"Фантастика 2026-1" Компиляция. Книги 1-22

Глава 1

День выдался омерзительным. В Гаване каждый день как лотерея: сегодня тихо, город дышит ленивой жарой, завтра — где-нибудь бахнет, и воздух начнет звенеть от напряжения. Но сегодня было не так. Сегодня было просто тошнотворно. Не об этом я думал, когда давал согласие Красной Бороде служить в DIER. Последнее расшифровывалось как Департамент разведки повстанческой армии.

После бегства Батисты, после того, как старый режим рассыпался в прах, новое, коалиционное правительство лихорадочно формировало свои структуры. BRACO, одиозная спецслужба диктатора, была ликвидирована, её бывшие сотрудники либо бежали, либо были арестованы, либо, как шептались в кулуарах, «исчезли». На смену им пришли новые люди, новые ведомства, новые названия. DIER, под руководством Красной Бороды, был одним из них. Его задача была понятна — «защита завоеваний революции». На деле это означало сбор информации, проверку лояльности, поиск агентов Батисты, коих осталось во всех ведомствах масса, — словом, всё то, что всегда сопровождает период становления новой власти.

Разговор с Бородой был очень простым.

— Луис! — сказал Мануэль, вызвав меня курьером в здание генерального штаба DIER. — Людей катастрофически не хватает, а ты себя хорошо зарекомендовал, плюс за тебя поручился Педро. Наши цели и задачи разделяешь. Беру тебя работать в департамент. Мне срочно нужен адъютант. Видишь, какой завал?

Борода кивнул на огромную стопку документов, что скопилась на столе. Собеседования не получилось — раздался телефонный звонок, Мануэль начал орать в трубку, что DIER не отвечает за саботаж на верфях. Если рабочие не вышли на смену, то он ничем помочь не может. Пока не может — департамент только формируется.

Я взял со стола несколько попавшихся документов, пошел работать. В обед мне выдали удостоверение, пистолет, заставили принять присягу новому правительству. А что делать? Аптека была закрыта, Люсия куда-то запропала, я еле сводил концы с концами. Зарабатывать где-то на жизнь надо было.

Мои служебные обязанности были далеки от героических приключений. Я сидел в маленькой, душной комнатке, сортировал первичные документы, набивал на пишущей машинке одним пальцем служебки для Красной Бороды, выполняя, по сути, секретарские функции. Ни в каких специальных операциях я не участвовал, чему был безмерно рад. Мой опыт с банком, с последующей поездкой в Гису оставил не самые приятные воспоминания. Я устал от постоянного напряжения, от необходимости притворяться, от риска быть пойманным или убитым. Мне хотелось стабильности, тишины, возможности спокойно заняться своим делом. Найти их. Тех, кто отнял у меня всё.

А еще меня просто изматывала дорога на службу. Тридцать километров в одну сторону! Больше часа от моего дома. Надо было умудриться не опоздать на омнибус, который раз в час, а то и реже, ехал до Центрального парка. Оттуда пересесть на городской автобус, который ехал до Марьянао, а потом пешкодралом до военного госпиталя Колумбия, в котором располагалась штаб-квартира DIER. А вечером — то же самое в обратном порядке. Хорошо ещё, что автобусы шли через новый тоннель под бухтой: без него дорога растянулась бы ещё сильнее.

Сегодня был особенно противный день. Пришлось обрабатывать пачку анонимок с доносами. Вроде не этим занимается Пиньейро. Может, их нам даже ошибочно принесли. Десятки грязных листочков, исписанных кривым почерком, полных обвинений, клеветы, мелких обид. Соседи писали друг на друга, коллеги — на коллег, бывшие друзья — на друзей. Все грехи, реальные и вымышленные, всплывали на поверхность. Пришлось регистрировать. Каждый донос, каждую фамилию, каждое обвинение. Я видел в этих бумагах отражение самого низменного, что есть в человеке — зависти, страха, желания возвыситься за счёт другого. Это было отвратительно. И всё это нужно было систематизировать, проверять, обрабатывать. От одной мысли о предстоящей работе меня мутило.

Я досидел до конца рабочего дня, чувствуя себя опустошённым. Голова гудела от потока чужой грязи, глаза болели от мелкого почерка. Мне срочно нужен был отвлечься, забыться. И я решил по дороге домой зайти в бар. В Марьянао, богатом районе, этого добра было навалом. Ближайший назывался «Эль Флоридита». Не очень большой — шесть столиков, но самое то, чтобы отвлечься от всего.

На улице было еще светло, но солнце уже клонилось к горизонту, окрашивая небо в нежные оранжево-розовые тона. Воздух, после душного кабинета, казался относительно прохладным, пах морем и еще чем-то неуловимым.

«Эль Флоридита» встретил меня шумом и гомоном. Двери были распахнуты настежь, и изнутри на улицу выплескивались звуки сальсы, звон бокалов, громкий смех. Внутри, несмотря на ранний вечер, было уже многолюдно. Бармен, ловко жонглируя шейкерами, смешивал коктейли, его руки мелькали в отсвете неоновых вывесок. Столики были забиты, люди стояли плотными группами, оживленно переговариваясь. Свободные места были только за длинной барной стойкой, тянувшейся вдоль одной из стен.

Я протиснулся сквозь толпу, стараясь не задевать никого локтями. Наконец, добрался до стойки, нашёл небольшое свободное пространство. Огляделся. И тут мой взгляд упал на конец стойки. Там, чуть в стороне от основного шума, сидел бородатый мужчина. Он был одет в простую, с коротким рукавом, рубашку цвета хаки, такую же, какие носили многие местные, но на нём она сидела с какой-то особой, непринуждённой элегантностью. Его борода, коротко стриженная, была серебристой, как и волосы. Лицо, покрытое морщинами, носило следы долгого пребывания на солнце.

Но что привлекло моё внимание, так это его занятие. Перед ним стояла старая, но явно ухоженная портативная печатная машинка «Роял», у нас на службе точно такие стоят. И он печатал. Быстро, ритмично, его пальцы порхали над клавишами, словно ласточки над водой. И самое удивительное: он не смотрел на бумагу. Его взгляд был устремлён куда-то вдаль, поверх голов толпы, словно он видел нечто, недоступное другим. Он печатал вслепую, с такой уверенностью, будто слова сами выходили из-под его пальцев. Это было завораживающее зрелище.

Любопытство взяло верх над усталостью. Я подошёл ближе, устроился на свободном стуле рядом с ним. Бармен, поймав мой взгляд, вопросительно кивнул.

— Дайкири, — сказал я.

Бармен ловко смешал коктейль, поставил передо мной бокал. Я сделал глоток. Прохладный, освежающий, с лёгкой кислинкой. Именно то, что мне было нужно. Я снова посмотрел на мужчину. Он продолжал печатать, его взгляд всё так же был устремлён вдаль.

— Вы писатель, сеньор? — не удержался я, нарушив тишину между нами.

Мужчина медленно повернул голову. Его глаза, голубые и проницательные, остановились на мне. В них читалось одновременно и лёгкое удивление, и привычное равнодушие человека, которого часто отвлекают от дела.

— Можно и так сказать, — ответил он, его голос был низким, чуть хрипловатым, с лёгким акцентом. — А вы, молодой человек?

— Я Луис. Служу в DIER.

Вообще, нам запретили раскрывать, где мы работаем и обязали носить штатские костюмы, но сейчас меня почему-то прорвало.

— DIER, значит, — усмехнулся он. — Тайная полиция с новым названием. Ну и как там у вас? Новая метла по-новому метёт? Меня зовут Эрнест.

Я замер. В голове что-то щёлкнуло. Борода. Акцент. «Эль Флоридита». Дайкири. Имя. Он не очень-то похож на портрет с обложки журнала «Богемия», в котором я прочитал «Старик и море», но что-то общее есть, конечно.

— Вы… Эрнест Хемингуэй? — мой голос дрогнул.

Он улыбнулся, его глаза чуть прищурились.

— Допустим. Надеюсь, вы просто так ко мне подсели. Я своих взглядов на происходящее не скрываю и молчать не планирую!

Ни про какие взгляды Хемингуэя я слыхом не слыхивал, поэтому промолчал, потягивая коктейль. О чем бы нейтральном спросить? Да вот же! Слепой метод печати. То, что мне сейчас нужно больше всего.

Разговор завязался сам собой — спросить про печать было отличным ходом. Мы поговорили про десятипальцевый метод, потом про местные коктейли. Все было легко благодаря тому, что Эрнест под вечер уже поднабрался рома, был расположен поболтать о том о сем.

Постепенно разговор стал интереснее, глубже. Мы говорили о Кубе, о политике, о людях, о борьбе. Он спрашивал меня о моих впечатлениях, новой власти, о Фиделе, настроениях в городе. Я, стараясь быть максимально откровенным, но при этом осторожным, делился своими наблюдениями. Рассказывал о несправедливости, о надеждах и разочарованиях. Хемингуэй слушал внимательно, иногда кивая, иногда задавая наводящие вопросы. Его взгляд был цепким, проникающим, словно сканировавшим меня, пытаясь выудить из моих слов что-то большее, чем просто информацию. Как будто он уже писал о тебе.

Алкоголь, принятый на голодный желудок, быстро начал действовать. Я почувствовал лёгкое головокружение, мысли стали путаться, но при этом приобрели какую-то острую ясность. Мой внутренний Симон Григорьев, затаившийся где-то глубоко, начал просыпаться, подталкивая меня к давно мучившему вопросу.

— Сеньор Хемингуэй, — начал я, чувствуя, как слова сами вырываются наружу, — я совсем недавно прочитал ваш рассказ «Убийцы».

Он кивнул, и его взгляд стал задумчивым.

— Старый рассказ.

— Да. И меня очень затронула его главная тема. Месть. Что вы думаете о ней? О её природе?

Я смотрел на него, ожидая ответа. Этот вопрос, мучивший меня так долго, теперь стоял ребром. Моя клятва, данная в газовой камере, висела надо мной как дамоклов меч. Я искал оправдания, объяснения, возможно, даже отпущения грехов. Я хотел понять, прав ли, желая отомстить. И как далеко могу зайти.

Хемингуэй отложил стакан, повернулся ко мне, облокотившись на стойку. Его взгляд был серьёзным, но не осуждающим. Он сделал паузу, словно собирая мысли, а затем начал говорить. Его голос был неторопливым, каждое слово казалось весомым, отточенным, как камень, обточенный морскими волнами.

— Месть, Луис, — начал он, — это как жажда. Она может быть сильной, всепоглощающей. Ты чувствуешь, что не можешь жить без того, чтобы её не утолить. Она жжёт внутри, не даёт покоя, отравляет каждую мысль. И когда ты наконец-то добираешься до источника, когда ты пьёшь она даёт лишь кратковременное облегчение. А затем наступает ещё большая пустота. И ещё большая жажда. Пьешь и не напиваешься. Понимаешь?

Он взял свой дайкири, сделал небольшой глоток. Я внимательно слушал, впитывая каждое слово. Он говорил не как проповедник, а как человек, видевший многое, испытавший многое.

— В «Убийцах», — продолжил Хемингуэй, — Ник Адамс пытается предупредить Оле Андерсона, что за ним пришли, что его убьют. Но Андерсон ничего не делает. Он просто лежит в постели, ждёт. Он знает, что его убьют, и он принимает это. Почему? Потому что иногда человек просто устаёт от борьбы. Устаёт от страха. Устаёт от мысли, что он должен что-то делать. И тогда он просто сдаётся. Месть требует сил. Она требует постоянного напряжения, постоянной готовности. А когда ты постоянно готов, напряжён, то перестаёшь жить. Становишься рабом своей жажды.

Я почувствовал, как что-то внутри меня сжимается. Он будто про меня говорил. Раб своей жажды.

— Но если ничего не делать, — сказал я, — если просто лежать и ждать разве это не трусость? Разве это не означает, что зло победит?

Хемингуэй покачал головой.

— Не всегда, Луис. Не всегда. Иногда бездействие — это не трусость, а мудрость. Или усталость. Или просто понимание того, что есть вещи, с которыми ты не можешь справиться. Что есть силы, которые тебя превосходят. И тогда остаётся только принять свою судьбу. И уйти достойно. Или нет. Некоторые пытаются бороться, даже когда знают, что обречены. Но это уже другая история.

Он посмотрел на меня, и в его глазах появилось что-то похожее на сочувствие.

— Месть никогда не приносит удовлетворения, Луис. Она лишь создаёт новые циклы насилия, новые страдания. Ты убиваешь одного человека, и его братья приходят за тобой. Ты убиваешь их братьев, и их сыновья приходят за тобой. Это бесконечная цепь, из которой очень трудно вырваться. Единственный способ порвать её — это перестать сражаться. Перестать мстить. Но это, Луис, самое сложное. Отказаться от неё это требует гораздо большей силы, чем сама месть. Нужно умереть и родиться заново.

Я сделал ещё один глоток дайкири. Похоже надо что-то заказать поесть. Иначе развезет.

Писатель снова посмотрел на меня, его взгляд был глубоким и проницательным.

— Ты интересный парень, Луис. Я это вижу. Что-то такое у тебя в глазах… Ты можешь выбрать свой путь. Но выбирай его мудро. Потому что твой выбор повлияет не только на тебя. Но и на тех, кто рядом. И на тех, кто придёт после.

Я сидел молча, переваривая его слова. В голове звенело.

Хемингуэй поднялся со стула, двигаясь чуть резковато, будто стараясь не ошибиться. Наверняка он выпил порядком сегодня. А пока разговаривал, не очень и заметно было.

— Мне пора, Луис. Было приятно поговорить.

— И мне, сеньор Хемингуэй. Спасибо.

Он кивнул, затем протянул мне руку. Я пожал её. Его ладонь была крепкой, мозолистой, как у человека, привыкшего к тяжёлому физическому труду.

— Удачи тебе, Луис. И помни: иногда самое сложное — это не бороться. А остановиться. Эй, Пабло, спрячь мою пишущую машинку! — крикнул он бармену. — Я пришлю за ней кого-нибудь.

Он развернулся и, не оглядываясь, пошёл к выходу, растворяясь в шумной толпе «Эль Флоридиты».

Я сидел ещё некоторое время, допивая свой дайкири. Слова Хемингуэя эхом отдавались в моей голове, смешиваясь с музыкой, с шумом бара, с запахом рома и сигар.

Домой я поехал на такси. Гулять так гулять. Дороже, конечно, чем на автобусе, зато быстрее и без пересадок. И на ноги никто не наступает. Может, попросить Пиньейро выделить мне служебный автомобиль? А что, я не последний человек, адъютант главного инспектора Департамента операций. На «Кадиллак» не претендую, согласен даже на «Форд». Я улыбнулся. Такое в голову только спьяну прийти может.

К счастью, таксист попался молчаливый. За всю дорогу он произнес всего пару-тройку слов, да и то, обращался не ко мне, а к народу Кубы через опущенное стекло. Мне после встречи с писателем разговаривать ни с кем не хотелось. Я всё сидел на заднем сиденье, и вспоминал его слова о прекращении борьбы. Цель есть, и пока она не достигнута, останавливаться нельзя. Зачем я тогда здесь? Если расслаблюсь, хватит одного воспоминания — посиневшие тела на полу газовой камеры — и станет ясно: ничего не закончилось. Где-то те, кто был виновен, смеются. Ходят в кино по воскресеньям. Пьют пиво в тех же забегаловках. Пусть они сгниют в лесочке, пожираемые муравьями и мухами. Тогда, может быть, мне действительно будет позволено остановиться.

Из дум меня вырвал голос водителя:

— Заснул, что ли? Вот твой дом, с зеленым забором. Этот?

— Да, извините, — пробормотал я, протягивая ему деньги.

— Ну спокойной ночи тогда, — буркнул таксист, и, едва я хлопнул дверцей, поддал газу.

Я подошел к калитке, открыл ее, и шагнул во дворик. Надо будет подправить забор, а то после «золотого нашествия» кое-что тут на соплях держится. А ну, сколько народу туда-назад шастало, носили ящики. Кстати, полы выдержали нагрузку. Хотя отмывать пришлось долго…

Сунул ключ в замочную скважину — и застыл. Ключ не поворачивался. Я же утром закрыл на четыре оборота, помню точно. Обокрали? Сердце слегка ёкнуло. Что думать, сейчас посмотрю. Тихо открыл дверь и вошел. Нашарил на подоконнике спички, поставил поближе свечу, и открыл коробок.

— Долго же тебя ждать приходится, Луис, — вдруг услышал я из спальни.

Глава 2

Когда в пустом доме кто-то начинает с тобой разговаривать, то есть только два объяснения: либо тебе это показалось, либо дом не так пуст, как ты думал.

Я всё же зажег свечу и повернулся к входу в спальню. На пороге стояла Люсия. Она выглядела так, будто не спала несколько дней. Волосы растрепаны, платье помято, глаза красные и опухшие. Она на мгновение замерла, затем на её лице промелькнула тень облегчения. Мы обнялись

— Привет, Люсия. Как-то ты неожиданно.

— Не рад? Извини, что влезла в дом без разрешения, не стала тебя ждать.

— Не болтай ерунду. Я очень рад тебя видеть. Давно приехала?

Она теснее прижалась ко мне, уткнувшись носом в плечо. Из-за этого голос ее звучал чуть приглушено, но я не стал разрывать объятий.

— Утром. Прости, я без спросу… Так неудобно теперь…

— Ты хоть поела?

— Нет, только пришла, и упала спать. Извини еще раз.

— Скажешь еще раз это слово — выгоню. Давай срочно поедим

Она оторвалась от меня, шагнула к столу, и тут ее повело, будто сейчас она рухнет в обморок. Я подхватил её под локоть, помог присесть на стул. Метнул из ледника на стол ветчину, сыр, достал хлеб. Поставил вариться кофе.

— Ох, Луис, — начала она, её голос был хриплым, едва слышным. — Ты даже не представляешь, что я пережила.

Я наблюдал за ней, чувствуя, как внутри меня поднимается волна сочувствия. Моя Люсия, такая сильная, такая решительная, теперь сидела передо мной, опустошенная.

— Я работала в полевом госпитале под Баямо, — продолжила она, отставив стакан. — Сестрой милосердия. Целыми днями мы перевязывали раненых, помогали врачам. Столько боли, столько крови… Ты бы видел, Луис. Глаза закрываешь, а перед тобой — только раненые, их стоны, их искаженные лица. Я почти не спала, не ела. Казалось, что это никогда не кончится. Но потом… потом всё изменилось.

Она сделала паузу, словно собираясь с мыслями. Её взгляд блуждал по комнате, не цепляясь ни за один предмет.

— После того, как наши взяли Гавану, пришел приказ. Всех раненых перевести в настоящие больницы. В городе был госпиталь для солдат Батисты. Это было как чудо, Луис. Мы работали день и ночь, перевозили раненых, размещали их. А потом, когда всё закончилось, нам сказали… что мы свободны. Можем идти домой. Поблагодарили и отпустили. Я не могла поверить своим ушам. Свободна. После стольких недель в этом аду.

Её голос дрогнул. Я осторожно положил руку ей на плечо, пытаясь выразить свою поддержку.

— Я поехала домой, — продолжила Люсия. — Мне казалось, что я лечу, не касаясь земли. Так хотелось увидеть маму. Но когда я подошла к нашему дому… — она провела рукой по лицу, пытаясь смахнуть невидимые слезы. — Его не было, Луис. То есть, он был. Но… всё разрушено. Дверь сломана, мебель разбита. Всё перевернуто, разбросано. Будто ураган прошелся. Я сразу поняла. Это BRACO. Отыгрались за то, что не смогли схватить. Разгромили всё, сломали… Всё, что у нас было. Мама, слава богу, всё еще у родственников в деревне.

В её голосе звучала такая боль, такое отчаяние, что я почувствовал, как внутри меня всё сжимается.

— Мне было так плохо, Луис, — она опустила голову. — Так одиноко. Я пошла в аптеку. Думала, там найду тебя. Но и она была закрыта. На дверях висела какая-то бумажка, с печатью. Новые власти ее национализировали.

— Все позади! — кофе поспел, я начал готовить бутерброды.

— И вдруг, — Люсия подняла голову, её глаза блеснули. — Я увидела сеньора Сагарру. Он шел по улице, такой… хмурый, как всегда. Я подошла к нему, он сказал, что ты в городе. Что занимаешься боксом. И я… я решилась приехать. Добралась на автобусе, на такси денег не было. Они вообще куда-то все пропали. Нашла запасной ключ под камешком…

Она улыбнулась, и эта улыбка, несмотря на усталость, была тёплой, искренней. Я почувствовал, как что-то внутри меня оттаяло.

— Конечно, Люсия, — сказал я, протягивая ей руку. — Оставайся у меня. Здесь есть еда, есть кровать — вещи твои перевезем. И тебе не нужно больше бояться. Ты можешь жить здесь сколько угодно.

— Спасибо.

Она даже не доела. Начала клевать носом с бутербродом в руке. Да… Досталось девчонке. Я помог ей подняться, провел к кровати. Она опустилась на неё, свернулась калачиком, и мгновенно уснула, словно до этого держалась из последних сил. Её дыхание стало глубоким, ровным. Сел рядом на пол, наблюдая за ней. Моя Люсия. Она прошла через многое. И теперь она была здесь, рядом со мной.

Как-то мне сразу спокойнее стало. Есть на кого опереться. Да, ухаживания у нас свелись к разделенной кесадилье и мертвому аптекарю. Так себе роман, не для дамских книг. Пусть живет, сколько захочет, мне не жалко. Жалование в DIER у меня всяко повыше, чем у Альвареса, на двоих хватит, еще и останется.

Я помылся и осторожно лег рядом с Люсией. Она спала глубоким, безмятежным сном. Слушая ее сопение, и сам не заметил, как уснул.

Утром проснулся раньше нее. Сел рядом, читал старую газету, «Diario de la Marina» за конец декабря, которую нашел под кроватью, и ждал, пока она проснется. Вот, кстати, заметка о волне арестов в столице и провинциях — людей, подозреваемых в связях с повстанцами, арестовывали без надлежащего суда, применяя допросы с насилием. Да уж, статья в тему. Вспомнил я и слова Хемингуэя о «новой тайной полиции». Вывеску поменяли.

Когда Люсия наконец открыла глаза, солнце уже поднялось высоко.

— Прости, Луис, — прошептала она, — я так долго спала. Разве тебе не надо на работу?

— Сегодня воскресенье.

— Ах, да. Давай я сделаю нам обед. У тебя есть продукты?

— В городе перебои со снабжением. Говорят, введут карточки. Но кое-что я смог купить на рынке. Есть немного свинины, овощи.

— На суп хватит.

На лице девушки появилась лёгкая улыбка. Мы немного помолчали, наслаждаясь тишиной. Затем я решил рассказать ей о своих делах.

— Знаешь, Люсия, сеньор Сагарра хочет послать меня на городской чемпионат по боксу. Уже этой зимой.

— На чемпионат? А мне Сагарра рассказывал, что ты редко приходишь на тренировки.

Я почувствовал, как мои щёки краснеют. Она была права. Мои походы в «Эль Флоридиту» были не лучшим способом подготовки. Но её слова задели меня за живое. Чемпионат. Бокс. Всё это казалось таким мелким, таким незначительным на фоне моей настоящей цели.

— Люсия, — сказал я, стараясь говорить спокойно, — для меня этот чемпионат… он не так уж и важен. Я иду туда не ради победы. Мне нужно стать сильнее. Научиться драться. Но не ради кубка. У меня… у меня есть другие цели.

Она посмотрела на меня, её взгляд был проницательным, изучающим. Она, наверное, чувствовала, что за моими словами скрывается нечто большее, чем просто безразличие к спорту. Но она ничего не сказала, лишь кивнула, приняв мой ответ. И на том наш разговор закончился. Мне стало понятно, что моя Люсия далеко не так наивна, как кажется.

— Пойдем готовить обед. И тут надо прибраться! Смотри сколько пыли по углам…

Ну все. У меня появилась женщина и теперь жизнь не будет прежней.

Следующий день в штаб-квартире DIER, как обычно, начался с рутины. Я сидел в своей маленькой, душной комнатушке, перебирал бумаги, раскладывал их по папкам. Солнце било в окно, и воздух был тяжелым, неподвижным. За стеной слышались звонки телефонов, приглушенные голоса, стук пишущих машинок. Всё это создавало атмосферу бесконечного бюрократического болота, в котором я медленно, но верно тонул. От воспоминаний о прошлом я не спасался даже в рабочее время — они постоянно преследовали меня. А этот ночной сон о Йосе, он ведь не просто так пришел.

Вдруг дверь распахнулась, и в комнату вошел Барба Роха. Он выглядел усталым, но его глаза, как всегда, горели каким-то внутренним огнем. В руках он держал стопку бумаг, которые с шумом бросил на мой стол.

— Новая порция доносов — произнес он, его голос был глухим, низким. — Луис, я уже не могу. Мне кажется, что я скоро сойду с ума от этих бумаг.

Он сел напротив меня, облокотившись на спинку стула, и провел рукой по бороде. В его взгляде читалась такая безнадежность, такое отчаяние, что я невольно содрогнулся.

— Революция, Луис, — продолжил он, — она превратила меня в чиновника. Вместо того чтобы бороться с врагами, с теми, кто предавал нашу Кубу, я сижу здесь и роюсь в этих проклятых бумагах. Читаю доносы, заявления, отчёты. Мне кажется, что я медленно, но верно, теряю себя. Я не для этого шёл в горы. Не для этого рисковал своей жизнью. Департамент операций, как же! Пора переименовать в «снабжение архива».

Он говорил, и в его голосе звучала такая боль, такое разочарование, что я почувствовал к нему искреннее сочувствие. Барба Роха, этот могучий, харизматичный лидер, теперь сидел передо мной, сломленный рутиной. Он был как лев, запертый в клетке, вынужденный гоняться за мухами вместо того, чтобы охотиться на газелей.

— Амиго Пиньейро, — начал я разговор, к которому готовился давно. Ибо я тоже «погряз и тонул» — Я понимаю вас. Это очень тяжело. Но, возможно, у меня есть кое-что, что сможет вас отвлечь. И, возможно, даже… послужит делу революции.

Он поднял на меня глаза, в его взгляде появилась лёгкая искорка интереса.

— Что такое? — спросил он.

— Я тут… недавно познакомился с одним писателем, — сказал я, стараясь говорить как можно более непринуждённо. — С Хемингуэем. Ну, вы с ним знакомы, сами говорили. Его все знают.

Барба Роха кивнул.

— Да, знаю. Старый чудак. Что он рассказал?

Я сделал глубокий вдох, собираясь с мыслями. Сейчас или никогда. Моя клятва, моя месть, мой шанс.

— Он ничего не рассказывал, — ответил я, — но он заставил меня задуматься. О мести. О тех, кто ушёл от правосудия. И я подумал… я подумал о нацистах. Тех, кто скрывается в Аргентине.

Я смотрел на него, ожидая реакции. Лицо Пиньейро оставалось невозмутимым.

— Нацисты, говоришь, — Борода пожал плечами. — Что именно ты имеешь в виду?

— В Аргентине, амиго, — продолжил я, стараясь говорить как можно более убедительно, — собрались преступники мирового масштаба. Те, кто был виновен в гибели миллионов. Менгеле, Эйхман… Они скрываются там, думая, что никто их не найдет. Но если… если кубинская разведка сможет их найти. Если мы сможем их схватить… Это сразу вознесёт DIER на уровень мировых спецслужб. Заставит себя уважать. Ни одна другая страна, ни одна другая спецслужба, не сможет похвастаться таким успехом. Мы станем… легендами. Это будет не просто борьба за Кубу, сеньор. Это будет борьба за справедливость во всём мире.

Я замолчал, ожидая его вердикта. В комнате повисла тишина, прерываемая лишь стуком пишущих машинок за стеной. Пиньейро смотрел на меня, его взгляд был глубоким, проникающим, словно он пытался прочесть каждую мысль, каждое чувство в моей душе.

Наконец, он кивнул. Медленно, задумчиво.

— Предложение хорошее, Луис, — произнес он, его голос был ровным, без эмоций. — Очень хорошее. Чего только люди не придумают, чтобы не заниматься тем, что им поручили, — улыбнулся он, и тут же его лицо снова стало серьезным. — Но… — он сделал паузу. — Такую операцию надо очень тщательно готовить. Это не ограбление банка, дружище. Это совсем другой уровень.

Я почувствовал, как внутри меня поднимается волна облегчения. Он не отказал. Он слушал.

— Для такой группы, — продолжил Пиньейро, и его голос снова стал деловым, — нужен настоящий знаток Аргентины. Тот, кто сможет связаться с местными, получить помощь, информацию. Нужен специалист по слежке. Тот, кто сможет найти этих крыс, не выдав себя. Радист. Без связи мы будем слепы и глухи. Силовая поддержка. Эти ублюдки не сдадутся просто так. Есть у меня на примете люди, которые точно захотят поучаствовать…

Он перечислил все это, и я слушал, понимая, что сам бы никогда не смог продумать даже первый этап. Это было как попытка пересечь океан на маленькой лодке, не имея карты, компаса, припасов.

— Получается, что это политический вопрос.

— Да… Тут без санкции президента Уррутии… А он эту санкцию никогда не даст. Слишком боится ответственности. Действия на территории другого государства!

— А разве Эль Команданте не может дать эту санкцию?

— Фидель всего лишь военный министр. Это вне его компетенций. Хотя… ладно, поговорю с ним. Идея прогреметь на весь мир интересная.

После службы я направился на тренировку. Уличная жара всё ещё висела в воздухе, но солнце уже скрылось за крышами домов, и город начал дышать приближающейся прохладой.

Боксёрский клуб встретил меня привычным запахом пота, старой кожи и чего-то едкого, дезинфицирующего. Всё забываю спросить у Сагарры, что за дрянь они используют. Можно, наверное, использовать в качестве химического оружия. В зале было многолюдно. Парни били груши, прыгали со скакалками, качали пресс. Шум ударов, выкрики тренера, тяжёлое дыхание — всё это сливалось в единую, пульсирующую симфонию насилия.

Я быстро переоделся, натянул свои старые шорты и выцветшую футболку, обмотал руки бинтами. Подойдя к груше, начал разминаться, отрабатывая джебы, кроссы, хуки. Мышцы с благодарностью отзывались на каждое движение.

Вдруг я услышал голос сеньора Сагарры. Он стоял у ринга, его руки были скрещены на груди, а взгляд, как всегда, был проницательным, изучающим. Он смотрел на меня, и в его глазах читалось лёгкое недовольство.

— Луис, — произнес он, его голос был низким, хриплым, — ты снова пропал. Где ты был в пятницу? Так нельзя относится к тренировкам!

Я опустил перчатки, повернулся к нему.

— Извините, сеньор Сагарра, — сказал я, — у меня были дела. Важные дела.

Он усмехнулся.

— Важные дела? Я слышал, ты в барах зависаешь. Пьёшь. Это твои важные дела, Луис?

Я почувствовал, как мои щёки краснеют. Гавана очень маленький город — все друг друга знают.

— Чемпионат, Луис, — продолжил Сагарра, его голос стал серьёзным, — это не спарринг в спортзале. Там не будет поблажек. Ты готов к этому?

Я промолчал. Готов ли я? После слов Пиньейро, после осознания всей сложности моей настоящей цели, чемпионат казался мне ещё более далёким, ещё более незначительным.

— Я вижу, что ты сомневаешься, — Сагарра покачал головой. — Ладно, сегодня поработаешь со мной. Чтобы понять, что тебя ждёт в серьёзном поединке.

Я напрягся. Спарринг с Сагаррой. Это было бы… тяжело. Он был намного старше меня, но его тело было крепким, жилистым. В его движениях чувствовалась мощь, опыт, знание. Он был настоящим бойцом, да еще на два веса больше. И боксировал он уже очень много лет.

Мы вышли на ринг. Обменялись взглядами. В его глазах я увидел смесь вызова и сожаления. Он знал, что делает.

— Начинаем! — скомандовал Сагарра.

Он двинулся вперёд, легко, почти невесомо, словно танцуя. Его джебы были быстрыми, резкими, точными. Я держал руки высоко, пытаясь блокировать, уклоняться, отступать. Но он был везде. Его удары, хоть и не были сильными, находили цель, били по корпусу, по рукам, по голове. Я чувствовал, как каждый удар проникает сквозь защиту, отдаваясь болью.

Я пытался контратаковать, но мои удары были медленными и неуклюжими. Тренер легко уворачивался, отступал, парировал. Я был для него как ребёнок, который пытается сразиться со взрослым. Он боксировал вполсилы, я это чувствовал. Но даже этого было достаточно, чтобы я почувствовал себя абсолютно беспомощным.

В конце раунда я тяжело дышал, мокрый от пота. Руки болели, ноги дрожали. Я стоял, прислонившись к канатам, и чувствовал себя опустошённым. Сомнения, которые терзали меня, теперь усилились. Стоит ли ехать на чемпионат?

Сагарра подошёл ко мне, его лицо было спокойным, он даже не вспотел. Он протянул мне руку, помогая опуститься на стул.

— Ну что, Луис? — спросил он, его голос был мягким. — Сдаёшься?

Я покачал головой.

— Нет. Давайте второй раунд!

Глава 3

До дома добрался порядком измученный. Сагарра вымотал меня донельзя. Давно я такой взбучки не получал. И сам ведь даже не запыхался, гад! Ничего, это полезно, чтобы не казалось, что уже всего достиг. Я открыл калитку, которая заскрипела, напоминая о моем обещании всё подправить, и шагнул во дворик. Воздух здесь казался чуть свежее. Может, просто ветерок донес запах моря в эту секунду, не знаю.

Дверь в дом оказалась чуть приоткрыта, и я услышал пение внутри. Люсия что-то делает. Я улыбнулся. Зайти в свой дом и обнаружить там чистоту, порядок и заботу — это что-то, к чему я ещё не успел привыкнуть. Особенно после долгих месяцев в сарайчике, а потом на природе. Я вошёл внутрь, и первое, на что я обратил внимание — приятный легкий запах чего-то свежего, цветочного, с едва уловимым ароматом лимона.

Я огляделся. Стол накрыт белоснежной скатертью, на которой стояли живые цветы в простой глиняной вазе. Пол, до этого, как мне казалось, относительно чистый, теперь блестел, словно его только что натёрли до зеркального блеска. Ни одной пылинки, ни одного пятнышка. Даже черные следы от резиновых подошв, оставленные теми, кто вывозил золото, исчезли, словно их никогда и не было. А я, признаться, думал, что только краска поможет. Талант превратить бардак в уют, да еще и почти из ничего… Только позавидовать себе можно.

— Люсия? — позвал я тихо.

Она вышла из кухни, её лицо чуть раскраснелось от жары и работы, а волосы, собранные в тугой хвост, выбились несколькими прядями. Сегодня она надела простое хлопчатобумажное платье, старое, с турецкими огурцами, с пятнами пота, но она мне нравилась и такой.

— Луис! Ты пришёл! — улыбнулась она. — Как ты себя чувствуешь? День был тяжёлый?

— Всё хорошо, — ответил я, подходя к ней. — Идеально. Ты… ты такая молодец, Люсия. Здесь так чисто. И пахнет… пахнет домом.

Она смущённо опустила глаза.

— Да что там, Луис. Просто немного прибралась. Тебе же неудобно, когда беспорядок. А пыль… пыль здесь такая. Только успевай убирать.

Я осторожно взял её за руку, провёл большим пальцем по её ладони. Её кожа была мягкой, но на ней чувствовались небольшие мозоли — следы от работы.

— Спасибо, Люсия. Это… это очень важно для меня.

— Обедать будешь? Я приготовила рис с фасолью. Это всё, что нашлось дома. Но я могу добавить немного свинины, у нас же ещё остался кусочек?

Я кивнул. Рис с фасолью. Простая еда, но для меня это символ новой, мирной жизни. Жизни, в которой не нужно было думать о голоде, холоде и страхе.

Мы сели за стол. Обед оказался простым, но сытным. Люсия, как всегда, приготовила его с душой. Рис был рассыпчатым, фасоль — мягкой, а небольшие кусочки свинины добавляли блюду необходимую остроту и аромат. Мы ели молча, наслаждаясь тишиной и простыми вкусами. Я наблюдал за Люсией, за тем, как она ест, как пьёт воду, как её глаза сияют в свете, проникающем сквозь открытое окно.

Когда мы закончили, я достал из кармана бумажник.

— Люсия, — сказал я, выкладывая на стол несколько купюр. — Это тебе. На хозяйство. Купи всё, что нужно. Не стесняйся. Мы не должны себя ограничивать.

Она посмотрела на деньги, затем на меня. В её глазах мелькнуло удивление, а затем — лёгкая улыбка.

— Луис… Этого слишком много. Мне не нужно столько.

— Бери, — твёрдо сказал я. — Мы теперь живём вместе. Купи себе новое платье, купи что-нибудь вкусное. Не только рис с фасолью. Мы должны жить хорошо.

Она кивнула, собирая деньги со стола.

— Спасибо, Луис, — прошептала она. — Я очень постараюсь.

С утра я уже привычным маршрутом поехал в госпиталь Колумбии. Как-то мне не по себе становится, стоит только вспомнить о бумажном болоте, в которое я медленно, но уверенно погружаюсь. Но приходится ждать. Что скажет Пиньейро? Согласится? Сказать, что задумка хорошая — дело нехитрое. Обычная начальственная отговорка. Всё классно, парень, но не сейчас. Обстановка сложная, надо подождать. Да и нет не говорите, черное с белым не берите, вы поедете на бал?

Но я даже не успел дойти до своего закутка: в коридоре меня чуть не сбил с ног Барба Роха. В правой руке он держал зажженную сигару, а левой, причем только двумя пальцами, зажал открытую папку с бумагами, которые раскрылись веером. Вот-вот, и придется собирать это добро с пола.

— Луис! Где ты ходишь? Бросай всё и давай за мной! Сейчас же! Это тебе, кстати, — и он подал мне папку, которую я чудом смог подхватить в последнее мгновение.

Обычно Пиньейро, даже если и обеспокоился чем-то, старался сохранять показное спокойствие. И у него это всегда получалось. Но сейчас он был другим. Что-то случилось? Или?.. Даже думать не хочу. Я бросил свою сумку на ближайший стул, завязал веревочки на папке, чтобы бумаги не рассыпались, и побежал за ним.

Догнал я его уже у ворот госпиталя Колумбии. Солнце, только что поднявшееся над горизонтом, уже начинало припекать. От асфальта уже поднимались волнистые змейки разогретого воздуха. Пиньейро шёл быстрым, широким шагом, не оглядываясь, и я с трудом поспевал за ним. Не было смысла даже пытаться заговорить. Казалось, он мысленно ведет с кем-то диалог.

Мы прошли пару кварталов, и тут Барба Роха резко остановился у входа в небольшой, но явно дорогой ресторан. Над входом висела вывеска с названием «La Flor de Cuba», написанным витиеватыми буквами. Изнутри доносился негромкая музыка и тонкий аромат кофе.

— Пришли, — бросил он мне. — Бывал здесь?

— Хорошая шутка, амиго Пиньейро. С моим жалованием сюда ходить можно только раз в месяц, если ничего не есть в остальные дни.

Мы вошли внутрь. В отличие от душных улиц, здесь было прохладно и пахло свежей выпечкой, кофе и дорогим табаком. Ресторан небольшой, но уютный, с низкими потолками, резной деревянной мебелью и приглушённым освещением. Официант, пожилой мулат в белоснежной рубашке, подошёл к нам, его лицо выражало привычное радушие. Он кивнул Пиньейро, явно узнавая его, и без лишних слов провёл нас к свободному столику у окна.

— Амиго, — сказал Пиньейро, его голос звучал уже спокойнее, но в нём всё ещё чувствовалась скрытая напряжённость. — Принесите для начала нам что-нибудь холодное.

— Да, сеньор. Лимонад?

— Пусть будет. Луис, заказывай всё, что душе угодно, — повернулся ко мне Барба Роха. — Считай, что сегодня особенный день.

Я удивлённо поднял брови. «Особенный день»? Что же такого могло произойти? Я взял меню, перелистал его. Названия блюд были изысканными, непривычными для моего скудного опыта в кубинской кухне. Но сейчас меня это мало интересовало. Моё внимание привлекло кое-что другое.

За соседним столиком, чуть в стороне, сидели мужчины. Трое. Все средних лет, одетые в одинаковые, слишком плотные для гаванской жары, серые костюмы. Один даже обмахивался шляпой, хотя внутри точно прохладнее, чем на улице. Точно не местные. Здесь, на Кубе, даже самые высокопоставленные чиновники предпочитали носить лёгкие, льняные гуаяберы. А эти… эти явно чужаки. Да и лица… явно не испанский типаж. Землячки?

Точно, по-русски разговаривают. Негромко, но разобрать можно.

— … жара ужасная. Помню, когда в Одессе, на Маразлиевской, служить начинал… — послышался голос одного из них. Низкий, с характерным произношением. Тот, который шляпой обмахивается.

