фоне куда более негативно настроенной Франции, отношение Британии к России. Бруннов, посол империи в Лондоне, докладывал, что ходят слухи будто Рассел потерял пост премьер-министра только из-за того, что посмел требовать дабы молодая английская королева не ехала два года назад, в октябре пятидесятого, в Санкт-Петербург на закрытие Первой Всемирной Выставки. Мол, отправим какого-нибудь члена королевской фамилии и хватит… А она поехала сама. С мужем, правда, но что муж — некоторые дамы света при живом муже умудряются иметь не одного, не двух и даже не трёх любовников одновременно. Причём не только иметь, но ещё и регулярно с ними встречаться!

Но в этот раз, отчего-то, цесаревича оставили дома. Да и хорошо. Его жена, дочка их общего учителя светлейшего князя Николаева-Уэлсли — дама серьёзная. Вот вроде Константин её с детства знает — вместе с ними носилась, в салочки играла, по деревьям лазала, жёванной бумагой из высушенной тростинки плевалась куда как метко… и никогда ни на кого не орала, истерик не закатывала. Но иногда как посмотрит — так холодный пот по спине. И не от того, что сделает что-то плохое… то есть может и сделает — у Учителя все детки непростые, но главное не в этом. А в том, что не простит! Это почему-то самое ужасное. Даже страшно представить, что она могла сказать мужу, когда до неё дошли слухи о возможных взаимоотношениях между ним и англичанкой.

Так что Константин не исключал, что причиной того, что на этот раз старшенького не отправили в Лондон было то, что его молодая жена, уже успевшая подарить ему двоих детей, второй из которых стал наследником, типа, тонула ножкой и сказала: «Хватит!» И муж со свёкром — императором Николаем, послушно вскинули руки и хором ответили: «Да-да, конечно!»

Великий князь Константин усмехнулся своим мыслям и качнул головой. Нет, так было вряд ли. То есть то, что могло бы быть — он не сомневался. Жена цесаревича действительно могла из мужа и тестя буквально верёвки вить… Вот только она так никогда не делала. В первую очередь из-за собственного воспитания. Ну не то чтобы никогда… нечто подобное иногда случалось — но всегда по мелочи. Так что если бы государю надо было — поехал бы братец в Лондон, и никто бы не пикнул! То есть, скорее всего, просто умиротворение Англии через воздействие на королеву перестало быть необходимым… Поэтому ехать пришлось ему — Константину.

В Лондоне он провёл четыре дня. Поприсутствовал на открытии выставки, послужив целью десятка гневных взглядов королевы, которыми она его одарила, посетил приём по случаю данного мероприятия, прокатился на гвозде русской экспозиции… да и, пожалуй, всей Вставки в целом — Колесе обозрения… ну, судя по тому какие очереди к нему выстраивались, сходил на ещё один бал, который давал кто-то из воротил Лондонского сити, а потом в Лондон прибыла эскадра из Кронштадта, возглавляемая адмиралом Бестужевым. И Константин перешёл на борт фрегата «Мурман» в качестве младшего флагмана. После чего эскадра сразу же подняла якоря и выдвинулась прочь из Лондона. Потому как цены на стоянку в Лондонском порту по случаю Выставки взлетели до небес. Наслушавшись рассказов тех, кто побывал на прошлой Выставке в Санкт-Петербурге, народ валом пёр с материка.

