Сибирь

1

Леон

Лазарь! иди вон.

И вышел умерший, обвитый по рукам и ногам погребальными пеленами, и лице его обвязано было платком. Иисус говорит им: развяжите его, пусть идет.

«Чудо воскрешения Лазаря» (Евангелие от Иоанна глава 11, стихи 1-45)

Лазарь. Вот кем был Леон.

Умершим. В тот миг, когда горячая кровь упала алыми каплями на лицо, Леон осознал, что мертв. Шестнадцатилетний ребенок наблюдал, как отец, а потом и мать были жестоко убиты и съедены.

Зараженный — бывший добродушный сосед Стивен — оторвал от любимой мамочки изуродованную морду. Между его зубов застряли куски плоти, по подбородку стекала бурая жижа. Стивен двинулся на мальчика.

Ужаленный страхом, Леон попятился назад. Час назад его мама обеспокоенно сжимала его в объятиях под звуки сирен, отец уверял, что все будет хорошо и они справятся, а потом дверь распахнулась. Сейчас же Леон понимал — он умрет. В эту минуту или через час. А может, через год? Но только он вправе решать, когда.

Ребенок, чье детство вырвали зубами, вмиг повзрослел.

Через года Леон будет смеяться, вспоминая последние минуты его прежней семьи. Растягивая губы, видя очередное кровавое месиво, Леон будет видеть глаза его матери и слышать в голове ее тихий, надрывный шепот: «Беги, беги, беги… УБЕЙ! УБЕЙ!» С каждым убийством «беги» трансформировалось в «убей».

Леон будет расти настоящим хищником, будет искать самые действенные методы расправы, будет идеальным оружием в чужих руках. Он будет отрицать, что его волнует собственная смерть, будет насмехаться ей в лицо.

Лишь бы только никто не заметил, никто не знал, в какой ад он попадал ночами.

Каждый раз оставаясь в одиночестве, Леон будет видеть разводы крови на потолке, как его игрушки, которые мама оставляла на память, будут навечно испачканы алым. Вспоминать, как ему было страшно.

Позже многое изменится в его жизни. Но сейчас…

Леон схватил с кухонной тумбы нож.

Первое убийство Леона вышло грязным и постыдным. Он несколько раз поскользнулся на красной луже, нож выпадал из потных ладоней, а когда он замахнулся, лезвие ударило мимо. Но Леон не мог остановиться. Ему нужно жить. Поэтому с третьей попытки ему удалось вогнать нож в висок. Тварь обмякла. Леон остался стоять на коленях. А потом его вырвало.

Через некоторое время дрожащее тело решило реагировать. Первое, что он точно осознал — его родители мертвы. Их больше не будет, и он остался один. Слезы истеричной волной смывали бордовые разводы. Второе, ему нужна помощь. Один он не выживет, а умирать, когда ощутил своими руками смерть, не хотелось.

Поэтому Леон побежал.

Он бежал сквозь улицы, через потоки кровавых рек, через крики и ревы. Его тащили за одежду, пытались укусить, несколько дней он спал в канаве, страшась от каждого звука. Голод выворачивал желудок наизнанку. Один раз он хотел поймать крысу, но та, обезумев, стала набрасываться на него. После этого он сумел отыскать небольшой киоск. Леон забивал желудок до отвала, пока его не поймали мародеры.

Тогда Леон по-настоящему узнал, что такое физическая боль. Кулаки сыпались градом, его вновь рвало — едой, а потом кровью. Леона пинали ногами, снова кулаками. Давали легкую передышку и продолжали. Он не знал, в чем была их конечная цель. Сломать? Обратить?

Но тогда он осознал еще одну вещь.

Сила приходит через страдания.

Два месяца назад он ходил в школу, мама целовала его в щеку, папа смотрел с ним футбол, а сейчас Леон под покровом ночи полз по бетонному полу, сдирая кожу, лишь бы добраться до бочки с костром. Уже несколько дней он расслаблял узлы на веревках.

Сопя, он повернулся спиной к бочке, вытянул руки над языками пламени и позволил им опалять кожу, а вместе с ней и веревки. Ему хотелось кричать, хотелось отбежать прочь, но Леон терпел. Когда с руками было покончено, он снял узлы с ног.

Долго смотрел на спящих.

И наконец, силясь, опрокинул бочку на близлежащего.

