Слепые отражения

Глава 1. Ты выжил

Отчаянный вопль тормозов сменился глухим ударом, когда неуправляемый грузовик сбил Вадима на пешеходном переходе на перекрестке в центре города. Три румяных яблока на белоснежном капоте и размытый силуэт человека за рулем – последнее, что видел он, перед тем как отмеренное ему время прекратило ход.

Но Вадим не испугался и не почувствовал боли. Ведь он не умер, нет. Вопреки всему он снова проснулся далеко за полночь от собственного крика.

В комнате было темно, тихо и пусто – никаких звуков и отблесков даже с улицы. И уж тем более никаких яблок… Однако Вадима не раз трясло от одной мысли именно о них, а уж после сегодняшнего пугающего сна с их участием – колотило знатно. Потому поднявшись и уперевшись спиной в щиток кровати, притянув ноги к груди и уткнувшись лбом в колени, он еще долго сидел в одиночестве и как мог успокаивался после очередного кошмара. Свет не включал, но при этом прислушивался, не спешит ли на помощь мама, потревоженная непонятным шумом в его комнате. Когда же полчаса спустя колотить перестало, а мама так и не появилась, он с облегчением выдохнул и сполз обратно на подушку.

Только сон больше не вернулся, а яблоки не ушли… Яблоки преследовали Вадима в видениях вот уже почти три года. И время не лечило его, нет. Время каждое утро менялось и, обновляясь, превращалось в новую дату. А он в кого после таких снов?..

Яблоки в жизнь Вадима пришли, когда ему не исполнилось и семнадцати, и принесли с собой беду. Если б он только знал тогда, чем закончится его очередной приезд к родителям в загородный дом – приезд из школы, где он учился и жил всю неделю, то беды, возможно, удалось бы избежать, и многое могло сложиться иначе. Только он не знал, и «многое» так и не сложилось…

Его отец – Андрей Андреевич Верес был известным в городе полицейским, дослужившимся к тридцати восьми годам до весьма важного звания. Человеком он был высоких амбиций, гордым, заносчивым, неприступным и невероятно упрямым. Если его мнение о тебе уже сложилось, и мнение это нелестное, доказать ему обратное было невозможно. Как и оправдываться было бессмысленно, когда он публично обвинял.

Яркая и стильная внешне мама Вадима в присутствии отца становилась словно тенью: робкая во взглядах, деликатная в словах и осторожная в мыслях. Вся ее забота была исключительно о Вересе-старшем, о нем одном разговоры и беспокойство. Служба тяжелая у него, ответственность, жизнь под прицелом – понимать нужно, а Вадим не понимал. Все потому, что сыну доставались лишь крохи и внимания, и ласковых слов, и волнений мамы. А он ведь ревновал, завидовал, злился – неужели никто не замечал?.. Отец точно нет. Ведь от отца Вадиму перепадали преимущественно недовольства и настолько жесткое воспитание, что иногда и домой приезжать не хотелось. Да, пока Вадим был маленьким – не воспринимал происходящее всерьез, а когда повзрослел – наперекор пошел. Он не желал становиться таким же, как родители. Стремился все сам за себя решать и не мог, пока не исполнится восемнадцать. А это еще целый год…

Отец, естественно, хотел, чтобы сын последовал его примеру. И потому отправил Вадима в школу с правовым уклоном, где царила дисциплина, подчинение и обязательность. Неблагодарный мальчишка же противился, все чаще огрызался в разговорах, упирался лбом в любые предложения родителей и протестовал, когда те снова и снова заводили разговор о его будущей профессии и карьерном росте в полиции. А в одной из ссор Вадим так и вообще пригрозил бросить школу, если от него не отстанут, и сбежать из дома, разрушив идеальную репутацию Вереса-старшего и всей его семьи. За что отец сразу присвоил ему первое звание – малолетнего мятежника.

Возмущалась ли мама, когда вспыхивали такие перепалки? Конечно, да, но при этом вступалась исключительно за мужа. Правда и сына просила понять – переходный возраст как-никак. А что отец? Отец лишь хмурился, и когда обстановка между ними накалялась слишком сильно, чуть отступал и отставал от Вадима. Но всего до следующего его возвращения из школы. И все сначала…

И почему только его Андреем не назвали, Вадим не понимал. Тогда бы уж точно по стопам – под копирку, так сказать, – по праву наследования от Андрея старшего младшему, и дальше через поколения. И никаких мятежников!