Так что «разгрузочную» стоянку перед плаваньем через океан они сделали в уже ставшем привычным для русских моряков ирландском Корке… Где, в один из вечеров, с флагманского корабля на несколько подошедших прямо к борту лодок были перегружены какие-то ящики. Что в них было — Константину никто не сказал. Впрочем, он особенно и не спрашивал. То есть задал вопрос ротмистру Полавину, сопровождавшему их экспедицию от лица Третьего отделения Собственной Его Императорского Величества канцелярии — такие офицеры не так давно появились практически на всех кораблях и эскадрах, уходящих в дальнее плаванье, но тот только удивлённо вытаращил на него глаза:

— Какие ящики? Откуда? Окститесь, Ваше Высочество — не было ничего!- и Константин понимающе замолчал. Не его дело — значит не его… И что с того, что он — член императорской фамилии? Учитель научил их тому, что есть такие тайны, знать которые членам императорской фамилии не только не нужно, а даже вредно. Хотя бы для того, чтобы быть совершенно честным, заявляя кому-нибудь твёрдое «я не знаю».

Ещё одной неприятностью стал побег с кораблей эскадры почти двух десятков матросов. Все они были ирландцами, которые переселились в Российскую империю во время Великого голода на этом острове, случившегося во второй половине прошлого десятилетия и закончившегося совсем недавно — года три назад. За это время остров, по приблизительным подсчётам, потерял почти четверть населения. Около миллиона из этого числа погибло от голода, а ещё приблизительно столько же — эмигрировало. И России получилось «отщипнуть» от этого потока не менее трети… Константин сам принимал участие в переброске беженцев на корабле «Тверь» — огромном транспортнике типа «Грейт Раша», построенном, вот ведь насмешка судьбы, английским кораблестроителем Брюнелем. Почему насмешка? Да потому, что голод достиг таких огромных размеров именно из-за англичан — они не только не сделали ни-че-го, чтобы помочь обессиленным от голода людям, наоборот — британские лендлорды, владевшие ирландскими землями, ещё и подняли арендную плату, не собираясь из-за некой гипотетической опасности вымирания арендаторов-ирландцев лишаться ни пенни из своих доходов… Российской империи тогда для операции по эвакуации пришлось мобилизовывать все корабли и весь наличный личный состав флота, а также привлекать гражданских — такой поток шёл. Коридоры Адмиралтейства напрочь опустели! Но всё было не зря — столько людей удалось спасти. На самом деле спасти — ничуть не преувеличение. Потому как ужас в каком виде беженцы тогда загружались на корабли — тощие будто скелеты, измождённые, чёрные… а уж какая вонь стояла в трюмах, в которых были выстроены многоярусные нары! Люди ради того, чтобы выбраться с превратившегося в огромную могилу острова — готовы были ехать друг у друга на головах! Кстати, именно тогда русский флот и «натоптал» дорожку в Корк.

Куда потом подевали спасённых, Великий князь не знал. Не потому что это была тайна, из раздела тех, которые членам императорской фамилии знать не только не нужно, но и вредно — просто не интересовался. Впрочем, кое-какие слухи до него доходили. Например, что большую часть ирландцев, подкормив и вылечив отправили на поселение в Сибирь. Причём, как вольными крестьянами, так и поверстав в Сибирское казачье войско. Ну да для сибирского казачества это не впервой — насколько Константин помнил, существенная часть сибирцев была повёрстана из бывших солдат Наполеона — французов, поляков, немцев, итальянцев, так что вливание иноземной, на этот раз ирландской «крови» для Сибирского казачества дело, считай, привычное… А часть, отчего-то, расселили в Крыму. И, насколько он знал, никакого недовольства вследствие этого с их стороны не воспоследовало. Наоборот, уже после того как голод в Ирландии сошёл на нет — поток переселенцев не прекратился. То есть люди продолжали ехать. И сие, скорее всего, означало, что прибывшие первыми сочли, что обустроились вполне себе хорошо и принялись в письмах и телеграммами зазывать к себе друзей и родственников. И вот на тебе такой афронт…