Под ревущие крики и стенания, под скрежет приближающихся зараженных, Леон бежал дальше.

✄┈┈┈┈┈┈┈┈┈┈┈┈

Ему понадобилась неделя, чтобы добраться до госпиталя.

Творился настоящий хаос. Военные уничтожали очаги, пытались вывезти выживших, но их толпами забивали зараженные. Уродливые твари выселяли людей со скоростью света.

Леон полз по развалинам некогда красивых улиц, прятался в канализации, надеясь выжить. Сталкивался с людьми, что стали хуже зараженных. Он видел обращенных детей, безумно боясь стать одним из них.

Его пропустили на посту, где уже стояли вооруженные люди. Строго окинув взглядом, осмотрев на наличие укусов, мальчишку втащили в холл и там же бросили. Именно в этот момент Леон решил, что бог помиловал его. Ведь его пустили, а могли прогнать прочь, еще хуже — убить.

Через каких-то пару лет Леон будет идти по этому коридору, и от каждого шага люди будут испуганно жаться по углам. Они будут бояться, что маска с черепом повернется в их сторону. Леон станет негласным жнецом, отправляющим на смерть.

Сейчас же искалеченный, изголодавшийся, побитый ребенок, мечтающий о конце, лежал на холодном полу. Его вновь пинали и кричали, но у него просто не было сил встать. Он плакал тихими слезами. Он добрался!

Но что дальше?

Гул утих.

Леону стало интересно, что заставило клокочущую толку замолчать. Он поднял голову. И увидел ее.

Родители Леона не были истинно верующими, они никогда не приучали ребенка к заветам, мальчик жил в собственном мире, не отрицая, не принимая бога. Но именно тогда, когда ее взгляд нашел его, Леон по-настоящему уверовал.

Она стояла в белой форме, местами испачканной красными разводами. На лице маска. Волосы белыми лентами перекинуты через плечо. Свет падал на ее фигуру, высвечивая силуэт. Но самое завораживающее — глаза. Прозрачные, словно небо, они выделялись на красных лопнувших капиллярах белка. Эти неземные глаза смотрели прямо на него. Ворвались в душу, вырывая все с корнем, переворошили каждый угол, вытаскивали мрачное на поверхность.

Все молча смотрели, как она приближалась к Леону короткими рваными шагами. Видели, как изнеможенный ребенок неосознанно потянул к ней руки. Наблюдали, как она садится к нему и прижимает к себе.

Две души в убогом, изуродованном мире. Две души, тонущие в общем горе безумия. Они сразу осознали, что принадлежат друг другу.

Один — потерял себя прошлого, но нашел себя нового.

Вторая — имела все и останется ни с чем.

Леон никогда не мог понять, чем заслужил спасение. Почему она выбрала его? Видела ли в нем утраченную душу? Или, может быть, шанс на искупление?

Спустя множество лет он задаст ей этот вопрос, сидя в темной лаборатории, где тускло мерцала подсветка. Она будет пополнять записи, а Леон, как и всегда, вглядываться в ее профиль, изучая каждый миллиметр, который, итак, знал наизусть. В его мыслях всегда существовал алтарь поклонения, которому требовалась икона. Поэтому Леон смотрел всегда.

— Ты могла пройти мимо тогда, — лениво бросил он.

Ничего не выдавало внутренний трепет в душе восемнадцатилетнего мужчины.

— Могла.

— Но не прошла. — Он наклонился чуть ближе. — Почему?

Елена мазнула по нему взглядом.

— Ты был напуган и потерян. А я была зла и одинока.

Она немного помолчала, а потом добавила:

— Мне понравились твои глаза. Я увидела в них себя.

Леон лишь усмехнулся, а в душе ликовал. Никого, кроме Елены, с того самого дня Леон не будет способен видеть. Уже в первый день встречи он изменился.

Елена переодела его, накормила, а потом отвела на задворки больницы, где все еще, в общей гниющей куче, лежало тело ее отца. Возможно, она хотела показать, что понимала, насколько это больно — терять любимых. Возможно, хотела ухватить в свои зачатки безумия кого-то еще. А может быть, все сплеталось в одно.

Ее фигурка была крошечной, Леон уже был выше нее. Но она источала столько злобы, столько решительности, что мальчик робел. Потерянный ребенок увидел в ней свой оплот. Руку, протянутую самим господом, чтобы он мог нести свою миссию. Защищать. Оберегать. Следовать.