И все же обстоятельства сложились так, что Вадиму все-таки пришлось отступить и сохранить невозмутимость при очередных отцовских нравоучениях. Не сдаться, нет. Ведь он, конечно, не стал паинькой в одночасье и тем более не изменил своих взглядов и убеждений – он просто пообещал маме не устраивать склок. А все потому, что она очень уж трогательно просила его помириться с папой, убеждая, что разрывается между ними и выбрать одного никогда не сможет. При этом она уговаривала, чтобы Вадим согласился с отцом и терпеливо выслушал его мнение, – хотя бы для вида, – чтобы тот успокоился и не давил больше выбором будущего ни на маму, ни на сына.

Мнение… А Вадима мнение как же?..

На ловушку больше походило, на сговор, на хитрый родительский ход – мол, после откажешься. А что есть это самое «после»? Когда «после» и как? Сможет ли он после отказаться?

Ему снова хотелось спорить, но мама уверяла, что непременно сможет отговорить отца от идеи отправить сына поступать в университет МВД. Но не сразу: постепенно, осторожно и тихо переубедит. Переубедит так, как только преданные тени таких мужей умеют – как-никак она с этим мастерски справлялась уже второе десятилетие – в нужное время и в нужном месте. До окончания одиннадцатого класса рассчитывала уложиться. А это еще целый год… Та еще задачка для Вадима. Однако решение он нашел – пообещал просто молчать.

И молчал, с нескрываемой неприязнью рассматривая зеркала в отцовском кабинете, пока Верес-старший снова рассказывал о полиции, о службе, о том, как трудно, но при этом невероятно важно и почетно все то, чем он занимался. Не для Вадима только важно…

Вадиму важнее было скорее завершить очередной скучный разговор. И потому он все чаще увиливал от ответов и отмалчивался, лишь бы вырваться из кабинета и не слышать ни о званиях, ни о наградах. Он в тишину хотел, где надоедливый папин голос больше не преподносил бы ему собственную правду жизни. Ну может, хватит уже! Ему семнадцати даже нет. Какая там специальность, профессия, работа и тем более звания – не думал пока об этом. Он десятый заканчивает, успеет с выбором – сам, без отца.

Обратно в школу Вадим уезжал с нескрываемой радостью, наслаждаясь грядущей свободой от родительского надзора. Ему уже виделась собственная комната в жилом корпусе родного учебного заведения – личное пространство – только его, где чисто и светло, без единой пылинки компьютерный стол, аккуратные стопки тетрадей и учебников, и никаких…

…В руки Вадиму впихнули плоское стекло, завернутое в черную ткань.

– Что это? – пробурчал он, откинувшись на кожаную спинку сиденья в их семейном статусном авто.

– Подарок директору школы – Павлу Петровичу Фрею, – самодовольно протянул отец, усаживаясь удобнее за руль машины. – Зеркало.

– Мне оно зачем? – непонимающе уставился на отца Вадим.

– Просто подержать, можешь? – развел руками он и, прищурившись, осуждающе покачал головой, когда заметил запачканные брызгами кроссовки сына. – Не сложно, Вадим?

– Не сложно, папа, – процедил Вадим, и бровью не поведя в направлении своей чумазой обуви. Потом пристегнулся ремнем безопасности, для порядка подергав его в стороны. – Подержу.

– Вот и хорошо, – отрезал Верес-старший, тут же дав по газам.

Такой странный подарок не стал для Вадима сюрпризом, ведь его отец фанатично коллекционировал именно зеркала. Он так часто и много развешивал их на стенах собственного кабинета, что иногда казалось, будто умом тронулся. Уже и места свободного не оставалось, а он приносил еще и еще. При всем том стекляшки эти были разные. Большинство из них сохранились светлыми и чистыми и, приятно поблескивая от любого освещения, четко и тонко отражая визитера. Однако встречались и старомодные экземпляры: облезлые, ободранные, почерневшие или совсем без рам с обгрызенными краями, словно их пытались съесть, откусывая по кусочку, но не получилось, и их оставили обглоданными. А отец пожалел и домой принес, отогрел, на стену повесил, смахивал с них пыль, говорил с ними. Зачем?..