Моё сердце, до этого бившееся в привычном ритме, вдруг замерло, а затем забилось с удвоенной силой. В Одессе на Маразлиевской вроде много чего расположено, но вот так, по названию улицы, только одна контора известна. Целый квартал между Маразлиевской, Канатной и Сабанским переулком занимало управление НКВД.

— Кто это? — тихо спросил я Бороду, скосив глаза на соседей.

— Русские журналисты. Будут писать про Кубу.

Ага, так я и поверил. Журналисты… Это чекисты! Кого еще мог прислать сюда Союз после революции? Только товарищей с холодным сердцем и чистыми руками… Или как там правильно? Я поспешно отвернулся, стараясь не выдать себя, и сделал вид, что внимательно изучаю меню. Но теперь прислушивался к их беседе. Ничего они секретного не говорили. После воспоминаний об одесской жаре последовали откровения о Баку и Астрахани. Так, обычный застольный трёп. Вряд ли они станут выдавать какие-то секреты в таком месте.

Пиньейро, казалось, ничего не заметил. Он сидел, откинувшись на спинку стула, и что-то быстро говорил официанту, заказывая еду.

И тут в ресторан вошёл Фидель. Как всегда, в своей неизменной военной форме цвета хаки, с сигарой в зубах и широкой улыбкой на лице. Его появление мгновенно изменило атмосферу в зале. Все взгляды обратились к нему, люди замерли, а затем начали негромко перешёптываться, приветствуя его. Он, казалось, наслаждался этим вниманием, кивал, улыбался, словно был не командующим революционной армией, а звездой экрана. Он прошёл через зал, уверенно, широким шагом, и направился прямо к нашему столику.

— Команданте! — воскликнул Пиньейро, поднимаясь.

Фидель, слегка кивнув, сел за наш стол, бросив взгляд на меня. Я тоже приподнял задницу. Уж если начальник вскочил, мне грех не последовать его примеру. Его взгляд на мгновение задержался на моём лице, словно пытаясь вспомнить, где мы встречались. Затем он перевёл взгляд на Пиньейро.

— Мануэль, — произнёс он, его голос был глубоким, чуть хрипловатым, но при этом властным. — Что у вас нового? Что за срочность?

Пиньейро улыбнулся. Такой довольной улыбкой, будто подготовил очень интересный сюрприз.

— Команданте, — начал он, — у нас тут есть кое-что… очень интересное. Мой адъютант Луис, ты же помнишь его? Он предложил любопытную идею… Перекусим и послушаем.

— Только не здесь, — поспешно сказал я. — Не нравятся мне эти «журналисты», подозрительные какие-то.

— Разумеется, — усмехнулся Борода. — Мы не обсуждаем рабочие вопросы в ресторанах!

Фидель бросил короткий взгляд в ту же сторону.

— Верно, — усмехнулся он. — Пусть наши гости доедят спокойно.

Готовят здесь просто великолепно. Стейк с жареными маленькими картофелинами, который мне посоветовал официант, сделали, будто изучали мои вкусы долгие годы. А красное вино, бокал которого я выпил, оказалось густым как деготь, и оставило во рту привкус сливы и черной смородины. Я уже почти забыл, что еда может быть такой. Почти. Хотя цены… Посмотрев на меню, я понял, что шутка насчет одного ужина здесь за моё месячное жалование не так уж и далека от истины.

Мы вышли на улицу, у подъезда, словно по волшебству, появился черный «Кадиллак» Фиделя. Пиньейро с Фиделем сели позади, а мне кивнули на место рядом с водителем. Автомобиль плавно тронулся с места, оставляя за собой пыльный переулок и любопытные взгляды прохожих.

Мы ехали по оживлённым улицам Гаваны, мимо зданий с колоннами и увитых зеленью балконов. Фидель откинулся на спинку и курил свою сигару, выпуская в открытое окно густые клубы дыма. Пиньейро, сидевший рядом, что-то быстро говорил ему, активно жестикулируя. Водитель, сидевший рядом со мной, молчал, лишь изредка бросая на меня быстрые взгляды. Я же смотрел в окно, наблюдая за проносящимися мимо домами, людьми, машинами.

Остановились мы у пустыря рядом с железной дорогой. Только что проехал поезд, запах угольной гари, смешанный с креозотом, чувствовался очень сильно.

— Ну пойдем, прогуляемся, — сказал Фидель. — Расскажешь, что ты такое придумал.

Мы вышли из машины и втроем неспешно побрели по обочине. Я коротко изложил свои соображения.

— Что сказать, Луис, — тихо произнёс Фидель, когда я закончил. — Идея очень интересная. Мне нравится. Конечно, первая наша цель — дорогой каждому кубинцу Фульхенсио, — он произнес имя Батисты, будто выплюнул. — Но и этим стоит заняться.

— Команданте, — начал я, стараясь говорить как можно более уверенно, — считаю, что это наш шанс. Шанс показать миру, что Куба — не просто остров на карте, а страна, способная диктовать свои условия.

Фидель кивнул, вытащил изо рта сигару.

— Я понимаю, Луис. Ты прав. Такая операция может изменить многое. И я… я доверяю твоему чутью. Мануэль, — он повернулся к Пиньейро. — Но тут нужна очень тщательная подготовка. Свяжись с израильтянами, и начинайте. С президентом я переговорю сам.

Ага, вот на кого намекал Барба Роха, когда говорил, что есть те, кому такая идея будет очень интересной. Евреи с огромным удовольствием убьют Менгеле раз триста. Потом выкопают и продолжат убивать. И не только его.

— Конечно, Команданте, — ответил Пиньейро. — Я всё сделаю.

Фидель пожевал сигару, перекинул ее из одного уголка рта в другой.

— Средства на это дело, Мануэль, возьмёшь в своем департаменте. Пока неразбериха, сделать это проще. А потом… будет не сейчас. — он улыбнулся, и на секунду мне показалось, что всё это — просто разговор. Но глаза у него оставались холодными. — Всё, садитесь в машину, отдохнули немного, и хватит.

Стоило нам вернуться на службу, как Пиньейро вызвали на выезд. Где-то на западе Гаваны восстали военные. Заперлись в казарме, вывесили старый флаг.

Не в первый раз уже. В начале января, одновременно с взятием Гаваны, в казармах «Камп-Флорида» подняли бучу остатки армии Батисты. Они просто не знали, кому подчиняться после бегства Фульхенсио. Но там быстро разобрались вроде. Сам я этого не видел — сидел на куче золота в ожидании, когда добрые дяди освободят мой дом от этого добра.

Потом состоялся суд над семью десятками полицейских — их быстренько расстреляли. Хорошо, в газетах пока не пишут о своре бешеных собак. Странное дело, что власти не прибрали печать к рукам. «Diario de la Marina» продолжает выходить, и вполне бодро ругает барбудос. Ничуть не меньше, чем до этого Батисту. Пиньейро, кстати, читает ее каждое утро.

— Барба Роха, возьми меня с собой, попросил я. — Сил нет уже сидеть с этими бумажками.

— Ну поехали, — махнул он рукой в сторону джипа. — Прокатишься.

Казармы, кстати, совсем рядом, в Марьянао. Наверняка какая-нибудь гвардия, или что-то типа того. Мы приехали почти к шапочному разбору — казарму уже окружили войска. Кто-то вёл переговоры у ворот, но стрельбы, к счастью, не было. А ну, в густонаселенном районе начнут пулять куда не попадя. Даже не из крупнокалиберного пулемета — и винтовок достаточно. Обязательно пострадает кто-то.

Наверное, договориться не удалось: с нашей стороны от ворот в сторону отошел бородач, и мотнул головой — ничего не вышло.

Барба Роха быстро нашел начальство, поздоровался с ними. Меня, понятное дело, на совещание не звали, так что я стоял метрах в десяти и наблюдал. Один из командиров отдал приказ, от военных отделился парень лет двадцати, подбежал к окну в казарму, разбил стекло рукояткой пистолета, и начал бросать одну за другой зажженные дымовые шашки. Ужасная гадость, кстати. Дышать нечем, запах противный, откашляться невозможно потом. Наверное, сидящие в казарме знали это не хуже меня, и уже через минуту запросили пощады.

— И зачем неслись сюда как на пожар? — спросил Пиньейро, подходя ко мне. — Только время теряем. Дым, разбитые стекла — вот тебе и революция. Ладно, раз мы здесь, давай съездим в одно место. Познакомлю тебя кое с кем.

Я сел рядом с начальником, и мы поехали, поднимая пыль. Куда — неизвестно. Барба Роха сам вел машину, и мне отчитываться не собирался. Впрочем, сегодня все поездки — в Марьянао. Будто других районов в Гаване не существовало.

Для разнообразия на этот раз нашей целью оказался обычный жилой дом. Три этажа, высокие потолки, фасад явно красили в этом году. Сразу видно, не нищета тут проживает. Барба Роха заглушил двигатель, но из машины выходить не спешил.

— Может, ты посчитаешь это ненужным повторением, но напоминаю: об этом деле никому. На службе, в том числе. Этого нет и никогда не было. Если даже спросят, чем занимаешься… Хотя кто у нас спросить может? Ладно, ты понял?

Я только кивнул молча. Если начальник начинает изрекать прописные истины, то либо он в тебе не уверен, либо в себе. Самое лучшее в таких случаях — дождаться окончания процедуры и жить дальше. Так что я только покивал в ответ.

А дом хороший, даже по меркам богатого Марьянао: консьерж внизу, ковер на лестнице, дубовые двери, по две на площадку. Поднялись на второй этаж, и Пиньейро нажал кнопку звонка. «Профессор Эмилио Гольядес», прочитал я на латунной табличке.

Открывший, конечно, мог быть кем угодно, в том числе и профессором. Высокий, лет пятидесяти, сутулый, рыжие волосы с проседью, залысина до самой макушки. Гладко выбрит, очки в черепаховой оправе. Одет в чесучовый костюм, галстук придерживает булавка с могендовидом. Впрочем, крючковатый нос и пухлые губы даже без этого точно указывали на то, что мужик этот — чистокровный еврей.

— Сеньор Лосада? — без тени эмоций спросил он. — Мы вроде не договаривались о встрече.

— Думаю, вам интересно будет и без предварительного согласования, — ответил Барба Роха. — Мы зайдем?

Глава 4

Профессор Эмилио Гольядес, если верить написанному на табличке, держал дверь открытой, словно приглашая войти, но взгляд его оставался отстранённым, почти холодным. В вопросе к Пиньейро прозвучала нотка раздражения — незваные гости явно нарушили привычный распорядок. Мне даже показалось, что он собирался захлопнуть дверь прямо перед нашим носом.

— Мы зайдем? — повторил Барба Роха, и на этот раз в его голосе прозвучало нечто, заставившее хозяина квартиры, пусть и неохотно, отступить вглубь прихожей.

Я следом за Пиньейро прошел мимо профессора, мгновенно преодолев завесу запаха сладковатого табака и какого-то дорогого одеколона. За порогом царила прохлада, приятная после уличного зноя, и лёгкий, чуть затхлый запах. Примерно половину прихожей занимали книжные полки до самого потолка. Даже захоти я поинтересоваться, что написано на корешках, то не смог бы — прошли мимо них мы слишком быстро.

Профессор, не говоря ни слова, кивком указал на открытую дверь справа, и мы проследовали в кабинет.

Окна здесь были зашторены, чтобы солнце не било прямо в комнату и в ней царил уютный полумрак. Книжные шкафы выстроились вдоль всех стен, высокие, тёмные, с поблёскивающими в тусклом свете стёклами. Их полки ломились от книг, многие из которых выглядели довольно древними. Пахло старой бумагой, тем же табаком, и поверх всего витал запах коньяка.

Посреди комнаты стоял массивный стол из тёмного дерева, добрую половину которого занимала стопка бумаг, потеснившая письменный прибор из бронзы, изображавший двух борющихся львов. А посередине, рядом с рюмкой, из которой исходил запах коньяка, лежал бювар из синей кожи с вытисненным на нем гербом Израиля — семисвечником с двумя оливковыми ветвями по бокам.

Этот герб, словно маяк, высветил мою догадку. Пиньейро же что-то говорил о «личной заинтересованности». И тут ещё этот специфический нос у хозяина. Всё сходилось.

— Сеньор профессор, — начал я, чувствуя себя немного неуклюже, ведь только что Пиньейро намекал на конспирацию, а я уже раскрываю свои карты, — вы работаете в посольстве Израиля?

Хозяин квартиры, который всё это время стоял у двери, не входя глубоко в комнату, лишь слегка приподнял бровь.

— А почему вы решили, молодой человек, что я профессор? — поинтересовался он без тени удивления, словно привык к подобным вопросам.

— На табличке написано, — ответил я, кивнув в сторону входной двери.

Он слегка усмехнулся.

— Если на клетке со львом написано «Осел» — не верь глазам своим, — пробормотал он по-русски, и слова эти прозвучали совершенно неожиданно. И тут же перевёл: — Не стоит верить написанному.

Меня так и подмывало спросить, кто же он на самом деле — лев или осёл, но я вовремя сдержался. Ведь я не должен был понять его русскую цитату, выдать свои знания. И к тому же, не стоит раньше времени показывать, что я вообще что-то в русском понимаю. Тем более, с такой недавней встречей с «журналистами».

Хозяин комнаты, заметив, должно быть, мои метания, слегка склонил голову.

— Меня зовут Эфраим Герцог, — произнёс он, его голос стал чуть мягче. — И да, я служу в посольстве Израиля. Но не стоит придавать такое значение табличке. Иногда люди просто не хотят лишнего внимания.

Он посмотрел на Пиньейро, и в их взглядах промелькнуло какое-то, мне пока непонятное, соглашение. Барба Роха слегка кивнул.

— Сеньор Герцог, — начал Пиньейро предельно деловым тоном, — у Луиса есть план. Как я думаю, это может заинтересовать ваше государство. Очень сильно заинтересовать.

Герцог снова перевёл взгляд на меня. Мне стало несколько неуютно. Я почувствовал себя, будто студент на экзамене. Причем принимающий уверен, что отвечающий ни хрена не знает.

— Что же, слушаю вас, — чуть устало сказал он, и, пройдя мимо меня, уселся за стол.

Я сделал глубокий вдох и начал рассказывать. Уже привычную историю о нацистах, разве что выпустив кусок о плюшках для DIER — вряд ли иностранный дипломат сильно переживает о престиже нашей службы. Я старался быть убедительным, эмоциональным, но при этом чётким и лаконичным, следуя инструкциям Пиньейро. Я видел, как меняется выражение лица Герцога. Сначала — лёгкое равнодушие, затем — интерес, а потом — нечто похожее на глубокую задумчивость, граничащую с болью. Я говорил о Менгеле, Эйхмане, о всех тех, кто избежал Нюрнберга, а вместо этого наслаждается свободой, дыша одним воздухом с нами.

Когда я закончил, в комнате повисла тишина. Герцог долго молчал, прикрыв глаза. Его волнение выдавали только пальцы, нервно перебирающие края кожаного бювара.

— А что, новичкам, говорят, везёт, — сказал он наконец тихо, почти шепотом. — Вдруг у вас получится.

Эти слова прозвучали настолько обыденно, почти безразлично, что меня охватило разочарование. Неужели это всё? Он что, не понимает всей важности? Пиньейро молчал, не вмешиваясь. Я не выдержал.

— Ну так какой ваш положительный ответ? — спросил я, пытаясь сдержать прозвучавшую в моём голосе нетерпеливость.

Герцог посмотрел на меня, и в его глазах я увидел не безразличие, а скорее глубокую усталость.

— Я приглашу нашего специалиста, — ответил он. — Думаю, примерно через две недели вы сможете познакомиться. То, что вам надо — с личной заинтересованностью и знанием Аргентины.

Моё сердце пропустило удар. Значит, не зря. Надежда остается.

— А сейчас, — продолжил Герцог, его тон немного изменился, став более гостеприимным, — я приглашаю вас выпить чаю.

Мы прошли в столовую. Герцог поставил на плитку чайник, достал из шкафа чашки и блюдо с печеньем. В этой комнате с большими окнами, выходящими во внутренний дворик, обошлось без книжных шкафов. Зато на стенах красовалась парочка пейзажей, вероятно, из Земли Обетованной.

Мы сели за стол, и Герцог сам разлил чай. Горячий, ароматный, он согревал руки.

— Человеческая история идёт очень сложными и запутанными путями, — вдруг произнёс Герцог, прервав тишину, глядя куда-то вдаль. — И, создавая механизм тотального контроля, мы не можем знать, кто им воспользуется на следующем повороте. Есть вещи, которые нам не дано предугадать. Выдающийся немецкий химик еврейского происхождения Франц Гебер, когда он создавал печально знаменитый «Циклон Б», первоначально предназначенный для борьбы с грызунами, не мог знать, что вскоре нацисты используют это изобретение, чтобы убить миллионы евреев — включая родственников самого Гебера.

Да уж, видать, для него этот вопрос совсем не праздный. Я почувствовал, как по спине пробежал холодок. Пожалуй, этот лощеный дядечка перенес трагедию побольше моей. Иногда жить гораздо труднее, чем умирать.

Мы допили чай в молчании.

Когда мы вышли на улицу, я даже не обратил внимания на волну духоты, сразу ударившую по нам. Похоже, дело переходит от слов к действию. Первая ступень пройдена.

— Ну что, Барба Роха? — спросил я, пытаясь скрыть своё волнение. — Что теперь?

Пиньейро, казалось, был в хорошем настроении. Он достал сигару, неторопливо раскурил её.

— Теперь, Луис, тебе надо продолжать работать, как и раньше, — произнёс он, выпуская клубы дыма. — Заниматься своей рутиной. Ничего не изменилось. А когда группа будет собрана, я вас со всеми познакомлю. Увидишься и со специалистом.

— А что, если Че бросит все дела? Он же аргентинец, — пошутил я, чувствуя прилив лёгкости. — Для нашей группы подошёл бы.

Пиньейро рассмеялся, впервые за сегодня я видел его таким непринуждённым.

— Предложу ему, Луис, — ответил он, покачивая головой. — Может, бросит все дела и отправится с тобой. А пока будем ждать.

На следующий день, когда я подходил к госпиталю Колумбии, то возле ворот увидел Сагарру. Он был не в своем привычном спортивном костюме, а в чистой, наглаженной гуаябере, что само по себе уже значило немало. По крайней мере, я его в такой одежде раньше не видел.

— Луис, ты заставляешь себя ждать— он начал говорить, когда между нами оставалось метров пять. — Я тут уже поговорил с твоим начальством. Ты же опять бросил тренировки, приходится бегать за тобой. Короче, Торрес заболел, ты у нас единственный в полусреднем остался. На сегодня у тебя выходной, поехали.

— Куда, тренер?

— Чемпионат Гаваны, куда же еще? Я тебе говорил?

— Говорили…

Мне стало стыдно. Я напрочь выбросил из головы соревнования. А ведь на каждой тренировке повторяли это раз по десять.

— Так вот, Луис. Специально для забывчивых. Я отправляю тебя на чемпионат Гаваны. В полусреднем весе. Ты сейчас весишь шестьдесят три килограмма, так что в самый раз.

— Чемпионат? — переспросил я, пытаясь свести мысли воедино. — Но…

— И не «но»! — перебил меня Сагарра. — Тебе повезло, Луис. В этом году заявилось очень мало бойцов в твоей категории. Повезет, даже до полуфинала пройдешь. Не пропадай ты неизвестно где, занимайся по-настоящему, можно было бы надеяться на победу. Но сейчас хотя бы покажи себя достойно. Это важно для клуба. И для тебя, между прочим, тоже.

— Но я без формы…

— Всё здесь, — тренер кивнул на сумку, стоящую у ограды. — Хватай, поехали. Или ты думаешь, что я твоё барахло вечно носить буду?

Несмотря на громкое название, ехать пришлось на окраину, а потом еще шагать от автобусной остановки почти километр.

Чемпионат проходил в большом спортивном зале, который, судя по запаху и атмосфере, повидал не одно поколение боксёров. Внутри было душно, несмотря на высокие потолки и множество открытых окон. Зато освещение электрическое, весьма пристойное. В центре зала располагались четыре ринга, вокруг которых уже собрались зрители. В основном спортсмены из клубов и родственники участников. Не очень и густо.

До моего первого боя, назначенного на полдень, оставалась куча времени. Мы с Сагаррой и другими боксёрами нашей секции направились в раздевалку. Она ничем не отличалась от нашего обычного спортзала — такая же обшарпанная, провонявшая потом и мастикой, с десятками покоцанных шкафчиков.

Я переоделся, немного размялся. Потом забинтовал руки. И только тогда меня накрыло. Сейчас я буду драться неизвестно с кем. В нашем спортзале я успел узнать почти всех. Там хоть понятно, чего ждать. А тут? Но, как шутили в моей молодости, если почки отказали, то боржом пить поздно. Я уже здесь, так что придется идти и принимать бой.

В четвертьфинале мне достался крепкий негр. Он выглядел массивнее меня, с рельефной, тугой мускулатурой, которая внешне выгодно отличала его от моей худощавой комплекции. Он с пренебрежением посмотрел на меня, когда судья объявлял наши имена. Явно уже чувствовал себя победителем.

Судья дал отмашку, и пошел отсчет времени первого раунда. Негр сразу начал куражиться. Он картинно опускал руки, раскачивался, улыбался публике, словно я был для него лишь лёгкой разминкой. Он ждал, что я кинусь в бой, но я помнил заветы Сагарры, который постоянно повторял: терпение — ключ к победе. И я пережидал его небрежные джебы, которые демонстрировали, что в любой момент бой можно закончить, а сейчас просто показывают небольшое шоу.

Ждать пришлось недолго. В очередной раз он опустил руки и презрительно усмехнулся. Вот только расслабился он сильно, начал в этот момент высматривать кого-то в зале. Короче, почти полностью раскрылся. Такое упускать нельзя. Мои ноги, словно пружины, вытолкнули меня вперёд. Быстрая серия из трёх ударов — левый джеб в голову, затем правый кросс в корпус, и снова левый хук, на этот раз в челюсть. Все произошло так быстро, что противник не успел даже понять, что случилось. Его глаза закатились, ноги заплелись, и он рухнул на канвас, тяжело ударившись головой. Нокаут.

Толпа взорвалась криками. Судья начал отсчёт, но противник так и не поднялся. Я стоял посреди ринга, тяжело дыша, чувствуя лёгкое разочарование. Всё закончилось слишком быстро.

Сагарра, который ждал в моем углу, кивнул, но его лицо не выражало особой радости.

— Боя не было, Луис, — сказал он, когда я подошёл к нему. — Он сам себя победил. К полуфиналу соберись. Там будет сложнее.

Попробуй поспорить. Я выиграл, но не доказал ничего.

В полуфинале моим противником оказался рослый, худощавый креол, которому повезло с жеребьевкой, и стадию четвертьфинала он просто пропустил. Парень в качестве козыря использовал невероятно длинные руки. С первых же секунд поединка он стал держать меня на дистанции, постоянно перемещаясь, нанося лёгкие, но быстрые удары и тут же отступая. Он двигался как танцор, избегая любого сближения. Я пробовал сократить дистанцию, но его джебы, словно электрические разряды, тут же останавливали меня.

Судья, недовольный такой пассивностью, сделал ему замечание, но креол лишь пожал плечами и продолжил свои «танцы». Я чувствовал нарастающее раздражение. Как пробить эту защиту? Как подобраться к нему?

Сагарра, стоявший в углу, выкрикивал мне советы, но ничего не получалось. Каждый раз, когда я пытался приблизиться, его кулаки, словно поршни, выбрасывались вперёд, нанося неприятные удары.

Первый раунд закончился, я тяжело дышал, чувствуя, как силы медленно уходят. Второй оказался не лучше. Мой противник продолжал кружить вокруг меня, словно коршун, выжидающий момент. Я чувствовал себя загнанным зверем, неспособным достать своего врага.

И только в конце третьего раунда, когда я уже почти отчаялся, мне удалось поймать его на ошибке. Он слишком сильно вытянулся после одного из ударов, и я, воспользовавшись этим мгновением, резко рванулся вперёд, уходя от его джеба. Мой левый хук, отработанный на тренировках, с глухим стуком вошёл ему в печень.

Креол охнул. Он замешкался, на его лице промелькнула гримаса боли. Этот шанс упускать нельзя. Я тут же бросился в затяжную атаку, обрушивая на него град ударов. Правый, левый, ещё раз правый — по корпусу, по голове. Он пытался сопротивляться, но боль в печени, должно быть, подкосила его. Покачнувшись, он опустился на одно колено. Нокдаун.

Толпа заревела. Судья начал отсчёт. Креол попытался встать, но его ноги подкосились. Он не смог подняться.

Теперь это была настоящая победа, никто слова не скажет.

Финал. Я чувствовал себя абсолютно вымотанным. Отдых после полуфинала — всего час. Почти ничего. Так, полежать на лавке, попытаться прийти в себя. Каждый мускул ныл, лёгкие горели, а в голове будто стучал тяжёлый молот. Сагарра делал мне массаж и пытался настроить на бой.

— Держись до последнего, Луис, — хрипло вещал он. — Ты зашел так далеко, что сдаваться нельзя. Ты же знаешь, я закончил карьеру из-за астмы?

Я кивнул. Это знали все. Если бы не болезнь, тренер мог бы стать чемпионом мира. Равных ему не было.

— Так вот, однажды на ринге, в разгар боя, у меня начался приступ. Дышать нечем. Я думал, что умру прямо там, на глазах у всех. Но я всё равно победил. Ты слышишь? Ты сможешь. Твой соперник точно так же устал, ему тоже хочется домой. Так что не подведи.

Народу к финалу собралось побольше. Толпа теперь гудела без устали, но я не обращал на них внимания. Драться мне пришлось с мулатом, крепким, жилистым парнем с хитрыми глазами. Как сказал тренер, он тоже выглядел уставшим. Но только прозвучал гонг, у него будто мотор включился.

Мы дрались в ближнем бою, обмениваясь короткими, резкими ударами. Удары сыпались на меня, словно град, по корпусу, по рукам, по голове. В одной из атак, я почувствовал резкую боль над правой бровью. Горячая струйка потекла по виску. Рассечение.

Сагарра тут же подскочил, замазал рану вазелином. Я пытался сосредоточиться, но какое там — слова тренера долетали как сквозь вату.

— Продолжай бой, Луис! — рявкнул он. — Не отступай! Он скоро сдохнет! Держись!

Я кивнул, стиснув зубы, и снова бросился в бой. Боль была терпимой, но кровь, стекавшая по лицу, мешала. Я старался не обращать на это внимания, сосредоточившись на противнике. Сил у му лат а хватало, лупил он тяжёло, но и пропускал много. И дыхалка тоже начала кончаться не только у меня.

К концу третьего раунда я добрался абсолютно истощённым. Мои руки едва поднимались, ноги дрожали, и я чувствовал, что вот-вот рухну. В какой-то момент, после очередной серии ударов, я просто повис на противнике, не в силах оторваться. Мы стояли в клинче, обнявшись, и никак не могли отдышаться. Судья кричал на нас секунд пять, пока мы расцепились. Наверное, мулат и вправду сдох после того, как я немного повисел на его плечах — до конца раунда он уже мог только слабо обороняться. Останься у меня побольше сил, провел бы атаку, но смог только дважды ударить.

Наконец, прозвучал финальный гонг. Мы разошлись по углам, ожидая вердикта. Я едва стоял на ногах, всё плыло перед глазами. Моя бровь болела, а в ушах звенел шум толпы.

Судьи начали что-то обсуждать у стола. Главный взял карточки, посмотрел на нас, потом снова сверился с секретарём. Толпа гудела, я едва держался на ногах.

Мне казалось, что это длится целую вечность. Наверное, всё уже решено. Скорее всего, выиграл Иглесиас.

Главный судья поднялся, подошёл к центру ринга. Мы стояли рядом, оба — измотанные, обессиленные, покрытые потом и кровью.

Он поднял мою руку.

Я выиграл.

Всё вокруг померкло. Я едва слышал рёв толпы, даже не слышал, что говорил Сагарра, который бросился ко мне, обнимая. Я чувствовал лишь оглушительную усталость, боль в теле и странное, нереальное чувство победы. Моей первой настоящей победы. Даже не заметил, как тренер снял с меня перчатки.

Глава 5

Домой я поехал на такси. Может чемпион Гаваны шикануть хоть раз? Это вам не первенство какого-нибудь Баямо, где даже не все весовые категории выставить смогут. А тут — больше миллиона жителей. Хотя кого я обманываю? Замучился просто как собака, в автобусе точно уснул бы. Таксист покосился на мое лицо, и на всякий случай запросил деньги вперед. Я показал ему пятерку, но отдавать сразу не стал. Но водитель поверил и повез домой.

Дом встретил меня тишиной и запахом чего-то вкусного из кухни. Люсия, наверное, приготовила ужин. Я осторожно открыл дверь, стараясь не скрипнуть петлями, но она всё равно меня услышала.

— Луис! Ты пришёл! — её голос был полон радости. Она вышла из кухни, вытирая руки о фартук. Увидев моё лицо, она ахнула.

— Что случилось? Тебя избили?

— Можно сказать и так. Пришлось подраться немного. Я, Люсия, выиграл чемпионат Гаваны.

Тут я улыбнулся, насколько мог, и вытащил из кармана медаль. Да, латунь на скромной ленточке, но мне досталась непросто.

Глаза Люсии расширились от удивления.

— Чемпион Гаваны? — она подбежала ко мне, обняла, осторожно, чтобы не задеть рану. — Как же я горжусь тобой! Но почему ты не сказал? Я бы поехала поддержать тебя!

— Если честно, я забыл совсем. Тренер приехал за мной на службу.

— Давай приложим лед, и я обработаю рану, чтобы не воспалилась. А потом покормлю.

Мы сидели на кухне, пока она мазала моё рассечение, а потом я рассказал ей всё о чемпионате. О крепком негре, о худощавом креоле, о финальном бое, о словах Сагарры. Она слушала внимательно, изредка задавая вопросы, будто пыталась представить себя в том спортзале.

Когда я закончил, она крепко взяла меня за руку.

— Наверное, хорошо, что я не попала туда. Я бы такое не пережила. Луис, ты можешь добиться всего, чего захочешь. Я же знаю.

На следующее утро, когда я появился в штаб-квартире DIER, первый, на кого я наткнулся, был, разумеется, Пиньейро. Он что-то обсуждал с парнем из архива прямо у входа. Но стоило начальнику департамента операций увидеть такого красавца, он оставил все дела. Конечно, такие украшения за день не сбросишь: глаз под рассечением заплыл, левое ухо распухло, на правой скуле начал расцветать синяк. Я попытался притвориться невидимкой и пройти мимо, но какое там.

— Луис, — сказал Пиньейро с легкой улыбкой. — Давай-ка за мной, дружище.

Я последовал за ним в его кабинет, пустой, как обычно — ни одной бумаги, ни пылинки, будто здесь работают призраки. Он указал на стул напротив себя, и сам сел, откинувшись на спинку.

— Ну что ж, — начал Барба Роха, с интересом разглядывая моё лицо, — амиго Сагарра не врал. Было у меня, знаешь, слабое подозрение, что еще одним аптекарем в Гаване станет меньше, — улыбнулся он, — но это не тот случай. Такое можно получить только на боксёрском поединке.

Подначки насчет Альвареса стали в нашем общении такими привычными, что я на них даже не реагировал. Достал из кармана медаль и положил ее на стол перед Пиньейро. Не рассчитал усилие, и она тихо звякнула о дерево.

— Да-да, еще вчера сообщили. Мои поздравления, чемпион Гаваны.

Мне бы пошире улыбнуться, но сильно мешали разбитые губы.

— Спасибо, сеньор, — ответил я. — Было… непросто.

— В этом я не сомневаюсь, — он усмехнулся. — А теперь к делу. У меня хорошие новости. Наша группа почти собрана. Сейчас познакомлю тебя с основными участниками. Жду через пять минут в джипе.

Наконец-то. Казалось, предыдущие месяцы были только подготовкой к этому дню. Что-то сдвинулось с места. Я забежал в свой кабинетик, бросил сумку, пригладил пятерней волосы и помчался к машине.

Мы остановились у невзрачного здания на одной из боковых улиц Старой Гаваны. Оно ничем не выделялось среди соседних, таких же потрепанных временем, с поблёкшей штукатуркой и выцветшими от солнца балконами. Никаких вывесок и других опознавательных знаков. Идеальное место для тайной встречи.

Пиньейро, не говоря ни слова, повёл меня на второй этаж. Одна из дверей осталась приоткрытой, и изнутри доносились приглушённые голоса. Он толкнул её, и мы вошли.

В комнате, несмотря на её скромные размеры, собралось пять человек. Они сидели вокруг большого стола, заваленного картами, документами и пепельницами, из которых курились окурки. Воздух был тяжёлым, прокуренным. Я огляделся, пытаясь рассмотреть каждого. Трое сидели ко мне спиной и даже головы не повернули, когда мы вошли. А вот напротив двери я увидел двоих. Один из них, высокий, седовласый мужчина с резкими чертами лица, поднял на нас глаза.

И в этот момент мой взгляд упал на человека, сидящего прямо напротив него. Моё сердце замерло, а затем начало бешено колотиться в груди, словно пытаясь вырваться наружу. Я его вспомнил. Иренео Фунес. Тот самый контрразведчик, который допрашивал меня в лагере повстанцев и хотел пристрелить на всякий случай. Тогда его лицо казалось воплощением безжалостности. Сейчас он выглядел чуть уставшим, вроде как с легкого похмелья после бессонной ночи. Наша встреча тоже оказалась для него сюрпризом, взгляд буквально секунду перемещался то на меня, то на Пиньейро.

Я сжал кулаки, пытаясь сдержать подступающий гнев. Как он здесь оказался? Почему Барба Роха допустил это? Человек, который был моим тюремщиком, теперь должен стать моим союзником? Такое просто немыслимо.

Пиньейро, не замечая моего внутреннего смятения, спокойно подошёл к столу.

— Сеньоры, — начал он, — мой адъютант, Луис. А это наша команда.

Он представил каждого по очереди. Радист, два силовика, специалист по слежке — тот самый седой, которого я первым увидел. Я кивал, пытаясь выдавить из себя вежливую улыбку, но мои глаза постоянно возвращались к Фунесу. Наконец, очередь дошла до него.

— А это, как ты уже знаешь, — Пиньейро сделал небольшую паузу, — Иренео Фунес.

Аргентинец, чуть кивнув, посмотрел мне прямо в глаза.

— Привет, Луис. Рад видеть тебя… — он явно хотел добавить слово «живым», но остановился. Я не отвёл взгляда, чувствуя, как между нами пролегла невидимая стена обиды и недоверия.

— Я понимаю твоё удивление, Луис, — Пиньейро, видимо, всё же заметил напряжение. — Но Иренео — ценный кадр. Он аргентинец, у него на родине обширные связи. Он хорошо знает местные реалии, может навести мосты. Без него будет намного сложнее. А ещё, он один из немногих, кто не боится поехать в Аргентину, рискуя своей жизнью.

Объяснение звучало логично. Слишком рационально. Аргентинец. Связи. Без Фунеса операция, вероятно, действительно будет сложнее. Но одно дело — логика, другое — инстинктивное отторжение. Моя память слишком чётко хранила воспоминания о том, как Фунес хотел меня потопить на допросе.

В течение следующих нескольких часов мы обсуждали детали операции. Я старался вникнуть в суть дела, но моё внимание постоянно отвлекалось на Фунеса. Он говорил мало, но каждое его слово было по делу — чётким и выверенным. Он действительно знал Аргентину, как свои пять пальцев. По крайней мере, когда он говорил о местных реалиях, все соглашались. Мы распланировали почти все. Работу по линии МИДа, передовую группу, что выезжает в Буэнос-Айрес, бюджет операции…

Когда встреча закончилась, я подошёл к Пиньейро. Он собирал бумаги со стола с сосредоточенным лицом.

— Амиго Пиньейро, — начал я, стараясь говорить как можно спокойнее, но чувствуя, что внутри всё кипит. — Я не могу работать с Фунесом.

Пиньейро поднял на меня взгляд. В его глазах не было ни удивления, ни осуждения.

— Что значит, не можешь? — спросил он без тени эмоций.

— Терпеть его не могу, — сказал я прямо. — Он допрашивал меня в лагере повстанцев, я практически попрощался с жизнью. Я не смогу ему доверять. А без доверия какая может быть совместная работа?

Пиньейро кивнул.

— Я понимаю твои чувства, Луис. Но у нас тут не дружеская вечеринка. Это операция, от которой зависит очень многое. Иренео — профессионал. Он нужен нам.

— Но можно же его заменить? — я не сдавался. — Найти другого аргентинца со связями. Разве это невозможно?

Пиньейро вздохнул.

— Возможно всё, Луис. Мы оба знаем, кто он. Но сейчас не время разборок. Фунес нужен — и точка. Ты сам рвал рубашку на груди и доказывал, что надо всё делать быстрее. Или ты забыл?

— Понимаю, сеньор, — вздохнул я.

— Хорошо, — сказал Пиньейро, — я поговорю с ним. Но учти, Луис, никаких личных счётов. Вы оба — солдаты революции. И вы должны работать вместе.

Я кивнул, понимая, что это всё, чего я могу добиться. Пиньейро тут же вышел из комнаты, и я остался один, переваривая услышанное. Моя личная неприязнь, моё прошлое с Фунесом, оказались лишь досадной помехой в глазах Пиньейро. Он был прав. Надо это пережить.

На следующий день, во время обеденного перерыва, Пиньейро вызвал Фунеса к себе в кабинет. Я, сидя в своём закутке, отчётливо слышал их приглушённые голоса, хотя и не мог разобрать слов. Затем Пиньейро открыл дверь и позвал меня.

— Зайди, Луис, — сказал он официальным тоном.

Я вошёл в кабинет. Фунес стоял у окна, пытался сделать вид, что равнодушно смотрит на госпитальный двор. Но спина напряжена, этого он спрятать не смог. Пиньейро сидел за столом, скрестив руки на груди.

— Я уже объяснил Иренео, — начал Пиньейро, глядя на меня, — что не потерплю никаких личных конфликтов в своей команде. Это не детский сад, сеньоры. Мы работаем над делом, которое важнее любых дрязг. Плевать, что произошло в прошлом. Сейчас вы в одной лодке. И никаких «я не могу». Это понятно?

Мы оба кивнули.

— Вот и отлично, — Пиньейро перевёл взгляд на Фунеса. — Иренео, уладь этот вопрос.

Фунес повернулся ко мне. Лицо вроде и бесстрастное, но в глазах читалось лёгкое раздражение.

— Луис, — начал он чуть напряжённым голосом. — Я понимаю, что в лагере сложилось не очень хорошо. Но тогда я занимался своей работой. Агенты Батисты каждый день появлялись. Считал, что ты один из них. Ничего личного. Надеюсь, ты это понимаешь, и мы сработаемся.

Я смотрел на него. Его слова звучали как часть обязательной программы. Я не чувствовал в них искренности. Но Пиньейро сидел напротив, его взгляд был прикован к нам.

— Понимаю, — сказал я, стараясь, чтобы мой голос звучал как можно более нейтрально. — Оставим это в прошлом.

Фунес слегка кивнул.

— Хорошо. Тогда будем считать, что инцидент исчерпан. Надеюсь, это не повлияет на нашу совместную работу.

— Конечно нет, — солгал я.

Мы пожали друг другу руки. Формально, будто скрепляя не примирение, а сделку.

Пиньейро удовлетворённо кивнул, и только тогда я понял — он добился своего.

Но я не собирался мириться.

Контрразведчик. Какое к нему доверие? Он может стать помехой, а то и угрозой для нашей миссии. Но сейчас я не могу ничего изменить. Мне придётся работать с ним, пока я не найду способ от него избавиться.

Вечером я собрался домой. Спрятал бумаги в шкаф, проверил, заперто ли окно, и вышел в коридор. Только щёлкнул язычок замка, как я услышал голос Пиньейро.

— Далеко собрался?

— Так домой пора, — оглянулся я.

— Зайди ко мне.

Ох, не к добру это. Как бы Барба Роха не припахал меня на что-нибудь неплановое. Других версий у меня в голове не возникло.

— Луис, — сказал начальник, протягивая мне небольшую книжку, — вот, ознакомься. Это азбука Морзе.

Я взял брошюру, удивлённо подняв брови.

— Азбука Морзе? Зачем?

— Каждый член команды должен уметь заменить другого, — спокойно ответил Пиньейро. — Радист заболеет, или, не дай бог, убьют его — кто останется на связи? Ты должен уметь передавать и принимать сообщения. Это обязательное требование. Выучишь до завтра, утром найдешь Франсиско, радиста, он на втором этаже будет. Позанимаешься с ним.

Я кивнул. Логично. В теории. Я открыл книжку. Точки и тире. Длинные и короткие сигналы. Всё выглядело простым на бумаге. Ладно, выучу, вроде ничего сложного.

Утром я нашел Франциско — тихого молчаливого парня, похожего на студента. Мы с ним при знакомстве едва парой слов обменялись.

— Привет! Вот выучил азбуку, — показал я ему брошюрку. — Можешь проверить.

— Ола, Луис. Что выучил — хорошо. У нас есть два часа, позанимаемся для начала.