В этот день Лазарь стал воскресшим.

2

Он стоял, прислонившись к стене. Тень скрывала большую часть лица. Нашивка «Мир» спряталась в грудном кармане. Ему нужно слиться с толпой. Выходило ужасно, но Леону попросту было плевать.

Он на охоте.

— М-м-м. М-м-м.

Дверь открылась, выпуская на мороз девушку. Белые волосы — пусть и не той длины — спрятались под шапкой, но несколько прядей выбивалось наружу. Глаза — более синие — сразу выхватили его фигуру. Губы — слишком розовые — изогнулись в улыбке.

Шаг спокойный, равномерный. Его задача — завлечь, а не напугать. Немного плавности и игривый кивок. Ничего из того, что скрывалось внутри.

— Привет, — на выдохе сказала она, выпуская облачко пара.

Леон склонил голову набок, изображая заинтересованность.

— Привет. — И расплылся в улыбке.

— Видела тебя тут не раз. Кого-то ищешь? — Она закусила губу.

Леона едва заметно передернуло.

— Знаешь, набрел случайно. А потом кое-кого заметил. Не смог оторваться.

Он говорил, всегда глядя в глаза. Гипнотизировал, заставлял хотеть большего.

— Кого?

— Тебя.

— Зачем?

— Люблю смотреть на красавиц. — Леон вновь улыбнулся. — Прогуляемся?

Он говорил честно. Леон любил смотреть. Искать. Находить.

Параметры, точечные черты, взгляд. Любая схожесть. А если это совпадало с работой, он ощущал еще большее ноющее чувство. Что-то такое, что до кончиков пальцев пробивало разрядом. Дикой уздой захватывало голову. Леон попросту не мог удержаться.

Уже через пару часов они вломились в ее квартиру. Одежда летела прочь, грубо разрываемая мужскими пальцами. Девушка пыталась коснуться его, но Леон всегда отводил ее руки. Он закрывал веки, раскрывая их только, когда пропускал белые пряди через пальцы, когда синие глаза блекли от желания.

Картинка в его голове всегда распадалась на отдельные фрагменты и редко собиралась в единое целое. Где-то в глубине души он понимал — это неправильно. Но разве за свои извращенные желания он не отдавал сполна? Разве не напитывал тело в своих руках живительной силой? Они отдавали ему нужный пазл, а он доводил до безумия, до метания на простынях.

Разве плата не равна?

Девушка предприняла новую попытку. Ладонь потянулась к крепкой обнаженной груди. И Леон не выдержал, грубо схватил и отвел со стуком в сторону. Он замер прямо перед ее лицом, разъяренно дыша. Но та не догадывалась — считала вспышкой страсти.

А не мгновенным помешательством и мечтой умертвить.

— Подожди, — оторвавшись, сказал он, чтобы прийти в себя.

Ему нужно больше картинок, пока еще рано.

Вернулся к куртке и достал несколько мягких, но прочных веревок.

Она смотрела с вопросом.

— Я свяжу тебя.

Она хотела спросить: «зачем»? Но Леон уже поцеловал ее маленькую грудь — хоть что-то совпадало как нужно — а потом потянулся к запястьям, зафиксировав их над головой девушки.

Больше никаких касаний.

Лазарь должен быть чист.

✄┈┈┈┈┈┈┈┈┈┈┈┈

Девушка повернулась. Отчего-то голова налилась свинцом, в горле было сухо. Она потянулась за стаканом, но того на месте не оказалось. Кое-как разлепив веки, приподнялась в кровати.

Леон лениво развалился на кресле напротив. Одну ногу закинул на другую, а рукой подпирал щеку.

— Доброе утро, Инга.

Она полусонно улыбнулась.

А потом резко вскочила, прикрываясь простыней.

Дело в том, что Инга никогда не говорила своего настоящего имени незнакомцам. И уж точно не говорила его Леону. Ее взгляд метнулся к шкафу.

— Откуда ты знаешь, как меня зовут? — Инга стала судорожно вспоминать, что знала о парне, который несколько дней следил за ней. От собственной глупости она закатила глаза.

Леон широко улыбнулся.