– Почему оно в черном? – нарушил тишину Вадим после недолгого молчания.

Трасса в майских промозглых сумерках. За окном косой дождь. Зеркало в руках. Подкатила необъяснимая тоска, загудев в груди беспокойством, и Вадим поежился.

– Так нужно, – не отрываясь от дороги, бросил отец.

– Исчерпывающий ответ, – хмыкнул Вадим, задрав голову и уткнувшись взглядом в потолок. – Не знаю, зачем спросил.

– После узнаешь, Вадим, – заявил отец, одной фразой подведя черту под всеми другими возможными вопросами сына.

– После чего? – не отставал Вадим и, удобнее перехватив зеркало, прислонил его к себе. – После – это когда именно и как его измерить и понять? После – есть нечто или ничего, как таковое? Как определить, что после уже настало? И самое главное, пап, где «до»?

– Время придет, и сам во всем разберешься, сын, – круто повернув направо и мгновенно влетев на путепровод, уточнил отец.

– Когда оно придет, пап, время это? – насмешливо протянул Вадим, покосившись на отца. – Оно уже вышло? В пути или еще нет? Не сбилось ли? Может, выйти и встретить его и…

– Хватит! – оборвал отец и так опасно обогнал на впечатляющей скорости бензовоз, что Вадиму не по себе стало.

Строго. Грубо. Не смешно.

Хватит, так хватит. Зеркала-то важнее сына будут, бесспорно…

И вот ведь что самое странное: многие из них в кабинете Вереса-старшего вообще ничего не отражали. Находки эти вызывали у Вадима робость и отвращение. Ему все время казалось, что неспроста они не отражали. Возможно, знали некую страшную тайну, но скрывали ее в глубине слепоты. Глупо, наверное, и смешно, но Вадим сторонился подобных экспонатов и не заглядывал в них. Не боялся, нет, – скорее остерегался.

Такие же противоречивые чувства вызывал и громоздкий сувенир, который неприятно давил углами в ладони Вадима. Конечно, черный бархат на вещице вселял неясную тревогу, но при этом и любопытство не уступало. Потому он чуть оттянул ткань на подарке, который держал в руках, и увидел незрячее зеркало. Брезгливо скривившись, он двумя пальцами прикрыл стекляшку, как и было.

– Фу, гадость, какая, – кисло протянул он, сморщив нос. – Не люблю их.

– Не гадость – презент. Оно не для тебя, Вадим – для Фрея. Тебе рано такое, – отмахнулся отец. И тут же, улыбнувшись, бережно похлопал по поверхности стекла ладонью. – Редчайший экземпляр. Полгода за ним гонялся.

Ну и кто он после подобных выходок, если не сумасшедший?.. С зеркалами вон как ласково, с родным человеком – черство. Вадим тяжело вздохнул.

– Догнал? – шутливо поинтересовался он, стараясь больше не выводить отца из себя.

– Догнал, перегнал, поймал и себе забрал, – точно попал в несерьезный настрой сына отец. – Не нравится – не смотри.

Вадим не смотрел. Он не понимал одного, почему вершиной собственной зеркальной коллекции папа назначил три странных осколка, которые были целиком завернуты в черную ткань, и занимали в его кабинете особое место. На рабочем столе между монитором компьютера и принтером стояла стеклянная рука на подставке и держала эти осколки. Они проходили навылет сквозь прозрачную ладонь и маячили у самой столешницы траурными пиками. Трогать их запрещалось, чему Вадим был несказанно рад. И хотя ответа на вопрос, почему их упаковали в черное и зачем воткнули сквозь руку, он так и не получил, для него эта неоднозначная композиция из поломанных зеркал в скорбных нарядах, вынужденных быть слепыми не по своей воле, была сходством с самим собой. Его вот так же отец жаждал направить в безвольное будущее. Завернуть в проверенную обертку, как и сам, и воткнуть удобнее и глубже, где и сам – на службу в полицию. Чтоб наверняка не выбраться мальчишке из-под папкиного влияния. Только Вадим бунтовал – он ведь не статичное зеркало. Его в бесцветное завтра так просто не упакуешь, в руках не удержишь. Он личность, пусть пока еще и не окрепшая, но упрямая и стойкая. И потому, как мог, он сопротивлялся и отказывался писать жизнь по клише родителей.