Радист достал из ящика стола небольшой аппарат — железную коробку с несколькими кнопками и наушниками.

— Вот, — сказал он. — Подключай рацию, изучай. Начинай с самых простых комбинаций. Сейчас помогу разобраться.

Я надел наушники. Из них доносился монотонный писк. Франциско начал медленно, отстукивая на ключе буквы. Точка-тире, тире-три точки, точка-точка-тире-точка. Я пытался записать, но мой мозг отказывался воспринимать эти звуки. Они сливались в единый, неразборчивый поток. На бумаге я прекрасно понимал сочетания точек и тире, но слышал лишь какофонию.

— Ещё раз, — попросил я, чувствуя, как внутри нарастает раздражение.

Радист терпеливо повторил. Я снова ничего не понял. Это было ужасно. Я, человек, который запросто запоминал десятки названий лекарств с дозировками с первого раза, не мог элементарно отличить три точки от трёх тире, если они звучали одна за другой. Мой слух, привыкший к чёткой человеческой речи, к музыке, к шуму улиц, наотрез отказывался воспринимать эти абстрактные звуки. И даже объяснения Франциско про «напевы» ничуть не помогли. А ведь слух у меня есть.

И только через неделю, если не больше, что-то начало получаться. И то, если проходило в идеальных условиях: ничто не мешало, а Франциско отбивал текст медленно и с явными интервалами между буквами.

— Наверное, у меня никогда не выйдет, — пожаловался я Франциско.

— У меня хуже получалось сначала, — признался он. — Только времени не оставалось на раскачку. Сидел с этим ключом до судорог. Не переживай, Луис. Будешь радистом. Если, конечно, не сбежишь раньше, — усмехнулся Франциско.

Очень быстро моя жизнь превратилась в череду монотонных, но изматывающих занятий: служба в DIER, изнуряющие тренировки с радиостанцией, потом бокс. И лишь поздно вечером — пара часов покоя в обществе Люсии. Усталость копилась. Я стал более замкнутым, угрюмым, постоянно погружённым в свои мысли. У меня просто сил не оставалось на личную жизнь.

Люсия, конечно, заметила перемены. Я пытался скрыть свои тревоги, но, видимо, не слишком успешно. Да и то, что я возвращаюсь домой на пару часов позже, девушка не могла упустить из виду. Я часто ловил ее взгляд, но она быстро отводила глаза, будто боясь сказать что-то не то. Даже петь перестала.

Однажды вечером, когда мы сидели на веранде, наблюдая за закатом, Люсия заговорила. Тихо, даже неуверенно.

— Луис, — начала она, не глядя на меня, а уставившись куда-то вдаль, на алую полосу у горизонта. — Я вижу, ты изменился.

Я почувствовал, как внутри меня что-то сжалось. Ох, уж эти беседы «нам надо поговорить». Хорошего от них ждать трудно.

— Изменился? — спросил я, стараясь звучать как можно более непринуждённо. — В чём?

Она повернула голову, и тут же опять начала смотреть перед собой.

— Ты стал каким-то другим. Замкнутым. Отстранённым. Почти не разговариваешь со мной. Мне кажется, я надоела тебе.

Как она могла так думать? Единственный человеком, с которым я мог быть самим собой.

— Люсия, — сказал я, осторожно взяв её за руку. — Ты никогда не сможешь мне надоесть. Зачем ты такое говоришь?

Она покачала головой, её глаза увлажнились.

— Но я чувствую это. Мне кажется, твои мысли не со мной. Мое присутствие тяготит тебя? Если так, то готова уйти. Я найду себе место. Ты не обязан…

— Не говори глупостей, Люсия! — я прервал её, голос мой прозвучал резче, чем я хотел. — Ты не мешаешь. Никогда не мешала. И не будешь мешать.

Я сделал глубокий вдох, пытаясь успокоиться. Как объяснить ей то, что я не могу объяснить? Как рассказать о предстоящей миссии, не нарушая секрета?

— Послушай, Люсия, — начал я, стараясь говорить как можно более мягко и убедительно. — У меня сейчас очень сложный период. Много работы, важных дел. К сожалению, не все могу раскрыть — ты же знаешь, на какой я службе. Но это вовсе не значит, что ты мне надоела. Наоборот. Ты, твое присутствие именно сейчас важны для меня.

Готовые сорваться первые слезы скопились в уголках ее глаз.

— Скоро, возможно, я надолго уеду, — продолжил я, чувствуя, как слова даются мне с трудом. — Это будет очень долгая командировка. Скорее всего, опасная.

Её рука сжала мою. Её взгляд стал испуганным.

— Куда ты уедешь, Луис? Почему опасная?

— Я не могу сказать, — ответил я, качая головой. — Но я хочу, чтобы ты знала: пока меня не будет, этот дом — твой. Ты можешь жить здесь столько, сколько нужно. Не думай о деньгах, я оставлю всё, что смогу. Просто живи здесь, заботься о себе. И жди меня.

Плакать Люсия всё же начала, надеюсь, это были слёзы облегчения и благодарности. Она прижалась ко мне, и я почувствовал её дрожь.

— Я буду ждать тебя, Луис, — прошептала она едва слышно. — Сколько угодно.

В голове мелькнула мысль о завещании. Пусть ей достанется дом. Всё равно у меня никого нет, если не вернусь, хоть Люсии будет легче. Но что если к власти придут коммунисты, которые национализируют все? Включая дома. Хотя нет, частные домики оставят, по крайней мере в Союзе так было. Тут надо крепко думать.

От вызовов в кабинет Пиньейро я уже давно не ждал ничего хорошего. Хоть бы в этот раз не решил, что мне пора подучить азы наружного наблюдения. Карлос, специалист по слежке, выглядел так, будто способен гонять меня по улицам до упаду. Лучше уж Франциско.

— Луис, мы едем к Герцогу. Их специалист готов с нами познакомиться.

Я почувствовал прилив энергии. Наконец-то. Хоть что-то сдвинулось с мёртвой точки. Мы вышли из штаб-квартиры, и Пиньейро, как всегда, повёл меня к своему джипу. Мы ехали по знакомым улицам Марьянао, и вскоре остановились у того самого дома, где жил Герцог. Ничего не изменилось. Консьерж никуда не делся, сидел на своем месте.

Герцог дверь открыл быстро, будто стоял и ждал, когда мы позвоним. Такой же бесстрастный взгляд, словно к нему не первый человек кубинской разведки пришел, а курьер пакет доставил. Он кивком пригласил нас пройти в свой кабинет.

Наверняка Эфраим шторы здесь не трогает. Кажется, ему удобнее полумрак. Но дефицит света не скрыл от нас гостя. Лет тридцати, невысокий, тощий и сутулый. Волосы коротко острижены, а черты лица — резкие, почти угловатые. В отличие от Герцога, одет без элегантности: просторная серая рубашка с закатанными до локтей рукавами, брюки и тяжёлые ботинки.

— Здравствуйте, — поздоровался я.

— Ола, — сказала она в ответ.

Да, сказала! Потому что это не мужик! Да, голос низкий, хрипловат, но женский! Ну точно, кадыка нет! Значит, у нас не гость, а гостья! Мужеподобная. Некрасивая. Глаза, глубоко посаженные, смотрели прямо и цепко, без намёка на смущение.

Я внутренне поморщился. Женщина… В такой операции. Это же немыслимо. Что она сможет сделать? Только создать лишние проблемы.

Герцог, заметив мой взгляд, слегка усмехнулся. Он, кажется, читал мои мысли.

— Луис, — начал он ровным голосом, будто лекцию студентам читал, — это Соня. Будь уверен — она наш лучший специалист. На ее счету десятки ликвидированных врагов Израиля.

Соня кивнула, её взгляд на мгновение задержался на моём лице, словно она пыталась оценить меня, взвесить мои возможности и недостатки. А я не мог скрыть своего разочарования. Хотя ее движения выдавали готовность в любую секунду реагировать — по крайней мере, увидеть у соперника намерение действовать бокс меня научил.

— Соня — одна из лучших оперативников, — продолжил рекламировать Герцог, его голос звучал гордо.

Я всё ещё не мог поверить своим ушам.

Пиньейро положил руку мне на плечо.

— Луис, — тихо, но серьёзно произнёс он. — Ты не прав. Соня действительно лучшая. Нам просто невероятно повезло, что она согласилась ехать в Аргентину. Соня не только знает эту страну, как свои пять пальцев, но и говорит на нескольких языках, обладает феноменальной памятью, и, что немаловажно, её навыки владения оружием не уступают любому мужчине.

«Вот тебе и команда, Луис, — подумал я, бросая ещё один взгляд на Соню. — Бывший тюремщик и женщина-солдат. Так победим».

Глава 6

Где-то в душе еще бурлил протест против включения Сони в группу. Почему-то вспомнилась песня про разбойника Разина, которого соратники укоряли словами «Нас на бабу променял», заставив невольно усмехнуться. То-то господин Герцог удивился бы, спой я это, причем безо всякого акцента. Весь мой предыдущий опыт восставал наперекор участию Сони.

Но разум глушил возражение рекомендациями, которые я только что услышал: «лучший специалист», «десятки ликвидированных врагов», «феноменальная память», «знание Аргентины», «навыки владения оружием». Понятно, что израильтяне действуют не в открытую, но тогда тем более абы кого не послали бы. Им голова Менгеле нужна, даже если добудут ее с нарушением законов другой страны.

Пиньейро молчал, показывая пример олимпийского спокойствия, а Герцог, напротив, казался почти удовлетворённым моей реакцией. Если бы не опыт дипломатической работы — точно улыбался бы. Словно он намеренно подстроил эту сцену, чтобы увидеть, насколько глубоко укоренились во мне предубеждения. Я попытался улыбнуться, но уголки губ, разбитые в недавнем финальном бою, отозвались болью. Пришлось изобразить лишь лёгкую гримасу. Соня продолжала смотреть на меня без единой эмоции, словно она прекрасно понимала все мои мысли. Видимо, такое недоверие оперативница встречала не первый раз.

Обсуждение деталей предстоящей операции, начавшийся сразу после знакомства, занял ещё добрый час. Говорил в основном Герцог, излагая общие принципы взаимодействия между нашими службами. Пиньейро лишь изредка вставлял свои комментарии, подтверждая или уточняя что-то. Соня молчала, иногда кивая или делая какие-то пометки в небольшом блокноте, который она достала из внутреннего кармана своей просторной рубашки. Я же следовал правилу «если говорят умные люди, лучше в их разговор не встревать», но мои мысли постоянно возвращались к этой хрупкой на вид, но, по словам Герцога, смертоносной женщине.

Когда всё оговорили, и встреча подошла к концу, мы поднялись из-за стола. Герцог, как всегда, оставался корректен. Он попрощался с Пиньейро лёгким кивком, а затем повернулся ко мне.

— Луис, — произнес он, протягивая руку. — Надеюсь, вы проявите себя.

Я пожал его руку. Она оказалась сухой и тонкой, с длинными пальцами. Затем Соня шагнула вперёд. Она тоже протянула мне руку, и я, застигнутый врасплох, ответил на рукопожатие. Её ладонь оказалась крепкой, почти мужской, с сильными, жилистыми пальцами. Тут её рукав чуть задрался, и я увидел их. Три цифры. Набитые синей краской, они располагались на внутренней стороне предплечья, чуть выше запястья. Пятерка, двойка, и четверка. Они выглядели растянутыми, словно набивались на совсем маленькой руке, которая потом росла вместе со своей хозяйкой. Теперь цифры смотрелись не такими чёткими.

Мой взгляд невольно задержался на татуировке. Лагерный номер. Символ братства ходячих трупов. Отголосок кошмара, который не мог себе представить ни один нормальный человек. Я понял, что предубеждения относительно её пола, роли в команде — всё это выглядит ничтожно на фоне пережитого ею. Соня почувствовала мой взгляд. Её глаза, до этого бесстрастные, на мгновение встретились с моими. В них осталась лишь какая-то холодная отстранённость. Оперативница ничего не сказала, просто медленно убрала руку. Я тоже промолчал, чувствуя, как внутри меня что-то переворачивается.

Мы вышли на улицу. Духота Гаваны не казалась такой уж невыносимой, как раньше. Мозг был занят другим. Я шёл рядом с Пиньейро к его джипу, стараясь сохранять внешнее спокойствие, но внутри меня всё бурлило.

Когда мы наконец сели в машину, я не выдержал.

— Амиго Пиньейро, — начал я, — кто будет руководить нашей группой?

«Борода», который уже завёл двигатель, усмехнулся. Он прикурил сигару, выпустив в открытое окно густые клубы дыма.

— Точно не ты, Луис.

Мои плечи опустились. Я ожидал такого ответа, но всё равно почувствовал укол разочарования. Он был прав, но в любом случае это задевало.

— Почему? — спросил я, хотя уже знал ответ.

— У тебя нет опыта проведения таких операций, — спокойно объяснил Пиньейро. — И уж тем более ты не руководил отрядом. Ты, Луис, отличный боец, я знаю. И ум у тебя есть. Но это совсем другой уровень. Здесь нужны не только мускулы, но и хладнокровие, опыт, способность принимать решения в экстремальных условиях. Ты пока что не обладаешь всеми этими качествами. Когда-нибудь потом — да, я верю, ты сможешь. Но не сейчас.

— Надеюсь, это будет не Фунес, — выпалил я, не подумав. Слова сами вырвались наружу.

Пиньейро бросил на меня быстрый взгляд.

— И это не твоё дело, — его голос стал чуть твёрже. — Руководить будет тот, кто нужен для успеха операции. Хочу напомнить, у нас дисциплина. Приказ есть — выполняй.

Я понял, что продолжать этот разговор бесполезно. Пиньейро не менял своих решений. Оставалось лишь попытаться смириться.

Всю дорогу я молчал, но начальник не обращал на это внимания. Курил и даже что-то напевал себе под нос.

Когда мы вернулись на службу, Барба Роха меня не отпустил.

— Давай ко мне, надо кое-что оформить.

Сначала я подписал бланк обязательства о неразглашении. Я его даже не читал — этот был, наверное, во второй сотне таких же. Через мои руки проходили бумаги начальника, в которых секретов побольше, чем в Гаване жителей. Потом Пиньейро достал тоненькую папочку, а из нее — один единственный листочек. Текста на нем не очень много — всего пол страницы, вряд ли намного больше. Но когда я его прочитал…

— Наши израильские друзья поделились, — сказал Пиньейро.

— Это сильно облегчит дело, — пробормотал я, возвращаясь к началу.

— Если окажется правдой, — остудил мой пыл Барба Роха. — Ситуация меняется, агентов там не очень много, отследить всё невозможно. Интересующие нас персоны, — они витиевато обошел слово «люди» по отношению к нацистам, — могли уехать, умереть, поменять внешность, документы. Что угодно. Будь готов к разочарованиям, в нашей работе они неизбежны.

Я кивнул, но снова и снова перечитывал фразу: «Компактные места проживания бывших высокопоставленных нацистов имеются в Кордове (города Ла-Кумбресита и Ункильо), Мисьонесе и Санта-Крусе. Весьма велика вероятность нахождения Йозефа Менгеле в районе города Сан-Карлос-де-Барилоче».

— Где оно, это Барилоче? — спросил я. — Никогда не слышал о таком.

— Где-то здесь, — ткнул Пиньейро в карту Аргентины сильно на юго-запад от Буэнос-Айреса. Полторы тысячи километров.

— Четыре дня на поезде, — прикинул я.

— Бери неделю, не ошибешься, — хмыкнул Барба Роха. — Прямого сообщения нет, пару пересадок придется сделать. Но если ты считаешь, что далеко, можешь остаться в Гаване. Как-нибудь ребята и без тебя справятся.

— Хорошая шутка. Если надо, я и пешком дойду. А что ж так далеко забрались?

— Горы там, говорят, красивые.

Я поёжился. После лагеря повстанцев слово «красивый» рядом с горами в моей голове умещалось не очень.

Следующие дни превратились в бесконечную череду физических и душевных испытаний. Карлос, наш специалист по слежке, взял меня под свою опеку. Не напрасно я боялся этой части обучения. Он совершенно не знал жалости. Высокий, поджарый, с проницательными глазами, он двигался по городу бесшумно, словно призрак, способный раствориться в толпе. Его уроки оказались изнурительными.

— Луис, — объяснил он мне в первый же день, когда мы сидели в кафе, наблюдая за прохожими, — я не надеюсь сделать из тебя специалиста. На это пойдут годы тренировок. Но ты должен хотя бы научиться элементарным приёмам обнаружения и ухода от наблюдения. Если тебя поймают, то вся наша операция может оказаться под угрозой. А нам это не нужно. Но гораздо хуже, если ты притащишь за собой «хвост» и погибнет вся группа.

Его слова звучали логично, но их воплощение в жизнь оказалось настоящим адом. Мы с Карлосом наматывали километры по душным улицам Гаваны. Я учился замечать детали: одни и те же лица в толпе, припаркованные машины, на которые раньше не обращал внимание, незначительные, казалось бы, изменения в поведении людей. Он учил меня растворяться в потоке, сливаться с фоном. Входить в магазин, выходить из другого, перепрыгивать через заборы, чтобы срезать путь, бросаться в толпу. Мои ноги болели, мышцы ныли от постоянного напряжения, но Карлос не знал жалости. Он был неумолим, заставляя меня повторять одно и то же движение десятки раз, пока оно не станет идеальным.

Я чувствовал, как постепенно меняюсь. Мой взгляд стал острее, слух — более чутким. Вроде бы начал замечать то, на что раньше не обращал внимания: лёгкий блеск оптики в окне, незнакомый автомобиль, следующий за нами слишком долго, едва уловимый жест, которым люди передавали друг другу информацию.

Как-то Карлос отпустил меня на небольшой перерыв. Пожалел, может. Или ему самому понадобилось куда-то пойти, не знаю. Я решил зайти в маленький ресторанчик, чтобы выпить кофе и немного отдохнуть. И там, за столиком у окна, я вдруг увидел Соню. Она пила чай, держа чашку обеими руками, и смотрела куда-то вдаль, словно её мысли витали далеко от этого места. Перед ней стояла тарелка с недоеденным эклером.

Я подошёл к её столику.

— Ола, Соня, — сказал я, стараясь, чтобы мой голос звучал как можно более непринуждённо. — Приятного аппетита. Могу составить тебе компанию?

Она повернулась в мою сторону. Её глаза, глубоко посаженные, остановились на мне. В них я не увидел ни удивления, ни радости, лишь отстранённость, замеченная во время первой встречи.

— Привет, Луис, — ответила она. — Присаживайся.

Я сел напротив неё. Заказал кофе.

— Соня, — начал я, когда официант ушёл, — я… я хотел спросить о номере на руке.

Она не отвернулась, не покраснела, не выразила никаких эмоций. Лишь откусила кусочек порожного, сделала глоток и медленно поставила чашку на блюдце.

— Ты имеешь в виду татуировку? — спросила израильтянка.

— Да.

Она сделала глубокий вдох.

— А ты не мастер длинных вступлений, да? Это лагерный номер, Луис. Я побывала в немецком концлагере. Аушвиц. Наверное, не слышал о таком? Даже выговоришь вряд ли с первого раза.

— Я понял. Но…

— Почему ты спрашиваешь? — прервала она меня. — Это не имеет отношения к делу. Скоро четырнадцать лет, как я оттуда вышла живой.

— Имеет, — ответил я, глядя ей прямо в глаза. — Мы охотимся за нацистскими преступниками. Я хочу понять, как далеко ты готова зайти.

Она посмотрела на меня, и в её взгляде мелькнуло нечто, похожее на любопытство.

— Правда ли, что ты предложил идею этой операции? — спросила она, игнорируя мой вопрос

— Да, так и есть, — ответил я.

Соня кивнула.

— Я лично знакома с одним из списка нацистов, Луис, — призналась она, вроде бы тем же голосом, но в нём появилось какое-то почти неуловимое напряжение. — С Йозефом Менгеле.

Моё сердце пропустило удар. Менгеле. Ангел Смерти. Я с ним тоже немного знаком, только лучше помолчу об этом.

— Мы с братом попали в Аушвиц летом сорок четвёртого, — продолжила она, глядя мимо меня в окно, словно она видела там не прошлое, а будущее. — Ему было пятнадцать, мне — четырнадцать. Совсем ещё детьми. Нас разлучили сразу же. Брата отправили на работы, а меня… меня скоро поместили в барак, где проводили опыты над людьми. Менгеле часто приходил туда. Он был очень… внимательным. Он смотрел на нас, словно мы не люди, а какие-то насекомыми.

Её голос не дрогнул. Не было ни единого намёка на надлом. Она говорила так, словно рассказывала о чём-то обыденном. Натуральный робот.

— Мой брат погиб, Луис, — она продолжила, и тут её голос стал чуть тише, едва слышным. — Я не знаю, как и где. Просто однажды его не стало. Сказали, сгорел в лихорадке за пару дней. Подозреваю, что его чем-то заразили. А меня спасла гречанка. Она была старше, сильная женщина. Однажды ночью, когда я громко стонала от боли, она оторвала доску со стены барака и вытащила меня наружу. Помню, как она тащила меня по грязи, прятала в какой-то яме. А потом… потом я очнулась в другом бараке, они выхаживали меня и скрывали. Совершенно чужие люди. Никого из них я не видела после освобождения. Мы там не обменивались адресами, знаешь ли. Так что мотивации участвовать в операции у меня на всех остальных хватит.

Она замолчала, снова уставившись в окно. Её лицо не выражало никаких эмоций. Лишь холодная, бесстрастная маска. Я не мог ничего сказать. Мои слова застряли в горле. Вся моя прежняя неприязнь, все мои глупые предубеждения исчезли, растаяли как дым. Я видел перед собой не просто женщину, а выжившую. И её история была намного страшнее любой моей потери.

Через несколько дней, когда я вернулся со очередной изнуряющей тренировки с Карлосом, меня вызвал Пиньейро. Он сидел за своим столом, сосредоточенно перебирая какие-то бумаги.

— Луис, — сказал он, поднимая на меня взгляд. — У меня для тебя новости. Через неделю ты вылетаешь в Буэнос-Айрес.

Я моргнул. Неделя? Так скоро? Мне сделают заграничный паспорт⁇

— Я?

— Не только ты. Вся сборная по боксу.

— Но… как? — переспросил я. — Тренер Сагарра ничего не говорил о международных соревнованиях.

Барба Роха усмехнулся.

— Сагарра ничего не знает. Это будет прикрытие, Луис. Способ получить аргентинскую визу. Боксёрские соревнования — идеальная легенда. Легко объясняется цель приезда, срок пребывания, переезды…

— Значит, мы летим в Аргентину?

— Да. А пока… на неделю до отъезда ты получаешь отпуск. Отдохни, наберись сил. Тебе это понадобится.

Моё сердце забилось сильнее. Неделя с Люсией. А потом… Аргентина. Менгеле. Всё становилось реальным.

Люсия, конечно, обрадовалась. Мой отпуск оказался для неё неожиданным подарком. О причине она не спрашивала, а я отложил известие об отъезде на потом. Мы решили провести его спокойно, наслаждаясь Гаваной, морем и друг другом. Проводили дни на пляже, греясь под щедрым кубинским солнцем, купаясь в тёплых водах океана. Вечерами мы гуляли по узким улочкам Старой Гаваны, вдыхая ароматы жареного мяса, кофе и свежих цветов, наслаждаясь музыкой, доносившейся из открытых дверей баров. Лёгкие непринуждённые разговоры о будущем и мечтах. Я старался не думать о предстоящей миссии, о Менгеле, о Фунесе. Просто жить моментом.

Однажды вечером, гуляя по городу, мы проходили мимо танцевального зала. Изнутри доносилась знакомая мелодия сальсы, шум шагов, смех. Я невольно остановился. В памяти всплыли образы Сьюзи, её улыбка, движения в танце. Я смотрел на ярко освещённые окна, вспоминая тот вечер, когда мы впервые были вместе.

Люсия заметила мой взгляд и слегка сжала мою руку.

— Луис, — спросила она с каким-то волнением. — Хочешь пойти потанцевать?

Я посмотрел на Люсию. Её взгляд выражал лишь лёгкое любопытство.

— А ты? — спросил я.

Она кивнула.

— Да. Почему бы и нет? Пойдём.

Мы вошли в дансинг. Музыка мгновенно захватила нас. Люди кружились в вихре сальсы, их тела двигались в едином ритме. Люсия, как оказалось, прекрасно танцевала. Её движения были грациозными, лёгкими, полными страсти. Мы провели там несколько часов, забыв обо всём на свете, смеясь, кружась в этом вихре музыки и движения.

После танцев, когда мы уже возвращались домой, я почувствовал, что настало время. Слова Хемингуэя о выборе пути, о влиянии на тех, кто рядом, снова всплыли в памяти. Я не мог избежать ответственности.

— Люсия, — начал я, когда мы уже шли по пустынной улице. — Я должен тебе кое-что сказать.

Она повернула ко мне голову:

— Сначала я.

Мы остановились.

— Говори.

— Я беременна.

— Что⁈

— Задержка уже почти месяц.

Глава 7

Да уж, известие, что называется, из серии «вот это сюрприз». Сколько бы лет не исполнилось мужчине, когда его подружка сообщает, что ждет прибытка, он всё равно переживает целую гамму чувств. Да, я знаю, как появляются дети, и что надо делать для профилактики. Мы пользовались кондомами, но не всегда они были под рукой — молодость, количество угадать невозможно. Как мог, я пытался в такие моменты применить другие способы, но не все они оказались эффективными. К тому же мне стала понятна сонливость, до этого совсем не характерная для девушки, и ее повышенный аппетит. Просьб среди ночи срочно приготовить жареную клубнику с горчицей еще не возникало, вот я и не обратил на это внимания.

В голову тут же полезла пафосная дребедень о новом существе, продолжателе рода, ответственности, страхе за его и наше будущее. Вспомнил даже Хемингуэя со словами, что мой выбор повлияет и на тех, кто появится после. Белиберда, короче.

Уже через минуту я вроде бы начал соображать более здраво, и первым делом обнял и поцеловал Люсию. Конечно же, оторвал ее от земли и покружил немного. А то она уже собралась пустить слезу на всякий случай.

Мы долго стояли так, обнявшись посреди пустынной улицы, и слова казались ненужными. Мне хотелось кричать, смеяться, плакать — всё сразу. Но я лишь крепко прижимал Люсию, вдыхая запах её волос, чувствуя её тепло, пытаясь убедить себя, что всё сложится хорошо. Хотя в глубине души знал, что теперь ничто уже не будет как прежде. Моя месть, которую я считал основной целью, вдруг приобрела привкус эгоизма. Имел ли я право рисковать всем ради своего прошлого, когда теперь есть будущее, живое, трепещущее? Ответа нет. Как говорила американка из одного очень длинного фильма, на который меня потащила Люсия, я подумаю об этом завтра.

— А ты, Луис, что хотел сказать?

— Этот отпуск мне дали перед командировкой. Я уезжаю уже через несколько дней.

Последние дни, что оставались до моего вылета, пролетели в один миг. Я пытался проводить всё время с Люсией. Мы гуляли по знакомым улицам, ели на веранде её любимые блюда, говорили о пустяках.

На следующий день после новости я поехал на службу. Только перед этим зашел к нотариусу и написал завещание — всё достанется Люсии и нашему ребенку. Сделал я это один — зачем лишний раз давать повод подумать о моей возможной гибели? Копию я понес Пиньейро. Пришлось подождать его пару часов, но чего не сделаешь ради важного дела.

— Ты вроде сейчас должен сидеть в баре и пить дайкири, а не торчать у меня в приемной, — сказал Барба Роха вместо приветствия.

— Возникли кое-какие обстоятельства.

— Ну заходи, расскажешь.

В кабинете я сразу выложил на стол копию завещания.

— Вот, прошу сохранить. Ну а если будет повод — отдайте ей.

— Дай-ка угадаю: ты девчонку обрюхатил и теперь решил выслужиться перед потомством?

— Так и есть. Родни у меня никакой, сирота. Пусть, если что, хоть ей достанется. И еще. Мне ведь будет идти какое-то жалование?

— Всё, закончили разговоры о кладбище. Поможем твоей Люсии. Пошлю кого-нибудь, присмотрят за ей. Материально тоже не забудем. Ты, главное, в Аргентине получше поработай.

— И еще один вопрос: кто командует группой?

— Взрослый парень, сам подумай. Ты, в качестве чуть ли не стажера. Оперативница из другой службы. Спец по слежке. Радист. Два силовика. Кого я забыл?

— Фунеса, — опустил я голову.

— Я уже говорил: как раз ты можешь отказаться.

— Ну уж нет. Не ради этого я всем доказывал необходимость операции, чтобы аргентинский козел мог помешать мне сделать это.

— Будем считать, что про козла я не слышал. Оставь все свои мелкие обиды в Гаване. Давай, удачи, — Пиньейро встал и обнял меня. — Возвращайся, мы еще выпьем на крестинах твоего сына.

— А если родится девчонка?

— Будем пить на всех крестинах, пока не получится сын, — засмеялся Барба Роха.

К сожалению, с материальной помощью у Пиньейро ничего не вышло: «казна пуста» — сказал он устало, даже не пытаясь шутить.

Я вернулся домой и вскрыл оба своих тайника — жалкие остатки денег Альвареса. На новый дом не хватит, конечно, но если тратить осторожно, Люсия проживёт год спокойно. У меня же оставалось только выданное на дорогу.

— Это для нашего малыша, — сказал я, стараясь, чтобы мой голос звучал твёрдо. — Ты ни в чём не должна нуждаться. И знай, что этот дом — ваш. Не только твой, но и нашего ребёнка. Никакого толку с того, что сейчас ты непонятно зачем продемонстрируешь гордость, а потом не будешь знать, как кормить семью. Вот, еще часы, — я снял с руки и положил их на стол. — Продашь, если будет нужда. И не стесняйся обращаться к Пиньейро.

Глаза Люсии снова наполнились слезами, и она лишь крепче прижалась ко мне.

Вылетали мы из аэропорта Ранчо Бойерос ранним утром. Солнце ещё только поднималось над Гаваной, но уже начинало припекать. Я не стал будить Люсию. Осторожно поцеловал, положил на подушку записку, в которой обещал вернуться. Долгое прощание — лишние слезы.

У входа битком набитого аэропорта явстретился с Карлосом — мы с ним летим через Майами. Остальные добираются другими путями, чтобы не обращать на себя внимания, и в случае осложнений аргентинские власти не смогут связать членов группы друг с другом.

— Ну, что, паспорт не забыл? — вполне серьезно спросил спец по наружке.

— Всё с собой, — похлопал я по карману.

— Ну пойдем тогда. Не отставай, — Карлос открыл дверь и мы вошли в здание аэропорта.

Воздух казался густым от человеческого дыхания, запаха пота, табачного дыма и какой-то тревожной суеты. Толпа кишела, словно муравейник, люди с чемоданами, узлами, клетками с попугаями, толпились у стоек регистрации, пытаясь прорваться к заветным дверям. Рейсы ПанАм из Гаваны летали нерегулярно, пассажирам переносили билеты на более поздний вылет, а там своих уже хватало. Как итог — хаос и неразбериха.

— Нам туда? — я с сомнением посмотрел на толпу. Мне показалось, или там мелькнула Сьюзи?

— Не отставай! — прикрикнул мой спутник, и мы пошли подальше от толчеи и очередей, войдя в неприметную дверь с надписью «Вход для персонала». Проследовали по коридору, повернули направо, налево, и вошли к старшему специалисту ветеринарного контроля, если верить табличке. За столом в маленьком кабинете сидел толстяк лет сорока с пятнами пота на грязноватой гуаябере. Полуприкрыв глаза, он пытался не оторваться далеко от гудящего на столе вентилятора.

— Ола, — поздоровался он, не вставая с места. — Давайте паспорта.

Получив искомое, он с сожалением выбрался из-за стола и куда-то ушел, оставив нас в кабинете.

— Садись, — кивнул Карлос на стул и развернул вентилятор к нам.

Минут через пять толстяк вернулся, отдал нам паспорта, и сказал:

— Готово, пойдем.

Я схватил свой чемоданчик и мы пошли дальше по лабиринту коридоров, и спустя пять или шесть поворотов остановились перед неприметной дверью. Ветеринарный контролер достал из кармана ключ, отпер замок и пустил нас вперед. Мы оказались в зале вылета. А толстяк, судя по торопливым шагам за стеной, поспешил вернуться к своему вентилятору.

— А регистрация, пограничный контроль? — удивился я.

— Всё готово, — ответил Карлос. — Наши места А и Б в двадцать пятом ряду. Вон, свободные кресла, давай сядем. Кто знает, сколько ждать объявления на посадку?

Рейс Пан Ам в Майами, как и ожидалось, был переполнен. Я протиснулся за своим спутником по узкому проходу, заваленному ручной кладью — коробками, свёртками, саквояжами. И клетками с попугаями, конечно. Такое впечатление, что каждый четвертый счёл нужным потащить домой крикливую и вредную птицу. Вокруг меня сидели самые разные люди: американцы, спешившие покинуть остров до того, как его поглотят революционные перемены; кубинцы, чьи лица выражали смесь надежды и глубокой печали; дипломаты, тихо обсуждавшие что-то.

В салоне стояла духота. Кондиционеры, если они вообще работали, справлялись плохо. Многие курили, и к запаху пота примешивалось амбре сигаретного дыма. Стюардессы в сине-белой форме, несмотря на все эти неудобства, сохраняли на лицах неизменные дежурные улыбки. Они сновали по проходу, разнося напитки в маленьких пластиковых стаканчиках, предлагая журналы «Лайф» с яркими, глянцевыми обложками и корпоративный журнал авиакомпании, посвящённый путешествиям по экзотическим уголкам мира. Мне не хотелось ничего. Я просто откинулся на спинку сиденья, закрыл глаза, пытаясь абстрагироваться от окружающего шума.

Час с небольшим полёта показался мне вечностью. Каждая минута тянулась, словно бесконечная лента. Хотелось поскорее выбраться из этой «роскошной могилы», как я про себя окрестил самолёт. Мои мысли постоянно возвращались к Люсии, к её словам, к нашему неродившемуся ребёнку. Что я здесь делаю? Зачем? Имею ли я право рисковать своей жизнью, когда у меня теперь есть такое ценное сокровище?

Я открыл глаза. Карлос, сидевший рядом со мной, не спал, а смотрел в иллюминатор, сосредоточенным, почти мрачным взглядом. Он тоже переживал, но старался не показывать этого.

В Майами нас встретил оглушительный шум большого аэропорта. Здесь всё было другим — ярким, суетливым, доведенным до совершенства. Сотни людей, хаотично движущихся, голос диктора, объявляющего рейсы исключительно на английском, огромные рекламные плакаты, призывающие купить то или иное чудо техники.

Мы с Карлосом направились к стойке регистрации на пересадку до Буэнос-Айреса. Девушка с безупречной причёской и губами, накрашенными яркой помадой, притягивающей взгляд, сообщила нам, что посадка на наш рейс начнётся через четыре часа. Я тяжело вздохнул. Дополнительное время для размышлений, от которых так хотелось сбежать.

Пока Карлос решал какие-то вопросы с билетами, я пошел прогуляться по залу ожидания. Здесь царила атмосфера расточительного, по моим меркам, изобилия. В воздухе витал запах пригоревшего кофе, свежей выпечки и парфюма. Яркие витрины магазинов манили драгоценностями, одеждой, сувенирами. Множество богатых американцев, одетых в безупречную одежду, неспешно прогуливались, беседовали, пили коктейли. Мой костюм, который я до этого считал если и не шикарным, то довольно сносным, здесь казался совсем бедным. Впрочем, я быстро перестал обращать на это внимание. Мне удобно и не очень жарко, а остальное — ерунда.

Я взял в буфете Пан Ам кофе и сэндвич. Так себе, даже для бесплатного угощения. Но я съел всё, пытаясь заглушить нарастающее чувство тревоги. Я сидел за столиком, наблюдая за проходящими мимо людьми, их беззаботными лицами. Как же далёк этот мир от того, из которого я только что прилетел.

Вдруг ко мне подошла пожилая дама с крошечной собачкой на поводке. Она была одета в элегантное синее платье, на шее поблёскивало жемчужное ожерелье. Судя по жиденьким прядям, выбивавшимся из-под шляпки, времени на расчесывание она тратила не очень много. Её лицо, покрытое морщинами, выражало смесь любопытства и высокомерия.

— Молодой человек, — произнесла она по-английски резко и надменно. Остальное я не понял, потому что язык гринго всё ещё оставался для меня неизведанной тайной. Но судя по тому, что она тыкала мне в лицо собачку и говорила как с прислугой, от меня требовался присмотр за ее животным. Одна радость в жизни осталась: следить за пёсиком богатой американки. Ищи рабов в другом месте, старая калоша!

Я улыбнулся, показывая свою вежливость, и ответил ей на испанском, медленно, чтобы она поняла:

— Извините, сеньора, но я не понимаю по-английски.

Её лицо мгновенно исказилось. Глаза прищурились, губы сжались в тонкую полоску.

— Damn Latino! — прошипела она, а затем, бросив на меня презрительный взгляд, развернулась и поспешно удалилась, потянув за собой собачку.

Я лишь пожал плечами. Неприятно, но терпимо. Когда-то такое могло сильно задеть, но теперь моя голова занята куда более серьёзными вещами. Зачем, в конце концов, мне её собачка, если у меня скоро будет собственный ребёнок?

Наконец, объявили посадку на наш рейс до Буэнос-Айреса. Boeing 377 Stratocruiser возвышался у трапа, словно блестящий серебристый кит. На его фоне «Дуглас», в котором мы прибыли из Гаваны, казался старым и тесным автобусом.

Салон первой палубы ослеплял комфортом: широкие кресла, светло-голубая обивка, ковры, запах свежего кофе и блеск полированного металла. Стюардессы двигались почти по-балетному — улыбки, безупречные жесты, фарфор и мельхиоровые столовые приборы. Нам сразу подали меню: стейк, рыба или курица — как в отеле, а не на высоте десяти тысяч метров.

— Смена экипажа в Панаме, дозаправка в Лиме, — пояснил Карлос, пристёгивая ремень. — Двадцать часов, не меньше.

От пунктов дозаправки и смены экипажа в памяти ничего не осталось: безликие здания аэропортов, один и тот же асфальт под ногами, дрянной кофе в буфетах авиакомпании. Зато я выспался на славу, ел стейки, запивая их красным вином, и выучил наизусть номер «Лайф». Иллюстрации, конечно, текст на английском остался для меня непонятным. Думаю, отправившиеся в Аргентину морем вряд ли получили такой же уровень комфорта. Мне на минуту стало стыдно за вкусную еду и мягкий плед, но не я распределял, кто как будет добираться до пункта назначения.

Прибыв в аэропорт Эсейса в Буэнос-Айресе, мы очень быстро прошли пограничный контроль. Полицейский, молодой парень с большой родинкой на правой щеке, даже не взглянул на наши документы, просто шлёпнул штампы, о чём-то оживлённо болтая с коллегой. Всё прошло удивительно легко и даже немного настораживало. Неужели к нам не будет никакого внимания? Или это часть тщательно продуманного плана, о котором я ещё не знал?

Возле аэропорта мы взяли такси. Старенький «Форд» внутри пах бензином и дешёвым табаком. Потрепанные сиденья после шикарного самолета смотрелись не очень. Я назвал водителю адрес.

— Сан-Исидро? — переспросил таксист, пожилой мужчина с пышными усами, его взгляд проскользнул по моему лицу, задержался на потрёпанном чемодане. — На север, значит. Дорогой район, сеньор. Далеко.

Я лишь кивнул. Мои силы были на исходе. Что ни говори, а долгий перелёт выматывает, даже если стюардесса, улыбаясь, нежно укрывает тебе ноги пушистым пледом. Хотелось посмотреть на город, увидеть этот новый мир, но усталость взяла своё. Я прислонился к спинке сиденья, и прежде чем понял, как это произошло, провалился в глубокий сон.

Меня разбудил Карлос, осторожно потряхивая за плечо.

— Луис, мы приехали.

— Да? Сейчас.

Я открыл глаза. Пейзаж за окном такси сменился. Мы стояли на какой-то улочке.

— Ну ты и мастер поспать, — улыбнулся мой спутник. — Больше часа ехали, а ты только сопел.

Мы вышли из машины. Перед нами стоял небольшой, но ухоженный домик, окружённый садом. Здесь было тихо, слышался лишь шелест листвы и стрекот сверчков. Воздух свежий и прохладный, совершенно не похожий на душную гаванскую жару.

Пока Карлос рассчитывался с таксистом, к калитке подошел радист Франсиско.

— Ола! Как долетели? Проходите в дом, пожалуйста!

В большой гостиной, в которую мы попали, как только вошли, уже сидели Соня, и один из силовиков — Гарсия. Израильтянка что-то писала в блокноте.

— Привет, Луис, — сказала Соня, поднимая на меня взгляд. — Вы вовремя.

Я кивнул.

— А где остальные? — спросил я, осматриваясь.

— Фунес и Альфонсо должны приехать завтра утром, — ответила Соня. — Пока устраивайтесь. Можете занимать любую из двух свободных комнат.