Выцепить столь сильную схожесть практически невозможно. Но если она попадалась на глаза Леону — итог был очевиден. Он становился одержим. Тихой поступью следовал за объектом, вычислял все до последней детали.

Инга не стала исключением. Стоило ему встретить ее, как внутри узлом завязалось нетерпение, граничащее с одержимостью. Ему нужно больше картинок!

Самая большая ирония, что девушка тоже работала в больнице, пусть и в другой части аванпоста. Еще большее совпадение заставляло кожу кипеть.

Леон мог рассказать ей, что знал, как она воровала лекарство из больницы и продавала их за сумасшедшие суммы. Сказать, что статистика пациентов, за которыми ухаживала медицинская сестра Инга Балашова, стремительно ползла вниз. Поведать ей о том, что знал о шантаже семей, которые не могли по каким-либо причинам явиться в больницы.

Он мог сказать, но произнес:

— Знаешь о «МИРе»?

Ингу тряхнуло. Холодный пот пополз по обнаженной спине. Она вновь окинула его взглядом, вспоминая все, что слышала. Разработка вируса, подопытные, пропавшие люди и вознаграждения тем, у кого бесследно исчезали члены семьи. А еще говорили об особом отряде, но она всегда считала это вымыслом или преувеличенными слухами.

— А о «Дельте»? — словно прочитав ее мысли, добавил Леон.

Инга обреченно закрыла глаза.

Какие-то мгновения, а она уже спрыгнула с кровати и кинулась к шкафу. Распахнула дверцу, вытащила пистолет и прицелилась.

Эта картина особо ярко отпечаталась у Леона в голове.

Голые груди быстро поднимались, белые волосы прилипли к лицу, скрывая основные черты. Глаза смотрели со злобой! Как ему нравилось. А дуло уставлено прямо на него.

Инге же было плевать. Она выстрелила. Один. Второй.

Тишина.

Ее губы задрожали, заражая паникой все существо. Вскоре тряслась она вся.

Леон же, подмигнув, подкинул вверх несколько тяжелых пуль, которые он заранее извлек из оружия. Они звонко упали на пол, отбивая колоколом в голове Инги.

— Пока ты не начала кричать или убегать, посмотри вот сюда. — Леон достал пустой пузырек, на котором большими буквами выведено: «Острер-5». — Подожди, он что?.. Пустой? Куда же делось содержимое, Инга?

Леон пружинисто встал и большой тенью навис над девушкой, что с каждым словом становилась меньше и бледней.

— Удивительно, на что способны ученые, да? Совершенствуют вирус, чтобы найти лекарство! Умопомрачительно!

— Что ты со мной сделал? — закричала Инга, а когда он подошел достаточно близко, с силой ударила прикладом в висок.

Леон шумно выдохнул, прежде чем перехватить женское запястье, а потом второй ладонью впечатать голову в стену. Он продолжал держать руку на её лице и давить.

Скулы свело, пока она извивалась.

Леон прекрасно знал, кто он. Убийца. Чудовище. Монстр. Эта чернь жила в нем так долго, что он давно слился с ней. Но даже он видел четкую разницу.

Леон убивал, чтобы спасти. Инга, чтобы нажиться.

Его это до безумия злило!

— Отныне, красавица, ты принадлежишь «МИРу». Поздравляю! Ты послужишь человечеству!

— Нет! Пусти! Я ничего не делала!

Леон сжал руку, откинул девушку в сторону, и та рухнула на пол. Она пыталась ползти. От него.

Зря.

— Ненавижу таких, как ты. — Леон наступал. — Самоуверенных тварей, что крадут у живых.

— Поэтому трахнул меня, ублюдок?

Леон присел на корточки прямо перед ней. Подцепил белую прядь и намотал на кулак. Задумчиво произнес:

— Даже у самых лучших есть свои слабости. Что уж говорить обо мне?

— Отпусти меня, умоляю! Я сделаю все!..

Эти глаза… Они никогда не должны смотреть так! Робость. Испуг. Мольба.

— Поздно.

Поднявшись, он схватил ее за волосы и потащил к двери. Голое тело царапалось о старые доски. Инга хваталась за доски, вырывая с корнем ногти, колотила ногами, громко кричала. Мороз ударил по нежной коже, снег впивался иглами.

Их ждала машина.

Леон, не глядя, закинул девушку внутрь и запер дверь.

— Едем, — сказал он водителю, садясь рядом.