С другой стороны, к его удивлению, ни адмирал, ни капитаны кораблей, с которых сбежали матросы, ни, даже, ротмистр Полавин, для которого подобное происшествие должно было являться серьёзным служебным проколом, отчего-то, особенных огорчений от этого не испытывали. Нет, внешне всё было пристойно — все облачённые властью поругались на подчинённых, адмирал издал приказ по эскадре с наказанием офицеров и боцманов, в чьих заведованиях служили бежавшие, командам кораблей урезали винную пайку… но, если приглядеться — все принятые меры можно было оценить как чисто формальные. Исполненные для галочки. Особенно учитывая, что никто из капитанов и старпомов не ходил мрачнее тучи, не пил горькую, не впал в мрачность и не принялся срываться на подчинённых. То есть при ожидаемой внешней реакции, внутренняя оказалась весьма сдержанной. В лучшем случае: было — и было, чего уж… а в худшем — ну как на мелкую неприятность, которая, к тому же, произошла не по их собственной вине. Но, недолго поразмышляв, Константин решил не углубляться в это дело. Потому что оно как раз и могло оказаться из области тех, которые членам императорской фамилии знать не только не нужно, но и вредно.

Следующей относительно длительной остановкой после Корка стала стоянка в Макапе, главном «русском» порту Бразилии из которого шёл основной поток каучука. За время перехода до Южной Америки эскадра трижды попадала в довольно сильные шторма и сожгла практически весь уголь, но в Макапе уголь был. Немного, так что пришлось ждать неделю пока угольщик доставит очередную партию. Но зато экипажи успели отдохнуть, наесться фруктов и подлечить тех членов, кто успел заболеть во время перехода. Нет, цинги никто не подхватил — как справляться с этой напастью на российском императорском флоте уже давно всем было известно, но простуд, ушибов и растяжений было довольно много. А двое матросов, даже, умудрились получить переломы. Впрочем, сам Константин всё это время был занят… экономикой и финансами.

При подготовке этой экспедиции Учитель представил ему бывшего чиновника министерства финансов, ныне проходящего службу по министерству юстиции действительного статского советника Михаила Рейтерна.

— Вот, Костя, ваш преподаватель по практическим финансам и экономике. Вы у меня лучший ученик по математике — так что поручаю вам провести быструю ревизию наших заморских активов. Подробную не прошу — у вас на это времени не будет, но очень многое можно увидеть и при беглом взгляде. Михаил Христофорович в этом деле настоящий мастер. Да и вам для общего развития это нелишним будет.

Вот поэтому, пока адмирал и офицеры блистали на, впрочем, весьма скромных местных балах и приёмах, они с Рейтерном и тремя его сотрудниками корпели над бумагами. Впрочем, Великий князь был не слишком расстроен — его страстью было море и цифры, а не балы и приёмы.

Следующая относительно долгая стоянка была в Рио-де-Жанейро, где Константину пришлось впрягаться по полной. Потому как император Бразилии Педру II числил его в своих приятелях. Они познакомились на закрытии Первой Всемирной Выставки в Петербурге около двух лет назад. В первую очередь потому, что Педру тогда «навесили» именно на Константина. Более важными гостями занимались отец и брат, с помощью сестёр и матушки, а второму сыну русского императора поручили развлекать представителей свеженькой династии с другого конца света. Впрочем, они с Педру были погодками — так что общий язык удалось найти быстро… К тому же бразилец, совершивший первое в своей жизни путешествие в Европу, которое состоялось на пароходе, высоко оценил Российский императорский флот, основу которого как раз и составляли пароходы, что реально польстило Константину.

В Рио-де-Жанейро всё продолжилось на той же дружеской ноте, на которой закончилось в Санкт-Петербурге. Более того, у него закрутилась небольшая интрижка с одной из придворных дам — юной, двадцатидвухлетней графиней Игуасу, которая к тому же оказалась незаконнорожденной сводной сестрой Педру. Сестрёнка бразильского императора оказалась страстной и ненасытной, но дальнейшее развитие отношений точно грозило проблемами. Так что Константин счёл за лучшее сообщить возлюбленной, что он «навечно сохранит в памяти эти счастливые дни, но долг перед страной и Государем зовёт его дальше», после чего поспешил убираться из столицы Бразильской империи… хотя время, проведённое в Рио-де-Жанейро, потом вспоминал с удовольствием.