В животе заурчало. Я понял, что обед, которым нас накормили в самолете за пару часов до посадки, давно в прошлом.

— Я бы поел что-нибудь — сказал я, чувствуя, как наваливается голод.

Соня скривилась.

— Дома ничего нет, Луис. И повторю специально для вас: готовить на ораву мужиков я не собираюсь.

Ответила она резко, без намёка на шутку. Это не Люсия, которая с радостью готовила для меня рис с фасолью. Это говорила Соня, женщина-робот, чья жизнь посвящена только одному. И, к моему удивлению, это не вызывало во мне протеста. Я видел, она здесь действительно не для стряпни.

Карлос сказал, что ему надо отдохнуть с дороги, а Франциско и Гарсия заявили, что не голодны.

— Что ж, — сказал я, — тогда я приглашаю тебя в кафе. Пообедаем.

Соня посмотрела на меня, и в её глазах мелькнуло что-то похожее на удивление.

— Я сейчас собираюсь в центр города, — ответила она. — У меня встреча.

— Отлично, — сказал я. — Я поеду с тобой. Погуляю там, а потом мы пообедаем. Проспал всю дорогу сюда. Вдруг шанса увидеть Буэнос-Айрес не представится?

Она кивнула.

Мы поймали такси и отправились в центр. Буэнос-Айрес поразил меня своей величиной. Город был огромным, намного больше не только Одессы и Гаваны, но даже Москвы, которую я видел в тридцать пятом году. Улицы, застроенные величественными зданиями, и не думали заканчиваться, а потоки машин, казалось, никогда не иссякнут.

Соня остановила такси на улице Мехико, рядом с большим, старинным зданием с колоннами. «Национальная библиотека Аргентины», прочитал я на вывеске.

— Встретимся здесь, через час, — сказала она, выходя из машины. — У ступеней.

Я кивнул, и Соня, не оглядываясь, быстро скрылась в толпе.

Я стоял у библиотеки, наблюдая за проходящими мимо людьми. Здесь, в центре этого огромного города, я чувствовал себя крошечной песчинкой, затерянной в бурлящем потоке.

Вдруг мой взгляд упал на человека, который поднимался по ступеням. Сердце у меня ёкнуло. Это же дон Хорхе, тот самый старый библиотекарь из Гаваны, помогавший мне со словарем! Как он здесь оказался? И почему его ведет под руку молодой человек? Заболел?

Удивлённый, я невольно шагнул вперёд и окликнул его:

— Дон Хорхе! Здравствуйте!

Мужчина обернулся. И в этот момент я понял свою ошибку. Передо мной стоял совершенно другой человек, поразительно похожий на моего знакомого. Те же черты лица, та же манера держаться, те же очки. Только этот выглядел не таким старым.

— Добрый день, молодой человек. Мы знакомы?

Надо же, и голос не отличить!

— Извините, сеньор, — сказал я, чувствуя неловкость. — Я обознался. Вы очень похожи на моего знакомого. Он библиотекарь, и его тоже зовут Хорхе. Только живет в Гаване.

Мужчина слегка улыбнулся.

— Какое совпадение, — произнёс он мягким и приятным голосом. — Я Хорхе, и я тоже библиотекарь. Видимо, у нас есть что-то общее.

Я лишь пожал плечами, чувствуя себя глупо. Что за странное совпадение? Или мир действительно тесен, а судьба любит подбрасывать такие вот неожиданности?

— Сеньор Борхес, извините, у вас назначена встреча, — напомнил молодой человек, сопровождавший библиотекаря.

— Сейчас пойдем, — сказал Хорхе. — Что же, передавайте привет вашему знакомому. Всего доброго, — он приподнял шляпу и пошел вверх по ступенькам.

Я смотрел ему вслед. Борхес? Автор книги о шестиугольной библиотеке? Надо было сказать, что его двойник в Гаване читал её! Эх, поздно. Хорошая мысля приходит опосля. Увы. И не догонишь теперь. Может для него это совершенная ерунда.

Я немного погулял по окрестностям, купил кесадилью — заморить червячка, и вернулся к библиотеке.

В этот момент, словно по сигналу, подошла Соня.

— Ну что? — спросил я, забыв о своей недавней встрече.

— Сведения подтвердились, — ответила она. — Завтра, как только мы дождёмся полного состава группы, мы приступаем.

Я кивнул. Значит, начинаем. Пора бы.

— Отлично. Пойдем обедать?

Глава 8

Мне нравится Аргентина: не так жарко как на Кубе и очень дешевое мясо. А что испанский у них чуточку не такой — так и к этому можно привыкнуть. Зато на обед мне подали стейк таких размеров, что я его еле одолел. Соня уже давно доела свой суп, и терпеливо ждала, когда я запихаю в себя остатки мяса. Ни я, ни она даже в теории не могли предположить, что еду можно оставить.

— Ну скажи, что там, — в третий раз попытался я выяснить, что за сведения такие раздобыла израильтянка. — Бите, — попробовал я вставить слово на идише.

— Я не говорю на идиш, — пресекла попытку Соня. — А на иврите пожалуйста — ана. Сведения неполные, надо обсуждать. Или ты думал, что там точный адрес, а, Луис? — чуть не впервые с того дня, когда мы познакомились, улыбнулась она. И я сразу понял, что как раз это она делать не умеет. Очевидно же, что специально напрягла мышцы лица в попытке изобразить нужное. Но получилось так себе.

Вот и всё достижение. Первые две попытки она пресекала простым «отстань».

Я тяжело вздохнул, и осторожно встал: вдруг переполненный желудок не выдержит и лопнет. Нельзя так обжираться, но что поделаешь.

— Всё, поехали на базу.

— Подожди, Соня, давай зайдем на почту, я открытку Люсии отправлю. Можно ведь?

— Сейчас — да. Напиши, конечно, — неожиданно тепло сказала она.

— Слушай, ты же из Европы? Из какой страны?

— Слушай, помолчи, а? Ты так намного умнее кажешься, — огрызнулась израильтянка. — Что же вы за народ такой: всё вам языком молотить надо, — она глубоко вздохнула и продолжила спокойнее: — Знание личной истории может сильно навредить. Мы здесь не балетом заниматься приехали. Чем меньше ты знаешь о тех, кто рядом, тем проще будет, когда что-то пойдет не так. Заметь: я не спрашивала, кому ты писал и по какому адресу. И когда меня схватят, не смогу выдать твоих. Фарштейн?

Ну вот, а говорит, что идиш не знает.

Утром приехал Фунес. Они с Альфонсо вошли в дом буднично, будто только что выходили куда-то.

— Ола, — буркнул аргентинец и сразу сел за стол. — Что у нас? Зовите всех.

Собрались быстро — и пары минут не прошло.

Соня подошла ближе, но садиться не стала.

— У нас есть информация, — начала она, как обычно, без единой эмоции, — что Адольф Эйхман, один из главных организаторов Холокоста, может скрываться в пригороде Буэнос-Айреса. Либо в Вилла Пуэйрредон, либо в Оливосе. Здесь и здесь, — показала она на лежащей на столе карте. — Вероятность почти пятьдесят на пятьдесят, но есть некоторые данные, что первое всё же предпочтительнее.

— Какие аргументы? — спросил Фунес.

— Район богаче. Оливос — совсем бедный рабочий пригород.

— Хорошо, начинаем прорабатывать Пуэйрредон, — кивнул начальник.

— Это фамилия? — не выдержал я. — Еле выговоришь. Кто хоть это?

— Генерал, конечно, — буркнул Фунес. — Что есть на этого Эйхмана? Фото, описание? Предположения о теперешнем имени? Особые приметы?

— Фото пятнадцатилетней давности, — Соня положила на стол снимок. — Рост примерно сто семьдесят шесть, особых примет не имеет.

Я посмотрел. Качество изображения не очень. Немец как немец, оберштурмбанфюрер, худощавый.

Карлос, до этого молчавший, поднял голову от своего блокнота.

— Да, не очень много информации, — сухо заметил он. — Вокруг тысячи белых мужчин с ростом сто семьдесят шесть сантиметров и приросшей мочкой уха.

Я представил себе эту картину: тысячи однотипных лиц, одинаковых по росту и телосложению, бродящих по улицам Буэнос-Айреса. Задача казалась невыполнимой. Но выбора не было.

— На охоту выходят четверо, — объявил Фунес. — Карлос, Луис, Соня и я. Остальные будут на подхвате.

Я сжал кулаки под столом. Четверо. И снова Фунес. Судьба, словно издеваясь, сводила меня с ним снова и снова.

На следующий день с утра пораньше мы отправились в Вилла Пуэйрредон. Карлос и я, одетые в обычные городские костюмы, сливались с редкими прохожими. Фунес и Соня, напротив, выглядели так, словно только что сошли с обложки журнала о сельской жизни. Они надели широкие, поношенные брюки, рубашки из грубого льна, а головы покрывали соломенные шляпы. Несмотря на простую одежду, Соня двигалась с удивительной грацией. Это выдавало в ней что-то большее, чем обычная крестьянка. Я смутился, увидев, как она похожа в этом платье на женщину.

Вилла Пуэйрредон встретила нас тишиной и уютом. Широкие улицы, тенистые аллеи, ухоженные сады, окружавшие добротные одноэтажные особняки. Никакой суеты и криков, всё неспешно. Здесь жили люди, которые могли позволить себе роскошь не думать о ежедневных проблемах. Вернее, они их решали довольно просто.

Наши первые четыре дня прошли в монотонной, изнурительной работе. Мы ходили по магазинам, наблюдая за покупателями, за их лицами, походкой. Отмечали любую деталь, которая могла бы выдать в ком-то разыскиваемого. Мы стояли на остановках пригородных поездов и автобусов, провожая взглядом сотни лиц, каждое из которых казалось обычным, ничем не примечательным. Мои глаза болели от напряжения, а ноги гудели от бесконечных прогулок. Результат осутствовал. Ни одного зацепившегося взгляда, ни одного подозрительного движения. Эйхман, если он и жил здесь, умело скрывался. Или мы выбрали не тот вариант.

Но я помнил заветы Пиньейро: в нашем деле главное умение — ждать и терпеть. Всё интересное из мира разведки перекочевало в романы и кино, а здесь только занудная рутина без перерыва.

На пятый день мы снова вышли на улицы Вилла Пуэйрредон. Район мне уже порядком надоел — исходили мы тут каждый закоулок, и не по одному разу. Солнце палило нещадно, и асфальт плавился под ногами. Мы с Карлосом сидели на лавочке в небольшом сквере, притворяясь обычными прохожими. Мои глаза, казалось, уже ничего не видели, кроме мелькающих лиц.

Вдруг я заметил его. Мужчина, лет пятидесяти, с редкими седыми волосами и очками. Он шёл по противоположной стороне улицы, неторопливо, с портфелем в руке. Рост подходил, слегка приросшая мочка уха, сходство с фото — всё это удивительно совпадало с нашей задачей. Сердце у меня ёкнуло. Неужели?

— Карлос, — тихо произнёс я, не отрывая взгляда от мужчины. — Похож. Очень похож. Дорогу переходит.

Карлос поднял голову. Его глаза мгновенно сфокусировались на цели.

— Не торопись, Луис, — сказал он. — Проследим за ним. Даже если это он, надо всё проверить. Ты же не побежишь за ним с криком «Сеньор, вас случайно не Адольф зовут?»

Мы поднялись и, стараясь не привлекать внимания, пошли вслед за мужчиной. Он свернул в одну из боковых улиц, затем в переулок. Шел спокойно, не оглядывался. И даже препятствия в виде выбоин обходил привычно, загодя. То есть ходит здесь не первый день. Мы держались на расстоянии, наблюдая за каждым его движением. Наконец, мужчина остановился у небольшого, но опрятного дома с зелёными ставнями. Открыл калитку, вошёл во двор.

— Здесь, — прошептал я. — Здесь он живёт.

— Стой здесь, наблюдай. Я сейчас, — сказал Карлос и дальше по улице. Остановился через пару домов и заговорил с дамой, стоящей во дворе. Я ее отлично видел: лет шестидесяти, тучная. Сначала посмотрела на Карлоса настороженно, но быстро втянулась в разговор, а через пару минут уже смущенно улыбалась. Наверняка наш спец по слежке ей комплименты отсыпал.

Закончив разговор, Карлос галантно приподнял шляпу и пошел дальше, показав мне жестом, чтобы я вернулся на предыдущую улицу.

— Ошибка, Луис, — тихо произнёс он, когда подошёл ко мне. — Сеньор Сальваторе всю жизнь прожил на этой улице. Даже родился в этом доме. Он не Эйхман.

Разочарование оказалось таким сильным, что я почувствовал, как внутри меня что-то оборвалось. Снова тупик. Снова бессмысленность.

Вечером меня ждал ещё один удар. Фунес сообщил, что в Буэнос-Айрес прибыла сборная по боксу. И мне необходимо с утра отправляться на встречу с Сагаррой. Моё сердце заныло. Тренировки, соревнования. Всё то, от чего я так старался отвлечься. Хотя если сравнивать с пропахиванием улиц Виллы Пуэйрредон, почти развлечение.

В гостиницу, где остановились кубинские спортсмены, я ехал на автобусе, чувствуя, как внутри нарастает раздражение. Здесь, в Аргентине, я должен заниматься куда более важными делами, чем боксировать. Но приказ есть приказ.

Сагарра встретил меня в холле гостиницы. Крайне недовольный, кстати. И сразу начал высказывать мне претензии:

— Это не соревнования, а ужас. Мне дали задание сформировать сборную за три дня до выезда! Я даже посмотреть всех не успел! Собрали кого откуда. Нет, хорошо, хоть так. И я знаю кого благодарить, — он посмотрел на меня, чуть прищурив глаза. — Но если ты ждешь поблажек, то напрасно! У тебя головокружение от успехов. Иначе ты бы усиленно тренировался, а не занимался неизвестно чем. В Аргентине есть бойцы посильнее, чем в Гаване. Тебе повезло, что ты не попал сюда раньше.

Я промолчал. Он был прав, конечно. Мои тренировки стали нерегулярными, я часто пропускал их, думая о предстоящей миссии.

— До соревнований остаётся два дня, — продолжил Сагарра. — И люди, которые нас сюда отправили, сказали, что ты в них участвуешь. И не просто так, выйти на ринг и постоять там три секунды перед тем, как я выброшу полотенце. Это твоя обязанность, Луис. Ты представляешь Кубу. Ты представляешь наш клуб. Ты должен быть готов. И боксировать будешь в полную силу!

Я кивнул. Значит, выбора нет — моя миссия откладывается на время, но это время я проведу с пользой, научусь драться по-настоящему.

Следующие два дня превратились в изнурительную пытку. Сагарра гонял меня до седьмого пота, не давая ни минуты покоя. Каждый день начинался с пробежки по парку, затем — часы в спортзале, бесконечные спарринги, отработка ударов. Я чувствовал, как силы покидают меня, как каждый мускул ноет от напряжения.

Сагарра был недоволен. Его лицо, казалось, никогда не выражало удовлетворения.

— Ты не показываешь прогресса, Луис, — говорил он. Его голос звучал резко, как удар гонга. — У тебя слабый удар левой. Ты слишком часто проваливаешься после удара. Твоя защита хромает. Для твоего первого полусреднего веса этого не хватает. Ты должен быть лучше. Намного лучше.

Я, конечно, говорил, что готов интенсивно тренироваться, но Сагарра лишь качал головой.

— За два дня, Луис, ничего не получится, — отвечал он. — Придётся просто проводить обычные тренировки, чтобы ты оставался в форме. Иначе ты просто перегоришь. А нам это не нужно.

Я сжал зубы. Какая такая миссия по поиску нацистов? Пока я всего лишь боксёр, который не показывал прогресса.

Соревнования, которые назывались «матч дружбы», начались под гул трибун. Зал был набит до отказа. Я вышел на ринг, чувствуя себя усталым, опустошённым. Надо просто отстоять эти три раунда по три минуты. Мой противник в полуфинале оказался аргентинским бойцом, старше меня на три года. Крепкий, жилистый, явно опытный. Мы дрались все три раунда, обмениваясь ударами. Я старался, как мог, но его удары оказывались точнее, а защита — крепче. В конце поединка я чувствовал, что проиграл. Не слился, просто он оказался сильнее.

Судьи подняли руку моего противника. Поражение.

Я тяжело дышал, опустив голову. Сагарра подошёл ко мне.

— В матче за третье место, — сказал он таким голосом, что у меня мурашки по спине пробежали, — ты должен победить. Ты слышишь? Ты сможешь! Забудь о проигрыше! Ну же! Пойми: от нашего выступления здесь зависит судьба кубинского бокса! Победителям помогают намного охотнее, чем неудачникам!

Я кивнул. Тело болело, но в глубине души что-то шевельнулось. Я должен. Говорят, когда обучают новобранцев, задача сержанта — сделать так, чтобы противника солдаты боялись меньше, чем его. Вот у Сагарры так получается. Не удивлюсь, если после этой поездки он выберется из нашего трущобного спортзала в место получше.

Поединок за третье место оказался настоящей бойней. Я дрался из последних сил, сцепив зубы, отбиваясь от каждого удара. Мой противник был сильным, но я не сдавался. Мне вроде удавалось защитить голову, но по корпусу прилетало так, что дыхание перехватывало. Но я продолжал бить. И бить. В конце концов, я выиграл по очкам с минимальным перевесом. Не блестящая победа, но свою задачу я выполнил: третье место взял.

После награждения, когда нам вручили медали и какие-то вазы, я подошёл к Сагарре. Чем он сейчас недоволен? Я его задачу выполнил, винить меня не в чем.

— Ты должен отдать себя боксу, Луис. Целиком. Иначе ничего не выйдет. Ты талантлив, но надо этот талант растить. Не хочу, чтобы ты прошел мимо таких возможностей. Подумай. Аргентина — это так, разминка. Через год ты сможешь выйти на уровень настоящих боксеров.

На моей памяти тренер такое говорит впервые. Никому из нашего зала он таких предложений не делал. И если бы… Но нет. Это очень неприятно, но придется сказать.

— Я не готов, — сказал я, чувствуя, как внутри меня что-то рвётся. — У меня другие цели, сеньор Сагарра. Куда более важные. Я благодарен за всё, что вы сделали. И запомню вашу заботу и помощь.

Он посмотрел на меня, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на понимание. Или на сожаление.

— Тогда не возвращайся, Луис, — тихо произнёс он. — Пока не будешь готов.

Через неделю поиски в Вилла Пуэйрредон решили прекратить. Фунес просто сообщил об этом на вечернем совещании.

— Завтра перебираемся в Оливос, — сказал он. — Соня получила новые сведения.

— Нашли сына Эйхмана, Клауса, — добавила Соня. — Он точно живет в Оливос.

Когда мы приехали в Оливос, я увидел, что место это очень похоже на те трущобы, в которых я жил, пока мою халабуду не унесло ветром. Электричество, вопреки словам Фунеса, местами имелось. Маленькие домики из горбыля и фанеры, узкие пыльные улицы, на которых играли дети. Запах жареного мяса, смешанный с запахом отбросов. Нищета.

— Неужели оберштурмбанфюрер СС согласился бы жить в такой нищете? — спросил я, обращаясь скорее к себе, чем к кому-то из группы. — Он же привык к роскоши, к власти.

Карлос лишь пожал плечами. Соня ничего не сказала, она уже смотрела на улицы, к лица прохожих. Уже искала.

— Жить захочешь, и в выгребной яме спрячешься, — проворчала она.

И снова потянулись монотонные, изнурительные дни. Мы ходили по улицам, заходили в маленькие магазинчики, наблюдали за людьми, торчали на автобусных остановках. Каждый новый день ничем не отличался от предыдущего. Я чувствовал, как усталость снова накатывает на меня. Лица, лица, лица. И уши. Я раньше даже не думал, какие они разные у всех.

На восьмой день Соня подошла к месту сбора чуть не пританцовывая.

— Я почти уверена, что нашла Эйхмана, — сказала она, не скрывая радости. — Нашла его дом. Засекла его выходящим из автобуса.

— Пойдем, покажешь, — сказал Карлос. — Попробую разузнать, что там и как.

Они с Соней ушли, а мы уехали на базу. Я просто устал как собака, чтобы по-настоящему радоваться. Хотя перспектива прекратить хождение по Оливос грело душу.

Карлос вернулся часа через два после нас, и мы собрались на вечернюю летучку.

— Подозреваемый живёт под именем Рикардо Клемент. Работает на заводе «Даймлер-Бенц». С женой разговаривал по-немецки. Утром уходит на работу в половине седьмого, около десяти по вторникам и субботам жена идет на рынок, возвращается не раньше двенадцати. Дети возвращаются домой во второй половине дня.

— Завтра вторник, — заметил Фунес.

— Да. Предлагаю проникнуть в его дом пока там никого не будет. Если не против, возьму с собой Луиса и Гарсию.

— Согласен, — кивнул Фунес и с грохотом поставил на стол кружку с чаем. — Только пойду я.

Утром следующего дня мы с Фунесом проникли в дом Рикардо Клемента. Никого не было: хозяин на работе, а жена его десять минут назад ушла с корзинкой. Гарсия проводил ее и вернулся. Ничего нам не мешало. Аргентинец действовал бесшумно и профессионально. Дверь открылась без единого скрипа за несколько секунд. Хотя, думаю, и я бы справился. Воры редко лезут в такие дома, знают, что брать там нечего кроме грязных подштанников. Поэтому и о надежных запорах местные обычно не беспокоятся.

Внутри царила такая же нищета, как и снаружи. Небольшая комната, обставленная скудной мебелью: старый стол, два стула, кровати с продавленными матрасами. На стенах — никаких украшений. Ничего, что указывало бы на человека, привыкшего к роскоши. Я был удивлён.

— Неужели это он? — прошептал я Фунесу. — Жить в такой нищете…

Фунес лишь пожал плечами.

— Притворство, Луис, — тихо ответил он. — Или настоящий страх.

Мы быстро осмотрели дом, не оставив после себя ни единого следа. Затем так же бесшумно покинули его. Уверенность в том, что это Эйхман, крепла. Особенно, когда мы нашли старую фотографию хозяина, как две капли воды похожую на нашу, только здесь он стоял в пиджаке и рубашке с галстуком.

Вечером собрались все, включая радиста Франциско, присутствие которого обязательным не было. План родился простым как мычание: берем в прокат две машины — основную и запасную, ставим одну возле остановки, дожидаемся Эйхмана, и увозим с собой.

Осталось только осуществить его.

Глава 9

Утром, когда город еще только просыпался, и на улицах Оливос едва появлялись первые прохожие, мы заняли свои позиции. Мы с Гарсией ждали у автобусной остановки, притворяясь случайными пешеходами. Эйхман опаздывал. Уже шесть тридцать пять, а его нет. Вот и красно-белый «Мерседес» подошел, а наша цель… Но нет, бежит. И автобус, уже тронувшийся, остановился прямо перед ним. Рикардо Клемент прыгнул на подножку и уехал потратить еще кусочек своей жизни на родное его сердцу немецкое предприятие.

Я с шумом выдохнул воздух и повернулся к стоявшему метрах в тридцати «олдсмобилю». Фунес махнул рукой, командуя отбой. И правда, что нам оставалось делать? Мчаться за автобусом и хватать Эйхмана в толпе работяг, идущих к проходной? Так что мы погрузились в машину и поехали назад, на базу. Вряд ли получится устроить день отдыха, но пока мы совершенно свободны.

Вечером группа вернулась. Всё то же, разве что «олдсмобиль» поставили в другом месте. Вдруг Эйхман такой наблюдательный, что заметил его даже на бегу? Хотя именно в Оливос таких развалюх было достаточно.

Хуже нет, чем ждать и догонять. Время тянулось медленно, будто цедилось по капле. Подошел первый автобус. В нём точно никого нет — слишком рано для возвращающейся смены. Вот второй. Он остановился, открыл двери. Из него вышли двое мужчин, одна женщина с хозяйственной сумкой. Ни один из них не был похож на Эйхмана. Я почувствовал, как внутри меня что-то сжалось.

Я бросил взгляд на Фунеса, который сидел в угнанном «олдсмобиле» метрах в пятидесяти от нас. Машину припарковали так, чтобы с неё хорошо просматривалась улица, но её пассажиры оставались незаметными для посторонних глаз. Аргентинец сидел с прикрытыми глазами, будто дремал. Но он тут же поднял руку и слегка махнул ею, мол, продолжаем.

Наконец, издалека показался третий автобус. Сколько его ждали? Минут сорок, наверное. Он подъехал, скрипнул тормозами, и двери открылись с противным шипением. Я посмотрел на выходящих пассажиров. Две женщины с корзинами, пожилой мужчина с газетой, свернутой в трубку. И он, Эйхман. Без пиджака, рукава рубашки закатаны до локтей, ворот расстегнут. Он вышел последним, неторопливо спускаясь по ступенькам. Повернулся в салон и махнул рукой кому-то, прощаясь, и только после этого ступил на землю. Пассажиры уже разошлись в разные стороны, и Эйхман остался один. По крайней мере, в радиусе метров десяти кроме него стояли только я с Гарсией.

— Он, —шепнул я своему спутнику. — Пошли.

Гарсия лишь кивнул. Мы встали с лавочки и неторопливо направились к Эйхману, стараясь не привлекать его внимания. Он шёл по обочине, не спеша, о чём-то задумавшись. Когда мы приблизились на расстояние пары шагов, я учуял запах пива. Пока мы тут думали да гадали, не случилось ли чего с нашим дорогим Адольфом, он где-то спокойно попивал пивко. Вот же гад! Я шагнул ближе и заговорил, стараясь, чтобы мой голос звучал как можно более непринуждённо:

— Извините, сеньор. Не подскажете, до центра в какую сторону ехать? А то мы тут немного заплутали.

Эйхман притормозил. Он начал поворачиваться, чтобы показать рукой на остановку. В этот самый момент Гарсия, быстро подойдя, нанёс удар. Точно в солнечное сплетение. Эйхман охнул, воздух резко вырвался из лёгких с шипящим звуком. Он начал падать, его тело обмякло, словно кукла без ниточек, теряющая форму. Я подхватил немца справа, не давая рухнуть на асфальт, чувствуя под ладонями бессильное тело. Гарсия тут же поддержал нашу добычу слева. Со стороны это выглядело, наверное, будто двое приятелей поддерживают третьего, у которого после гулянки внезапно отказали ноги.

«Олдсмобиль» подкатил к нам, Альфонсо, наш второй силовик, открыл заднюю дверцу, и помог Гарсии затолкать хватающего воздух Эйхмана внутрь. С головы немца упала шляпа, но никто не стал ее поднимать. Я быстро сел на переднее сиденье. Хвала американским производителям, которые делают свои машины такими просторными! Фунес сидел за рулём с совершенно спокойным лицом, будто ничего необычного не случилось. Вот только он слишком резко отпустил сцепление и двигатель заглох. Волнуется, значит. Или просто древний автомобиль чудит.

Гарсия с Альфонсо зажали Эйхмана с двух сторон, так что он не пошевелился бы даже при большом желании. Наконец, Фунес завел двигатель и мы поехали по улицам Оливос, набирая скорость.

Эйхман, оправившись от удара, пришёл в себя. Он начал стонать, затем кричать: пронзительно, словно дикий зверь, попавший в ловушку.

— Что вы делаете? — орал он, его голос срывался на визг. — Я бедный рабочий! Вы ошиблись! У меня нет денег!

Альфонсо, не говоря ни слова, резко рванул рукав рубашки Эйхмана. Ткань затрещала. Он скомкал оторванный кусок и засунул кляп в рот нацисту, затыкая крики. Эйхман дёрнулся, пытаясь выплюнуть кляп, но Гарсия снова ударил его в солнечное сплетение. Из глаз потекли слёзы.

— Молчи и не дергайся, засранец! — прошипел силовик. — Или получишь еще!

До прибытия на базу ничего не случилось. Да и ехать тут — километров десять от силы, даже на велосипеде недолго. И только когда Эйхмана вытащили из машины, он снова начал дергаться. Впрочем, это помогло ему мало.

Фунес, выйдя из «олдсмобиля», посмотрел по сторонам и сказал:

— Загони во двор. Не стоит привлекать внимание.

Когда я вернулся, Эйхмана уже крепко привязали к стулу среди гостиной. Вроде и веревок не так много, как показывают в кино, а шевелиться он не мог совсем. Стоило вытащить кляп, он тут же продолжил пытаться убедить нас, что его похитили напрасно.

— Я… я Рикардо Клемент, — откашлявшись, захрипел он. — Я простой рабочий на заводе. Я не смогу заплатить. Вы ошиблись, сеньоры. Отпустите меня.

Соня, до этого ожидавшая в стороне, подошла к нему. Она стояла прямо перед Эйхманом, склонившись, чтобы он мог видеть её лицо.

— Нам не нужны ваши деньги, герр Эйхман, — сказал она по-немецки. — Нам нужны сведения о нацистах. Их имена и местонахождение. Всё.

— Не понимаю, что вы говорите, сеньора, — залопотал Эйхман. — Я не знаю других языков! Это ошибка!

— Хорошо, — сказала Соня, и в этом слове не было ни капли сочувствия, лишь констатация факта. — Давайте посмотрим. Освободите ему левую руку. Пожалуйста, — она повернулась к Альфонсо.

Десять секунд — и рука свободна, хотя Альфонсо продолжал ее придерживать, чтобы у пленника не возникало дурных мыслей.

Соня начала расстегивать рубашку, но не вытерпела и рванула ее полы, так что пуговицы полетели по комнате. Потом попросила силовика:

— Вверх подними.

Тут же задрала Эйхману майку и ткнула пальцем в подмышку:

— Ну, что это, а, Адольф? Здесь была татуировка с группой крови, да? Всем эсэсманам делали, чтобы в случае ранения быстрее оказать помощь. Ты свою чем выжигал?

— Сигаретой, — прошептал Эйхман.

Я посмотрел на бледную дряблую кожу пленника, покрытую редкими волосками. Не выглядел он уберменшем, совсем не тянул. Шрам был багровым, уродливым. Я представил, как этот хрен сидит с сигаретой, выжигая то, чем совсем недавно так гордился. Небось, жженой кожей там пованивало знатно. Меня даже передернуло, когда я это представил.

— Но я не Эйхман, — зачастил пленник. — Да, всегда говорили, что я похож на оберштурмбаннфюрера, но я служил простым обершарфюрером в хозвзводе. Мне пришлось уехать в Аргентину из-за конфликта с американцами, там произошла история со спекуляцией…

— Замолчи уже! Хватит врать! — крикнула Соня. — Привязывайте его, мы всё увидели.

Эйхман съежился от этого вопля, как ребенок, которого ругает строгая мать.

— Да, — тихо прошептал он. — Это я. Адольф Эйхман. Личный номер СС 45326 и 63752, партийный билет 889895.

— Где остальные? — спросила Соня, сразу переходя к делу, не давая ему ни секунды на обдумывание. — Менгеле? Мюллер? Борман? Кто ещё скрывается здесь, в Аргентине?

Эйхман покачал головой. Его взгляд был полон отчаяния.

— Я ничего не знаю, — ответил он. — Я не поддерживаю с ними связь. Я… я просто жил здесь. Работал. Забыл о прошлом. Даже если я захочу рассказать что-то, то солгу.

— Выйдем, — скомандовал Фунес, и мы вслед за ним вышли на кухню.

— Он будет продолжать врать. Ничего не скажет. Тумаки не помогут, — начал Карлос.

— Дайте мне полчаса, — предложила Соня. — Он признается. Расскажет всё, что знает.

Я знал, что это значит. Пытки. Жестокие, эффективные. Но в словах Сони не чувствовалось ни малейшего намёка на садизм. Лишь стремление к результату любой ценой.

— Я и сам так могу, — ответил Фунес. — Но мы не можем казнить обезображенного пленника. Если мы предъявим его публично, нам нужен целый, нетронутый труп. Иначе это будет выглядеть как… варварство. Самосуд, а не справедливое возмездие. Мир не поймёт.

Все замолчали. Наверное, обдумывали, как еще можно давить на Эйхмана.

— Его начнут искать, — заметил Карлос. — Вы видели, сколько там молодых немцев? Они завтра с утра сядут на велосипеды и начнут прочёсывать город.

— А что, если тиопентал? — предложил я, вспомнив бумаги Пиньейро, которые я однажды сортировал в его кабинете. — Я видел упоминание о нём в отчётах по допросам. Пишут, помогает разговориться, снимает блоки.

Соня и Фунес переглянулись.

— Не так эффективно, как рассказывают, — сказала Соня, пожав плечами. — Иначе мы бы его уже давно использовали в своих операциях. Это лишь вспомогательное средство.

— Но попробовать можно, — добавил Фунес не так скептически. — Вдруг сработает? Хуже точно не станет. Только вот… самого тиопентала у нас нет. Его невозможно достать легально и быстро здесь.

Я почувствовал прилив энергии. Вот это в моих силах. Навыки аптекаря, знания о препаратах — всё это могло пригодиться.

— Я знаю, где взять, — сказал я, чувствуя прилив уверенности. — Мы ограбим аптеку. Я быстро разберусь на месте, где лежит препарат, найду его среди сотен других.

Фунес кивнул.

— Хорошо. Луис, Гарсия, Альфонсо — вы трое. Езжайте, достаньте это средство. Как можно быстрее. Время не ждёт.

Мы с Гарсией и Альфонсо сели в «олдсмобиль». Аптеку на относительно безлюдной улице я заприметил еще в первый день. Всегда обращаю на такое внимание. Да и время близится к полуночи. В тихом Сан-Исидро все уже в кроватках.

Аптека оказалась небольшой, угловой, с тускло освещённой витриной, сквозь которую виднелись стройные ряды упаковок. Мы остановились чуть в стороне, чтобы нас не было видно. Альфонсо, используя монтировку, быстро и бесшумно взломал замок на задней двери, даже не издав при этом скрипа. Я вошёл внутрь, подсвечивая фонариком, и начал искать шкафы с препаратами. На витрине смотреть нечего — там всякое безрецептурное барахло. Сильнодействующие должны храниться… Я поискал под прилавком — нет. Пошел в кабинет провизора, позвав за собой Гарсию. Тот легко взломал ящик стола. Вот этот ключ, точно от шкафа с сильнодействующими.

Замок открылся с легким щелчком, открыв ряды упаковок и флаконов. Так, не то, тоже мимо. А вот и барбитураты. Тиопентал есть. Я схватил пачку с порошками, десять штук точно должно хватить. Теперь шприцы и физраствор…

— Луис, пора, — поторопил меня Альфонсо. — Слишком много времени мы здесь. Нашел что надо?

— Да. Еще антагонист нужен, бемегрид.

— Это зачем?

— В случае передозировки снизит эффект…

— Ты что, свою бабушку лечить собрался? Пойдем, пока нас полиция не загребла.

Заметать следы никто не стал. Мало ли кто и зачем мог вломиться в аптеку. Для достоверности я прихватил пару упаковок морфина, пусть думают, что это любители кайфа шалили.

А в наш успех верили: Франциско уже расставлял свою аппаратуру. Кроме двух диктофонов и фотоаппарата, он укреплял на штатив какую-то странную камеру.

— Нашли? — спросил меня Фунес.

— Да, — показал я пакет и кивнул на радиста. — Что это?

— Надо фиксировать признания, — сказал аргентинец. — Чтобы в истории осталось.

— Fairchild Cinephonic Eight с записью звука, — с гордостью объяснил Франциско. — Я тут попрактиковался немного, пишет неплохо.

— А как проявлять пленку? Там могут увидеть…

— Десять песо — и никто не посмотрит. Ты можешь даже рядом с техником сидеть. Подумают, что постельные забавы с подругой снимали. Свет у нас, конечно…

— Какой есть, — оборвал его Фунес. — Луис, ты когда будешь готов?

— Десять минут, шприц прокипятить.

— Давай побыстрее.

Эйхман смотрел на это совершенно безучастно. Ни тени эмоции. Будто после того как он сказал настоящее имя, у него завод кончился.

Эйхман дернулся только раз, когда я проколол кожу в локтевом сгибе, а потом сидел спокойно. По мере введения тиопентала он расслабился, глаза чуток поплыли, как у пьяного, и речь слегка затормозилась.

— Ну, Адольф, — тихо, но настойчиво сказала Соня. — Расскажи нам о своей карьере эсэсовца.

И он начал говорить. Первые фразы нехотя, обрывистыми фразами. Затем — всё увереннее и подробнее. Он говорил о своей деятельности в СС, участии в уничтожении евреев, в массовых расстрелах мирных жителей. Он перечислял имена, даты, места. Миллионы жизней, превращённые в бездушные цифры.

Говорил Эйхман спокойно, почти безразлично, словно рассказывал о чём-то обыденном, что не вызывало в нём никаких эмоций, кроме, быть может, профессионального удовлетворения. Он работал бухгалтером смерти, просто выполняющим свою работу, тщательно учитывая количество поездов, сотни и тысячи перемещенных, расстрелянных, умерших от голода и болезней. Всё это превратилось для оберштурмбаннфюрера просто в цифры отчетов.

Через пару минут меня затошнило. Рассказ оказался крайне гадким, хотя Эйхман постоянно сбивался на немецкий, который я понимал не всегда. Хотелось выйти, но я заставлял себя стоять и слушать. Ведь в одном из этих вагонов, что упоминал наш пленник, к газовой камере в Аушвице ехал и я.

Но вскоре он замолчал. Голова опустилась на грудь, слова превратились в нечленораздельное бормотание. Потом Эйхман просто замер.

— Он не всё рассказал, — заявила Соня. — Информация о нацистах, он до нее не дошел. Давайте введем еще дозу.

Все кивнули почти одновременно, соглашаясь.

— Мы можем переборщить, — сказал я. — Если случится передозировка, будут осложнения, вплоть до смертельных. А с такими темпами введения… Давайте дадим ему поспать, потом продолжим.

Соня бросила на меня презрительный взгляд.

— Жалеть некого, Луис. Даже если этот… умрёт. Его смерть вряд ли кого-нибудь опечалит. Будем считать, что ему повезло в таком случае — не расстреляли, не повесили, уснул — и готов. Вводи. Дайте ему понюхать нашатырь.

Альфонсо сунул Эйхману под нос открытый пузырек с раствором аммиака. Пленник дернул головой, но это не помогло. Через пару вдохов и попыток ускользнуть от резкого запаха он открыл глаза.

— Я уже всё рассказал. Что вам надо?

— Давай, Луис, — скомандовал Фунес.

На этот раз сразу пошло не так. Я и половины не ввёл, а вместо расслабленной вялости у Эйхмана начались судорожные подергивания — сперва почти незаметные, я даже подумал, что показалось, а потом всё сильнее. Он резко побледнел, выгнулся в судороге и перестал дышать. Всё произошло в течение какого-то десятка секунд. На всякий случай я попытался найти пульс на сонной артерии, но там ожидаемо уже всё замерло.

— Конец, — буркнул я, оглядываясь на остальных. — Говорил же…

Никто не проронил ни слова. Я смотрел на мёртвое тело человека, который совсем недавно казался воплощением зла, и испытывал странное опустошение. Вот и всё. Моя месть свершилась. Но не так, как я себе представлял.

Я чувствовал разочарование. Не такого конца я ждал. Это как долгожданный финал ожесточённого боксёрского поединка, который заканчивается не нокаутом или триумфом, а тем, что твой противник падает и умирает от сердечного приступа, не дав тебе удовлетворения от победы. Его смерть не принесла мне ни облегчения, ни очищения, ни того самого, обещанного Хемингуэем, утоления жажды. Лишь глухая, всепоглощающая пустота.

Глава 10

Фунес, наверное, решил, что лучше меня знает, где находится сонная артерия. Он наклонился над Эйхманом, попытался прощупать пульс на шее, примерно в том же месте, что и я, затем коротко кивнул. Подтвердил, значит.

— Конец. Жаль, конечно, слишком легко ушел, — сказал он, и сожаления в его голосе чувствовалось не больше, чем если бы речь шла о прокисшем супе, который и так предназначался собаке. — Ладно, Франциско, твоя задача: размножить диктофонные записи, проявить и скопировать киноплёнку, напечатать фотографии. Времени у тебя немного, сделай хотя бы за пару часов. Нам нужно сообщить журналистам побыстрее.

Франциско, до этого стоявший в углу, нервно теребя пуговицу на своей рубашке, тут же кивнул, словно ждал этой команды. Он быстро начал собирать свою аппаратуру: диктофоны, катушки с плёнкой, фотоаппарат, объективы.

— За пару часов не обещаю, но через три постараюсь, — ответил он, сматывая провод. — И то, без кинопленки, одни снимки отпечатать, и диктофонные записи дублировать. Там же надо лишнее подчистить немного, писалось всё подряд.

— Давай, как только сделаешь, приноси. Луис, — обратился ко мне Фунес, и я вздрогнул от неожиданности. — Ты с Гарсией. Вам задача: привести здесь всё в порядок. Не должно остаться ни единого следа. Этого, — махнул он рукой на тело Эйхмана, — в багажник. Я пока подготовлю заявление для газет.