Они ехали под громкие крики и стук.

— М-м-м. М-м-м.

Позже Леон бросил Ингу в узкую одиночную клетку. Зараженные по бокам тянули к девушке гнилые ладони, щупали пальцами за руки, живот и груди.

Инга продолжала кричать и молить.

Лазарь же шел вперед.

Он напевал тихую мелодию, думая о завтрашнем дне. Пришел приказ. Их ждала…

Сибирь.

3

Дни шли. Череда событий сменяла другие. Леон смирился.

Его задача — оберегать — шла лучше некуда. Елена менялась. Становилась живой, расцветала. Порой его било до потери рассудка, что причина излечения не он. Позже, стоя перед зеркалом, Леон вглядывался в чудовище, что ненавидел.

Он мечтал, чтобы однажды она стала прежней. Счастливой.

Дорога стала открытием и проверкой. Кровь до локтей осталась в «Пути», груз правления «Дельтой» тоже. Леон скинул шкуру убийцы, став просто Лазарем. С удивлением он обнаружил, что это освобождало, раскрепощало, и ему хотелось большего.

Леон никогда не чувствовал одиночества. Ему оно было чуждо. Брат и сестра — разделенные и навечно склеенные. Он знал, что куда бы ни пошел он, Елена пойдет за ним. И наоборот.

Но порой в голову лезли мысли, кружили вокруг стервятниками и клевали картинки. Вдруг Елена его оставит? Уйдет с командиром, а он останется прошлым. Напоминанием. Леон решил, что может попробовать нечто другое.

Янис стала проектом, идеей. Он не считал ее уродом. Тело Леона давно покрыто сотнями таких же изъянов. Шрамы пересекали грудь, спину, ноги и руки. Его протыкали, стреляли, кусали. Но Леон был командиром «Дельты», ему не пристало стыдиться и жаловаться. Каждая рана только повод шакалам напасть, поэтому Леон устранял угрозу сразу, не давая почувствовать кровь.

Он вставал с болью, и с ней же ложился. Если кто-то замечал — убирал.

Леон ловил взгляды Янис. Что-то потаенное клубилось в ее взгляде. Оно влекло, просило раскрыть загадку. И тогда он решил, что попробует. Подпустит ближе. Изучит.

Под шкурой волка скрывалась овца. А может, умелая лгунья?

Она трепетала под ним, словно лист, разрешала все, даже то, что Леон не позволял себе ранее. Ее отдача добиралась до самых безумных уголков его разума. Янис никогда не сотрет картинки, никогда не наполнит его. Никто не наполнит его. Но, может быть, он сможет выделить ей особую комнату. Другую. Маленькую, невзрачную, но свою.

Но сегодня он был до ужаса зол. И одновременно ощущал безумное возбуждение.

Елена плакала на его плече, а он ощущал давящее счастье. Уколы, утаскивающие в ад, больше не нужны. Скоро все наладится. Все станет легче.

Но…

Леон ворвался в комнату Янис, которая, пробудившись ото сна, резко вскочила.

Он не стал ждать вопросов, не стал себя останавливать. Подлетел ближе и, схватив за горло, оторвал от подушки. Тело девушки повисло на какое-то время над полом. Ноги барахтались, а руки принялись отрывать ладонь от шеи.

Долгие секунды Леон слушал хрипы и смотрел в широко распахнувшиеся глаза.

А потом отбросил обратно на кровать.

— Ле-е-он?.. — сорванным голосом спросила, отползая к краю.

— Говорила с Еленой?

В чем Леон мог точно признаться себе, так это что он любил смотреть на приходящее осознание. Как зрачки расширялись, наполнялись страхом. Перед ним. Несказанное удовольствие чувствовать власть, еще лучше, когда ты точно знаешь, что она в твоих руках. Чужая жизнь.

— Я ничего не говорила… Я только…

Леон ненавидел оправдания точно так же, как слабых женщин.

Он отвернулся, стиснув зубы. Лазарь должен быть чист!

А он погряз, испачкался. Другой.

— Леон, — Янис предприняла попытку усмирить безумного зверя, — она все поняла. Я думаю, что все хорошо…

Янис встала, осторожно приблизилась. Положила руки на плечи, касаясь только ткани и никогда кожи, провела вниз по забитым мышцам. Леон позволил. Коснулась спины, обхватила поясницу, повела ладони к завязкам на штанах.