Сегодня Вадим чуть отпустил себя и рассмеялся:

– Представляю лицо Павла Петровича, когда ты ему вот этот нелепый презент вручишь.

Отец-начальник, кажется, поддался на легкомысленность сына и ненадолго отступил ситуацию, позволив себе чуть улыбнуться и даже подмигнуть:

– Фрей будет доволен.

– Или исключит меня из школы тут же, – по-прежнему подтрунивал Вадим. – И выгонит нас обоих.

– Не исключит, – отрезал отец. А потом выразительно прищурился и заявил: – Работаем на опережение, Вадим Андреевич. Используем стратегию «Хитрый ход». То есть адаптированный под повседневность вариант этой самой стратегии.

– И что же это за стратегия такая, когда не адоптированная? – простонал Вадим и мгновенно пожалел о своем любопытстве, предчувствуя скучные подробности.

– «Хитрый ход» – спецоперация по поимке преступника на живца, – подался в разъяснения отец.

Секунда, и он демонстративно вывернул к сыну запястье правой руки, на котором на серебряной цепочке висела флешка. На таких носителях Верес-старший хранил важную для себя и работы информацию, закреплял выводы, отрабатывал ошибки, отмечал победы. Черную флешку прикрывал сверху металлический жетон в тон цепочки. Вместе они синхронно болтались на руке отца и иногда напоминали о себе звяканьем. На жетоне было отчеканено: «Андрей Верес». Ну, без этого вообще никуда! Как это – Андрей Викторович Верес о себе не напомнит, кто он есть. Тут любому из его круга без объяснений было понятно, с кем имеют дело. Он мастерски умел себя презентовать – без лишних слов, так сказать. Знал, что, когда и кому именно предъявлять. А Вадима самолюбие отца раздражало.

– Это, когда вы, спецы, подставляете ничего не подозревающего бедолагу, чтобы поймать преступника, – съязвил Вадим. – И поймаете, естественно. И будете поощрены. Только цена вашего триумфа – жизнь подставленного.

– Это, когда мы, спецы, с помощью грамотно разработанной, продуманной и утвержденной спецоперации спасаем жизнь тому бедолаге, который сам соглашается подставиться, – разъяснил отец, расширяя знания сына о собственной необходимости на службе. – Мы прикрываем и отбиваем, если требуется. И поймаем, ты прав. Это многолетний опыт, навыки, умение, сын. Это «Хитрый ход».

– Хитрый здесь ты, папа, – уколол Вадим, не принимая порядки властного родителя.

– Все сказал?! – неожиданно резко бросил отец, смерив сына невероятно холодным взглядом. Сам же за него и ответил: – Все. Разговор окончен!

Громкие слова непокорного мальчишки тут же свою весомость растеряли, а тонкое общение отца с сыном снова не выдержало давления обоих и оборвалось. Ложная мягкость предка отступила, а значит, могло и полыхнуть. И Вадим вполне нашел бы, чем обжечь отца в ответ на привычные претензии… но не обжог. Ведь он вот только пообещал маме не ссориться с ним. Поэтому просто отвернулся и уставился в окно, надеясь, что на этом их диалог на сегодня закончился, и дальше они обоюдно помолчат.

Очень зря. Ведь если время для их диалога и в самом деле истекло, то для монолога Вереса-старшего – настало. Молчать он, конечно, не собирался – загорелось в нем обычное нудное планирование будущего для преемника. И он завел знакомую песню об образовании. Сначала – Вадим учится в одиннадцатом классе. Через пять минут – экзамены и выпускной. Еще немного – поступает в университет. Первый курс, потом второй…

И вот как теперь Вадиму не приуныть? Мало того, что всю дорогу не прекращаясь шел дождь и к стеклу с улицы прилипали невероятно тоскливые капли, так еще и глава семьи Верес не успокаивался: уже дошли до званий, которые сын непременно получит, если больше, чем чуть-чуть, постарается и напряжется.