Я кивнул, не говоря ни слова. Фунес развернулся и, не оглядываясь, направился к выходу. Адольфо вышел следом за ним. Когда ушли Сара и Карлос, я даже не заметил.

— Ну что, чемпион, — хмыкнул Гарсия, его голос прозвучал чуть насмешливо. — Работать будем?

Я бросил на него взгляд, но не ответил. Можно подумать, у меня есть выбор. Сначала я поднял с пола пуговицы, которые отлетели от рубашки Эйхмана. Тем временем Гарсия отвязал труп от стула, и аккуратно опустил его на пол. И только тогда Гарсия достал из сумки большой рулон брезента. Ко всему подготовились. Видать, эта операция далеко не первая.

— Завернём его, — сказал он. — А потом вынесем из дома. Давай, я за руки, ты за ноги. За штанины бери, так удобнее.

Мы быстро завернули Эйхмана в брезент, плотно обмотав его верёвкой. Тело превратилось в безликий продолговатый свёрток. Затем, работая в паре, мы вынесли его из дома и положили в багажник «олдсмобиля». Труп оказался неожиданно легким — вдвоем мы его перетащили без труда.

Гарсия закрыл машину, посмотрел по сторонам, и пошел в дом. А я устроился на камушек и просто сидел, прикрыв глаза. Не идти же к Фунесу за новыми распоряжениями. Он найдет, чем мне заняться, так уж лучше я побездельничаю немного.

Через пару часов или чуть больше вернулся Франциско. В правой руке он держал конверт, в каких обычно выдают заказы в фотоателье, а в левой — что-то завернутое в газету. Судя по сияющему лицу, у него всё получилось. Фунес, будто следил за входом, тут же вышел.

— Готово, — сказал Франциско, чуть задыхаясь от спешки. — Качество отличное. Смотрите.

Он разложил фотографии на столе. На них был Эйхман — живой, связанный, с кляпом во рту, а затем — мёртвый, с пустым, безжизненным взглядом.

— Записи диктофона? — спросил Фунес, отодвигая фотографии в сторону.

— Вот, я оставил только его признания, — радист положил на стол пленку.

Он включил один из диктофонов. Из него послышался голос Эйхмана — глухой, заторможенный, но отчётливый. Он рассказывал о своих преступлениях, о массовых убийствах, о миллионах жертв. От этого меня снова пробрал холодок, будто я и не слышал это от еще живого нациста несколько часов назад.

— Что же, пора заняться делом, — Фунес достал из кармана мелочь, посмотрел, и удовлетворенно кивнул. — Луис, Гарсия, поедете со мной.

«Олдсмобиль» покатил по дороге на юг. Не останавливаясь, мы оставили за собой Сан-Исидро, Оливос, и въехали в Висенте-Лопес. Там Фунес повернул к океану у парка, начинающегося прямо у дороги. Метров через пятьсот он остановил машину.

— Ну вот, вроде подходящее место. Видите лавочку за кустами? Давайте отнесем нашего приятеля туда.

Скорее всего, в прошлом Фунес здесь бывал не раз, иначе откуда бы ему знать о парке и этой скамейке?

Гарсия вышел из машины, посмотрел вокруг и кивнул. Тут уже и мы с Фунесом присоединились. Минуты не прошло, как мы освобождали от брезентовой оболочки тело Эйхмана. Оно уже начало коченеть, но удалось усадить его на скамейку. Вряд ли труп быстро обнаружат — аллея выглядела совсем заброшенной.

— Поехали, я тут недалеко видел телефонную будку, — в голосе Фунеса звучало нетерпение. Кто знает, какие плюшки ему обещаны за успешное проведение операции?

А я и не замечал по дороге такие мелочи как телефон — меня больше волновала перспектива, что нас могут задержать полицейские и поинтересоваться содержимым багажника. Мы проехали назад в сторону Оливос совсем немного, до автобусной остановки. Метрах в двадцати от нее, на углу улицы и переулка стояла телефонная будка. Металлическая, слегка помятая, с надписью «ENTel» вверху.

Фунес припарковался рядом, и пошел, доставая на ходу монетки из кармана. Через открытое окно я услышал:

— Оператор, соедините меня с редакцией «El Mundo», пожалуйста. — и через несколько секунд: — Сеньора Аэдо, будьте добры.

Прошли пара минут, очевидно, пока нужного человека позвали, и Фунес продолжил:

— Здравствуйте. Сегодня в Буэнос-Айресе казнен оберштурмбаннфюрер СС Адольф Эйхман, скрывавшийся в Аргентине под именем Рикардо Клемента. Его тело сейчас находится в Висенте-Лопес, в парке со стороны Карлос Вильяте. Если вас интересует эта тема, в течение часа курьер доставит вам доказательства. Да, в редакцию. Адьос, сеньор Аэдо.

Примерно такой же диалог состоялся с кем-то по фамилии Морель из газеты «La Nación». Теперь точно не замотают — все продублировано.

Фунес довольно улыбался, возвращаясь в машину. Редкое явление. А уж когда он начал что-то насвистывать…

— Всё идет, как и задумано, — объявил он, когда мы вернулись и нас встретили остальные члены группы. — Труп в парке. Записка с его именем там же. Теперь дело за журналистами. Франциско, отправляй обе посылки.

Только нетерпение объясняло тот факт, что Фунес сам решил пойти покупать вечерние газеты. А я, если честно, засиделся. Хотелось прогуляться — и в итоге мы двинулись вместе к киоску у автобусной остановки.

Не то чтобы аргентинец мне начал нравиться — просто та обида, которая полыхнула в Гаване, несколько успокоилась. Глядя, как Фунес действует, я признал — он на своём месте. Хладнокровен, знает, что надо делать, учитывает мелочи. И да, в дуле пистолета, приставленном тогда к моей голове, действительно не было ничего личного. Надо просто оставить эти полудетские обиды и идти дальше. Мне с ним детей не крестить, а сейчас лучшего командира для нашей группы не придумаешь.

Вечерний воздух Сан-Исидро веял прохладой и свежестью. По улицам лишь изредка проезжали машины. Мы шли молча, каждый думая о своем. Фунес спешил — так ему хотелось увидеть, как рванула заложенная нами бомба. Не знаю, продают ли уже вечерние выпуски газет, или придется подождать, когда их привезут. Пока я просто старался не отставать.

Журналисты сработали на все сто: сенсацию не пропустил никто. Заголовки на первой полосе кричали о казни Эйхмана. «El Mundo» постарались: нашли не только ту фотографию, которая была на трупе, но и порадовали читателя двумя Адольфами в одном кадре: Гитлер что-то вещал, а Эйхман внимал в группе других эсэсовских офицеров.

— Отлично! — в который раз уже воскликнул Фунес, потрясая газетой.

— Ого, какая встреча! Иренео, дружок, куда ты так спешишь? не хочешь поздороваться?

Я посмотрел на знакомца Фунеса. Полицейский. Средних лет, с какими-то лычками на форме — не рядовой, значит. И держит в руках пистолет, направленный на моего спутника. И бежать некуда: мы стоим рядом с полицейским участком. Увлекшись чтением на ходу, пропустили нужный перекресток, и шли по не совсем подходящей улице. Судя по слегка растерянному, даже огорошенному виду командира нашей группы, для него встреча оказалась крайне неожиданной. Впрочем, собрался он быстро.

— Что вам нужно, сеньор офицер? — спросил Фунес довольно спокойно. — Мы что-то нарушаем?

Полицейский подошёл ближе. Высокий, массивный, с широким лицом, покрытым красными пятнами. Глаза злые, колючие.

— Помнишь меня, Сердито? Я давно ждал этой встречи! Ещё и получу награду за поимку. И вернусь в центральный офис, из которого я залетел сюда по твоей милости!

Я невольно содрогнулся — такие ненависть и злоба звучали в его голосе. Сердито? Поросенок? Что это значит? И почему из-за Фунеса его понизили? Мой спутник лишь усмехнулся.

— Можете называть меня хоть как угодно, — ответил Фунес, его голос оставался спокойным. — Иренео так Иренео. Но мы ни в чём не виноваты. За что вы нас хотите задержать?

— Руки на затылок, оба! — рявкнул полицейский. — Не дурить! Быстро в участок! Сейчас, Иренео, ты узнаешь, что нарушил. Думал, о тебе все забыли? Только не я!

Проверять, станет ли он стрелять, не хотелось. Между нами оставалось пара метров — совсем неудобная дистанция ни для нападения, ни для бегства. Я поднял руки и завел их за затылок, не выпуская из рук вечерний выпуск «La Nación». Фунес последовал моему примеру. Понукаемые полицейским, мы пошли перед ним. Внутри никто нам не встретился. Такое впечатление, что задержавший нас один тут сидел. Мы прошли по слабо освещенному коридору, затем свернули в небольшой, столь же полутёмный отсек с несколькими забранными решеткой камерами.

— К стене! — скомандовал полицейский и быстро проверил наши карманы. — Поросенок, в первую! А ты, пацан, во вторую! Вперед!

Нас втолкнули в разные камеры. В моей не оказалось ничего кроме грязной деревянной лавки. Под потолком торчала тусклая лампочка, не столько освещающая помещение, сколько бесившая беспорядочным миганием. За спиной лязгнул замок.

— Отпустите меня! — крикнул я, подойдя к решётке. — Я ничего не знаю, только что познакомился с этим человеком. Черт бы вас побрал, мне некогда! Выпустите!

— Это мы ещё посмотрим, парень. После проверки отпустим. Может, лет через десять, но выйдешь.

Я отошёл от решётки и сел на лавку. Что за невезение. Скорее всего, это связано с какими-то старыми делами Фунеса. Угораздило же нас нарваться на одного из тех, кому он насолил когда-то! Это выглядело бы смешно, случись такое не с нами.

Задержавший нас времени не терял: наверняка ему хотелось получить награду за поимку, да и расквитаться за неудачную карьеру тоже. Он уже названивал кому-то:

— Диего, угадай, чего звоню? Очень смешно! Сказал, отдам, совсем скоро. Ты меня знаешь. Да послушай наконец! Я поймал нашего поросенка! Да-да, тот самый Сердито. Сейчас сообщу в центральный офис, думаю, приедут за ним минут через сорок.

Поросенок. Сердито. Может, это его кличка? И центральный офис… Плохо. Если приедут они, то уже никто не будет церемониться. И такой маленький срок… У нас нет времени. Надо что-то делать.

Я снова подошел к решетке.

— Сеньор офицер, — сказал я, стараясь, чтобы мой голос звучал как можно более спокойно. — Мне нужно в туалет. Пожалуйста… — добавил я почти жалостливо.

Полицейский зашел в коридорчик. Он подошёл к моей камере, ухмыляясь.

— Что, в штаны напрудил, пацан? Бывает, — сказал он и гоготнул. — Ну давай, только быстро! И без глупостей. Одна нога здесь, другая там.

Я вышел из камеры. Полицейский стоял рядом, его рука лежала на кобуре, но он не вытаскивал пистолет. Слишком уверен в себе и расслаблен. Он видел во мне лишь испуганного паренька, трясущегося от страха. Но для меня он — только персонаж боксерского анекдота, который оправдывал сломанную челюсть своей тещи тем, что когда так подставляются, мимо пройти не выходит.

Я шагнул в сторону туалета, делая вид, что направляюсь туда. И тут резко развернулся. Мой правый хук, отработанный до автоматизма на тренировках, влетел ему в челюсть. Мимо пройти точно не смог.

Полицейский охнул, его глаза закатились. Он начал падать, но я не дал ему рухнуть на пол. Моя рука крепко схватила его за воротник, вторая нашла ключи в кармане брюк. Я оглянулся. Фунес смотрел на меня из своей камеры, его глаза были широко раскрыты.

— Давай, быстро! — зашипел я, открывая замок.

Аргентинец выскочил наружу и нагнулся над полицейским.

— Пойдем скорее! — не выдержал я.

— Сейчас, — Фунес наконец достал пистолет из кобуры сидящего у стены стража порядка. — Вот теперь можно идти, — и стукнул рукояткой начавшего что-то мычать офицера.

Мы бросились к двери, и через несколько секунд выскочили на улицу.

— Спокойно идем, не бежим! — сквозь зубы процедил Фунес.

Но хватило нас только до поворота, зайдя за который аргентинец первый припустил бегом. Я — за ним. Бежали долго, поворачивая то направо, то налево. Знатного кругаля по окрестностям дали. Если кто и начнет выяснять направление нашего движения, того ждут трудности. Да и не встретился нам никто на улицах. Ну почти.

К тому же полиция здесь не в авторитете, даже в таком относительно не бедном районе. Где-то я читал, что в Аргентине американские детективные фильмы не популярны: зрители не могут принять, что полиция — положительная сторона.

Наконец, через несколько кварталов, мы остановились. Здесь нас точно никто не найдёт.

— Значит, Сердито? — хохотнул я. — Поросенок? Это кличка?

— Фамилия, — буркнул Фунес. — В школе надо мной постоянно смеялись. Устал от этого. Поэтому, когда уехал на Кубу, сменил её на Фунес. В честь героя рассказа, который обладал феноменальной памятью. Его тоже звали Иренео. Мне тогда это казалось очень важным.

Я промолчал. Не мое дело. Захотел назваться так — да пожалуйста. Люди жестоки и способны превратить чью-то жизнь в ад по поводу гораздо меньшему, чем смешная фамилия.

Аргентинец, однако, расценил моё молчание по-другому.

— Надеюсь, ты не станешь рассказывать об этом?

— Нет, Фунес, — я специально назвал его новую фамилию. — Это твоя жизнь, мне до неё дела нет. Пойдем на базу, там, наверное, все беспокоятся уже.

Шли мы молча. Скорее всего, не так уж много у нас имелось того, что хотелось сказать друг другу. Но я не особо от этого страдал.

Наконец, мы добрались до нашего дома. Все сидели в гостиной на первом этаже. Видать, обсуждали, куда мы делись и что теперь делать.

— Что-то произошло? — спросил Карлос, едва мы переступили порог.

— Случилась небольшая неприятность, — ответил Фунес совершенно спокойно. — Нас арестовали.

Все удивлённо уставились на нас.

— Арестовали? — переспросил Карлос. — Но как?

— Случайность, — Фунес пожал плечами. — Какой-то полицейский, которого понизили из-за меня, по его словам. Старые дела, короче. Но благодаря Луису мы сумели выбраться.

Он посмотрел на меня, и в его глазах я увидел что-то похожее на уважение. Аргентинец протянул руку

— Спасибо, Луис, — произнёс он. — Я ведь так и не поблагодарил тебя. Не ожидал. Как ты его, а? — и вдруг засмеялся, ухая как филин. — Только за газетами придется сходить кому-то другому. Наши остались в участке. Но коротко: всё сработало. Эйхман на первых страницах.

Я смотрел на него, и впервые Фунес показался мне не бесстрастным профессионалом, а живым человеком, у которого могут оставаться слабости.

Когда Франциско сбегал за газетами и принес асадо с эмпанадами на всех, Фунес сообщил о дальнейших планах:

— В Буэнос-Айресе мы свою работу сделали. Все молодцы, сработали отлично, — он оглядел присутствующих. — Тем более, что оставаться здесь не стоит. Надо как можно скорее покинуть столицу.

— Куда? — спросила Соня.

— В Барилоче, — ответил Фунес. — Там нас ждёт Менгеле. Но перед этим я попрошу узнать… у своих… о реакции на происшедшее немцев.

— Сейчас схожу, позвоню. Может, поехать на вокзал, сразу купить билеты?

— Дай подумать, — чуть помолчав, сказал Фунес. — Покупайте билеты на всех с Конститусьон, а мы с Луисом сядем в Авелланеда, на следующей остановке.

Глава 11

Соня вернулась намного быстрее, чем мы предполагали. Газеты, которые мы с Фунесом уже видели, разошлись по рукам. Фунесу же наша единственная дама сообщила:

— Я попросила… наших разведать, что там за настроения у немецких эмигрантов. Насчет поезда: линия до Барилоче не проложена. Едем до Баия-Бланка, оттуда автобусом. Поезд ходит через день, следующий рейс — послезавтра.

Я представил себе эти дороги, скорее направления, чем настоящие пути, проложенные через бескрайние, пустынные просторы. Тряска, пыль, бесконечное ожидание. Моя нелюбовь к длительным путешествиям проснулась с новой силой. Но выбора не было.

Фунес только кивнул. Иногда его заносит, и он бронзовеет на глазах. Но Соня, похоже, в благодарности командира не особо нуждалась. Так что даже не посмотрела на аргентинца и ушла в свою комнату. Я тоже умылся и ушел к себе. День, завершившийся похищением Эйхмана и нашим поспешным бегством из полицейского участка, принес опустошенность. Слишком много событий… до конца не верилось в происходящее. Месть оказалась не такой, какой я её себе представлял. Она не принесла ни облегчения, ни внутреннего покоя. Лишь горький привкус незавершенности, словно кто-то оборвал рассказ на полуслове.

Наверное, я всё же перенервничал накануне. Других причин, почему проснулся на два часа позже обычного, не придумал. Вернее, пробуждению способствовал шум из гостиной. Карлос, выходя из комнаты, дверь не закрыл, и вопли Гарсии сработали как будильник.

Я спустился вниз, где меня уже ждал свежий кофе. Тут, можно сказать, мне повезло. Минут через десять это счастье кончится, и желающие продолжить сварят напиток самостоятельно. Его крепкий аромат слегка бодрил, но не мог разогнать вязкую пелену усталости. А пока я присоединился к Фунесу, Карлосу, Франсиско и Гарсии, которые разбирали принесенные Соней утренние газеты. Новости разлетелись по Буэнос-Айресу со скоростью степного пожара, и каждое издание, от самых серьёзных до откровенно бульварных, кричало о случившемся.

— Среди немецких эмигрантов почти паника,— тихо, но отчётливо произнесла Соня.— Ходят разговоры, что многие собираются уезжать из Буэнос-Айреса. Они боятся, что Эйхман не последний, придут и за ними.

Фунес, до этого угрюмо молчавший, вдруг издал короткий, сухой смешок, скорее похожий на хрюканье.

— Стоило прихлопнуть одного таракана,— прохрипел он, его взгляд скользнул по лицам присутствующих, задерживаясь на мне,— и остальные забегали. Отличная работа, друзья мои.

В его словах не чувствовалось ни грамма ликования, одно холодное удовлетворение. Плевать ему, что он разрушает жизни эмигрантов. Он видел лишь результат своей работы. В конце концов, если бегут, значит, грешки за ними есть.

Фунес продолжил.

— Отлично. Сегодняшний день объявляю выходным. Отдыхайте, набирайтесь сил. Вам это понадобится.

Все разошлись. Я, взяв свежий выпуск «El Mundo», устроился на диване, пытаясь отвлечься. Утренние газеты продолжали тему убийства Эйхмана. Заголовки кричали, статьи пестрели подробностями. В них говорилось, что реакция во всём мире очень бурная: британские и французские газеты требовали возобновить поиск нацистов, конгрессмены в США, связанные с евреями, требуют, чтобы ЦРУ присоединилось к этому. Им отвечали — вашу космическую программу возглавляет фашист фон Браун. Начните с него! Некоторые издания, особенно левые, приветствовали «акт возмездия», другие, более консервативные, осуждали «самосуд» и «нарушение суверенитета». Настоящая буря в стакане, и я чувствовал себя её невольным виновником.

Моя месть в итоге вылилась лишь в газетную шумиху, в которой никто не вспомнил о тех миллионах, кто погиб в газовых камерах, чьи имена оказались стёрты, чьи жизни оборвались по прихоти таких, как Эйхман. Их страдания, их боль — всё это осталось за кадром, скрытое за громкими заголовками и политическими дебатами. И это огорчало как бы не больше всего.

Я опустил газету. Соня сидела рядом, бесстрастно глядя куда-то вдаль. Её лицо, обычно такое непроницаемое, сейчас казалось ещё более каменным.

— Довольна? — спросил я, чувствуя, как слова сами вырываются наружу, хотя, может быть, этого и не стоило делать.

Она повернула ко мне голову. Её глаза, глубоко посаженные, остановились на моём лице.

— Довольна? — повторила она. — Одного жалкого подполковника мало для удовлетворения. Это как если мучиться от жажды и получить напёрсток воды. Тебе хватило бы? Мне надо ещё много, чтобы напиться.

Наш выходной прошёл в какой-то тягучей, гнетущей тишине. Каждый занимался своими делами, но в воздухе висело предвкушение долгой дороги, неизвестности. Я пытался отвлечься, читал, гулял по саду, но мысли постоянно возвращались к Люсии, к нашему будущему ребёнку. Их образ, такой яркий и живой, контрастировал с мёртвой пустотой, которая осталась после Эйхмана. Я хотел вернуться к ним, но знал, что не смогу, пока не выполню свою миссию. Пока не утолю жажду, которая, как оказалось, мучила не только меня.

На следующий день, ближе к вечеру, основная часть группы выехала на вокзал Конститусьон, чтобы отправиться в Баия Бланка. Они поехали в запасном «форде», который не пригодился все эти дни. А мы погрузились в старый «олдсмобиль», наш верный спутник в последних приключениях. Мы направлялись на вокзал в Авельянеде, первой остановке за пределами Буэнос-Айреса. Гарсия сидел за рулём, а мы с Фунесом заняли задний диван.

— Ехать вечером,— пробормотал аргентинец, укладывая свой чемоданчик в багажник, — очень удобно. И даже если нас ловит полиция, никто не заметит.

Доехали без приключений. Даже дорожную полицию не встретили. Когда мы высаживались в Авельянеде, куда поезд должен прибыть через полчаса, я облегченно выдохнул. К моему удивлению, на вокзале ходил всего один полицейский. Да и тот больше интересовался разговорами с торговцами, предлагавшими газеты и закуски, и не обращал никакого внимания на немногочисленных пассажиров, ожидавших своего поезда.

— Думал, тут будет облава,— сказал я Фунесу, глядя на равнодушного стража порядка.— Или по крайней мере, несколько патрулей. Ноль внимания.

Фунес лишь хмыкнул, захлопнув багажник.

— Очень хорошо, что я не оказался фигурой такого масштаба, ради которой поднимали бы на ноги всю полицию. Может, тот полицейский, чтобы избежать насмешек, не сообщил ничего. Но лучше перебдеть, сам знаешь.

Я промолчал. Его слова, хоть и циничные, были верны. Мир не крутится вокруг нас и нашей миссии. Эйхман оказался лишь одной из многих смертей в этом мире.

Чтобы отвлечься, я оглядел небольшой вокзальчик. Мой взгляд упал на книжную лавку, скромно приютившуюся в углу платформы.

— Схожу, куплю почитать в дорогу, — кивнул я на стопки книг.

— Догоняй, мы возьмем что-нибудь перекусить, — ответил Фунес.

Новых книг здесь не продавали. Киоск совсем немного отличался от того уличного развала, с которого я когда-то потянул разговорник для путешественников. Среди рядов потрёпанных журналов и дешёвых романов я вдруг заметил знакомую голубую обложку. «Вымыслы». Ту самую книгу, которую читал библиотекарь в Гаване. Моё сердце на мгновение сжалось от воспоминаний. Дон Хорхе, его мудрые слова, его спокойствие. Как же всё это было давно.

Я взял книгу и протянул старушке-продавщице, которая, почти не обращая на меня внимания, что-то вязала, покачиваясь в кресле.

— Сколько стоит? — спросил я.

— Восемь песо,— она бросила короткий взгляд поверх очков и снова вернулась к вязанию.

Я достал деньги, расплатился, и только после этого открыл книгу. Да, читали ее интенсивно: куча загнутых уголков страниц, пятна от жирных пальцев и даже от красного вина. Открыв оглавление, среди полутора десятков названий рассказов я заметил «Фунес памятливый», и невольно улыбнулся. Это не просто книга, а ирония судьбы. Фунес, мой командир, мой бывший тюремщик, носит имя героя этого рассказа. Иренео Фунес. Покажу ему позже. Интересно, удивится ли аргентинец, если узнает, что я встречался и с автором книги?

Поезд до Баия Бланка вместо тринадцати часов по расписанию шёл почти сутки. Это путешествие стало натуральным испытанием. Сначала локомотив сошёл с рельсов. Неудивительно, когда я увидел состояние железнодорожного полотна: рельсы утоплены в песке и траве, местами выщерблены, деревянные шпалы прогнили. Я удивлялся, как в Аргентине вообще поезда ходят, и не случаются аварии каждый день. Потом мы часами ждали на одном из разъездов — здесь дальше начинался однопутный участок, и локомотивная бригада говорила, что встречный поезд уже должен бы пройти. Но никто, конечно, ничего не знал точно.

Старые вагоны тряслись, скрипели, тяжёлый запах угольной гари, казалось, пропитал всё. Пассажиры, уставшие и измученные, дремали на своих местах, изредка просыпаясь от очередного толчка и тут же привычно начинали ругать правительство, будто это могло помочь ускорить поезд.

Наконец, мы прибыли в Баия Бланка. Город встретил нас густым туманом и моросящим дождём. Альфонсо бросился к расписанию автобусов, но вернулся уже никуда не спеша: рейс до Барилоче намечался почти через сутки. Делать нечего — мы пошли в гостиницу, находившуюся здесь же. Старый, неуютный отель, с обшарпанными стенами, скрипучими полами и запахом плесени, предназначался, наверное, для торговцев скотом из тех что победнее. Но выбирать не приходилось. Искать что-то другое, может, и получше, никто не хотел. Желаний осталось совсем немного: оказаться в сухом месте, поесть хоть чего-нибудь горячего, смыть с себя дорожную грязь и лечь спать. Неплохо бы получить это одновременно. Так что ночевку в общей комнате мы восприняли как избавление, а разогретый для нас рис с тушеной говядиной показался пищей богов.

Утром я проснулся рано — клопы спать не дали. Я заметил их ещё вечером, но надеялся, что обойдётся. Увы, моей кровью они не побрезговали. Умылся под рукомойником в коридоре и сел поближе к окну. Решил продолжить читать «Вымыслы». Хорошая книга, с каждой страницей нравится всё больше. Особенно впечатлил рассказ о расходящихся тропках. Интересно, что сказал бы сеньор Борхес, услышав мою историю? Наверное, написал бы о ней что-то с очередным заковыристым сюжетом.

— Что читаешь? — спросил Фунес, отчаянно зевая и продирая глаза.

— Точно хочешь узнать? Слушай, — тихо ответил я и перелистнул страницу назад. — «Первое мое воспоминание о Фунесе очень четкое. Я вижу его в сумерках мартовского или февральского дня восемьдесят четвертого года. В том году отец повез меня на лето в Фрай-Бентос…»

— Нашел всё же, — хмыкнул Фунес. — Бывал я в этом Фрай-Бентос. Та ещё дыра. А рассказ хороший.

В ожидании автобуса ходить и осматривать Баия Бланку не хотелось. Во-первых, все устали. Во-вторых, шел дождь, и не летний, как стоило ждать в это время, а противный и затяжной. Так что мы сидели в своем шикарном отеле и просто бездельничали. Нет, сначала позавтракали. Говядина здесь хорошая, этого у Аргентины не отнять.

Ближе к обеду мы наконец сели в автобус. Старый и громоздкий междугородний монстр, повидавший, судя по внешнему виду, не одно поколение пассажиров и многие тысячи километров. Красили его как минимум трижды, наверное, в цвета компании-перевозчика. Я различил под нынешним белым синий и зеленый слои. Багаж мне сдавать никуда не понадобилось: чемоданчик с одеждой и бельём неплохо уместился и под сиденьем. Зато переживать не надо, что ему ноги приделают. Я устроился у окна в надежде глазеть по сторонам.

Меня сразу же удивил пёстрый состав пассажиров. Рядом с крестьянами в простой одежде, ехали богато одетые молодые люди, которые, судя по обрывкам разговоров, собирались отдохнуть на озерах и сплавиться по реке. Их смех, беззаботные лица, дорогие сумки и чемоданы, сложенные в багажном отделении, резко отличались от усталых и обветренных лиц крестьян. Будто картинка к лекции «Аргентина — страна контрастов», с рассказом, как богатство и нищета существуют бок о бок, не замечая друг друга.

Пейзаж за окном оказался однообразным до уныния. Бескрайние, выжженные солнцем равнины, редкие кустарники, кое-где — стада коров, казавшиеся крошечными точками на горизонте. Казалось, что автобус стоит на месте, а за окном ничего не меняется, и только выбоины на дороге говорили об обратном. Часы тянулись медленно, и я чувствовал, как меня снова охватывает тоска. Читать не хотелось: постоянно пытаться поймать глазами текст в прыгающей книге удовольствия не добавляло.

К вечеру автобус остановился на ночёвку в Чоэле-Чоэль. Если бы просто заехали и двинули дальше, как с десяток раз в течение дня, и не запомнил. Небольшой, пыльный городок, затерянный среди бескрайних равнин, близнец таких же потеряшек вдоль дороги. Пассажиров разместили в крохотной гостинице, старой и неустроенной, с запахом затхлости и подгоревшего жира. Наше прошлое пристанище в Баия Бланке сразу показалось на ее фоне венцом роскоши.

Я вышел на улицу, пытаясь подышать свежим воздухом. Засиделся за день, надо ноги размять перед сном, может, удастся уснуть побыстрее. Я неспешно прогуливался по главной улице, освещённой тусклыми фонарями, и вдруг услышал голоса. Двое мужчин разговаривали по-русски. Моё сердце ёкнуло. Русские? Здесь? В такой глуши?

Я заинтересовался этим и подошёл ближе, стараясь не привлекать внимания. Мужчины выглядели как обычные русские крестьяне: оба с бородами, в длинных, поношенных рубахах из домотканой материи, обуты в высокие сапоги. Их лица, покрытые морщинами, были загорелыми и обветренными, глаза — светлыми и ясными. В разговоре один из них упомянул Божью Матерь, и оба они, словно по сигналу, перекрестились двумя пальцами, на старообрядческий манер. Моя догадка подтвердилась. Староверы. Русские староверы в Аргентине. Мир, как оказалось, полон сюрпризов.

С этими ребятами надо поосторожнее — по крайней мере в моей прошлой жизни я запомнил их нелюдимыми и обособленными. Ехали как-то через их деревню, попросили воды попить, так кружку, из которой мы пили, они выбросили без сожаления.

Я подошёл и поздоровался с ними. Немного непривычно после стольких месяцев сплошного испанского, на котором я даже думать начал, но ничего сложного.

— Мир вам, братья,— поприветствовал их я, и они повернулись ко мне.

Мужчины не показали никакого удивления, словно встретить соотечественника в аргентинской глубинке было для них обычным делом.

— Господь с тобой, путник,— ответил старший красивым приятным баритоном.— Ты откуда такой? На наших не похож, а говоришь чисто.

— С Кубы,— сказал я.— Еду в Барилоче.

— А мы живём в Офире, сто с лишком вёрст отсюда,— объяснил он.— Место нам выделили власти. В этих краях много наших. А ты что здесь делаешь, брат? Что привело тебя сюда?

И я, неожиданно для себя, вдруг начал рассказывать свою историю. О войне, о лагере, о мести, о клятве. О том, как искал Эйхмана, и как его настигла смерть. О своей семье, о Люсии, о неродившемся ребёнке. Слова сами вырывались наружу, будто я наконец-то нашёл тех, кому мог довериться.

Пока они слушали, я не заметил в их взглядах ни капли сомнения, будто переселяющиеся в другие тела через полтора десятка лет встречаются им если не каждый день, то несколько раз за жизнь так точно. Вздыхали, крестились, но не сомневались.

Когда я закончил, они снова перекрестились.

— Услышал, значит Господь молитву твою,— произнес он.— Как сказал Исус, если бы ваша вера была с горчичное зерно, то и гора бы передвинулась. Значит, придётся тебе выполнить своё обещание.

— Ваше благословение мне пригодилось бы. Путь мой непростой.

— На злое дело благословения не даём. А если путь твой — за правду, так Господь укрепит, — и он широко перекрестил меня. — Мир тебе. И душу береги.

До сих пор молчавший второй старовер вдруг добавил:

— Злоба человека высушит. Не дай ей войти, брат.

— Иди с Богом, путник, и не забывай, кто тебя послал сюда, — сказал старик и замолчал.

Я поклонился им, развернулся и пошел назад, вытирая рукавом слезы, бегущие по щекам.

Глава 12

Утром вчерашняя встреча со староверами казалась сном — слишком уж ненатуральным всё смотрелось при дневном свете. Зато спал я как младенец — ничего меня не тревожило, даже скрипучий топчан и храп соседей. С восходом солнца всех желающих продолжить путешествие начали зазывать в автобус. Я быстро умылся, купил на площади лепешку с сыром и полез на свое место, понемногу откусывая, пока поднимался по ступенькам. Не прошло и четверти часа, как собрались все, и наш транспорт снова тронулся в путь. Слова старика, что Господь укрепит на пути за правду, но злоба человека высушит, звенели в ушах, смешиваясь с шумом автобусного двигателя.

Сегодня пейзаж казался не таким унылым. Со скуки начинаешь замечать любые мелочи. Вот появились холмы, сначала одиночные, но совсем скоро дорога уже вовсю петляла между ними. А к полудню на горизонте я увидел синеватые вершины гор. Затем показались озёра, их гладкая поверхность, словно зеркало, отражала небо. Будто мы попали в другой мир, не похожий на выжженные солнцем равнины, которые мы проезжали вчера.

Через несколько часов автобус остановился у заправки. Естественно, я вышел со всеми остальными. Любая возможность размять ноги стоит того, чтобы ею воспользоваться. Воздух здесь, на юге Аргентины, заметно прохладнее, чем на Кубе, свежий, с запахом каких-то трав и влажной земли. Мой взгляд упал на сосны, что росли вдоль дороги. Высокие, стройные, с тёмно-зелёными иглами. И тут меня вдруг осенило: этот пейзаж здесь совершенно русский. Сосны, прохладный воздух, ощущение бескрайних просторов. На мгновение я почувствовал себя, словно перенёсся куда-то далеко, в те места, где когда-то жил, где говорили на другом языке.

Как раз в эту секунду на ветки одной из сосен села стайка зелёных попугаев. Яркие, крикливые, они сидели, щебеча что-то на своём, птичьем языке. И их появление, такое неожиданное в этом «русском» пейзаже, тут же напомнило мне: отсюда до России очень далеко. Я в Аргентине, на другом конце света, и все мои воспоминания о прошлом, о России, о Гаване — всё это лишь эхо, почти нереальное. Моё настоящее здесь, среди этих сосен, под чужим небом.

А потом горы стали совсем рядом, и наш автобус, рыча от напряжения, начал карабкаться на затяжной подъем. Водитель явно стремился побыстрее и без приключений доехать, и пропустил все сроки остановки на то, что один старшина, живший неподалеку от нас, называл «пере» — и тут же расшифровывал: перекурить, перессать, перемотать портянки. Наконец, мы добрались до остановки. «Пильканиеу», — объявил автобусник, и, выпрыгнув из своей кабины, первым припустил к деревянному сортиру.

Я вышел на улицу, вдыхая чистый и прохладный горный воздух. Красота! Вечернее небо, усыпанное ранними звёздами, казалось бесконечным. Я поднял голову, и в этот момент заметил падающую звезду. Она прочертила тонкую, светящуюся линию в тёмном небе, а затем исчезла. Моё сердце сжалось. Я закрыл глаза, и в этот момент, глядя на её полёт, загадал только одно: выполнить свою миссию и остаться в живых. Вернуться к Люсии, к нашему ребёнку. Вот такое желание.

— Красота! — сказал кто-то справа.

Я оглянулся. Наш водитель неслышно подошел и стоял рядом со мной.

— Да, здесь как-то…

— Особенно, да? Три года езжу, насмотреться не могу. И звезды падают так красиво… Заметил? Ладно, пора грузиться. Осталось меньше сотни километров. Часа за два, думаю, доберемся.

Мы отъехали совсем немного, и я заметил их — два грузовика, едущие нам навстречу. Старые, потрёпанные, явно изрядно послужившими на пыльных дорогах Аргентины. Но что привлекло моё внимание, так это их содержимое: в кузовах, прикрытых брезентом, виднелась мебель и предметы домашнего быта. Привязанный к борту велосипед, торчащий сбоку торшер, какие-то ящики, сложенные небрежной горкой. У сидящего рядом с водителем мужчины только таблички с надписью «Немец» на груди не хватало.

— Смотрите, — сказал я, указывая на них попутчикам. — Люди переезжают.

Фунес, до этого дремавший, прислонившись к спинке сиденья, открыл глаза. Он бросил быстрый взгляд на проезжающие грузовики. На его лице, как обычно, не дрогнул ни один мускул.

— Тараканы забегали и здесь, — пробурчал он, закрывая глаза. В его словах чувствовалась такой холодный цинизм, что у меня по спине пробежали мурашки.

Я подумал о Менгеле. Если эти люди, обычные немцы-эмигранты, так испугались похищения Эйхмана, что спешно собирают свои пожитки и бегут, то что говорить о Менгеле? Он, должно быть, ещё более осторожен, ещё более готов к бегству. Мог ли он уже скрыться за то время, пока мы ехали к Барилоче? Предвидя опасность, исчезнуть, раствориться в этой огромной, чужой стране? Эта мысль вызвала во мне новую волну тревоги. Вся наша миссия могла оказаться напрасной. Впрочем, нет. Если не здесь, так в другом месте — найдем.

Наконец, мы прибыли в Барилоче. Город встретил нас вечерними огнями, прохладным воздухом и запахом дерева и дыма. Он разительно отличался от пыльного, знойного Буэнос-Айреса. Здесь всё дышало спокойствием, размеренностью.

На автобусной станции стояли зазывалы от разных пансионатов и гостиниц. Торговаться послали Карлоса. Пяти минут не прошло, как нашлось искомое: с отдельным входом, четыре комнаты, завтрак и ужин. Наши чемоданы погрузили на повозку, а потом туда же уселись и мы. Десять минут — и на месте. Пансионат «Флорес де монтанья» — «Горные цветы» у озера Науэль-Уапи. Небольшой, но уютный дом, построенный из дерева, с окнами, выходящими на озеро, и тёплыми, чистыми комнатами. После изнурительной дороги это казалось настоящим раем.

Я принял душ и спустился в гостиную. Для ужина уже поздно, но хозяин обещал принести чай и бутерброды. Ого, да тут есть радио! Немецкий «Телефункен» — увесистый и основательный. Я включил приемник, он тихо зашипел, нагреваясь, и через минуту в комнату ворвалась скороговорка ведущего: «…остается темой первых полос газет всего мира. Лондонская „Гардиан“ называет случившееся свершившимся правосудием и восхищается мужеством анонимных борцов с нацизмом, избавивших нас от чудовища. Ей вторит парижская „Лё Монд“, заявляя, что весь мир торжествует и рукоплещет бесстрашным героям. Однако лондонская „Дейли Телеграф“, равно как и немецкая „Франкфуртер Алгемайне Цайтунг“ говорят об опасном прецеденте, когда неизвестные попирают закон и творят самосуд. Итальянская „Коррьере Делла Сера“ объявила о начале расследования обстоятельств получения Адольфом Эйхманом в Италии удостоверения на имя Рикардо Клемента…».

— Слышали, конечно? — хозяин принес обещанные закуски и начал выставлять на стол тарелки с нарезанной ветчиной, сыром и ломтями хлеба. — Кто-то долго терпел и дождался. Что творится, молодой человек? Мир с ума сходит.

С утра, не теряя ни минуты, мы начали прочёсывать город. Прятаться не пришлось — мы притворялись обычными туристами. Гуляли вдоль озера, наслаждаясь видом на горы, приценивались к лодочным прогулкам, покупали сувениры в маленьких лавочках, пили пиво в кафе на набережной. Франциско с двумя фотоаппаратами на шее щелкал без устали. Я уже привычно сопровождал Карлоса. И снова удивлялся его профессионализму. Посмотрев секунду, он выдавал полный отчет об увиденном. И я, следуя его примеру, тоже старался ничего не упускать. И сразу обратил внимание, что немцев в городе очень много. Они сидели в кафе, гуляли по набережной, разговаривали на своём языке. Их было так много, что иногда казалось, будто я нахожусь не в Аргентине, а где-то в Баварии.

Вечером мы собрались на совещание в гостиной пансионата. Будто в шпионском романе: приглушенный свет, из камина доносится тихое потрескивание дров. Фунес, сидящий в кресле, подперев подбородок рукой, первым заговорил.

— Паники здесь никакой нет, — отметил он. — По крайней мере, я не увидел никого, кто нанимал бы грузовики для переезда. И объявлений о срочной продаже домов и имущества не нашел. Либо они ещё не знают, либо…

Тут дверь открылась, и в комнату вошла Соня. Мы решили её не ждать, но она, как всегда, появилась в самый неподходящий момент. Её лицо, обычно бесстрастное, сейчас выражало что-то похожее на сдержанное возбуждение.

— Возможно, нам повезло, — сообщила она. — Я заметила женщину, очень похожую на охранницу из Аушвица. Она точно немка, да и по возрасту подходит — ей примерно сорок лет. Да точно она, проклятая Марта Бергер, я её до смерти не забуду! Ошибки нет! Она даже шепелявит слегка, как тогда!