Он был взвинчен. Он не хотел. Ее.

Поэтому запрокинул голову, закрыл глаза и заменил картинку.

Другие ладони — не Янис — развязали шнурки.

Дыхание Леона судорожно сорвалось, он резко скинул верхнюю часть одежды и тихо сказал:

— Можно.

Дофамины в теле девушки пришли в буйство. Она не догадывалась, что за этими словами и позволением спрятано что-то более постыдное и уродливое. Грязное. Для нее.

Для него — освобождение. Возможность ощутить то желанное, чего он жаждал как воздуха, настолько, что боялся признаться даже себе. То, о чем он мечтал ночами, но каждый раз жестоко наказывал за подобные мысли.

Леон — Лазарь. Она — недосягаемое божество.

Картинки захватывали Леона. Ладони пришлись по груди, ниже. Стянули штаны. Она обошла его и опустилась на колени — Янис знала, чего он хотел. Леон же не открывал глаз, зашипел, дернув губой, когда она взяла его в рот. Опустил руку ей на голову и резко вогнался вперед.

Эти минуты! Эти чистые, полные блаженства минуты, когда Леон видел белые волосы, голубые глаза и тонкие руки. Внутри все пульсировало животной страстью. Он хотел больше, больше и больше! Еще и сильней.

Она позволяла. Он делал.

Когда пик безумия почти достиг апогея, Леон резко остановился. Открыл глаза, разрушая иллюзию, и отшатнулся, как и всегда, осознавая происходящее.

Янис поднялась, видя привычную отчужденность и потерянность в серых глазах. Она не догадывалась, поэтому горела, глядя на совершенное тело. Скинула одежду, оставаясь нагой. Предложила себя.

Леон, гложимый виной, но будучи в сонной иллюзии, был готов на обмен. Как и всегда, он брал, что хотел, но отдавал то, что нужно.

— Сядь.

Янис повиновалась, уселась на стол и раздвинула ноги. В прошлой жизни она бы распустила волосы, прикрыла шрам. Но не с ним. Все в ней трепетало и умоляло его приблизиться.

Он — опасный, большой, до сумасшествия сильный. Глядел на нее, как на мясо. Оттого она и сходила с ума. Никто никогда не желал ее так. Между ног становилось влажно лишь от взгляда, которым он водил по ее телу. Еще немного и она не выдержит, сама прикоснется к себе, только бы смотреть на него и смотреть.

Леон вернулся к штанам, выудил шнурки и вновь пошел к ней. Янис научено выставила ладони вперед, позволяя ему. Но он все еще пребывал в бешенстве, поэтому отвел ее руки назад, да так, что Янис взвизгнула, а из глаз посыпались искры.

— Я говорил тебе молчать?

Девушка тяжело дышала и сумела только кивнуть.

Леона такой ответ не устроил.

Он грубо схватил ее за щеки одной рукой и сдавил. Вторую завел под ягодицу и потянул на себя. Янис всхлипнула от боли, и Леон украл этот звук. Его пальцы поползли выше, ущипнули за кожу.

Его пробрало до костей.

Янис вновь вскрикнула, ощущая тяжелые руки Леона. Он отпустил ее. Та принялась жадно изучать его рот, сплетать языки. Она упивалась до бешенства, открывая новую ненасытную себя.

Леон же очертил ее грудь, обвел ореол пальцем, сжал. Янис подалась вперед. Но он не спешил, растягивая наказание, что доводило до исступления. Янис превращалась в животное, терлась, просила.

— Глупая Янис. Я ведь говорил, — он шептал ей на ухо. — А ты не послушала. Сейчас я оставлю тебя такой, а сам уйду. Здесь найдется, кто счастлив будет сменить тебя.

— Не уходи! — сказала она слишком громко.

Леон улыбнулся.

— Что же мне с тобой делать? — Он вновь сжал соски, выкрутив их. Янис застонала его любимую песню.

— Что хочешь! Что хочешь, только… только…

Без разрешения Янис придвинулась ближе, задевая его. Член дернулся, но Леон остался невозмутим.

— Что захочу? Ты уверена, Янис?

— Да. Да!

— Хорошо.