Затем была остановке в Икике, поездка на селитряные разработки и снова работа с цифрами. Впрочем, посещение селитряных карьеров так же оставило огромное впечатление. Там же выгрузили мины, составлявшие заметную часть груза…

Потом были Панама, Калифорния, где они выгрузили почти весь груз, большую часть которого составлял динамит, потом Ново-Архангельск, Петропавловск-на-Камчатке и Охотск.

А в Николаевске-на-Амуре — небольшом городе, население которого вплотную подошла к двум тысячам человек[2], пришлось задержаться почти на месяц. Ждали… пассажиров. Потому что к моменту прибытия эскадры в этот город адмирала и Константина ждал пакет, привезённый фельдъегерем, в котором оказался приказ, потребовавший принять на борт людей которых требовалось доставить в Филадельфию.

Пассажиры оказались выпуском морских классов Санкт-Петербургского императорского воспитательного дома с редким вкраплением опытных боцманов и офицеров. Кроме того, они привезли с собой и груз, которым оказались… пушки. Да-да, те самые семи с четвертью дюймовые нарезные орудия, которые пока что поставлялись только и исключительно в береговую оборону. Даже флот их пока не получал. А здесь — нате пожалуйста! Десять штук как одна копеечка… Да с двойным боезапасом. Правда без новейших бронебойных снарядов с закалённым стальным наконечником, но Константин и сам пока не понимал для чего оные нужны. Борта боевых кораблей прошивались насквозь обычными снарядами, и оные так же наносили чудовищные повреждения бастионам береговых фортов.

Из разговора со старшим выяснилось, что прибывшие — это команды пяти строящихся в САСШ парусно-паровых клиперов, строительство которых очень сильно нервирует англичан, отношения с каковыми, как выяснилось, за время их долгого путешествия сильно испортились. И сейчас «островитяне» ведут себя даже хлеще французов… Так что подобная «загогулина» в маршруте вызвана именно попыткой как можно более отдалить момент, когда англичане узнают о том, что русские экипажи приняли уже почти построенные клиперы, а также исключить возможность перехвата и пленения их экипажей… Да-да, вот до чего уже дошло!

В путь двинулись через два дня после прибытия, когда все вновь прибывшие разместились на кораблях, которые приняли в свои каптёрки дополнительные запасы продуктов питания.

По первоначальным планам эскадра должна была посетить Японию и Сиам, а также совершить дружеский заход в Британскую Индию, но после получения последних известий все планы, естественно, были пересмотрены. И эскадра устремилась… к берегам Австралии!

Нет, изначально Бестужев запланировал кратчайшим маршрутом идти в Филадельфию, поскольку после всего услышанного возникли справедливые опасения, что война с Британией и Францией может начаться в любой момент. Но тут ротмистр Полавин предъявил бумагу, подписанную самим императором, согласно которой эскадре предписывалась непременно посетить Австралию, где выполнить одну секретную миссию. Но когда Константин узнал в чём она заключается — у него глаза на лоб полезли! Уж больно поставленная задача оказалась необычной. Но поделится своим изумлением ему было не с кем. Потому что операция, как выяснилось, оказалась крайне секретной… хотя понять этого было невозможно! Ну что может быть секретного в том, чтобы тайно высадить в необжитых местах на территории от Брисбена до Мельбурна десять кроличьих семей, состоящих из пяти самцов и пятнадцати самок⁈ Да и вообще — в чём смысл этого действа? Может им ещё кур или поросят подбросить попутно? Но, приказ императора был совершенно недвусмысленным — операция секретная, видеть процесс высадки не должен никто… Так что торчать на палубе фрегата в момент всех высадок, исполняя роль дежурного офицера, приходилось лично Великому князю. Всех остальных загоняли в каюты и кубрики с наглухо задраенными иллюминаторами.