Ну а потом мимо проскочила грузовая фура с надписью «Спелые решения» и крупными тремя красными яблоками на забрызганном грязью боку, следом еще одна – копия первой, и Вадим оживился и улыбнулся. А вот это уже любопытно. Ну разве может рефрижератор везти яблоки? Как вариант, мороженные – тогда да.

За спиной плелся третий грузовик. Вадим наблюдал за ним в зеркало заднего вида. Вот только не очень-то и спешил третий «Спелый» со своими насквозь промерзшими фруктами за коллегами. Интересно, почему?..

– Смешно тебе, Вадим? – хмыкнул отец, заметив перемены в настроении сына. – Со мной не поделишься? Вместе посмеемся.

– Пап, а что такое «Спелые решения»? – протянул Вадим, протирая ладонью запотевшее стекло пассажирской двери.

И тут грузовик с прицепом, который ехал вслед за ними, стало заносить и разворачивать поперек трассы. Вадим не сразу понял, что это не умелый маневр водителя с яблоками, а потеря управления. Завертело «Спелого», что еще минуту назад безмолвно тащился позади – теперь он настойчиво сигналил.

Запоздало Вадим понял, что наблюдает происходящее не в боковое зеркало, а в слепую стекляшку в руках, с которой сползла черная ткань, и оно отражало настолько яркую и четкую картинку, что холодок меж лопаток пробежал: разве такое возможно?..

Предупредить отца об опасности Вадим не успел: впереди резко застопорилась вторая яблочная фура, со скрежетом снеся легковушку перед собой, и Верес-старший ударил по тормозам. Резанул ухо мерзкий лязг. Машину дернуло. Ремень безопасности откинул Вадима назад и прилепил к сиденью.

Успел папа вовремя остановиться или нет, разобраться получилось не сразу. Когда же оба отошли от первого шока и поняли, что все же успел, переглянулись и с облегчением выдохнули. А зря. Ведь неуправляемый грузовик по-прежнему был позади них.

– Папа, он за нами! – закричал Вадим, первым глянув в зеркало заднего вида и сообразив, к чему идет дело. – Он…

В ту же секунду оглушающий грохот оборвал его голос, стихийный бросок вперед вышиб воздух, скрип разорвал ушные перепонки, удар в голову отключил сознание. И взамен обещанному пару минут назад безоблачному будущему с генеральскими пагонами пришли яблоки…

Яблоки… Яблоки… Почему яблоки?..

Холодный дождь захлестывал в салон и бил по щекам. Стеклянное крошево, бывшее недавно лобовым стеклом, развалилось на бардачке, прилипло к одежде и мерзко копошилось на лице. Ремень безопасности вдавливал пришедшего в себя Вадима в сиденье так сильно, что теперь душил и ломал грудь. Не в силах повернуть голову, он наощупь искал кнопку, чтобы отстегнуться, а пальцы не слушались и соскальзывали. Другой рукой он как мог прижимал к себе слепое зеркало – ведь отец просил подержать, и Вадим подержит, сколько сможет…

При этом он совсем не чувствовал ног, словно их и не было. Не понимал, что с ним, почему дышать так тяжело, что мешает выбраться на улицу. Что со зрением: с каждой уходящей секундой он видел все хуже и хуже, будто краски вокруг медленно выкачивали в неизвестность, а взамен внутрь автомобиля, где они с отцом сидели, вливали непроглядную черноту, глубже и глубже вдавливая Вадима в удушье. И где папа…

– Папа… – прохрипел он, уже почти не управляя собой.

Но никто не ответил. Зато прямо перед собой он вдруг так четко увидел заляпанные грязью красные яблоки, что вмиг вспомнил все случившееся и дернул головой к отцу, но лишился чувств.