Леон выпрямился, отпуская девушку. На минуту залюбовался разгоряченной кожей, красными сосками и мелкой россыпью синяков, что успел оставить до этого. Маленькая картинка в ее собственной комнате. Сжавшаяся, немного напуганная, но до боли желавшая принять его, выполнить любую просьбу. Подчиниться.

Он ввел в нее один палец, и Янис застонала, прекрасная, понимая, что будет дальше. Леон нащупал точку, большой палец положил на клитор. С каждым новым кругом усиливал нажим, глядя, как глаза Янис закатывались от удовольствия. Ее начала бить крупная дрожь, бедра задергались. Леон нажимал все сильней. И когда судорога скрутила тело, с силой ворвался в ее лоно, не вынимая пальца.

Янис пропала, она растворилась, исчезла. Все существования сузилось до его пальцев и члена, что вбивался в нее. Леон ускорял темп. Не входил, а ударял. Он следил за каждым выдохом, каждым сорвавшимся стоном. Одной рукой держался за стол, второй разрывал ее изнутри, растягивал. Палец выводил нужную точку, приближая ее к взрыву.

Однако случилось то, чего не должно произойти.

Шнурки, что использовали так часто, прохудились. Янис извивалась, а в какой-то момент дернула руками и ощутила, как веревка треснула. Не осознавай опасности, она сжала плечи Леона.

Наслаждение сменилось жгучей вспышкой боли. Янис по-настоящему закричала — уже не от удовольствия. Она распахнула глаза и увидела пылающую ярость.

Леон выкрутил ей запястье и отвел в сторону. Гнев мощной волной ударил в грудь.

— Я говорил тебе никогда не трогать меня?!

Все это время, что импульсы от запястья тянулись до плеча, Леон не выходил из нее.

Леон смотрел, как катилась слеза. На вторую. Сделал толчок. Вновь сжал покалеченную кисть. Янис вскрикнула. Он вновь толкнулся, нажимая на клитор.

Он знал — так делать нельзя. Янис больно. Но что-то другое завладело им в этот момент. Страшное и темное, то, чего Леон боялся в себе. Через силу он отпустил ее ладонь, но выходить не стал. Большим пальцем провел по шраму, безмолвно спрашивая разрешения. Янис прильнула.

Тогда он схватил ее волосы и грубо притянул к своему лицу.

— Никогда так делай, — нежно прошептал он. — Ты же знаешь, я не могу контролировать себя.

Лазарь обязан быть чист.

Он вновь толкнулся в нее.

— Ты простишь меня?

Поцеловал скулу, осторожно прикусил. Янис открыла ему шею, и он последовал просьбе. Лишь бы загладить вину.

— Простишь?

Облизнул мочку уха, посасывая. Как нравиться ей.

— Да, — ответила честно. Наслаждение вернулось в ее голос.

Тогда он снова натянул ее волосы, губами поймал вскрик.

Янис позволяла ему то, чего он сам не мог позволить себе.

4

Они сидели с Фаязом у какого-то ручья. Вода приносила Леону успокоение. Казалось, она уносила всю мерзость, что жила внутри. А еще навевала воспоминания. О доме. О прошлой семье.

Весна медленно кралась, расширяя ручейки. Местами просачивалась трава, а воздух стал теплей. Солнечных дней становилось больше, и изредка они наведывались сюда, посидеть на камнях, спокойно покурить и поговорить. Иногда приходила Иванна, никогда Елена. После ухода Дмитрия она стала затворником, вечно пропадающим на работе. Леон ничего не мог сделать, на его уговоры сестра не поддавалась, и ему приходилось смиренно сидеть и наблюдать.

Нельзя отрицать, что Елена училась жить с новой собой. От этого его ненависть к Дмитрию чуть померкла. Но не исчезла. Худшие дни пусть и прошли, но все еще жили в его памяти. Елена тосковала, а он был бесполезен. Она нуждалась в его помощи, а он ничего не мог сделать.

Прямо как тогда.

— Хватит думать, — перебил его мысли Фаяз. — Тебе не идет.

И прикурил сигарету.

— Всем идет думать. Попробуй, может, приноровишься.

Но Фаяз не собирался отступать. Зажав закрутку между зубов, он повернулся корпусом к Леону и показательно оглядел его.

— У тебя рожа такая, знаешь. Извороченная. Тебе вообще думать нельзя. Вид портит.

Леон ухмыльнулся и уставился на воду.