В Филадельфию они прибыли в октябре, вымотавшись от сумасшедшей гонки. Уж больно спешили успеть до начала войны. Война, слава богу, пока не началась… То есть — нет, война уже шла вовсю. Только покамест с турками. Англичане и французы участвовали в ней пока что лишь поставками османам оружия и припасов, предоставлением военных советников и отчаянным визгом в прессе. Впрочем, РИТА составляла им довольно внятную конкуренцию, вытаскивая на передние полосы всех относительно нейтральных изданий неудобные вопросы насчёт того, с какого это хрена вроде как вполне себе христианские страны начали строить из себя защитников грязных агарян, занимающихся массовым и жестоким убийством таких же христиан. Вот, смотрите — ваши же примеры времён Войны за независимость Греции. Вот это писала «The Times», вот это — «La Gazette», вот это — «The Observer», а это — «Le Figaro»! Сами писали — никто не заставлял! Так сейчас турки ведут себя ничуть не лучше! Вот, почитайте информацию наших корреспондентов о зверствах башибузуков и курдов. Куда же теперь делась ваша объективность? Почему теперь страдания болгар, армян и жителей придунайских княжеств никого в Англии и Франции не волнуют? Жадность глаза выела? Или совесть напрочь атрофировалась?

Из пяти клиперов четыре уже были полностью достроены, а пятый спущен на воду. Машины для них были поставлены с «Южных заводов» князя Николаева-Уэлсли так что никакого дополнительного обучения машинной команде не требовалось. Ну а парусная команда и без того была не слишком опытной. Так что ей обучение потребовалось бы в любом случае. Чем Бестужев и занялся.

Из Филадельфии вышли в конце ноября. Задержаться пришлось потому, что адмирал крайне скрупулёзно подошёл к задаче освоения вновь построенных клиперов привезёнными экипажами, отрядив для помощи оным не только офицеров и боцманов с эскадры, но и около сотни опытных матросов, а также совершив пробное плаванье объединённым сводным отрядом из кораблей эскадры и новых клиперов. И только после этого фрегаты эскадры взяли курс на Европу…

— Паруса на горизонте!- послышался голос вперёдсмотрящего, выставленного у гюйсштока на марсе.- Два румба слева по носу.

Константин тут же вскинул бинокль и устремил взгляд в указанном направлении. С мостика разглядеть паруса пока не удавалось. Но доложить адмиралу об обнаруженных судах было нужно. Однако, сначала следовало уточнить информацию. Великий князь опустил бинокль и, подняв голову, крикнул:

— Один корабль? Большой?

Ответ вперёдсмотрящего последовал с некоторой заминкой.

— Пока видны верхушки мачт только одного, Ваш Сочеств… Трёхмачтовый. Ежели грубо так и навскидку — менее тысячи регистровых. Но может и поболе. Как корпус из-за горизонта выйдеть — так вернее скажу, Ваш Сочетсв,- громко отрапортовал вперёдсмотрящий. Константин молча кивнул, хотя матрос, скорее всего, не смотрел на него продолжая рассматривать обнаруженное судно, и повернулся к сигнальщику:

— Сигнальщик — рапо́рт на флагман…

Встреченным судном оказался прусский пакетбот, шедший в канадский Галифакс. Эскадра застопорила ход, после чего с флагмана спустили шлюпку с мичманом. Увы, океаны пока по-прежнему полностью разделяли континенты, не позволяя обмениваться телеграммами[3]. Хотя пару лет назад появились сообщения что французы с англичанами проложили первый телеграфный кабель по морскому дну между Кале и Дувром — через пролив Па-де-Кале. Так что они с пакетботом просто обменялись свежими газетами. Ну как свежими… они были свежими на момент отплытия.