Когда же Вадим вновь очнулся, то не сразу сориентировался в происходящем: все как в тумане было, во сне, не с ним, а с другим человеком. Он лежал в машине скорой помощи. Пусть и слегка размыто, но видел, а вот пошевелиться не мог совсем. Еще боль в ногах была такой нестерпимой, что он, не переставая, неконтролируемо стонал. Врачи непонятно что говорили ему, спрашивали о чем-то, спорили между собой, куда-то везли. Трясло сильно.

Потом была темнота, из которой так неожиданно проявился белый потолок и бегущие по кругу слепящие лампы, что Вадим крепко зажмурился, пытаясь справиться и с неприятной резью в глазах, и с не менее неприятной подкатившей дурнотой. С дурнотой-то он справился и весьма успешно, как и с резью, чего не скажешь о приступе лихорадочного бреда, в котором он долго и отчаянно метался из стороны в сторону, теряя те немногие силы, что еще у него оставались.

– Папа… где же папа?.. – твердил он в горячке. – Вместе же были…

Никто не откликался, а сам он то и дело терялся в странных сумерках – ему мерещились осколки зеркал на стенах незнакомого разоренного подвала. Осколки эти пусть и были невероятно чумазыми, в уродливых трещинах и сколах и совсем ничего не отражали, но казались совершенно безобидными и даже немощными какими-то.

Однако стоило Вадиму только попытаться покинуть зеркальный склеп, как незрячие осколки словно ожили, со звоном повалились на пол и секунду спустя сгрудились у двери, настолько угрожающе ощетинясь вверх каждый личным заточенным острием, что Вадим, измотанный и слепотой, и враждебностью стекол, вскипел:

– Чего вы все от меня хотите?! Я не понимаю! Давайте, покажите мне уже хоть что-то! Или выпустите! Слышите, отпустите меня!

Именно тогда Вадима и в самом деле отпустили. То есть он так подумал, когда, услышав собственный сиплый крик, пришел в себя.

Оказалось, что он лежал на невероятно жестком матрасе, провалившись затылком в неудобную подушку. Был укутан в одеяло, но почему-то под ним изрядно продрог. Грудь ему зачем-то сдавили до того туго, что дышалось неестественно тяжело. Еще раскалывалась голова и не переставая ныло левое плечо, подергивая судорогами лопатку. А пальцы рук настолько сильно сжались в кулаки и заиндевели, что не разгибались.

Догадаться, что находится в двухместной больничной палате, Вадиму было не сложно. Сложнее было поверить в то, что рядом с его постелью находился не кто иной как директор школы, в которой он учился – Павел Петрович Фрей.

– С возвращением, Вадим, – уронил Фрей, и в самом деле стоявший у изголовья его кровати, и чуть подернул губами в подобии улыбки.

Ну конечно, ведь это именно Фрею нужно было подарить зеркало…

– Где же?.. Зеркало, где это зеркало?.. – дрожащей правой рукой Вадим впервые попытался сам себя ощупать, правда сил не хватило, и получилась жалкая возня. – Я же обещал… И где… папа…

Он ожидал, что ответит ему именно папа. Ну или все тот же стоящий рядом Фрей. Однако вышло иначе – он услышал глубоко простуженный срывающийся голос мамы.

– Выжил… Выжил… – твердила она.

А потом ее теплые ладони осторожно повернули голову Вадима на бок, и он наконец увидел ее похожую и не похожую на саму себя одновременно: бледное осунувшееся лицо, припухшие серо-голубые глаза, бесцветные подрагивающие губы и подбородок. Мысли его, которые до этого момента с немалым трудом плелись и все время путались, теперь помчались без оглядки, емко констатируя необратимое – отца больше нет… Вадим же не верил им, гнал прочь и все силился спросить, что происходит – не выходило.

– Мама… – наконец выдохнул он.

Мама же в ответ так горько разрыдалась и спряталась носом в трясущейся ладони, что без объяснений стало ясно – правда о необратимом для Вадима была лишь вопросом времени.

– Что… что со мной? – совсем растерялся Вадим. – Где я?..

– Ты выжил, сынок, – прошептала мама, а ее руки осторожно перебрались ему на лоб.

– Папа где?..

– Ты выжил… Выжил… – не переставая плакать, повторяла мама, словно не слышала его. – Ты выжил, Вадим.

Выжил только Вадим.