Фунес тут же оживился. В его глазах загорелся тот самый холодный огонёк, который я видел, когда он разрабатывал план похищения Эйхмана.

— Отлично, — сказал он. — Результат в первый же день. Нам определенно везет. Где её видели? Как она выглядит? Нам нужно быстрее понять, как её лучше захватить и куда вывезти для допроса. Если это охранница из Аушвица, она должна знать, где Менгеле.

Я почувствовал, как внутри меня поднимается волна тревоги. Допрос. Что это значит? Я посмотрел на Соню, на её бесстрастное лицо, и вспомнил её слова о Менгеле, о брате, о лагерном номере на руке.

— Женщина? Мы… будем допрашивать её? — спросил я, стараясь, чтобы мой голос звучал как можно более спокойно. — И, возможно, проявлять жестокость?

Соня бросила на меня быстрый взгляд.

— Луис, — ответила она, будто мы обсуждаем какую-то мелочь. — Они не люди. Внешне они, может, не очень и отличаются от нас, но внутри это настоящие твари. И нет никакой разницы, какого они пола.

А чего я ждал? Что Фунес галантно подойдет к ней на улице и спросит, поправляя гвоздику в петлице: «Сударыня, не подскажете, где проживает доктор Йозеф Менгеле?». Для Сони, пережившей Аушвиц, не осталось никаких моральных ограничений. Я успокаивал себя, что тиопентал у меня ещё есть. Возможно, пленницу не придется пытать. Обойтись без этого. Или я снова тешу себя напрасными надеждами?

На следующий день все отправлялись следить за возможной нацисткой. Гарсия и Альфонсо пошли искать машину напрокат, на которой они поедут по окрестностям подбирать место для допроса. С утра следить за домом двинулись Соня и Франциско, а нам досталась смена после обеда.

Мы с Карлосом заняли очень удобную позицию на набережной, откуда хорошо просматривался дом подозреваемой: небольшой аккуратный коттедж, утопающий в зелени сада. Рядом росло несколько высоких деревьев, их кроны покачивались под легким ветром, а на ветках шумно щебетали птицы.

На первый взгляд немка жила как обычная домохозяйка. Как сказал наш связист, утром она вышла из дома с корзинкой, прошлась по магазинам, купила продукты. Затем вернулась, развесила на верёвке бельё, приготовила обед, который, судя по всему, сейчас будут есть.

Я видел, как она накрывала на стол, а затем вместе с мужем и дочерью усаживалась обедать на веранде. Её муж, высокий, плотный немец, смеялся над шуткой дочери-школьницы лет пятнадцати. Девочка выглядела счастливой, беззаботной. Обычная, ничем не примечательная семья, наслаждающаяся мирной жизнью.

Мы следили за ней весь день, не упуская ни одной детали. Двигалась немка неспешно, размеренно, не проявляя никаких признаков беспокойства. После обеда ей позвонили. О существовании в этом доме телефона мы узнали только сейчас. Карлос, как назло, отошел в туалет, и я неспешно побрел к дому по собственной инициативе. Разговаривала женщина громко, особо прислушиваться не пришлось. К тому же окно открыто, как на заказ.

— … завтра вечером… конечно, к семи… как я могу пропустить заседание нашего женского клуба? — и она засмеялась.

Вот и всё. Время и место определены. Очень хорошо, а то меня от кофе из забегаловки, который мы с Карлосом пили для маскировки, тошнит уже.

Фунес, когда мы вернулись в пансионат, не стал долго размышлять.

— Нельзя упускать такой шанс, — сказал он. — Завтра вечером, как только она выйдет из клуба, берём её. Готовьтесь.

Соня вдруг повернулась ко мне.

— Луис, — спросила она, — на каком языке договаривались подруги?

— На немецком, — ответил я. — Я немного его понимаю.

Фунес бросил на меня удивлённый взгляд.

— Очень странно, — заметил он. — Нигде в документах нет сведений, что ты владеешь хоть одним иностранным языком.

Я вспомнил, что и Соне демонстрировал слова на идиш. Как объяснить знание, которого у меня не может быть? Я рассказал Фунесу ту же историю, что и ювелиру в Гаване: о соседе-ашкенази, который научил «паре-тройке слов на идиш и немецком». Он, казалось, удовлетворился моим ответом. Или просто не стал углубляться. Сейчас нам предстоят куда более важные дела.

План похищения разрабатывали с помощью туристической карты Барилоче. Все, казалось, были полны решимости. Фунес, Соня, Карлос, Гарсия, Альфонсо, Франсиско — каждый чётко знал свою роль. Мои же сомнения нарастали. Такое поспешное решение… Может ли это привести к удачному исходу? У Эйхмана нам просто повезло, а тут… Но я решил ничего не говорить, так как другие, более опытные члены группы тоже молчали и только обсуждали свои действия в будущей акции. Моё мнение в этом вопросе, вероятно, не имело никакого значения.

Вечером следующего дня все вышли на отведённые им места. Выяснить, где проходит заседание женского клуба, оказалось самой легкой задачей. Достаточно было просто пойти за этой Мартой, или как её там сейчас зовут, и она сама нас привела на место. Хорошим знаком оказался факт, что возвращаться она будет по довольно безлюдному переулку. Плохим — что дорога эта длиной метров пятьсот, не больше. Любая помеха — и операция откладывается. Мы с Гарсией ждали почти рядом с домом. Свет в окнах горел, доносились приглушённые голоса, иногда — смех. Прошел час, второй, а дамы не спешили расходиться. Ну да, даже одна женщина способна разговаривать довольно долго, а если их несколько…

Наконец, около девяти вечера, участницы собрания начали расходиться. Мы с Гарсией подошли чуть ближе, наблюдая за выходом. И вот она появилась. Вышла со своей подругой, и я запереживал: если они пойдут вместе… Но нет, просто поговорили у калитки совсем немного, и расстались. Знакомая повернула в одну сторону, а наша цель — в другую. Я облегчённо выдохнул.

Вдруг нацистка остановилась. Моё сердце снова ёкнуло. Что случилось? Неужели она что-то почувствовала? Но нет. Немка развернулась и пошла назад, к набережной, где стояла группа девочек-подростков. Ага, дочку увидела. Вон она стоит, судя по всему упрашивает маму разрешить погулять еще немного.

Я посмотрел на них. Обычная сцена: мать разговаривает с дочерью, отчитывает её, может быть. Пятнадцатилетняя девочка стояла, опустив голову, а женщина что-то говорила ей, активно жестикулируя. И в этот момент вся моя злость, всё желание отомстить, вдруг отступили. Никак не получалось увидеть в ней «тварь», как назвала её Соня. Передо мной стояла мать. Женщина, которая заботится о своём ребёнке.

Спустя пару минут стороны пришли к компромиссу: немка громко сказала дочке, чтобы та через полчаса явилась домой, и вернулась на первоначальный маршрут. Шагала она уверенно и быстро, неуверенный свет уличных фонарей нисколько ей не мешал. И вдруг я понял, что наваждение прошло: передо мной опять цель. Эсэсовка Марта Бергер.

Я, которому вместе с Гарсией и сейчас предстояло сыграть приманку, пошёл навстречу ей. Сердце колотилось, словно сумасшедшее, ладони вспотели.

— Сеньора, извините, — сказал я, стараясь, чтобы мой голос звучал как можно более вежливо и неуверенно. — Мы тут с другом заблудились. Как пройти к пансиону «Патагония»?

Женщина остановилась. Она посмотрела на меня, чуть раздраженно. Наверное, не отошла от разговора с дочерью. Немка уже собиралась ответить, когда Гарсия, как и в случае с Эйхманом, нанёс удар. Он целился в живот, но попал по дамской сумочке, которую женщина держала в руке. От удара сумочка отлетела в сторону, а немка вскрикнула — пронзительно, испуганно. Она шагнула назад, и начала разворачиваться, чтобы убежать, но я, преодолев оцепенение, бросился вперёд. Мой правый хук влетел ей в челюсть. Может, я и пропускал тренировки, но вот это у меня получалось очень хорошо. Крик, так и не вылетев из горла, оборвался с глухим ударом. Женщина беззвучно начала падать на землю.

Пока подъехал взятый напрокат «форд» с Фунесом, Соней и Альфонсо, Гарсия ловко воткнул пленнице кляп в рот и спеленал ей руки. Машина остановилась как по заказу, багажник оказался совсем рядом. Альфонсо выскочил наружу, открыл крышку, и немку, не подающую признаков жизни, быстро и бесшумно запихнули внутрь.

— Не стойте, — прошипел Фунес. — Бегом в машину!

Глава 13

Если бы похищенную вырубил тяжеловес, то очнулась бы она не скоро. А моего весу в шесть десятков килограмм едва хватило, чтобы оглушить женщину, масса которой намного больше. Так что ворочаться и шуметь она начала очень быстро, почти мгновенно. Мимо только промелькнул ее дом, как раздался первый удар из багажника. Потом еще. Сдаваться немка не собиралась: каким-то образом она выплюнула кляп и начала вопить благим матом. Не хватало только, чтобы багажник на ходу открылся и она выпала на дорогу. Мотор «форда», конечно гудел и тарахтел так, что заглушал всё, но держать рядом буйную пленницу не хотелось.

Наверное, и Фунес пришел к такому выводу. Он резко остановил машину и бросил:

— Альфонсо, Гарсия!

Рассказывать, что делать, командир не счел нужным. Оба силовика выскочили наружу, багажник открылся. Женщина продолжала кричать, хрипло, но всё равно пронзительно.

— Заткнись! — рявкнул Гарсия. Я услышал глухие удары. Раз, другой, третий. Казалось, он бьёт её изо всей силы, пытаясь заглушить этот вопль. Крик оборвался. Я представил себе её лицо — разбитое, окровавленное, искажённое болью и страхом. Затем послышался приглушённый стон, и я понял — кляп снова на месте. Они провозились еще немного — наверняка связывали понадежнее. После этого захлопнули багажник и вернулись в машину.

— Можно ехать. Больше не пикнет, — буркнул Альфонсо.

К счастью, упрекать парней за плохо сделанную работу Фунес не стал. Понятно, что на месте похищения всё делалось в спешке, задача была схватить и увезти, и уж окончательно обездвижить можно и после.

Я смотрел в окно, наблюдая, как мелькают мимо огни города. Улицы Барилоче, до этого такие приветливые, теперь казались зловещими и чужими. Меня терзали мысли, насколько легко нас можно вычислить. Машин в городе немного, особенно таких, как взятый напрокат «форд». В местах, где на одном конце не успеваешь чихнуть, как на другом уже говорят «Будь здоров», нас запросто могли заметить. Похищение произошло почти на глазах у всех. Её дочка, та пятнадцатилетняя девочка, гуляла неподалеку, могла что-то увидеть, запомнить. Найти того, кто брал в прокат машину, не составит труда. Завтра утром, самое позднее — к обеду, к нам придут.

Но сейчас мои мысли занимал не только страх разоблачения. Менгеле. Мне казалось, я чувствую его присутствие совсем рядом, будто он всё ещё ходит вдоль строя узников концлагеря, выискивая себе новую жертву, рассматривая нас через свои очки, выбирая, кто ему приглянется. Образы прошлого, которые я так старался похоронить, нахлынули с новой силой: лица мёртвых, стоны умирающих, безразличный взгляд офицера СС.

Машина неслась по вечерним улицам, преодолевая повороты с такой скоростью, что нас отбрасывало в стороны. Хотя сколько там того Барилоче? Пяти минут не прошло, как мы уже выбрались из города. Километров пять ехали прямо, потом Гарсия, вглядываясь на дорогу, мелькавшую в свете фар, сказал:

— Сейчас направо, сразу за камнем.

Фунес притормозил на повороте, и дальше поехал медленно, потому что по такой дороге и захочешь — не разгонишься. Узкая, колдобин больше, чем ровной поверхности. Мы проехали пару километров, и машина остановилась у крохотной скалы. Здесь не чувствовалось ни единого признака человеческого присутствия. Идеальное место для нашей задачи.

Гарсия выскочил из машины, открыл багажник. К нему присоединился Альфонсо. Я слышал, как они выволокли женщину наружу, а затем бросили её на землю перед горящими фарами. Глухой удар, стон.

Соня вышла, и направилась прямо к лежащей немке. Какой-то десяток секунд — и мы уже все обступили пленную. Соня наклонилась и вытащила кляп.

— Что вы творите⁈ Как смеете так поступать? Я — простая женщина, что вам от меня надо⁈ — тут же закричала немка. — Отпустите меня немедленно! Я буду жаловаться на вас!

Немного бестолково, но зато агрессивно. Не сдается.

— Замолчи, — сказала Соня, когда немка остановилась, чтобы набрать в легкие воздуха. И столько было в ее голосе холода, что женщина тут же подчинилась. — Ты — Марта Бергер, да?

Тут до пленной дошло, что никакая это не ошибка, и я увидел, как в ней начинает расти страх. Зрачки расширились, губы задрожали, она судорожно вздохнула.

— Вы ошиблись, сеньоры, меня зовут Ирма Мюллер, я простая домохозяйка! Пожалуйста, верните меня домой, к семье!

— Подожди, милая, — Соня сказала это по-немецки, выделив последнее слово. Наверное, оно часто использовалось охранницей во времена Аушвица, и сейчас израильтянка возвращала привет своей мучительнице.

Соня достала из кармана брюк нож, открыла его, и разрезала на пленнице блузку. Одним движением, придерживая одежду свободной рукой. В прорехе мелькнула оголившаяся грудь, но это никого не волновало.

Мой взгляд скользнул по телу женщины. Я посмотрел на то место, где у Эйхмана видел ожог, но ничего не нашел. Гладкая, бледная кожа, без единого изъяна. Моё сердце упало. Мы ошиблись. Похитили невинную жертву.

Но Соня не прекращала поисков. Она разрезала рукав блузки, обнажая левое плечо, и чуть вывернула его, чтобы всем стало видно. И там, на внутренней стороне, чуть выше локтя, я увидел татуировку. Довольно большую, почти с сантиметр, отчётливую букву «А».

Я вздохнул с облегчением. Не ошиблись. Похищенная — бывшая эсэсовка.

— Что скажешь, милая? — от этого обращения у меня мурашки по коже пробежали. — Наверное, это память о первой любви, да?

Фунес присел и посветил фонарем в лицо пленной — разбитое, с распухшим носом. Но в её глазах я увидел что-то, что выдавало в ней не жертву, а хищника, загнанного в угол.

— Имя? Быстро! — рявкнул Фунес, и я невольно вспомнил допрос в горном лагере. Вдруг захотелось отойти и отлить.

Женщина молчала.

— Как тебя зовут? Милая, — повторила Соня, и меня снова пробрало до самого нутра.

— Марта Бергер, — прошептала пленница.

— Ты служила охранницей в Аушвице? — вопрос Сони прозвучал, словно удар хлыста.

— Да, — ответила Марта. — С марта сорок второго по февраль сорок пятого. Обершарфюрерин Бергер, личный номер четыреста шестьдесят триста двенадцать.

Я почувствовал, как напряжение в воздухе нарастает. Наконец-то. Истина.

— Где Йозеф Менгеле? — спросила Соня, не давая немке ни секунды на передышку. — Ты не можешь его не знать.

Марта Бергер, до этого такая покорная, вдруг подняла на Соню взгляд. В её глазах, несмотря на страх, промелькнула искра вызова.

— Я не вижу смысла отвечать, — прохрипела она. — Вы всё равно убьёте меня. А если начнёте пытать, то я могу и соврать. Давайте. Вот ты, девка, наверное, сидела у нас? Доставь себе удовольствие, прикончи нацистку. Может, я убила кого-нибудь из твоих любимых жидов? Маму, сестру? Или даже бабушку? Стреляй!

Соня не пошевелилась. Да уж, вряд ли ее можно вывести из равновесия такими подначками. Но чем дольше я смотрел на израильтянку, тем меньше понимал, кто из них страшнее.

Фунес сделал шаг вперёд, склонившись над ней.

— Кроме твоей жизни, Марта, есть и семья. Дочь, муж. Если ты скажешь неправду, то они будут уничтожены. Каждый из них.

Я услышал, как Бергер издала глухой стон. Её тело, до этого напряжённое, обмякло. Она закрыла глаза. Перед ней, должно быть, промелькнули лица её близких — дочери, мужа. Её вызов угас, сменившись отчаянием.

— Хорошо, — прошептала она через минуту. — Я скажу. Вы обещаете, что убьёте меня быстро и не тронете моих?

Фунес кивнул.

— Хорошо.

— Менгеле живёт не в Барилоче, — произнесла Бергер едва слышно, — в Лас Викториас. Это посёлок к востоку от города. Точный адрес я не знаю, вторая улица от въезда, поворот направо. Забор покрашен зеленой краской. Я видела, как его машина заезжала туда. Сейчас он живет там один. Жена с пасынком уехали.

Она закончила. Сказала всё, что знала.

Соня, не говоря ни слова, посмотрела на Фунеса. Тот кивнул. Она достала пистолет. Чёрный, блестящий в свете фар.

— Подождите, — подала голос немка. — Мне надо помолиться.

Соня шагнула назад. Минута ничего не решает, а право на последнее желание есть даже у самых отъявленных негодяев.

— Фатер унзер им химмель, гехайлихт верде…

Не тянет время, читает молитву, будто на служении в церкви. Можно сказать, что смирилась с неизбежным. А можно — что не потеряла лицо. Не стала умолять и пытаться целовать ботинки. Такое невольно зауважаешь.

— … Денн дайн ист дас райх унд ди крафт унд ди херлихкайт ин эвигкайт. Амен, — закончила Марта. — Я готова, — добавила она, не открывая глаз.

Соня шагнула вперед, щелкнула предохранителем, наклонилась, приставила ствол к виску эсэсовки, и выстрелила. Марта Бергер вздрогнула и обмякла. Потом судорожно задергала связанными ногами, и через несколько секунд затихла окончательно.

— Луис, Гарсия, Альфонсо, — скомандовал Фунес, — забросайте её камнями. Не должно остаться ничего.

Мы молча принялись за работу. Оттащили тело ближе к скале, а потом начали сооружать могильный холм. Собирали камни, бросали их сверху. Искать не пришлось — этого добра здесь хватает. Я старался не смотреть на труп, но перед глазами всё равно стояли полуоткрытые глаза с полосками белков, сбившаяся юбка, обнажившийся край чулка. Это выглядело отвратительно. Но я продолжал выполнять приказ, не давая себе думать.

Когда тело скрылось под грудой камней, Фунес посмотрел на нас.

— За Менгеле надо ехать прямо сейчас. Нет времени ждать. Только заберём с собой Карлоса. Он нам понадобится.

— Тесновато там сзади будет, — сказал Гарсия, отряхивая руки.

— Да ехать недалеко, потерпим, — ответил Фунес, уже направляясь к машине.

Я не выдержал. Слова сами вырвались наружу.

— А что, если бы похищенная оказалась не той? — спросил я, глядя ему в спину. — Если бы мы ошиблись?

Фунес остановился. Он медленно повернулся ко мне, и в его глазах я увидел снисхождение. Будто ветеран должен объяснить что-то очевидное новичку. Ему приходилось делать это бесчисленное количество раз, и вызывает только скуку.

— Исход оказался бы тем же, Луис, — произнёс он спокойно. — Это война. Жертвы случаются. Мы бы сделали это безо всякого удовольствия, но у нас есть задание, и его нельзя сорвать из-за лишней щепетильности. Отпусти мы её, и за нами тут же пришли бы. О таком не пишут в книгах, Луис, но это часть нашей работы. Приходится жить и с этим.

Я оглянулся на остальных. Соня стояла с пустым выражением лица, Гарсия и Альфонсо смотрели на Фунеса, не произнося ни слова. Их молчание было красноречивее любых слов. Оно подтверждало сказанное Фунесом. Их безмолвие будто говорило: «Мы все это знаем. И принимаем». Тогда я почувствовал себя абсолютно одиноким в своём замешательстве.

Пока мы ехали, я размышлял, а правильно ли мы поступаем? Эта женщина… В голове вертелась полная равнодушия фраза «Убили бы в любом случае». Думал ли я, когда затевал эту заварушку, что придется делать и такое? И ответил себе: да. Мне это ужасно не нравится, но кто сказал, что я начну вершить правосудие в белых одеждах? Надежда только на помощь вот таких, как Соня и Фунес. Кто-то должен убирать дерьмо. Но вместе с этим хотелось умотать от подобного как можно дальше. А что, если бы я начал делать это сам? А ничего. Даже Эйхмана я бы еще не нашел. Скорее всего, меня бы тихо зарезали в подворотне, начни я в своей дилетантской манере интересоваться нацистами.

Мы вернулись в пансионат. В гостиной царил полумрак, горел лишь один светильник. Карлос и Франциско сидели у стола. Ждали результатов. Кому как не командиру их озвучивать?

— Сказала, — бросил он в ответ на немой вопрос в глазах не присутствовавших на допросе лично.

Все начали рассаживаться, но я решил взять паузу. Мне срочно понадобилось в туалет.

Когда я вернулся, всё закончилось. Обсудили без меня. Самое короткое совещание из тех, что я помню. Фунес, как правило, нудит до последнего, повторяя одно и то же по несколько раз. Но не сейчас. Впрочем, Соня, как обычно, продолжала пялиться в стену перед собой, а Франциско чуть улыбался, явно думая о чем-то другом.

— Подытожим, — сказал Фунес, вставая из кресла. — Едем прямо сейчас. Завтра начнут искать эту Бергер, никто не знает, к чему это приведет. Луис, ты остаешься. С нами едет Франциско. Места в машине нет.

Я только начал открывать рот, чтобы возмутиться, как за меня вступился Карлос:

— Сфотографировать и записать звук и я смогу, ничего хитрого в этом нет. Луис сейчас полезнее радиста. А Франциско пока составит шифровку о наших успехах.

— Хорошо, — кивнул Фунес. — И правда, не подумал. Поехали.

Мы погрузились в машину. Фунес сел за руль, рядом с ним сел Адьфонсо, как самый крупный. А сзади втиснулись я, Соня и Карлос. А потом дверца открылась и возле меня сел Гарсия. Я сразу понял, что дышать если и получится, то с большим трудом. Насчет шевелиться вообще никаких иллюзий не возникало. Скосив глаза, я увидел, что хуже всего Карлосу — у него с одной стороны дверца, совсем не мягкая. На секунду я подумал, что согласился бы ехать и в багажнике.

— Придется потерпеть, — сказал Фунес, посмотрев на нас. — Но тут недалеко.

И снова заезд по Барилоче. Скорее всего здесь нет дорожной полиции, иначе за такие гонки нас наверняка уже арестовали бы. Фунес ехал быстро, почти не разбирая дороги, словно спешил как можно скорее выбраться из этого места.

Если бы не дорожный указатель, я бы и не понял, что мы уже в Лас Викториас. Фунес остановился, проехав немного после въезда. В свете фар вырезался силуэт улицы. Ни фонарей, ни людей.

— Вот она, вторая улица от въезда, — тихо сказала Соня. — Надо пойти, посмотреть, в котором из домов зеленый забор.

— Я схожу, — сказал Альфонсо. — Дайте фонарик.

Вернулся он минут через пять.

— Ну что, нашел? — спросил Фунес.

И я с ужасом приготовился слушать ответ. Вдруг Бергер соврала? Как-то не хочется проверять, угроза нашего командира реальность или просто способ запугать пленницу. Участвовать в убийстве пятнадцатилетней девчонки нет никакого желания.

— Нашел, — кивнул Альфонсо. — Там два дома с зеленым забором.

— Что ж, — произнёс Карлос, его голос прозвучал вдруг необычно бодро. — Пора действовать. Я сейчас притворюсь пьяным. Попытаюсь вломиться в первый же дом. И буду громко вызывать Йозефа. Пятьдесят процентов вероятности, что угадаю с первого раза.

Он достал из кармана фляжку, и плеснул из нее на рубашку. Запах коньяка шибанул в нос. Вот так, сколько ходили вместе, а фляжку я увидел впервые.

Моё сердце ёкнуло. Йозеф. В памяти тут же всплыл рассказ члена похоронной команды, которого я слушал в газовой камере. Те слова, произнесённые им, будто ожили.

— Не Йозефа, — сказал я, стараясь говорить как можно спокойнее, но чувствуя, что внутри всё напряжено. — Беппе. Я читал, что так его называли друзья.

Карлос кивнул. Его лицо, до этого такое сосредоточенное, вдруг расплылось в широкой, чуть глуповатой улыбке. Он развернулся и пошел к повороту на вторую улицу. Его походка, сначала немного неуверенная, вдруг стала валкой, шаткой. Он покачнулся, чуть не упал, но удержался на ногах. Изображал, как настоящий актёр. Мы последовали за ним, прячась в тени. Он дошёл до первого дома, громко распахнул калитку, поднялся на крыльцо, и начал дубасить в дверь.

— Беппе! — прокричал он, и я сразу поверил, что он пьян в дымину. — Открой, дружище! — и добавил по-немецки: — Офне ди тюр!

Через минуту из-за двери послышался приглушённый голос:

— Вы перепутали! Здесь нет никакого Беппе!

— Пардон, сеньор! — рявкнул Карлос. — Спокойной ночи!

Он покачнулся, сделал шаг назад, затем, тяжело переставляя ноги, пошёл через дорогу. Наконец, добрался до второго дома. У меня мелькнула мысль о сторожевых псах, отпускаемых на ночь в свободное плавание, и стало не по себе. Но обошлось. Карлос начал тарабанить в дверь, теперь уже с ещё большим напором, его голос звучал громче, еще более пьяно.

— Беппе, ты где⁈ — прокричал он.

Послышался щелчок отпираемого замка и дверь медленно открылась.

Глава 14

Дальнейшее происходило стремительно, я еле успевал следить за ситуацией. Карлос рванул на себя ручку, и кулак левой руки мелькнул, впечатываясь в лицо открывающего. Дверь, лишенная поддержки изнутри распахнулась настолько резко, что с грохотом ударилась о стену. Карлос, уже с пистолетом в руке, стремительно вломился внутрь. За ним бросились Альфонсо и Гарсия, их шаги гулко отдавались в полутьме прихожей. Бежали они бок о бок, и только перед ступенями крыльца Гарсия пропустил своего спутника. Я последовал за Фунесом и Соней, замыкающим.

Сначала я не различал ничего, кроме смутных очертаний мебели и теней. Свет бил в глаза, и после темной улицы я с трудом различал детали. Но затем, когда Карлос резко повернул налево, указывая пистолетом куда-то в глубину дома и я заметил его. Посреди прихожей, лицом вниз, лежал человек. Белый мужчина, одетый в тёмный домашний халат, с крепко связанными за спиной руками. Он не шевелился.

Я замер на пороге. Ещё не прошло и минуты с того момента, как Карлос дёрнул дверь на себя, а всё уже сделано. Очень быстро и качественно, так что клиент не сможет дернуться даже если захочет. Удивление смешивалось с лёгким чувством нереальности происходящего. Неужели это действительно всё? Так просто?

В прихожую вернулся Гарсия.

— Дом пуст, — тихо произнёс он, обращаясь к Фунесу, который стоял чуть в стороне, внимательно осматривая обстановку. — Больше никого нет.

Напарник кивнул. На его лице промелькнула едва заметная, почти торжествующая улыбка. Он выглядел довольным, даже самоуверенным. Я же, стоявший позади него, тихо вздохнул с облегчением. Словно тяжесть, которую я носил в себе всё это время, на мгновение отступила. Бергер сказала правду.

Соня, до этого момента наблюдавшая за происходящим из тени, шагнула вперёд, ногой перевернула пленника на бок. Тот коротко вскрикнул от неожиданности и боли, голова запрокинулась, и лицо оказалось повёрнутым к нам. Я увидел его: бледное, с отёкшими щеками и мешками под глазами, но при этом странно знакомое. Его взгляд, мутный и испуганный, скользил по нашим лицам, пытаясь понять, что происходит. Лежащий очень походил на пьяного, хотя запаха не чувствовалось.

Соня наклонилась, вглядываясь в его лицо, и на её губах расцвела та самая, странная, почти пугающая улыбка, которую я видел у неё всего несколько раз. Не радостная, не весёлая, а скорее холодная, торжествующая, будто она, наконец, поймала очень хитрую, изворотливую крысу.

— Менгеле, — сказала Соня.

Моё сердце ёкнуло. Доктор Менгеле. Ангел Смерти. Он лежал здесь, перед нами, связанный, беспомощный. Пытался что-то рассмотреть в лице Сони, будто вспоминал, где они виделись. И с него совсем слетели надменность и уверенность, которые я запомнил в момент нашей первой встречи.

Фунес шагнул вперёд. Его голос прозвучал ровно, без единой эмоции.

— Никакой самодеятельности, — сказал он, обращаясь к Соне, но его взгляд скользнул по каждому из нас. — сначала сеньора надо допросить.

Гарсия и Альфонсо быстро подняли Менгеле на ноги. Тот, хоть и пытался сопротивляться, но вяло, только первых пару шагов, а потом просто перебирал ногами, пытаясь успеть за своими конвоирами. Они поволокли его в гостиную, где стояли мягкие кресла. С глухим стуком бросили пленника в одно из них. Менгеле застонал, его тело ударилось о спинку. Но он тут же собрался.

— Мне не очень удобно так сидеть, — произнёс Менгеле первые слова. Ровно, без тени страха, с лёгким акцентом. — Если вы собираетесь меня допрашивать, то свяжите руки впереди. Я так говорить не буду.

Я удивлённо поднял брови. В такой ситуации Менгеле вёл себя очень спокойно. Быстро же он собрался — еще минуту назад я видел растерянного и напуганного субъекта, а сейчас… Ни криков, ни мольбы, ни попыток сопротивления. Лишь холодная, деловая просьба. Нет, это почти приказ. Будто он не жертва, а сторонний наблюдатель, оценивающий происходящее. Или же просто не считает ситуацию слишком опасной. Другой вариант — он внутренне готовился ко всему этому.

Внезапно я почувствовал, как мой живот издал громкое, требовательное урчание. Всегда во время сильных переживаний я ужасно хочу есть, как и сейчас. Я даже смутился. Голод. Такой нелепый и неуместный именно сейчас, но при этом совершенно реальный. Часы напряжения, ожиданий, погони — всё это сказалось. Мне хотелось есть. Боже, как глупо…

Я осторожно вышел из гостиной, стараясь не привлекать к себе внимания. Всё равно Карлосу надо распаковать аппаратуру, проверить, сделать несколько снимков, включить диктофон. Минут десять точно пройдет. Здесь рядом должна быть кухня.

И я не ошибся. В небольшой, но светлой кухне, куда меня привел приятный запах еды, я наткнулся на Альфонсо. Он стоял у открытого холодильника, словно пытался решить, какой сорт колбасы взять.

— Что-нибудь нашёл? — спросил я, обращаясь к нему.

Альфонсо повернулся. На его расслабленном лицо играла лёгкая улыбка.

— Осмотрел здесь всё, — ответил он. — И ничего не нашёл.

— Что, даже колбасы нет? — спросил я, с некоторым разочарованием.

Альфонсо рассмеялся.

— Я другое искал. Здесь полно еды, Луис. Сделай тогда бутерброды на всех. Думаю, быстро мы отсюда не уйдем.

Я ничего не ответил. Открыл холодильник. Перед глазами — мясо, сыр, хлеб, овощи. Натуральное изобилие под лампочкой. У Менгеле всё в порядке с бытом.

Я машинально взял кусок ветчины, положил на стол, отрезал толстый ломоть. Затем достал хлеб и отломил от него кусок. Соединил их — и вдруг понял, что рука зависла.

Будто бутерброд превратился в резину. Воздух в кухне внезапно стал густым, сладким, тошнотворным.

Я смотрел на свою руку и понял, что есть сейчас не могу. Совсем. Бросил бутерброд на стол, и пошел в гостиную. В коридоре стоял Альфонсо.

— Что-то ты быстро.

— Расхотелось, — махнул я рукой. — Может, позже.

Когда я вернулся в гостиную, Фунес уже вёл допрос. Карлос сидел в углу, диктофон тихо жужжал, записывая каждое слово. Фотоаппарат лежал рядом, значит, снимки готовы. Менгеле, которому руки связали впереди, сидел прямо, со спокойным, почти надменным взглядом. Он рассказывал о своей деятельности в Аушвице. И я снова поразился, настолько обыденно выглядят эти звери. Что Эйхман, который походя упомянул, как приказал расстрелять сто сорок тысяч обитателей будапештского гетто, а потом сокрушался, что мадьяры оказались недисциплинированными негодяями, и приказ не выполнили. Что этот… даже не знаю, как его назвать.

Я замер на пороге, слушая голос Менгеле, и чувствовал, как внутри меня всё сжимается. Он говорил о своих «обязанностях», о «необходимости поддержания порядка», о «научных изысканиях». И ни в одном его слове не было и тени раскаяния.

— О ком там жалеть? — произнёс он, когда Соня спросила об уничтожении узников «цыганского лагеря». — Я только приказал облегчить им страдания. В этом заключалась моя служба.

Менгеле не переживал никаких эмоций. Он говорил о смерти тысяч людей, словно о статистике, о числах, не имеющих никакого отношения к реальным жизням. Всё человеческое в нём давно умерло.

Соня, сидевшая напротив Менгеле, задала следующий вопрос:

— А что насчёт ваших опытов в Аушвице-два?

Менгеле, казалось, даже оживился.

— Те научные изыскания, которые я там проводил, достойны только уважения, — с апломбом заявил он. — Я и мои помощники проделали огромный объем работы, и делалось это ради науки и прогресса. Ради будущего. Теперь мы намного больше знаем о течении заразных болезней, и я вас уверяю, врачи поблагодарят меня и моих соратников!

Я еле сдерживал себя. В горле встал ком, а на глаза навернулись слёзы. Наука? Прогресс? Это же… немыслимо. Столько людей погибло. Я посмотрел на Соню, на её спокойное лицо, и удивился её хладнокровию. Как она может а слушать этот бред без единой эмоции? В её глазах я не видел ни гнева, ни отвращения. Лишь холодная, непроницаемая маска.

— Перечислите опыты, которые вы там проводили, — задала она следующий вопрос.

И тут в Менгеле будто открыли клапан. Он скрупулезно начал называть всё, что творилось под его руководством. Похоже, этот гад никак не мог найти благодарную аудиторию, готовую оценить его «изыскания». На нас полился хронологически выверенный отчет об операциях и их результатах, экспериментах с карликами и близнецами, попытках пересадки органов, заражении больших групп заключенных инфекциями, проценте выживаемости при отсутствии медицинской помощи, питания, отопления. Карлос сменил одну пленку в диктофоне, потом вторую, а рассказ не заканчивался.

Где-то через час Менгеле остановился и сказал:

— Воды принесите. В горле пересохло.

И снова не просьба, а указание. Будто он выступает на какой-то конференции и напоминает ассистенту об упущении. Фунес кивнул мне и я нехотя пошел на кухню. Понятно, что воду дать ему придется. Но как же мне хотелось поставить эсэсовца и заставить стоять несколько часов без пищи и воды, да еще и лупить его палкой за малейшую попытку пошевелиться, как он делал с нами. Но нет, нельзя, пусть рассказывает дальше, это намного важнее, чем возможные физические страдания.

Кошмарное повествование об опытах закончилось примерно через полтора часа после начала. Устали все, кроме Менгеле и Сони. Она, похоже, неплохо подготовилась и знала, о чем спрашивать. Наверняка израильтяне собирали материалы, потому что уточняющих вопросов прозвучало очень много.

После ужасов Аушвица Фунес перешёл к следующей теме:

— Что насчёт наворованных у заключенных концлагерей ценностей? Золотые коронки и прочее.

Менгеле снисходительно усмехнулся.

— Никогда не опускался до грабежа, — заявил он. — Меня это не интересовало. Моя миссия была другой, более высокой.

Но тут же, словно вспомнив что-то, добавил:

— Хотя в Швейцарии у меня есть счёт «на чёрный день». Но там лежит смехотворная сумма, всего двадцать тысяч франков. На это разве можно прожить?

Я не выдержал и влез в допрос.

— Сколько получал в месяц гауптштурмфюрер?

Он бросил на меня надменный взгляд.

— Сто тридцать девять марок, — ответил он, будто это была совершенно очевидная информация.

Я попытался посчитать в уме, за сколько лет службы можно накопить такую сумму, но сразу бросил эту затею. Сейчас не до арифметики.

Фунес потребовал доступ к счёту. Менгеле после некоторого сопротивления выдал все необходимые данные. И тут, словно ему наскучило это «мелкое» дело, он вдруг изменил тон.

— На такую ерунду не стоит даже тратить время, — с апломбом заявил он. — Я знаю человека, который прятал в соляных шахтах Тюрингии золото рейха, а там ценности считали грузовиками. Это гауптштурмфюрер Эрих Прибке. Он живёт в Ункильо. У меня есть его адрес.

Я удивлённо посмотрел на Менгеле. Связанный, избитый, но уверенный, что всё ещё играет в шахматы, где каждый ход — его. Он отвечал на вопросы Фунеса почти без принуждения, но вид у него был такой, будто он делает нам одолжение. Словно мы, недочеловеки, должны быть благодарны ему за эти крохи информации.

Допрос продолжался ещё несколько часов. Горка диктофонных плёнок на столе Фунеса всё росла и росла, достигнув немалых размеров. Менгеле рассказывал о других нацистах, о местах их укрытий, о своих связях. Его память была феноменальной, и он, казалось, наслаждался тем, что делится этой информацией, словно пытался показать нам какой он осведомленный, важный для нас источник сведений.

О своем выезде из Германии после оккупации Менгеле рассказал во всех подробностях: как обманул американцев, потом проник в советскую зону, чтобы вытащить архив с исследованиями. А уж о «крысиных тропах» и помощи Ганса-Ульриха Руделя и Адольфа Эйхмана поведал чуть не с улыбкой.

— И где сейчас архив? — спросил Фунес.

— Здесь, — самодовольно ответил Менгеле. — В моем кабинете.

Фунес кивнул Карлосу, и тот вышел. Через минуту вернулся и показал нацисту толстую канцелярскую папку с надписью готическим шрифтом.

— Да, в таких папках, — кивнул немец.

— А что же вы не попытались скрыться, когда получили известие о смерти Эйхмана? — снова влез я с необязательным вопросом.

— Самонадеянность, — кивнул Менгеле. — Думал, что живу достаточно далеко от Буэнос-Айреса. А вы так быстро до меня добрались. Это Адольф меня сдал?

Но ответа не дождался.

Наконец, когда Менгеле замолчал, Фунес поднялся. Он даже потянулся после долгого сидения. Размял руки, не спеша провел ладонями по бедрам, и, подняв голову, рассматривал балку под потолком.

— Пожалуй, всё, — сказал он, посмотрев на окружающих. — Карлос, готовь фотоаппарат, — скомандовал он. — Повесим его прямо здесь. Пули этот мерзавец не заслуживает.

Только сейчас Менгеле показал страх. Лицо побледнело, глаза расширились, а губы задрожали. Вся его надменность и самоуверенность мгновенно улетучились, сменившись паническим ужасом.

— Как же? — забормотал он по-немецки, но потом перешел на испанский: — Не допускайте ошибку, я так много знаю. Меня нельзя убивать. Я еще не всей информацией поделился. Если надо, судите меня!

Я смотрел на Альфонсо, который влез на стол и примерялся, как удобнее перекинуть веревку, и вдруг поймал себя на мысли, что палачи и жертвы сейчас меняются ролями. И никто из них не лучше. Мне показалось, что смерть ничего не решит, лишь создаст новый виток насилия. Разве ради этого я всё это затеял?

Но потом вспомнил свою гибель в газовой камере, синеющее лицо Йоси, мою клятву, и сомнения ушли. Мало ли что мне кажется. Я должен выполнить своё обещание.

Соня, которая всё это время молчала, шагнула вперёд.

— Я сама повешу его, — сказала она.

Похоже, сейчас осуществится главная цель ее жизни. Соня так это произнесла, что сразу стало понятно: она ждала этого момента уже не один год.

— Нет-нет-нет! — Менгеле сорвался в истерику, и Гарсия сначала легонько стукнул его в солнечное сплетение, а потом ловко сунул кляп в рот.

— Нет, — сказал я, и мой голос прозвучал увереннее, чем я ожидал. — Я должен сделать это сам, так как именно я придумал эту миссию.

Фунес чуть улыбнулся, глядя на нас.

— Хорошо, — сказал он. — Не надо спорить. Разыграем в орлянку, кто наденет петлю, а кто выбьет стул из-под ног. Справедливо?

Сначала Соня, а за ней и я, кивнули.

Он достал из кармана монету, подбросил её вверх. Она блеснула в тусклом свете и упала ему на ладонь. Фунес посмотрел на меня и на Соню.

— Решка, — показал он результат. — Тебе достаётся право надеть петлю, Луис.

Я кивнул. Моё сердце колотилось, как сумасшедшее. Это моя месть. И она, наконец, свершится.

Я посмотрел на Менгеле. Тот мычал, выпучив глаза. «Наверное, давление высокое», — подумал я, глядя на лопнувшие один за другим сосудики возле роговицы.