Из полученных газет на эскадре узнали о славной победе русского Черноморского флота, наголову разгромившего османцев в жёстком сражении у турецкого порта Синоп! Командовавший флотом в этом сражении адмирал Нахимов удостоился весьма лестных оценок в датских и прусских газетах, сдержанных в скандинавских и настоящей истерии в французских и британских. Впрочем, это было вполне объяснимым, поскольку в этом сражении не только был уничтожен флот их союзников, но и сами англичане потеряли двенадцать своих офицерах, как служивших советниками при турецких адмиралах и капитанах, так и напрямую командовавших османскими кораблями. В первую очередь пароходами… Французы же потеряли семерых, причём, судя по завуалированным намёкам в прусской прессе, в основном на береговых батареях, которые мощные бомбические пушки, установленные на русских кораблях, разнесли прямо-таки вдребезги пополам! Так выразился Константин, подхвативший это выражение от князя Николаева-Уэлсли.

В порту Рейкьявика Бестужев собрал военный совет.

— Дело такое, господа,- начал адмирал, когда все прибывшие расселись вокруг большого стола в адмиральской каюте,- нам следует принять решение куда идти. Ранее я собирался дойти до Копенгагена или Гамбурга и переждать зиму там. Потому что ни до Архангельска, ни до Кронштадта мы до того, как море встанет, дойти точно не успеем… Но, судя по тому, как развивается ситуация — в чужие порты нам идти нельзя. Не дай бог война начнётся, а, судя по газетам всё к этому идёт — нас запрут. А потом уничтожат.

— Но если мы будет в нейтральном порту…- вскинулся какой-то нетерпеливый мичман.

— Никто из нейтралов не пойдёт на риск подвергнуться копенгагированию[4],- резко отозвался капитан одного из фрегатов Шестаков.- Так что идти можно только в свои порты! Предлагаю обойти Англию с запада и идти в Севастополь.

— Но французы и англичане могут принять попытку бомбардировать Санкт-Петербург⁈ Нам надо идти на усиление Балтийского флота!

— Если мы не успеем дойти до наших портов и застрянем в нейтральных, где нас потом могут заблокировать и потопить англичане — мы просто погибнем и ничем никому не поможем…

Совет затянулся на два дня. За это время в Рейкьявик прибыло ещё двенадцать различных судов, последний из которых принёс нерадостные вести. Англия и Франция восприняли Синопский разгром турок как вызов лично себе и предъявили Российской империи ультиматум, одновременно с этим начав демонстративную подготовку к вводу в Чёрное море своей объединённой эскадры. А английские и французские газеты были переполнены угрозами скорой бомбардировки Санкт-Петербурга и высадки десанта на территорию страны.

— Значит так, господа,- подвёл итог совету Бестужев,- наши фрегаты хоть и изрядно потрёпаны долгим походом, зато команды — на гордость каждому! И сто двадцать наших пушек, кои точно такие же какие османов в Синопе утопили, на Балтике Родине нашей совсем не лишние будут. Так что идём на Балтику. В Кронштадт мы точно дойти не успеем, значит пойдём куда получится — в Ригу, так в Ригу, в Ревель — так в Ревель, в Гельсингфорс — так Гельсингфорс. А туда не дойдём — так на Аландах зазимуем… Всё — завтра с утра поднимаем паруса. Уголь беречь! Пары разведём не ранее чем подойдём к Каттегату. Потому что очень вероятно, что нам далее до конца на паровом ходу идти придётся…

— А если англичане встретятся?

Бестужев замолчал и несколько мгновений раздумывал, а потом решительно махнул рукой.

— Как вести себя будут. Ежели сами на рожон не полезут — отпустим, ну а полезут — топить!