— Тебе бы подружку завести.

Слова Фаяза неприятно кольнули, но Леон лишь оскалился, продолжая хранить молчание.

— Я знаю, что вы с Янис не особо ладили, но как-то вот так…

— Дело не в Янис! — почти прорычал Леон.

Рядом с ним он почему-то становился мальчишкой. Фаяз действовал на него странно. Вступив к нему в отряд, Леон наконец-то по-настоящему скинул с себя бремя правления, прекрасно вписываясь в местную иерархию. Фаяз никогда не давал ему заскучать, обучал и приглядывал.

Почему-то в такие моменты он вспоминал отца. А потом злился на себя.

— Я знаю, — спокойно, почти ласково ответил он. Но, видя, что мальчишка еще не готов к этому разговору, отвернулся. — Видишь эти облака? — Он ткнул пальцем в небо. Леон нехотя перевел взгляд. — Иванна каждый чертов раз спрашивает меня, на что они похожи. И знаешь что? Я отвечаю абсолютную чушь! Первое, что приходит на ум. Ты спросишь, зачем я это делаю, так я отвечу…

Здесь могла быть долгая и поучительная история. Фаяз вообще любил долго и нудно рассказывать жизненные мудрости, которые сам же и придумал. Но сегодня Леон решил перебить его.

— Какого это? — Он старался, чтобы его голос звучал ровно, насмешливо, но на следующем предложении безнадежно провалился: — Любить без ответа.

Фаяз засмеялся. Потом замолчал. Отбросил сигарету.

— Это как тонуть, — начал он. — Тебя тянет и тянет. Смотришь вниз, а дна нет. Наверху свобода, но перед тобой толща воды. Тебе кинули трос, а схватиться не можешь. Вроде все есть, а спасение недоступно.

Оба замолчали, думая о своем.

— Ты еще молод, Леон. Я понимаю, что… все сложно. Но Елена, — Леона передернуло, — это не конец.

Леон, конечно же, был согласен. Елена не конец — она начало.

— Ты должен перестать держаться за нее. Это будет сложно, но только так ты сможешь помочь себе.

— Чтобы помочь, нужно захотеть. А я не хочу.

И это была правда. Несмотря на боль и страдания, Леон хотел всего этого. Такова его жизнь. Когда-то Елена спасла его. Теперь он всегда будет спасать ее. Будет рядом в той роли, в которой он нужен. Сделает все для ее счастья.

Он выдохнул. Ему стало легче. Леону попросту нужно было услышать. Чтобы понять самому.

— Ты должен сказать ей, — произнес Леон.

— Кому? — Фаяз сделал вид, что не понял.

— Иванна любит призрака. И всегда будет любить. Как она думает. Но вы уже слишком многое прошли вместе, чтобы остаться просто Фаязом и просто Иванной. Скажи ей.

Фаяз прыснул со смеха.

— Глупый ты еще.

Но Леон собрался, посмотрел на него.

В такие моменты Фаяз чувствовал некую гордость за этого парня. Леон всегда ставил себя непобедимым, непоколебимым. Но все была фальшь. Мальчишка в душе, снаружи солдат. Фаяз же видел, что Леон потерялся. Незаметно, отрицая для себя самого, он быстро привязывался.

Уход Дмитрия ранил не только Елену. Леон стал злее, опасней. Кидался вперед на заданиях. Сначала Фаяз думал, что дело в грусти Елены, но однажды заметил тоскливый взгляд на равнину. Все стало до глупости очевидно. И с того дня Фаяз старался проводить с Леоном больше времени, чему-нибудь учить его. Проводить время вместе. Как мужчины.

Как отец.

И когда Леон смотрел на него так серьезно, по-взрослому, черт возьми, Фаязу казалось, что он раздувался от гордости.

За своего мальчишку.

— Мой случай безнадежен, — начал Леон. — А вот твой — нет. Ты должен пойти к ней и все рассказать!

Фаяз хмыкнул, скрывая внутреннюю дрожь. Когда-нибудь он решится. Возможно, даже вспомнит серьезный взгляд и эти слова. Но сейчас он поднялся, потрепал Леона по волосам и сказал:

— Пошли. Дежурство пропустишь.

Леон поднялся.

Его задача — защищать.

И он всегда будет.

Куда бы ни закинула его жизнь. Он навсегда…

Лазарь.