Альфонсо со второго раза перекинул веревку через балку, и ловко завязал петлю. Подергал, пробуя на прочность, а затем протянул её мне. Гарсия тем временем тащил Менгеле к стулу. Нацист уже не сопротивлялся, лишь покорно шагал.

Я взял петлю. Грубая верёвка обожгла ладонь. Подошёл к Менгеле. Взгляд эсэсовца был прикован к моим глазам. Он не отводил его, словно пытаясь прочесть в них что-то.

— У меня готово, — сказал Карлос, поднимая фотоаппарат.

Я надел Менгеле петлю на шею. Он дернул головой, будто пытаясь избавиться от нее. И в этот момент, наклонившись, я тихо прошептал ему на ухо по-немецки:

— Мой номер в Аушвице — восемьдесят три пятьсот семнадцать.

— Отходи уже, — нетерпеливо прошипела Соня.

Стоило мне шагнуть в сторону, как Гарсия, обняв Менгеле, приподнял его и поставил на стул.

Соня не стала ждать, быстро подошла и ударила ботинком по ножке.

Глава 15

Тело Менгеле еще долго качалось маятником в петле, совершая медленные, жутковатые колебания под потолком, освещенным ярким светом лампы. Каждый разворот отбрасывал по стенам нелепые цветочные тени, как будто орнамент сам превратился в часть кошмара. Я смотрел на это, оцепенев, ощущая привкус железа на языке и холод в висках.

Карлос поднял фотоаппарат. Вспышка ослепила меня. Он запечатлевал момент, чтобы история, пусть даже и через годы, смогла увидеть такой финал. В этот миг Фунес, прежде стоявший в сторонке, словно наблюдатель, вдруг оживился. Его голос прозвучал резко, обрывая затянувшуюся тишину.

— Быстро подгоняйте машину, грузим архив и уезжаем! — скомандовал он, его слова заставили меня очнуться от оцепенения.

Альфонсо, кивнув, молча вышел из дома. Хлопнула входная дверь, а затем шаги, удаляющиеся в темноту. Моё внимание, однако, осталось приковано к распоряжению Фунеса. Я не мог понять, что он имеет в виду. Какой еще архив? Я помнил слова Менгеле о его бумагах, о «научных изысканиях», о «тайных маршрутах», но в тот момент это казалось чем-то второстепенным, утонувшим в общей массе ужасающих признаний. Точно, папку показывал кто-то. Я думал, что допрос Менгеле и сама казнь — вот основная часть нашей миссии, её кульминация. И мне даже в голову не приходило, что кто-то вообще мог подумать об этих проклятых бумагах. Промелькнула мысль, что эта операция изначально казалась мне слишком простой. Найти, схватить, допросить, казнить. Но каждая новая ступенька этой лестницы оказывалась куда более сложной и запутанной, чем предыдущая. И теперь ещё и архив.

— Луис, Гарсия! — голос Фунеса снова вырвал меня из размышлений. — Что застыли? Время не ждёт!

Я оглянулся. Гарсия уже шёл куда-то уверенным шагом. Я последовал за ним, пытаясь понять, что происходит. Как можно вывезти архив, если он ещё не собран? Я представлял себе стопки бумаг, разбросанных повсюду, хаотично, как и мысли в моей голове. Мне казалось, что на это уйдут часы.

Но когда я вошёл в кабинет Менгеле, то увидел, что все мои опасения напрасны. Я не заметил, как это произошло. То ли Карлос успел сделать основную работу, пока мы возились с Менгеле, то ли кто-то ещё. Все ужасающие свидетельства «научных изысканий» и «административной деятельности» доктора Менгеле, уже уложили в пять больших наволочек, белых, с кружевом по краю. Будто кто-то аккуратно упаковал чужие кошмары в постельное бельё.

Гарсия, не раздумывая, схватил две наволочки, перекинул их через плечо и, кряхтя, направился к выходу. Я последовал его примеру, взяв две другие. Вес оказался неожиданным. Импровизированные мешки оказались тяжелыми, объёмными, и я сразу понял, что не дотащу их до машины. Переоценил я свои силы.

— Чёрт! — прошипел я, чувствуя, как одна из наволочек выскальзывает из рук. Я бросил её в прихожей, едва удержав вторую. Вернусь, отнесу в следующую ходку. Вряд ли лишняя минута что-то решит.

И тут появилась Соня. Я даже не заметил, как она оказалась рядом. Выскользнула откуда-то сбоку. Без малейшего колебания она подняла наволочку, которую я только что бросил, и, перекинув её через плечо, направилась к выходу. Я вспомнил, как учинил истерику в нашу первую встречу. Как же я заблуждался! Ни разу за время путешествия израильтянка не потребовала к себе «особого отношения» из-за своего пола.

Я бросил свою наволочку возле машины, развернулся и пошел к дому. Где-то там ждет меня еще одна порция бумаг. Но последний мешок принёс Фунес. Мы загрузили архив Менгеле в наш «форда», утрамбовывая каждый мешок, потому что они туда не влезали. Багажник оказался забит до отказа, словно мы перевозили не бумаги, а устроили небольшой переезд.

Затем мы влезли внутрь. Шесть человек в одной машине. Теснота, духота. Такое впечатление, что сидящие на заднем сиденье немного разъелись.

Фунес резко тронул с места, и мы поехали в сторону Барилоче. Луна ушла за тучи, дорога стала узким тоннелем, который выхватывали только фары.

Ехали мы быстро, оставив за собой Лас Викториас. Я смотрел в окно, пытаясь понять, что чувствую. Менгеле мёртв. Его нет. Но та клятва, которую я дал в газовой камере, казалось, ещё не до конца исполнилась. Я ждал чего-то большего, какого-то внутреннего света, очищения, но ничего подобного не чувствовал.

Мы уже ехали по Барилоче, когда мотор вдруг заглох. Машина, дёрнувшись пару раз, замерла посреди дороги. Чёрт. Этого нам только не хватало.

— Что случилось? — пробормотал Гарсия.

Фунес цветисто выругался, ударив кулаком по рулю, а потом добавил:

— Приехали.

Мы вышли из машины на дорогу. С озера повеяло прохладой. Даже немного зябко стало.

— Кто пойдёт в город? — спросил Фунес. — Надо найти такси или буксир. Бросать машину нельзя.

— Сейчас пойду, — вызвался я. — Тут недалеко.

Я отошёл от машины, двигаясь быстрым шагом, пытаясь как можно скорее добраться до города. Заодно и согреюсь. Но не успел я отойти и пары сотен метров, как вдали показались приближающиеся фары. Я остановился, прищуриваясь, пытаясь понять, что это. Машина быстро подъезжала, и наконец поравнялась со мной. Трудно не угадать, кто едет в темно-синем «форде» с белой полосой и гербом Аргентины на передней дверце. Конечно, только полиции нам и не хватало. Моё сердце заколотилось, словно сумасшедшее.

Возле меня охранники порядка не затормозили, а поехали вперед, к нашему «форду», возле которого Альфонсо активно махал рукой, призывая остановиться. Полицейская машина подъехала ближе, освещая всё вокруг яркими фарами. Из неё вышли двое полицейских в тёмной форме.

Пока они выбирались, я припустил по дороге к нашим. Мне оставалось метров двадцать, не больше, когда они начали выяснять, что случилось.

— Чем вы занимаетесь здесь среди ночи, сеньоры? — спросил один из них.

Фунес шагнул вперёд. Ему бы в покер играть: лицо каменное, без единой нотки беспокойства.

— Ездили в горы, сеньор, — объяснил он. — Хотели посмотреть на звёзды. Красота здесь невероятная, но на обратной дороге немного заблудились. А потом машина заглохла. Вот, ждём буксир. Или попутку.

Я стоял, затаив дыхание, чувствуя, как внутри меня всё сжимается. Мой взгляд скользнул по багажнику «форда», где лежали наволочки с архивом Менгеле. В кармане пиджака я ощущал тяжесть своего пистолета. В свежем ночном воздухе запах проблемы стоял почти осязаемо.

Но Фунес, казалось, ничего не боялся. Он достал из кармана двадцать песо и протянул их полицейскому. Тот на мгновение замер, затем, взглянув на деньги, слегка смягчился. Его лицо, до этого суровое, вдруг приобрело почти дружелюбное выражение.

— Что ж, синьор, — сказал он, принимая подношение, — такое случается. Я понимаю. Думаю, мы довезём вас до города. По пути сможем выяснить, где можно починить ваш автомобиль.

Я облегчённо выдохнул. Фунес снова оказался на высоте. Он умело избежал опасности, используя то, что всегда работало в этой стране — деньги.

Полицейские прицепили трос к нашему «форду», и мы медленно двинулись в сторону пансионата. Их машина ехала впереди, освещая нам путь, а мы, в своём заглохшем «форде», следовали за ними, словно призраки. Наконец, мы добрались до пансионата. Полицейские отцепили трос, попрощались, пожелав нам удачи, и уехали.

Фунес тут же разбудил Франциско.

— Срочно свяжись с центром, — велел он. — Доложи о казни Менгеле. И узнай, что делать с архивом. Его надо оставить в каком-нибудь тайнике. Таскать за собой такое слишком хлопотно.

Франциско, сонно моргая, кивнул. Впрочем, он тут же окончательно проснулся. Быстро схватил карандаш, открыл блокнот, и написал туда несколько строчек. Потом показал Фунесу. Тот прочитал, и кивнул. Франциско, так и не спрятав блокнот в карман, сразу ушел в свою комнату. А мы, не теряя времени, начали перетаскивать бумаги в дом. Каждая наволочка, набитая чудовищными свидетельствами, казалась ещё тяжелее, чем раньше. Мы аккуратно сложили их у Сони, просто потому что в ее комнате места больше.

— Луис, Гарсия, Альфонсо, — продолжил раздавать распоряжения Фунес— Идём к машине. Надо тщательно убрать в багажнике, чтобы ни одного следа не осталось.

Мы молча направились к «форду». Никто не искал волоски, ниточки, и прочее, о чем пишут в детективных романах. Взяли тряпки, воду, мыло, и отдраили всё. Кто ж его знает, это пятно от пролитого машинного масла, или кровь впиталась в грязь? Чтобы вопросов не возникало, лучше помыть. Каждый из нас понимал, что малейшая ошибка может привести к катастрофе.

Мы вернулись в гостиную, когда закончили работу. Франциско за это время не только отправил запрос, но и получил ответ.

— Наша миссия не завершилась, — объявил Фунес. — Нам надо ехать в Ункильо, искать этого Прибке. А сейчас всем следует немного отдохнуть.

Я пошёл к себе в комнату, лёг на кровать. Но уснуть не смог. Слова Фунеса о незавершённой миссии, о Прибке, о новой дороге — всё это смешалось в моей голове с образом Менгеле. Он мёртв. Но я не верил, что моё обещание выполнено, и он получил своё. Не чувствовал я какого-то внутреннего удовлетворения, хоть и ждал его.

Когда я наконец заснул, то увидел сон. Менгеле шёл вдоль строя узников, спокойный, почти безучастный. Он приближался, его глаза скользили по лицам, выискивая себе новую жертву. И вдруг он остановился. Прямо передо мной.

— Воды принеси, — приказал он низким, хриплым голосом. — Быстро!

Глаза у Менгеле при этом стали такими же испуганно-удивленными, как в тот момент, когда я сказал свой лагерный номер. И тут эсэсовец закричал:

— Спустите на него собак!

Я проснулся. Резко. Сердце колотилось в груди, словно сумасшедшее. Дыхание перехватило. Я лежал, пытаясь понять, где я, что происходит. Темнота. Тишина. Лишь мерное сопение Карлоса, спящего на соседней кровати. Я осторожно встал, чтобы не разбудить его, и вышел в гостиную.

Там сидела Соня. Она пила чай, держа чашку обеими руками, и смотрела куда-то вдаль, в тусклое окно, за которым ещё царила темнота.

— Что, тоже не получилось уснуть? — спросила она слегка хрипловатым голосом.

Я сел напротив неё, подвинув к себе заварник и кружку.

— Да. Скажи, а что ты сейчас чувствуешь? Есть удовлетворение?

Она отпила глоток, поставила чашку на стол.

— Нет. Только пустота.

Утром Фунес отправил меня за механиком. Наш «форд» всё ещё стоял у пансионата, напоминая о ночном происшествии. Затем он добавил:

— И на почту сходи. Купи непромокаемую бумагу, жёсткие коробки и мешки. Архив отошлем в Буэнос-Айрес. Это надёжнее, чем тащить его с собой.

Я кивнул. Как просто: упаковка, отправка. Всё это казалось таким обыденным и мирным, совершенно не сочетающимся с тем, что мы собрались послать в Буэнос-Айрес.

Когда я вернулся, заметил, как в пансионат идет полицейский. Поговорил с хозяином во дворе, и направился к входу в наши комнаты. Открывая дверь, увидел его стоящим в гостиной, напротив Фунеса.

— Присаживайтесь, пожалуйста, — командир показал ему на стул. — Чем могу помочь?

Полицейский сел, положил на стол фуражку, и достал блокнот.

— Сеньор, — спросил он официальным голосом, — известно ли вам что-то об исчезновении местной жительницы? Это случилось накануне вечером. Машину, взятую вами напрокат у братьев Альвиар, видели незадолго до происшествия.

Моё сердце ёкнуло. Бергер. Неужели её уже нашли? Или её родственники подняли тревогу?

Фунес, однако, оставался невозмутимым.

— Где это случилось, сеньор? — спросил он спокойным деловым тоном. — Мы здесь не так давно, можем и не знать.

— Недалеко от набережной, возле кафе «Пез алегре», — ответил полицейский.

— «Весёлая рыба», значит, — переспросил Фунес, и на его лице промелькнула лёгкая, почти незаметная улыбка. — Точно, мы там стояли вечером, ждали нашего спутника. Запланировали поездку в горы, посмотреть на звезды. Да вот же он! Луис, — обратился он ко мне, — здесь сеньор полицейский спрашивает, не видели ли мы чего вчера вечером? Женщина пропала.

— Нет, сеньор, — сказал я, стараясь, чтобы мой голос звучал как можно более искренне. — Ничего не заметил. Я немного опоздал к месту встречи, спешил, и по сторонам не смотрел. Жаль, не могу вам помочь.

Полицейский кивнул. Его взгляд на мгновение задержался на моём лице, словно он пытался прочесть в моих глазах правду, но затем он лишь пожал плечами.

— Спасибо, сеньоры. Если что-то вспомните, сообщите.

Он поднялся, надел фуражку, поправил козырек, спрятал в карман блокнот, в который так ничего и не записал, и ушел.

— Срочно отправляем бумаги, — скомандовал Фунес, едва за полицейским закрылась дверь. — Здесь наши дела закончены. Рано утром автобус!

Я невольно вздрогнул. Так быстро? Но Фунес был прав. Чем дольше мы здесь остаёмся, тем больше шансов, что кто-то что-то заметит, о чем-то догадается.

— А как же труп Менгеле? — спросил я. — Его же найдут.

Фунес лишь махнул рукой.

— Не беспокойся, Луис. Журналистам сообщат, когда нас уже не будет в Барилоче. А пока пусть повисит.

Следующие несколько часов мы были заняты упаковкой архива. Разложили их по коробкам, обернули непромокаемой бумагой, заклеили скотчем. Каждый из нас работал сосредоточенно, понимая важность момента. Франциско фотографировал листы из нескольких папок. Он делал это быстро, переворачивая страницы так, что их не приходилось выравнивать. Но потом у него закончилась пленка.

— Чёрт, — прошептал он. — Думал же, что надо взять побольше. Здесь нет подходящей, я смотрел в лавке. Говорят, могут привезти только через неделю.

Фунес лишь пожал плечами.

— Что есть, то есть. Достаточно уже отснятого.

Казалось, он ни о чём не переживает.

Затем мы отправились на почту. Снова грузили мешки в багажник отремонтированного «форда». Небольшое здание, с вывеской «Correo Argentino» над входом, встретило нас пустотой и тишиной. Даже мухи не жужжали. Мы с Карлосом и Альфонсо затащили мешки и поставили их перед стойкой.

— Что там у вас? — спросил почтовый служащий.

Карлос посмотрел на него внимательно, достал из кармана платок, вытер лоб, подняв шляпу повыше, и только после этого сказал:

— В этих мешках — бухгалтерская отчётность, сеньор. Очень важные бумаги, надо отправить как можно скорее.

Почтовый работник, пожилой мужчина с седыми усами, равнодушно кивнул.

— Давайте сюда вашу отчетность.

Мы с Альфонсо побросали мешки за стойку, где их тут же взвесили и опечатали.

— По какому тарифу отправлять будете?

— По самому срочному, — ответил Карлос.

— Хочу предупредить вас, сеньор, что посылка с таким весом будет стоить… пятьдесят шесть песо, — выдал почтовик, поискав результат в таблице на стене.

— Что поделаешь, — Карлос вздохнул так тяжело, будто ему приходится платить свои кровные. — Квитанцию, пожалуйста, передайте. Когда посылка дойдёт до Байреса?

— Через два дня ваш адресат получит всё в целости и сохранности. Почта Аргентины гарантирует доставку! — с гордостью добавил почтальон.

Мы вернулись в пансионат, чтобы собрать свои вещи. Здесь, в Барилоче, всё было кончено. Один этап нашей миссии завершён. И теперь нас ждал Ункильо, Прибке, и новые, неизвестные испытания.

Ранним утром на автостанции вся команда грузилась в автобус до Неукена. Солнце ещё только поднималось над горами, окрашивая небо в нежно-розовые тона. Свежий ветерок с запахом сосен и влажной земли обдувал моё лицо. Я смотрел на Барилоче, на горы, на озеро, и чувствовал, как внутри меня что-то сжимается. Ещё одна глава моей жизни закончилась.

Я сел у окна, Карлос рядом. Автобус медленно тронулся с места. Я оглянулся. Здесь мы оставили мёртвых Менгеле и Бергер. И уехали, словно призраки, растворившись в пыльном следе на дороге.

Я закрыл глаза и вспомнил слова старовера: «Злоба человека высушит. Не дай ей войти, брат». Я крепко сжал кулаки. Моя месть, моя жажда справедливости — всё это не должно меня поглотить. Я должен остаться человеком.

Что ж, Прибке. Менгеле сказал, ты живёшь в Ункильо. Мы идём за тобой. И я не остановлюсь, пока не выполню своё обещание.

Глава 16

Дорога до Неукена заняла весь день, и тянулась перед нами серой, пыльной лентой, которая, казалось, не имела ни начала, ни конца. Я привалился к холодному стеклу, и пытался найти хоть какое-то подобие комфорта, но каждый новый километр приносил лишь ещё большую усталость. Шея ныла так, что я перестал чувствовать правое ухо. Автобус нам достался древний, изготовленный в те доисторические времена, когда никто еще не додумался устанавливать рессоры. Его трясло на каменистой грунтовке так, словно он пытался скинуть с себя пассажиров, подобно норовистому коню. Он всё время петлял, поднимаясь по склонам и спускаясь в низины, и каждый поворот сопровождался резким креном, от которого желудок подступал к горлу.

Я почти не смотрел в окно, ибо от мельтешения деревьев и кустарников перед глазами только рябило. Будь это похоже на ту самую пыльную дорогу от Баия-Бланки до Барилоче, которую, как сейчас выяснилось, мы преодолевали с относительным комфортом, я бы, наверное, смирился. Но даже отдаленно похожего на ту славную поездку я не наблюдал. Тогда, несмотря на тряску и скудность пейзажа, в самом путешествии чувствовалась какая-то размеренность, почти незыблемость. Сейчас же каждый толчок и очередная выбоина отдавались неприятностями.

Короткие остановки в маленьких городках с названиями такой длины, что в конце уже и не помнишь, как начиналось, вроде Вилла-Ла-Ангостура или Сан-Мартин-де-лос-Андес, казались не просто отдыхом, а настоящим избавлением от пыток. Люди выскакивали из автобуса, словно узники из темницы, спеша размять затёкшие ноги, подышать свежим воздухом, хоть на мгновение забыть о тряске. Я тоже жадно наполнял лёгкие прохладой, смешанной с запахом дизельного топлива и степных трав, и смотрел на эти сонные поселения, где, казалось, время остановилось. А уж горы, виднеющиеся слева по ходу движения, точно застыли.

Вечером, когда мы наконец выгрузились в Неукене, мой взгляд скользнул по вокзальным часам — они показывали почти шесть. Сколько же мы проехали? Больше тысячи километров, не меньше. Так мне показалось. Поэтому, когда Карлос сообщил, что за весь день мы преодолели всего четыреста километров, я невольно вздрогнул. Четыреста километров за двенадцать часов. Скорость телеги.

Неукен оказался поселением, которое «точно соответствовало» своему названию, в переводе означающее «бурный». Город встретил нас холодным, пронизывающим западным ветром. Приземистые серые здания, будто вылепленные из той же пыли, что покрывала улицы. Здесь, кажется, располагалась лишь автостанция, несколько складов, пара-тройка гостиниц, предназначенных для дальнобойщиков и заезжих торговцев, да две невзрачные церкви, чьи колокольни терялись на фоне блёклого неба. Всё это дышало унынием и временностью.

Стоило нам выгрузиться, Фунес скомандовал:

— Ждите здесь, я скоро вернусь. Луис, со мной.

Он направился к зданию автостанции, а я, не задавая вопросов, пошёл следом. Внутри оказалось так же уныло, как и снаружи — тусклый свет, запах дешёвого табака и сырости, несколько пассажиров, дремавших на деревянных лавках. И не намного теплее, чем на улице. У окошка кассы стояла женщина, нервно перебиравшая монетки в руке. Фунес подошёл к ней, ожидая своей очереди.

— Сеньора, скажите, когда ближайший рейс до Кордовы? — спросил он, как только предыдущая пассажирка закончила свой разговор.

Кассирша, пожилая женщина с усталым лицом, подняла на нас глаза.

— До Кордовы? — переспросила она, и в её голосе прозвучало лёгкое удивление. — А вы, сеньор, наверное, издалека. Прямых рейсов нет — слишком большое расстояние. Вы поедете сначала до Санта-Росы, отправление завтра в шесть двадцать пять, а потом уже оттуда — до Кордовы. Оформлять билеты на утро?

— Да, семь штук, будьте добры. Сколько с меня? — спросил Фунес.

— Восемьдесят четыре песо, сеньор.

— Пожалуйста, — подал он деньги в окошко.

— Повезло вам, — заметила кассирша. — Остался один билет всего. Счастливой дороги, сеньор.

Мы отошли от кассы, и Фунес начал смотреть по сторонам, явно кого-то выискивая.

— Но ведь нам не в Кордову, а в Ункильо, — заметил я.

— Это почти через дорогу, час на пригородном поезде, — буркнул аргентинец. — Иди к остальным, Луис. Я скоро подойду.

Я кивнул и направился к выходу, чувствуя лёгкое недоумение. И зачем он меня собой взял? И что высматривал? Хотя, кажется, он нашел кого искал — слишком уж целенаправленно двинулся к багажному отделению. Что он задумал? Ладно, дело не моё.

Мои спутники сидели на лавках в небольшом, плохо освещённом холле, пытаясь согреться. Для этого они напялили на себя теплые куртки. Одна Соня не страдала от холода, и читала какую-то книгу, Гарсия и Альфонсо тихо переговаривались, Карлос и Франциско просто дремали, прислонившись друг к другу. Я подошёл к ним, опустился на свободное место. Хорошо бы перекусить — желудок уже протестующе урчал. Последний перекус случился часа три назад, да и то, лепешка из привокзальной лавки уже давно рассосалась.

— Ну что? — спросил Альфонсо.

— Утром, в половине седьмого, Санта-Роса, — сообщил я новости.

Возмущаться никто не стал. И я присоединился к молчаливому ожиданию.

Минут через десять Фунес вернулся. Он шёл не один. Рядом с ним шагал невзрачный мужчина лет сорока, с залысинами и тонкими чертами лица, в поношенном сером костюме. Совершенно неприметный человек. Типичный сельский учитель или мелкий чиновник. Он шёл, чуть сгорбившись, придерживая правой рукой потёртый кожаный портфель, и даже смотрел как-то испуганно, но только на первый взгляд. Стоило глянуть на него поближе, и то, что сначала принималось зашуганностью, уже выглядело как внимательность.

Я посмотрел на Фунеса, пытаясь найти ответы в его лице, но как обычно, там не отражалось ни одной эмоции. Он прошёл мимо нас, не сказав ни слова, и его спутник, бросив на нас быстрый, оценивающий взгляд, последовал за ним. Они направились к выходу, а затем свернули в сторону небольшой гостиницы, примыкавшей к автостанции. Я увидел, как они зашли в неё, и дверь захлопнулась за ними.

— Кто это? — тихо спросила Соня, опустив книгу.

Я лишь пожал плечами.

— Не знаю. Я его тоже впервые вижу. Фунес ничего не сказал.

Мы сидели ещё некоторое время, ожидая дальнейших распоряжений. Полчаса, может, и больше, тянулись бесконечно. Наконец, дверь гостиницы снова открылась, и из неё вышел Фунес. Он подошёл к нам, теперь лицо выражало торжествующее удовлетворение.

— Переночуем здесь. Номера уже готовят. Но сначала — за мной, — сказал он, и его голос прозвучал так, словно он объявлял о премьере грандиозного спектакля. — Новости.

Мы встали и последовали за ним. Когда мы вошли в гостиницу, то едва не столкнулись с тем самым неприметным человеком: он выходил на улицу, держа под мышкой старый портфель. Если бы я не видел его совсем недавно вместе с Фунесом, я бы ни за что не поверил, что они знакомы. Он лишь бросил на нас безразличный взгляд и сделал небольшой шаг в сторону, позволяя нам пройти.

Номер оказался небольшим, с двумя кроватями, застеленными белыми простынями. На полу лежал старый, потрёпанный ковёр, а на стенах висели невзрачные картины с изображением горных пейзажей. Один угол занимал небольшой столик, на котором лежала какая-то газета и стоял стакан с недопитой водой. Садиться на кровать никто не стал, и мы столпились у двери.

Фунес встал посередине комнаты, оглядев нас всех.

— Материалы о Менгеле я только что передал, — объявил он. — Завтра всё будет в вечерних газетах. Мир узнает о казни этой твари.

Все начали негромко переговариваться, выражая своё удовлетворение. Фунес кивнул.

— Всё. Теперь можете идти отдыхать. Завтра рано утром выезд. Карлос и Луис — номер двенадцать, Альфонсо, Гарсия и Франциско — номер тринадцать, Соня — пятнадцать. Ключи возьмите, — полез он в карман.

Мы начали выходить из номера, но Фунес остановил меня.

— Луис, — сказал он тихо. — Задержись.

Я остался. Остальные вышли, и дверь за нами закрылась. В комнате повисла тишина. Фунес подошёл к столу, вытащил из-под газеты конверт и протянул мне.

— Это тебе. Держи.

Я перевернул его, чтобы посмотреть, от кого это, но поверхность оказалась почти пустой, только в строке адреса кто-то аккуратно подписал: «Луису Пересу». Впрочем, кого я обманываю. Почерк очень знакомый! Я видел десятки, может, даже сотни всяких накладных, заполненных рукой Люсии. Моё сердце ёкнуло.

— Но как? — вырвалось у меня.

Фунес усмехнулся.

— Руководство отправило из Буэнос-Айреса в Неукен курьера на машине, вот он и захватил с собой весточку.

Я взял письмо, чувствуя, как его тепло проникает сквозь бумагу. Я поднял глаза на Фунеса, пытаясь выразить свою благодарность, но слова застряли в горле. Он лишь махнул рукой.

— Иди, Луис. В шесть утра выходим, не забудь.

Я попрощался, и пошёл в двенадцатый номер. Мне хотелось уединения, чтобы никто не мешал прочитать письмо, но Карлос уже лег на кровать, хотя и на раздевался.

— Наконец-то, Пойдем, поедим, здесь рядом закусочная.

— Спасибо, ты иди, буду чуть позже, — и я сел у стола, разрывая конверт.

— Ого. Это Фунес тебе передал?

— Да, из дома прислали.

— Ну ты везунчик, Луис. Обычно группа на задании никакой связи с родными не имеет, пока не вернутся. Кто-то там сильно тебя любит.

— Так я же вроде адъютант Пиньейро.

— Ох, Луис, как говорят в пословице: «Del amo, ni el enojo ni el favor» — от господина не жди ни гнева, ни милости. Кто знает, что им там наверху в голову взбредет.

— Умеешь ты настроение поднять. Я не напрашивался.

— Понимаю. Ладно, я ужинать. Ты придешь?

— Если не трудно, возьми мне деревенский суп и асадо. Пять минут, я подойду.

Ну вот, теперь можно и почитать.

Люсия писала, что у неё всё хорошо, что она очень скучает по мне. Эти слова, такие простые и искренние, вызвали во мне волну тепла. Она рассказывала о своих днях, о том, как ухаживает за домом, и как ей тяжело без меня. Живот еще не виден, но это дело времени, не успеешь повернуться — и пожалуйста, надуло выше носа.

Что-то в глазах защипало. Не ожидал от себя такой сентиментальности.

— … Барба Роха приезжал, — читаю дальше, и тут же вспоминаю его обещание. — Привёз продукты и вещи, обещал поселить ко мне женщину для помощи по хозяйству. Но я отказалась, — писала Люсия. — Я не калека, у меня есть руки, сама справлюсь. Если понадобится, могу написать матери, чтобы приехала.

В конце письма Люсия писала, что ждёт и любит. Эти слова, такие простые, стали для меня лучшим утешением. Я сложил письмо, прижал его к груди, и закрыл глаза. Наконец-то сквозь всю эту тьму, я увидел свет.

На следующий день группа отправилась в Санта-Росу. Автобус оказался не таким старым, как тот, что вёз нас до Неукена, и дорога, по которой мы ехали, выглядела получше. Трясло меньше, и я смог почти всё время дремать, наслаждаясь тишиной и мерным покачиванием. Сны были лёгкими, почти невесомыми, без кошмаров и образов прошлого. Я просыпался лишь иногда, чтобы посмотреть в окно на проносящиеся мимо пейзажи, но затем снова проваливался в сон. В промежутках мы ели пирожки эмпанадас, которых накупили накануне в закусочной, и запивали это дело содовой из бутылок. Так можно ехать долго, если не голоден и не трясёт.

Впрочем, в Санта-Росе из автобуса я вышел с удовольствием. Хорошего понемножку. К тому же завтра вечером мы приедем в Кордову. Хотелось бы поскорее закончить с этим Прибке. Пусть выдаёт своё золото, может, после этого нас отзовут? Хотя, если подумать, шахта в Тюрингии, или где там сказал Менгеле? Что с того кубинскому правительству? Обратятся к немцам, мол, давайте нам процент за местоположение клада? Потому что я с трудом представляю, как можно вывезти из чужой страны вагоны добра незаметно. Хотя… Германии сейчас две. Одна ведёт шашни с американцами, другая — с Советским Союзом. А на чьей территории шахта? Ладно, пусть об этом думают в высоких кабинетах. А мне побоку вагоны золота, я бы предпочёл уже отправиться домой.

Гостиница в Санта-Росе оказалась почти близнецом той, в которой мы ночевали в Наукене. Только и разницы, что нас поселили на втором этаже. А в номере даже полотенца одинаковые. Если бы не вид из окна, могло показаться, что мы и не уезжали никуда.

На ужин с нами напросилась Соня. Я думал, она хочет обсудить что-то, но она сидела молча, читая свою книгу. На обложке нарисован плуг на фоне вспаханных борозд. Перл Бак, «Хорошая земля». Хм, странно, ожидал, что у нее что-то лёгкое, дамский роман, или вестерн.

— Соня, извини, о чем книга? — решил уточнить я.

Она оторвалась от чтения и посмотрела на меня.

— Тебе правда интересно? Или ты просто хочешь помешать мне?

— Извини. Я люблю читать, но эту книгу не видел никогда.

— О китайских крестьянах. Очень увлекательно.

И она снова уткнулась в книгу.

Никогда не думал, что роман о крестьянском труде может быть интересным. Впрочем, сначала я подумал, что рассказ о шестиугольной библиотеке — полная ерунда, а оказалось, что ошибался. Лучше не судить о том, чего не знаешь.

Крикнули, что готов наш заказ. Мы с Карлосом принесли креольский суп, а потом я сходил за чорипанами. Ну и матэ тоже. Мне уже даже начинает понемногу нравиться это варево, которое некоторые называют чаем. Жаль, с собой в дорогу не взять — нам только калебасы осталось таскать.

Я уже приступил ко второму чорипану, когда по радио начали передавать новости. Кто-то даже включил погромче, чтобы перебить шум посуды и разговоры.

— … сегодня стало известно, что в Сан-Карлос-де-Барилоче казнили Йозефа Менгеле, которого называли Ангелом Смерти Аушвица, — вещал диктор. — Об этом заявили те же люди, которые совсем недавно заставили говорить о себе весь мир, убив в Буэнос-Айресе скрывавшегося там эсэсовца Адольфа Эйхмана. Власти Сан-Карлос-де-Барилоче подтвердили смерть бывшего офицера СС. Мстители заявили о наличии у них большого списка нацистов с адресами в Буэнос-Айресе, и намерении прийти за всеми. Вся мировая общественность…

Я почувствовал, как по спине пробежал холодок. Значит, это началось. Волна, которую мы запустили, пошла гулять по миру. И теперь она должна накрыть тех, кто до сих пор считал себя в безопасности.

Соня, сидевшая напротив меня, угрюмо усмехнулась.

— Там, наверное, от разведчиков со всех сторон не протолкнуться сейчас, — заметила она. — Будут ловить этих крыс десятками. Наверняка послали еще несколько групп.

Её слова, циничные и резкие, заставили меня содрогнуться. Она права. После такого заявления Аргентина превратится в охотничьи угодья, куда съедутся все, кто жаждет поквитаться с нацистами. Наверняка Барба Роха и Фидель заручились чьей-то поддержкой. Израильтяне, русские, да мало ли кто решит присоединиться к этой войне.

Вечером следующего дня, после ещё одного долгого, но более комфортного переезда, наша группа прибыла в Кордову. Да уж, это не Неукен или Санта-Роса. Я даже не думал, что город такой огромный. И красивый. Мне так точно понравился больше шумного Буэнос-Айреса. Сюда бы я приехал отдохнуть с Люсией. Боже, какие великолепные здания! Надеюсь, у меня будет время посмотреть здесь всё получше. Я даже ненадолго забыл, зачем мы сюда приехали. А потом повернулся от окна, и увидел Карлоса — сосредоточенного, думающего явно не об архитектурных достопримечательностях. А через проход сидела Соня, будто опять говорящая, что одного жалкого подполковника мало для утоления жажды мести. Так что оставалось только ждать, что будет дальше.

Глава 17

Утром, открыв окно, я первым делом обратил внимание на свежий воздух. Ни в Гаване, ни в Буэнос-Айресе такого не чувствовалось. Жара и влажность, вот что там в первую очередь обращало на себя внимание. И здесь отсутствовал запах моря. Может, для туристов это и приятное добавление, а для живущих на берегу — временами крайне досадное обстоятельство.

Мы позавтракали и отправились в Ункильо. В гостинице остался только Франциско, обладатель самого неудобного багажа. Всё равно кому-то придется сюда возвращаться, так что Фунес озадачил нашего радиста профилактикой аппаратуры и пополнением запаса пленки.

Ункильо и вправду находился совсем недалеко. Расписание пригородных поездов обещало прибытие на конечный пункт через сорок минут. Я, устроившись у окна вагона, мог наблюдать, как меняется пейзаж. Сначала мелькали поля, вперемешку с невысокими холмами, поросшими зеленью. Воздух становился чище, свежее, словно мы въезжали в какую-то иную, более спокойную действительность.

Ункильо встретил меня удивительной тишиной. Мне сразу понравился этот городок. Множество невысоких, аккуратных домов, утопающих в зелени садов, дышало каким-то неспешным, почти патриархальным покоем. В такие места, я думаю, приезжают отдыхать уставшие от суеты и шума больших городов богачи из Буэнос-Айреса или Кордовы. Дома здесь явно построены с расчётом на комфорт, а не на практичность, как принято в более бедных районах. Ухоженные парки, красивые пейзажи с видом на холмы и синеватые вершины гор, которые начинались уже совсем недалеко от города — всё это создавало ощущение убежища, затерянного где-то в прошлом, когда мир ещё не знал ни войн, ни концлагерей. Здесь, казалось, время замерло, и люди жили в своём собственном, маленьком, нетронутом уголке мира. Это место, я чувствовал, совсем не подходило для нашего дела. Слишком уж оно чистое и спокойное. Даже по сравнению с Барилоче. В таких местах люди исчезают легко. Здесь никто не задаёт лишних вопросов.

Наши первые шаги в Ункильо были предельно деловыми. Соня с Гарсией сразу отправились проверять адрес, который дал нам Менгеле. Я, Карлос, Фунес и Альфонсо расположились в маленьком кафе на центральной площади, ожидая их возвращения и наблюдая за неспешной жизнью городка. Прошло не больше часа, когда Соня и Гарсия вернулись. Их лица, до этого напряжённые, теперь выражали лёгкое разочарование.

— Ничего не нашли, — коротко отчиталась Соня, подходя к нашему столику. — По адресу живут совсем другие люди. Прежние жильцы переехали два месяца назад.

Я почувствовал укол досады. Так и знал. Слишком уж легко всё шло с Менгеле, да и с Эйхманом тоже. Но удача не могла сопутствовать нам постоянно. Каждый раз, когда казалось, что цель вот-вот будет достигнута, возникало новое препятствие. Похоже на погоню за призраком: ты думаешь, что он рядом, но стоит протянуть руку, и он растворяется в воздухе.

— Но, — продолжила Соня, — нам удалось выяснить, что прежние жильцы всё ещё в Ункильо. Сеньора Прибке с женой и детьми видели в кинотеатре. Совсем недавно, буквально неделю назад.

Фунес, до этого сидевший молча, вдруг оживился. Его глаза, обычно холодные и бесстрастные, теперь загорелись каким-то внутренним огнём.

— Городок маленький, — сказал он. — Быстро найдем

Он резко поднялся со стула, сделал пару шагов, потом вернулся и продолжил:

— Снимаем здесь коттедж, — объявил Фунес. — Не будем тратить время на дорогу туда и обратно.

Я кивнул. Логично. В конце концов, если мы действительно хотим найти Прибке, нам придётся погрузиться в атмосферу этого городка, стать его частью, хотя бы на время. Выйти за рамки простых приезжих, пытаться слиться с пейзажем. Очевидно, что местные сразу замечали в нас чужаков, а это только мешало. И каждый из нас, я думаю, осознавал, что за убийством Менгеле немедленно последует волна поисков сделавших это.

Коттедж с четырьмя комнатами нашли не то чтобы очень быстро, но и слишком затянутыми поиски я бы не назвал. Соня взяла меня, мы обратились в агентство по аренде жилья, и третье предложение нас устроило. Тихое место, с заднего двора можно незаметно для наблюдателей с улицы уйти в парк, есть где поставить автомобиль. Электричество и водопровод в придачу.

Соня осталась в доме, а я отправился за нашими, коротавшими ожидание в парке возле шикарнейшей гостиницы «Сьеррас». Погрузились в такси и отбыли на новое место жительства. Дележка помещений произошла в обычном порядке — свои комнаты Фунесу и Соне, и сдвоенные нам с Карлосом и Альфонсо с Гарсией. Приедет Франциско, подселится к ребятам — у них комната побольше. Я даже вещи доставать не стал, сразу включил радиоприёмник. Соня оказалась права — в Байресе начался натуральный переполох. Накануне вечером неизвестные расстреляли некоего Вальтера Кучмана, бывшего офицера гестапо, прямо на пороге дома.

Смерть Менгеле по-прежнему оставалась главной новостью. Мировая пресса выдвигала всё новые версии, кто мог провернуть такое. Кубу пока не называл никто. В основном думали, что это Израиль или СССР. Ну и ладно, сюрприз получится. Кстати, аргентинская почта и вправду оказалась на высоте. Газетчикам стало известно о скором поступлении частей архива из Барилоче. Рановато, как по мне. Кому надо, быстро узнают, кто и когда отправлял кучу бумаг в нужные дни.

На следующий день я пошел на поиски вместе с Карлосом. Он, как обычно, надел неприметный темно-синий костюм, я же выбрал лёгкую льняную рубашку, чтобы слиться с местными жителями. Мы гуляли по узким улочкам Ункильо, заходили в маленькие магазинчики, притворялись туристами, разглядывающими сувениры. Солнце припекало, но лёгкий ветерок с гор приносил спасительную прохладу.

После короткой прогулки Карлос остановился у небольшого фонтана на площади. Он достал из кармана пачку сигарет, вытащил одну, и прикурил. Сделал глубокую затяжку, выпустил дым в воздух, и затем, посмотрев на меня, покачал головой.

— Слишком много лиц, — сказал он, щурясь. — Полгорода — приезжие. Сегодня живут в санатории, завтра уезжают. Немцев полно. Заметил, да? Половина подходит под описание.