Но пары пришлось разводить ещё в Скагерраке. Едва только они вошли в пролив, как море впереди густо покрылось парусами. Движение в проливах, не смотря на начало зимы, оказалось очень интенсивным. Похоже сказывалось ожидание большой войны — купцы старались ухватить максимум лихвы пока боевые действия не начали мешать морским перевозкам… Так что маневрировать и держать нужную скорость только лишь под парусами оказалось невозможно. А маневрировать было нужно — Бестужев старался максимально избегать обнаружения, поэтому приказал проложить маршрут под норвежским берегом. При минимальной ширине пролива Скагеррак за сотню вёрст — проскочить если не незамеченными, то, хотя бы, не идентифицированными шанс был.

Можно было, конечно, дождаться ночи — они в декабре самые длинные в году, и попытаться проскользнуть в темноте, но всё одно за ночь все проливы не пройти. Особенно учитывая, что ночью держать максимально возможный ход нипочём не получится — ну если не хочешь столкновения. А скорость была ключевым параметром успешности прорыва. Да-да, именно прорыва, потому что английские корабли за редким исключением почти всегда дежурили в датских проливах, а уж в такое предвоенное время их патрули вполне могли и усилить… Конечно, чтобы напасть на эскадру из шести фрегатов эти силы должны быть как минимум сравнимыми, но англичане вполне могли перебросить в Копенгаген дополнительные корабли. Так что вполне могло случиться так, что какой-нибудь заметивший их патрульный шлюп рванёт к ближайшему береговому телеграфному посту и успеет сообщить об их приближении. А там уже возможно всё — даже самое неприятное типа боя в узостях Эресунна. Он ведь не Скагеррак — ширина пролива Эресунн в самой узкой части не превышает четырёх вёрст… И противопоставить этому можно было только и именно скорость. Так что уже через полчаса на флагмане взметнулись флажные сигналы, требующие развести пары и прибавить ход.

Не смотря на все опасения датские проливы удалось пройти относительно спокойно. Нет, английские корабли в проливе присутствовали — более того, какой-то небольшой отряд из одного пятидесятипушечного фрегата и пары шлюпов имел наглость приблизиться и даже пытался какое-то время держаться на хвосте эскадры, но через час отстал. Остальные же встреченные суда просто разбегались по сторонам.

Пролив Эресунн по правилам требовалось проходить с датским лоцманом, но Бестужев, ходивший им не один, не два и даже не один десяток раз, принял решение идти самостоятельно. Только немного снизить скорость. Так что уже через сутки с небольшим эскадра вышла в родимые воды Балтики.

Балтийское море встретило их неласково — штормом. Впрочем, по сравнению с тем как их трепала Атлантика или Тихий — родные воды, считай, ласкали. Так что уже через трое суток эскадра пришвартовалась у причалов Рижского порта. На этом кругосветка Великого князя Константина Николаевича и закончилась. Пришло время войны.

[1] В нашей истории ВК Константин уже в 1848 году стал контр-адмиралом. Здесь — немножко другой Константин, поскольку был воспитан светлейшим князем Николаевым-Уэлсли, и заметно другая история.

[2] В нашей истории население Николаевска-на-Амуре подошло к этой цифре чуть позже — в 1858 году, когда он стал столицей Приморской области, созданной в 1856 году.

[3] Первый трансатлантический телеграфный кабель между Европой и Северной Америкой был проложен в 1858 году. Для главного героя трансатлантический кабель скорее вреден, так как он усиливает потенциальных противников, так что вряд ли его проложат раньше.

[4] Копенгагирование — термин возникший после того как англичане в 1801 году напали на флот нейтральной Дании, стоявший на рейде Копенгагена, а когда не смогли одержать победу в бою — подвергли бомбардировке сам город, после чего английский адмирал Нельсон послал датчанам ультиматум, потребовав прекратить огонь под угрозой убийства всех захваченных в плен датчан. Дословно: «…если стрельба со стороны датских кораблей продолжится, то он будет вынужден сжечь все плавучие батареи, захваченные им, без возможности спасти жизни отважных датчан, которые защищали на батареях свою родину…»

Ну что, народ, следующая бонусная глава на 1000 лайков или 200 наград. Ждём:)