Он стряхнул пепел.

— Богатые местные тоже ни с кем не разговаривают. Не подойдёшь.

Пауза на затяжку.

— И без фото мы слепые, — добавил Карлос. — Только устное описание, под которое подойдёт половина белых мужчин в возрасте чуть за сорок. Чуть выше среднего роста, не толстый и не худой, без особых примет, с темно-русыми волосами и с немецким акцентом. Ты понимаешь, Луис?

Я кивнул. Он прав. Барилоче, с его толпами туристов, тому яркий пример. Здесь же, в Ункильо, ситуация ещё сложнее.

Тысячи лиц, ни одно из которых не цепляет взгляд. Мой оптимизм быстро улетучивался. Не начнем же мы заговаривать со всеми встречными подходящего возраста и комплекции с целью выяснить, есть ли у них акцент.

— Может, пойдём посмотрим на кинотеатр? — предложил я, вспомнив слова Сони. — Там, где видели Прибке с семьёй. Вдруг это даст нам какой-то зацепку?

Карлос кивнул.

— Логично. Пойдём.

Мы отправились к местной достопримечательности — муниципальному кинотеатру Ривадавии. Старинное здание, построенное в колониальном стиле, с высокой вывеской, на которой неоновыми буквами написано название. Внутри, несмотря на ранний час, уже суетились люди, покупавшие билеты, обсуждавшие фильмы. И некоторые из них говорили с немецким акцентом. Мы подошли к кассе, и я скользнул взглядом по расписанию. В основном здесь показывали аргентинские фильмы, о которых я ничего не слышал до этого. «Розаура в 10 часов», «Эль хефе», «Дом ангела». Из иностранных — только британский «Мост через реку Квай» и американское «Головокружение»… Мы переписали расписание сеансов на ближайшую неделю, пытаясь решить, какой фильм мог заинтересовать семью Прибке. Картина про любовь или боевик с перестрелками? Это оказалось самым сложным — угадать вкусы людей, о которых мы ничего не знали.

Следующие дни прошли в прочёсывании города. Утро начиналось с пробежки по окрестностям, боя с тенью, затем — завтрак, и мы, разделившись на пары, отправлялись на поиски. Я продолжал восторгаться этим местом, его спокойствием, умиротворённостью. Мне казалось, что я попал в какой-то другой мир, который не переживал ни войны, ни насилия, ни боли. Здесь никто не знал о бомбах, о газовых камерах, о миллионах жертв. Люди жили своей обычной жизнью, ходили в магазины, сидели в кафе, гуляли по паркам, наслаждались солнцем и свежим воздухом. И это вызывало во мне странное, почти щемящее чувство тоски по той жизни, которая могла бы сложиться у меня, если бы не война. Мне так хотелось просто жить здесь, забыв обо всем. Но я знал, что не смогу. Пока не выполню обещание.

Каждый день мы, словно призраки, ходили по улицам, заглядывали в магазины, сидели в кафе, наблюдали за людьми, пытаясь найти хоть какой-то намёк на Прибке. Мои глаза уже болели от напряжения, а ноги гудели от бесконечных прогулок. Каждый новый день приносил лишь разочарование.

Однажды мы с Карлосом выши на Doble Avenida — Двойной проспект в центре города. Странно, что раньше мы столько дней проходили мимо этого места. Меня поразили скульптуры, стоящие по сторонам от дороги. Высокие, изящные, они изображали какие-то абстрактные фигуры, но при этом были полны жизни и движения. Я остановился, поражённый их красотой.

— Карлос, — попросил я, — задержимся здесь подольше. Посмотри, какое чудо.

— Отдохнуть предлагаешь? Ладно, давай посидим немного, полюбуемся видом, — хмыкнул он.

Только через неделю, когда я уже почти отчаялся, нам вроде улыбнулась удача. Мы с Карлосом сидели на лавочке в парке, наблюдая за прохожими. Я вдруг заметил мужчину лет пятидесяти, с темно-русыми волосами, чуть выше среднего роста, среднего телосложения. Он стоял у входа в кафе, и сказал кому-то внутри слова благодарности. И я сразу насторожился. Немецкий акцент. Будто он только начал учить испанский.

— Смотри, — тихо произнёс я, не отрывая взгляда от мужчины. — Офицерская выправка. И говорит с акцентом.

Карлос поднял голову. Его глаза мгновенно сфокусировались на цели.

— За ним, — сказал он, поднимаясь. — Только осторожно.

Стараясь не привлекать внимания, двинулись вслед за мужчиной, который шёл по аллейке прогулочным шагом, явно никуда не спеша. Мы держались на расстоянии. Вот он свернул в переулок. Я еще успел обратить внимание на живую изгородь, довольно высоко подстриженную.

Вдруг Карлос оступился. Наверное, попал ногой в ямку на газоне, прикрытую травой, и рухнул на землю с глухим стуком. Я услышал его короткий, сдавленный стон.

— Чёрт! — прошипел он.

Я бросился к нему на помощь, но Карлос просипел, морщась от боли:

— Брось меня, Луис! Иди за ним!

Я поколебался. С одной стороны — приказ, цель, Прибке. С другой — товарищ, который лежит на земле, корчась от боли. Ладно, пара минут сейчас ничего не решают. Даже если там перелом, то главное — не шевелиться.

Что я опоздал, стало понятно, стоило мне забежать в пустой переулок. Мужчина ушел. Не увидел его на другой улице ни справа, ни слева. Он исчез, растворился в тени, словно призрак. Вот это уже обидно. Получилось, у нас сплошные минусы.

Я вернулся к Карлосу. Он сидел на земле, прислонившись к дереву, бледный, с каплями пота на лбу.

— Кажется, перелома нет, только подвернул, — прохрипел он.

Я осторожно осмотрел его ногу. Голеностоп распухал на глазах, кожа покраснела. Вероятно, растяжение связок.

— Придётся добираться до коттеджа, — сказал я, помогая ему подняться.

Дорога до нашего дома оказалась долгой и мучительной. Карлос хромал, опираясь на моё плечо, каждый шаг давался ему с трудом. Наконец, мы добрались до дома. Фунес, увидев нас, тут же вышел навстречу.

— Что случилось? — спросил он, его взгляд скользнул по Карлосу, опиравшемуся на мое плечо.

— Шли за одним, похожим на описание, — ответил я. — Карлос подвернул ногу. И подозреваемый ушел.

Фунес на мгновение задумался, затем сказал.

— Что ж, — произнёс он, — Думаю, Луис, ты справишься и сам. Давай, возвращайся, прочеши там всё.

Я только кивнул. Без опытного Карлоса рядом можно многое пропустить. Но раз командир велел, надо выполнять.

— Луис, — сказала Соня у меня за спиной, — выйди, пожалуйста. И побудь рядом. Попей чай, не знаю.

Я вышел из комнаты и аккуратно закрыл за собой дверь. Вряд ли Соня так переживала, чем я питаюсь. Просто хотела выпроводить. Пойду лучше во дворе посижу в тенечке. Но на крыльце остановился. Через приоткрытое окно до меня доносились голоса Фунеса и Сони. Нехорошо подслушивать, но ладно, я покаюсь в этом, когда попаду в следующий раз в церковь.

— Я старалась не мешать и не спорить с очевидными промахами, — как обычно тихо говорила Соня. — Понимаю, ты контрразведчик, не диверсант. Вас всех собрали из-за знания немецкого. Но почему-то ты решил, что имеешь опыт во всём. Только дурак мог пойти прогуляться там, где он в розыске, и стоит поблагодарить случайность, что группу не разгромили на самом старте.

Она говорила о Фунесе и его встрече с тем полицейским в Буэнос-Айресе. Тогда я думал, что наш командир — хладнокровный профессионал, который контролирует ситуацию. А теперь оказалось, что со мной согласны не все. Мне стало неуютно от этой мысли.

— Операция в Барилоче — верх идиотизма, — продолжила Соня. — Всё делалось без подготовки и проверки. Нам опять повезло. Ты действовал как лихой кавалерист, но ладно, победителей не судят.

О таком даже не думал. Вот что значит, когда ситуацию оценивает человек с опытом.

— Но после этого ты даже не отправил группу, разбив её на несколько частей, а потащил через полстраны, указывая след всем желающим, — голос Сони стал громче, в нём зазвучал гнев. — А сейчас ты хочешь отправить неопытного мальчишку одного на поиски эсэсовца.

Я почувствовал, как мои щёки краснеют. «Неопытный мальчишка». Но спорить нечего. Это в аптечном деле я мог дать фору всей группе вместе. А здесь — стажер, и всё.

— Ты дурак, Фунес, — Соня произнесла это слово с таким презрением, что я невольно вздрогнул. — Не из-за допущенных ошибок. А потому что не хочешь даже понять их причины. Гордость не дала спросить мнение у бабы? Если вдруг еще не понял: вокруг одни враги. Только помня это, можно выжить.

Я затаил дыхание, ожидая ответ Фунеса. Я ждал крика, ярости, оправданий. Но в ответ не последовало ничего. Тишина. Только сопение Фунеса. И я понял. Он признаёт свою неправоту. Сидит и молчит, выслушивая обвинения. Меня это удивило. Аргентинец оказался не таким уж и непоколебимым. Или же просто слишком устал от всего, чтобы спорить.

В итоге я отправился на поиски вместе с Гарсией. Не знаю, слышал ли он этот разговор. Да и какая разница.

Мы вернулись, где я с Карлосом закончили. Обошли всё, заглянули в каждый угол. Ничего.

Продолжили на следующий день — и никаких следов. Будто тот мужчина мне приснился. Он не ходил по улицам, не ел в закусочных, не делал покупки в магазинах. Пропал.

Ближе к вечеру мы решили посидеть на террасе небольшого кафе, расположенного на оживлённом перекрёстке, и понаблюдать за прохожими. Нам принесли кофе. Я здесь был не впервые, и предвкушал, как возьму сейчас в руки маленькую чашечку с эспрессо, вдохну аромат, и сделаю первый глоток, ощущая на языке привкус плотной пенки, которая носит странное название крема.

И тут у меня за спиной заговорили. Сначала баритон с густым немецким акцентом, который я слышал раньше:

— Добрый вечер, сеньор Кампора.

И в ответ ему почти басом:

— Добрый вечер, сеньор Прибке.

Глава 18

Я сидел спиной к говорящим, и видеть мог только их не очень качественное отражение в кривоватом стекле витрины. К тому же большую часть загораживали сидящие за другим столиком. Мне удалось разглядеть только кусок головы Прибке: ухо и затылок с тёмно-русыми волосами. Зато второй собеседник смотрел в витрину как в зеркало, и его сутулые плечи и небрежно повязанный галстук, чуть покачиваясь в грязноватом стекле, давали возможность изучить их во всех подробностях. Немец высокий и прямой как палка, а Кампора — типичный гражданский, который гимнастикой прекратил заниматься сразу после школы.

— Моя жена, — сказал Прибке с тем же весьма выраженным немецким акцентом, — хочет посмотреть в пятницу вечером «Ночи Кабирии».

Он произнёс название фильма так, словно оно было неприятным медицинским диагнозом или чем-то, ему категорически не нравящемся. Я читал в газетах, что это итальянское кино, довольно известное. Даже призы на каких-то фестивалях получило.

— Феллини? — переспросил Кампора. — Прекрасный режиссёр, на мой взгляд. И фильм неплохой.

— Возможно, — ответил Прибке сухо и даже чуточку раздраженно. — Но, честно говоря, я не слишком люблю Италию. Натерпелся у них этого… постоянного гама. Там невозможно работать

— В таком случае, сеньор Прибке, может быть, вы придёте ко мне? Сыграем пару партий в шахматы. Я недавно приобрёл очень интересный набор, ручной работы. Из красного дерева, инкрустированный перламутром. Вы оцените, я уверен. И у меня есть отличный коньяк, который мы можем попробовать.

Прибке на мгновение задумался, его взгляд скользнул по улице, будто он взвешивал свои планы на вечер, просчитывая все «за» и «против».

— Шахматы? — произнёс он, и в его голосе прозвучало лёгкое оживление, почти азарт. — Это намного лучше, чем итальянское кино. Когда?

По улице проехала машина. Мотор заглушил часть звуков, но Кампора всё равно не стал говорить громче нужного.

— В восемь, — ответил он. — Вам удобно?

— Вполне, — кивнул Прибке. — Примерно в это время провожу своих к кинотеатру. Там фонари опять не погасли случайно? В прошлый раз я чуть ногу не сломал.

— Не беспокойтесь, — заверил его Кампора, махнув рукой. — Именно вчера на нашей улице починили освещение. Теперь светит, как днём. Ни одной тени, всё видно.

Они ещё немного поговорили о погоде, о местных новостях, обсуждая какие-то совершенно незначительные детали, а затем, пожав друг другу руки, разошлись. Прибке неторопливо направился в сторону центра города, а Кампора свернул в небольшой переулок, который уводил от главной улицы. Мой взгляд скользнул по часам — без четверти шесть.

Я поставил на блюдце чашку, из которой так и не сделал ни одного глотка, и посмотрел на Гарсию. План дальнейших действий сложился сам собой.

— Давай за немцем. Проследи, куда он пойдет. А я за этим Кампорой.

Пять минут — и мы на месте. В Ункильо почти все расстояния можно описать этой фразой. Он жил на глухой и неприметной улочке Санта Фе, которая шла параллельно Дабл Авениде. Небольшие, в две-три комнаты домики с крошечными двориками и растянутыми веревками с висящим на них бельем. И запахи еды, доносящиеся отовсюду. Почти как в Гаване, но здесь чаще пахло мясом, а не овощами. Богачи, которые строили в центре двухэтажные виллы с резными ставнями, о существовании этого района точно не догадывались.

Я шёл, стараясь не привлекать внимания, и одновременно искал места для укрытия, точки обзора, возможные пути отхода в случае непредвиденных обстоятельств. Припарковать здесь автомобиль трудно — улочка слишком узкая, замучишься потом выезжать задним ходом, если впереди возникнет помеха. Зато вместо заборов почти везде невысокая живая изгородь — уходить и выходить из домов можно совершенно свободно, без лишних проблем, просто перемахнув через неё.

Кампора шел впереди, никуда не спеша. Не скажешь, что улица пустая — чуть дальше по ходу движения пару раз я видел людей, но навстречу нам никто не попался. Хотя бродячие собаки несколько раз пробегали. Я заметил парочку мест, где можно спрятаться за глухой стеной, и один проход между домами, ведущий на соседнюю улицу.

Мой объект свернул по аккуратно вымощенной желтым кирпичом дорожке к дому, чуть большему, чем те, что стояли в начале улицы, поднялся на крыльцо, открыл дверь, и скрылся внутри. А я, соответственно, двинулся дальше, чтобы он, даже если и заметил меня, подумал, что мне надо куда-то еще. Дошел до проспекта Сан-Мартин, и вернулся назад, чтобы осмотреть поворот к узенькому переулку. Но стоило мне остановиться и начать оглядываться по сторонам, как из ближайшего дома выглянула дородная сеньора.

— Что-то ищешь, парень? — спросила она совсем недружелюбно.

— Наверное, заблудился, — ответил я. — Хотел пройти на Сан-Мартин, и не пойму, в какую сторону идти.

— Так ты пришел оттуда, — столь же ворчливо продолжила дама. — Разворачивайся, и иди.

— Спасибо вам, сеньора!

Когда я вернулся в наш временный дом, в гостиной обнаружил только Карлоса, дремавшего в кресле. Впрочем, он сразу проснулся и вопрошающе посмотрел на меня.

— Гарсия здесь?

— Нет, он с тобой ушел.

Тогда я громко произнес:

— Прошу всех сюда!

Альфонсо выглянул из своей комнаты и встал у двери. Соня прошла к столу. Последним явился Фунес, и сразу спросил:

— Что?

— Мы обнаружили Прибке. И точно знаю, где он будет в пятницу вечером.

Фунес прошел и сел за стол, повернувшись к Соне так, чтобы не встречаться с ней взглядом.

Следующие минут пятнадцать я подвергся довольно интенсивному допросу. Карлоса больше интересовали детали слежки за Кампорой, Фунес выяснял мельчайшие подробности разговора у кафе. Соня только спросила, давно ли начали показывать эти самые «Ночи Кабирии».

Когда вопросы иссякли, я доставал из кармана небольшой блокнот, где набросал основные детали.

— Живёт на улице Санта Фе, в его левом ответвлении, которое выходит в конце на проспект Сан-Мартин, — начал я, стараясь говорить чётко и подробно, не упуская ни одной важной детали. — Номера домов отсутствуют. Одноэтажный особняк, зелёные ставни, крыльцо. Рядом перекресток с улицей Павон, вдоль ручья имеется тропинка, по которой можно только пешком пройти. Парковочных мест мало, разве что если заехать с Сан-Мартин и остановиться сразу после мостика через ручей. Ну и в этом Павоне можно развернуться, но узковато там. Освещение на улице… — я запнулся, вспоминая разговор у кафе. — Этот Кампора сказал, недавно починили. Будет светло, как днём. Во всяком случае, он так утверждает.

Я посмотрел на Фунеса, ожидая его реакции. Он слушал внимательно, иногда кивая, не отрывая взгляд от карты, которую разложил на столе.

— Отлично, Луис, — сказал Карлос, который до этого молча сидел в углу. — Наконец-то твои мучения принесли плоды. Я даже не стыжусь за тебя, хотя в начале операции сомневался. А то всё ныл да ныл, что ничего не получается.

Я лишь пожал плечами. Похвала — дело хорошее, но мне уже казалось, что с Кампорой я не всё сделал как надо. Уж Карлос бы точно нашёл общий язык с той крикливой тёткой, да ещё и получил бы полный отчёт по всем соседям, включая того, кто нас интересует.

Все уже разошлись, я остался один в гостиной, ожидая его. Пробовал читать, но ничего не получалось. Даже кроссворд в газете, который сам называл развлечением для тугодумов, таким простым он казался, не поддавался. Гарсия вернулся часа через два.

Фунес не стал ждать, когда его позовут, вышел сразу. Наверняка тоже подстерегал, как и я. Да и остальные подтянулись почти мгновенно.

Я обратил внимания, что Гарсия не очень-то излучает радость.

— Упустил, — выдохнул он. — Прибке сразу пошел на вокзал, купил билет до Кордовы. Я тоже. В поезде сидел спокойно, может, дремал — шляпу на глаза надвинул и не шевелился. В Кордове вышел не торопясь, пропускал всех на выход. Потом на площади сел в такси и уехал. Не спешил, не бегал, машина явно случайная. Там женщина хотела тоже сесть, он был готов уступить. Я сразу бросился в другую машину. Водитель попался… Новичок, наверное. Заглох на светофоре. Ну и Прибке… Не нашел я их.

В комнате повисла тишина, нарушаемая лишь тяжёлым дыханием Гарсии. Я посмотрел на его поникшее лицо. Он явно переживал из-за своей неудачи. Но Фунес, казалось, ничуть не расстроился. Он оставался бесстрастным.

— Ничего страшного, — сказал он, и встал, хлопнув ладонями по столу так, что кружка дрогнула. — Мы точно знаем, где эсэсовец будет через три дня. У Кампоры дома, в восемь вечера. Там его и возьмём. Так что, Гарсия, иди отдыхай. Сегодня вы сделали большое дело.

Соня, сидевшая до этого молча, вдруг резко поднялась из-за стола. Но тут же её движения стали такими же мягкими, как и обычно. Ничего не сказав, он пошла к себе в комнату и аккуратно прикрыла за собой дверь.

Я смотрел ей вслед, пытаясь понять её реакцию. Что она чувствует? Разочарование? Гнев? Или просто усталость от всего этого?

На следующий день Фунес отправил Альфонсо в Кордову.

— Ты должен забрать Франсиско, — сказал он, вручая ему деньги и список поручений. — И возьмите напрокат два автомобиля с большими багажниками. Один — для группы, другой — запасной, на случай, если что-то пойдёт не так. И смотри, что берёшь, Альфонсо, — добавил он, и его голос стал чуть твёрже. — Не хочется повторения аварии в Барилоче, когда наш «форд» заглох в самый неподходящий момент.

Оставшиеся два дня мы следили за домом Кампоры. Наблюдать за ним почти незаметно получилось из заднего двора соседнего дома, хозяева которого куда-то уехали. И вот там между пустым курятником и мелким сарайчиком как раз втискивался наблюдатель. Существование объекта текло размеренно, без каких-либо изменений. В доме кроме него никто не жил. Утром к десяти ходил в кафе, читал газеты, пил кофе, затем возвращался домой, сидел на террасе с книгой в руках или просто глядя на улицу. Никаких подозрительных встреч или необычных визитов. Пару раз к нему зашёл почтальон и однажды мальчишка принес продукты из лавки. На работу не ходил. Делом не занимался. Просто… существовал.

Наконец, наступила пятница. Все предыдущие дни посвятили Кампоре. И даже сегодня с утра я прогулялся, посмотрел, как он там. Когда вернулся, увидел Соню, сидящую в саду и что-то рассматривающую в небе.

— Привет. Что там интересного? — спросил я.

— Кондор. Заблудился, наверное, — тихо, будто боясь спугнуть летающую в вышине птицу, ответила она. — Представляешь, за полчаса ни разу крыльями не взмахнул! Какой красавец! Обычно они сюда не залетают, их место — на западе, в Андах.

— Училась на орнитолога? — вспомнил я, как называются эти ученые.

— Хотела. Прочитала о птицах всё, до чего могла дотянуться. А потом… не до этого стало.

— Может, когда всё закончится, ты пойдешь учиться?

— Всё закончится только после моей смерти, — горько усмехнулась она. — Так что в следующей жизни, если повезёт.

Из дома выглянул Альфонсо.

— Фунес всех зовёт, — сказал он, и ушел,оставив дверь открытой.

Все уже сидели за столом, на котором лежала туристическая карта Ункильо. Не бог весть что, но армейских в продаже не имелось.

— Сегодня вечером, — сказал Фунес, — мы идём за Прибке.

Он разгладил карту, и начал распределять роли, указывая пальцем на улицы и переулки.

— Карлос, ты за рулём основного автомобиля. Становишься за мостиком через ручей, развернешься в готовности сразу стартовать на Сан-Мартин. Мы с Аньфонсо и Соней будем ждать у дома Кампоры. Двигатель не глушить. Всё может произойти в любую секунду. Луис и Гарсия, вы идёте за Прибке. Ваша задача — не дать ему уйти, если он что-то заподозрит и повернет назад.

— Я с ними пойду, — вдруг сказала Соня.

— Хорошо, — кивнул Фунес, с легкостью отменяя собственное решение. — Франциско, ты в запасном автомобиле, становишься на углу Павон и Санта-Фе. То же самое — быть готовым действовать незамедлительно. Место встречи, если что-то пойдет не так — заброшенный карьер вот здесь, — он показал место на карте. — Там нет указателей, но и Карлос, и Франциско знают дорогу.

Мы с Соней и Гарсией пошли к кинотеатру Ривадавии, куда Прибке собрался привести свою семью. Сеанс на восемь вечера. Карлос с Альфонсо и Фунесом отправились своим путем. Франциско тоже поехал ставить машину в назначенном месте. А мы с Соней сели на лавочку недалеко от входа, изображая брата с сестрой. Я даже не пытался с ней заговорить. И самому не хотелось, и Соня та еще болтушка. Иногда создается впечатление, что с каждым словом она теряет кусочек жизни, и бережет остатки. Гарсия встал на углу кинотеатра, если вдруг Прибке придёт с другой стороны.

Народу на сеанс собралось немало. А как же — пятница, вечер, новый фильм. Кто хотел, посмотрел его в Кордове или другом месте, но осталось достаточно и тех, кто никуда не спешил, а дождался показа рядом с домом. Люди толпились у входа, покупали билеты, разговаривали, и их голоса сливались в негромкий гул. Цветочницы предлагали букетики парочкам, мальчишки продавали сигареты, мороженщик шумно расхваливал свой товар. Я так увлёкся этой сценкой обычной жизни, что чуть не пропустил появление Прибке. Он стоял у входа, рядом с ним — женщина и двое детей: паренек лет семнадцати, с пушком юношеских усиков на верхней губе и девочка лет пятнадцати, чуть нескладная, в очках. Его семья. Они стояли, о чем-то разговаривали, предвкушая каждый своё: жена с детьми — новый фильм, а муж — пару партий в шахматы с рюмкой коньяка.

Прибке что-то говорил им, даже слегка улыбнулся несколько раз. Обнял жену, поцеловал детей, погладил их по волосам, и затем, неторопливо, прогулочным шагом, направился в сторону переулка, ведущего к дому Кампоры. У меня во рту пересохло сразу. Он еще не знает, что это — финиш. С каждым шагом он навсегда удаляется от своих близких. На секунду я попытался представить: а каково им будет, когда кто-то сообщит о гибели отца и мужа. А потом вспомнил холодный пол газовой камеры и падающие одно за другим тела — и жалость улетучилась сама собой.

Я выждал несколько секунд, чтобы Прибке немного оторвался от нас, а затем двинулся за ним. Гарсия и Соня шли чуть позади, держась на небольшом расстоянии. Мой взгляд скользил по улицам, отмечая каждую деталь: проезжающие машины, редких прохожих, свет в окнах домов, тени от деревьев. Три квартала, два, один…

Между нами и Прибке никто не шёл. Только сзади послышался звук тормозящей машины, которая остановилась, и тут же сразу поехала дальше, обогнав нас. Я присел, притворяясь, что поправляю несуществующий шнурок, и посмотрел назад. Никого. Да и дверца не хлопала. Это от нервов всё, дую на холодную воду.

Мы повернули за Прибке на Санта-Фе. Пока мы шли за ним от кинотеатра, порядком стемнело. Еще не ночь, но уже густые сумерки. Несмотря на обещания Кампоры, фонари светило довольно слабо. В тени деревьев и вовсе ничего не видно. Шаги эсэсовца глухо отдавались в тишине, изредка нарушаемой лишь случайными уличными звуками. Мы шли за ним, словно тени, стараясь не выдать себя — я впереди, а Соня с Гарсией шагах в десяти за мной.

И вдруг сзади послышался шум: кто-то весьма бесцеремонно продирался сквозь кусты живой изгороди. И сразу раздались выстрелы. Резкие, сухие хлопки, разрезавшие тишину ночи, словно кто-то рвал тряпку. Я замер — всего на мгновение, а потом рухнул на землю, откатившись в сторону. Сердце упало в пятки. Что случилось? Кто стреляет? Мой взгляд метнулся назад, пытаясь понять, где источник звука.

Глава 19

Уже упав и откатившись, я посмотрел назад. И увидел, как Соня сначала пошатнулась, а потом у нее подкосились колени и она опустилась на дорогу.

Уже не знаю, что там случилось с пистолетом стрелявшего, но после первых трех выстрелов он стрельбу закончил. Хотя остался стоять с вытянутыми вперед руками. Может, патрон перекосило. Зато Гарсия доказал, что не напрасно ест свой хлеб — дважды выстрелил, и нападавший, торчавший темным силуэтом в тени, рухнул как мешок с картошкой.

Сколько времени это всё заняло? Да пару секунд, наверное. Или даже меньше. И тут выстрелы раздались впереди. Двое палили от дома Кампоры, чуть слева от улицы. Стрелял и Прибке, а им отвечали Фунес и Альфонсо.

— Контроль! — крикнул промчавшийся мимо меня Гарсия.

Я встал и наконец-то вытащил свой пистолет. Снял с предохранителя и подбежал к упавшему. Как бы мне ни хотелось посмотреть, что случилось с Соней, но Гарсия прав — оставлять без контроля противника в неизвестно каком состоянии — верх глупости. Вполне возможно, что он притворился, и сейчас я лягу рядом с израильтянкой.

Что тут у нас? Лежит, стонет. Белый, коротко стриженый. Шляпа слетела и валяется ближе к живой изгороди. Пистолет в паре шагов. И он тянет к нему руку. Левую, потому что правое плечо у него в крови. Вторая дырка у стрелявшего в груди, с той же стороны. Небось, у него сейчас там вовсю льется кровь из пробитого легкого, и без помощи смерть наступит очень скоро. Но ждать не стоит.

Я чуть замешкался, потом прислонил ствол к его виску, и нажал спусковой крючок. На земле под головой упавшего расплывалось темное пятно. А сам нападавший дернул пару раз правой ногой и затих. И только после этого я бросился к Соне.

Я опустился на колени. Даже в слабом свете видно: она бледная, глаза закрыты, дыхание рваное. Правая рука прижимает бок. Я осторожно поднял её ладонь — под ней на блузке расплывалось тёмное пятно крови.

— В живот попали, — прошептала Соня едва слышно. — Брось… Помоги… остальным.

Она открыла глаза и посмотрела на меня.

— Не беспокойся, — сказал я, пытаясь говорить как можно более уверенно, хотя мой собственный голос дрожал, а руки заметно тряслись. — Όλα θα πάνε καλά, — прошептал я по-гречески.

«Всё будет хорошо». Так говорил мой дед, когда всё шло наперекосяк. Слова из детства, всплывшие сами. Может, хотел, чтобы она поверила. Или чтобы я сам удержался за эту хрупкую надежду.

Не теряя больше ни секунды, я бросился вперёд, где стрельба закончилась, а доносились стоны и ругань Фунеса, которому что-то отвечал Альфонсо. Значит, они живы.

Я выбежал на небольшую площадку перед домом Кампоры секунд через десять — нас разделяла совсем ерундовая дистанция. Уличные фонари здесь светили чуть ярче. У крыльца, на земле, лежали два тела. Один — толстяк лет сорока, с пробитой грудью, хрипящий и корчащийся в агонии. Второй — Кампора. Лицом вниз, чуть согнув перед собой руки, без движения. Но я узнал его по волосам. И кровь. Она растекалась по земле, не успевая впитаться в пыль.

Ближе к нашей машине, стоявшей чуть в стороне, сидел на земле Фунес, прижимающий к левому плечу оторванный рукав рубашки. Гарсия, склонившись над ним, что-то быстро говорил, перевязывая рану. Альфонсо, наш второй силовик, стоял рядом, занятый именно тем, за чем мы и пришли сюда. Перед ним на земле лежал извивающийся змеёй Прибке. Впрочем, Альфонсо уже успел связать его, а сейчас накладывал жгут на бедро эсэсовца.

— Давайте его в багажник! — скомандовал Фунес. Он даже не смотрел в мою сторону.

Альфонсо, кивнув, быстро поднял Прибке на ноги. Тот уже совсем перестал сопротивляться. Его тело обмякло, и он повис на руках силовика, словно мешок. Впрочем, это и есть сопротивление — времени на него потратят больше. Альфонсо поволок немца к машине, Гарсия тут же присоединился, помогая запихнуть пленного в багажник с помощью пинков и подзатыльников. Крышка захлопнулась с глухим стуком.

Фунес наконец поднял голову. Его взгляд скользнул по мне.

— Там… Соня… — выдохнул я.

— Что с ней?

— Ранена в живот, — ответил я, стараясь говорить как можно спокойнее, но мой голос всё равно дрогнул.

Лицо Фунеса потемнело. Он на мгновение закрыл глаза, словно пытаясь переварить услышанное.

— Быстро в машину и уезжаем, — скомандовал он, его голос стал ещё жёстче. — Место встречи известно.

— С вами что? Ранены? — спросил я вдогонку.

— Ерунда, царапина, — буркнул аргентинец.

Не теряя ни секунды, я бросился бегом назад, к Соне. Гарсия, не говоря ни слова, последовал за мной.

Но первым прибежал Франциско. Он уже сидел рядом с ней, держа за руку, и что-то тихо шептал, но я не разобрал слов. Да и так ли это важно? Но перед этим радист умудрился наложить ей повязку на живот, и бинты уже успели пропитаться кровью.

— Соня, — прошептал я, осторожно касаясь её щеки. Она не реагировала.

— Давай её отнесем в машину, — скомандовал Гарсия. — Быстро.

Мы с Гарсией и Франциско бережно подняли Соню на руки, стараясь не причинить ей лишней боли. Её тело оказалось лёгким, почти невесомым.

Мы уложили Соню на заднее сиденье «форда». Её голова безвольно упала на мои колени. Я осторожно поправил ей волосы, откинул их от лица. Она так и лежала с закрытыми глазами и дышала чуть слышно.

Гарсия сел на переднее сиденье, рядом с Франциско, который уже дергал первую передачу и выжимал сцепление. А потом резко тронулся с места. Машина рванула вперёд, и я ударился головой о спинку сиденья.

— Осторожнее! — крикнул я Франциско — Не гони!

Но в ответ мне ничего не сказали. Наоборот: мы тут же въехали в выбоину, нас снова качнуло, но замедлились.

Только мы начали пересекать улицу Санта-Фе, как справа нас осветили фары. Я прищурился, пытаясь понять, что это. Впрочем, вот они проехали под фонарем, и сразу стало ясно: полиция. Чёрт. Этого нам только не хватало. И до них всего метров двадцать! Откуда они взялись? Если сообщение о перестрелке так быстро дошло до участка, то послать сюда патруль для проверки они точно не успели бы.

— Полиция! — вырвалось у меня.

Франциско резко повернул руль, пытаясь выехать из колеи. Машина дёрнулась, меня отбросило в сторону. Соня застонала, и я чуть было не уронил её. Мне оставалось только крепче прижимать её к себе, пытаясь удержать на месте.

— Стреляй! — крикнул мне Гарсия.

Я начал быстро вращать стеклоподъемник. Придержал голову Сони на сиденье, достал свой «вальтер». Высунулся наружу, вытянул руку в их сторону, и дважды выстрелил. Не знаю, попал ли, нас ужасно трясло, но полицейские не остановились, лишь их машина вильнула, ткнувшись крылом в живую изгородь.

Я тут же потерял их из вида: Франциско резко нажал на газ, меня бросило на спинку сиденья. «Форд» рванул вперёд, набирая скорость. Мы ехали прямо по улице Павон, оставляя за собой полицейскую машину.

— Держись! — крикнул Франциско.

Преследователи не отстали. Их фары освещали нам спину, а тишину ночи разрывал звук клаксона, который водитель использовал вместо сирены. Я оглянулся. Они продолжали нас догонять. Хорошего мало — полицейские лучше знают город, уйти не получится. Опять стрелять?

Франциско круто поворачивал, следуя указаниям Гарсии, и пытаясь оторваться от преследователей. Улицы, по которым мы ходили пешком с Карлосом, теперь мелькали перед глазами, сливаясь в единый неразборчивый поток. Доррего, Альберди, Чако, Энтре Риос, Корринтес…

— Не отстают! — крикнул Гарсия.

Он сидел спереди и тоже держал пистолет. Уж он там, на Санта-Фе, не промазал бы. Но стрелял я.

— Сейчас налево и остановись! — скомандовал Гарсия.

Франциско кивнул и резко свернул в узкий переулок, название которого я не помнил, а затем радист внезапно затормозил. Машина дёрнулась, меня снова отбросило в сторону. Я лишь крепче прижал к себе Соню, пытаясь защитить её от толчков.

Гарсия выскочил из машины, не теряя ни секунды. Он встал у заднего бампера, поднял пистолет, и, когда полицейская машина показалась из-за поворота, трижды выстрелил в неё. Раздались глухие хлопки, затем — звон разбитого стекла. Автомобиль резко остановился, его правая фара погасла. Гарсия бросился обратно в машину. Он запрыгнул на своё место, захлопнул дверцу.

— Давай, гони! — крикнул он, тяжело дыша. — Сейчас налево, справа тупик!

Полицейские — не дураки. Как только поняли, что им светит, героизм и желание поймать нас немедленно закончились. Уж лучше бы сразу так. Хотя вполне возможно, что мои выстрелы они пропустили из-за шума мотора. Как же: стрельба в Ункильо. Наверное, в этой тихой заводи первая лет за сто, если не больше. До этого только землетрясения случались.

После этого мы ехали спокойно. Через несколько поворотов Франциско вырулил на шоссе на северной окраине города. Дорога здесь сужалась, стала пыльной, будто сюда специально завезли и рассыпали песок. Закончились даже редкие и тусклые фонари, и мы теперь видели только то, что выхватывали из темноты фары «форда».

Мы проехали мимо какого-то отеля, в котором слабо светилась одна неоновая вывеска с мигающей последней буквой в слове «Hotel», то и дело превращая гостиницу в «горячо». Остальные окна смотрели на дорогу черными прямоугольниками. И всё, Ункильо закончился. Хотя несколько сотен метров спустя нам пришлось объехать компанию ночных гуляк, вопящих нестройным хором какую-то песню о птичке на проводе и размахивающих бутылками. Кто знает, куда и откуда они шли. Через пару километров Франциско повернул на заросшую травой колею, и вскоре мы оказались у заброшенного карьера.

Здесь нас уже ждала вторая машина. Её фары освещали небольшую площадку, окружённую скалами и деревьями. Здесь можно из пушки стрелять, никто не услышит. Хорошее место выбрали ребята.

Фунес подошёл к нашей машине, открыл заднюю дверцу. Его взгляд скользнул по Соне, лежавшей у меня на руках.

— Что с ней?

— Плохо, — ответил я. — Кажется, потеряла сознание.

Мы осторожно достали Соню с заднего сиденья, уложили её на какой-то плед, уже расстеленный на земле перед горящими фарами нашей машины. Я попробовал пульс — нитевидный, еле нащупал.

— Сейчас уколю ей морфий, — сказал я, и пошел открывать багажник.

— Занимайся с ней, — велел Фунес и закашлялся. — Мы посмотрим на Прибке.

Я взял сумку и потащил ее к Соне — там свет, быстрее разберусь. Вытащил пузырёк с морфием, тот самый, который прихватил «на всякий пожарный» в аптеке в Буэнос-Айресе, и коробочку с шприцем. Набрал лекарство, затем осторожно закатал рукав Соне, перетянул плечо ремнем, и долго нащупывал вену. Ничего. Наверняка и на другой руке то же самое. В конце концов, можно уколоть и в мышцу — дойдет буквально на пару десятков секунд позже. Всё равно это облегчит её страдания, хоть не надолго, а с веной я дольше провожусь.

— Όλα θα πάνε καλά, — прошептал я по-гречески, повторяя слова, которые уже произносил. — Всё будет хорошо, Соня. Держись.

Её глаза медленно открылись. Она посмотрела на меня и слабо улыбнулась.

— Еще один сосед, — прошептала едва слышно.

Я сжал её руку в своей.

— Я… сам грек, Соня, — начал я, чувствуя, что слова даются мне с трудом. — Я… я был в Аушвице. Меня зовут Симон. Мой номер восемьдесят три пятьсот семнадцать. Я умер в газовой камере. Но затем… затем произошло нечто… не могу объяснить. Я вернулся. В чужое тело, в будущее.

Соня слушала молча.

— Дай мне попить, пересохло всё, — она облизала губы сухим языком.

— Тебе нельзя… — начал я.

— Дай хоть рот…

Она не договорила фразу, да и сказала слабым голосом, с трудом выдыхая слова.

Я дал ей воды из фляги, она глотнула немного, и через секунду она вылилась у нее изо рта.

— Где ты родилась? Теперь уже можно сказать.

Она закрыла глаза, шумно вздохнула, и попыталась улыбнуться. Получилось так себе, больше похоже на гримасу. Но оказалось, что этот вдох и улыбка — последнее, что сделала Соня. Она умерла.

Я закрыл ей глаза и поправил челюсть. Потом вытер рукавом щеку и губы. Встал и пошел к нашим. Они как раз вытащили Прибке, и Франциско подключал свою аппаратуру. Фунес стоял рядом, накинув пиджак, сквозь прореху в рукаве которого мелькнул бинт. Остальные просто ждали. Карлос развалился на водительском сиденье, Гарсия и Альфонсо чистили пистолеты, разложив ветошь на капоте.

— Что? — спросил аргентинец.

— Она умерла.

Прибке поднял голову.

— Сдохла жидовка? Жаль, не получилось всех положить. Обманули вас как детей.

— А ты не специалист по засадам, — спокойно ответил Фунес. — Хвалиться нечем — бойцов своих потерял, результата нет. Так что молчи, пока тебя не спрашивают. Ребенком оказался ты.

Слушать фашиста не стали, а потянулись туда, где лежала Соня. Пошел и Фунес. Я остался наедине с немцем, но тот молчал, закрыв глаза и поглаживая раненое бедро связанными перед собой руками.

— Луис, Гарсия, Альфонсо, — вернул меня к действительности голос Фунеса. — Отнесите тело в сторону и прикройте камнями. Похороним её позже.

Ну да, сначала дело. Хотя здесь даже яму толком не вырыть без кирки или лома — почва каменистая. И я оценил тактичность Фунеса: когда мы бросили в горах тело эсэсовки Бергер, он приказал забросать его. А здесь — прикрыть. Мы и старались только аккуратно укладывать камни.

Прибке будто ждал нас и сразу начал рассказывать, как вычислили нас. Сигнал дала соседка со старого места жительства, когда наши пошли искать его по адресу, который дал Менгеле. Потом осталось подловить кого-то из нас и завести беседу о будущей встрече. Покойный Кампора охотно предоставил свой дом, и вместе со своим товарищем Мигелем участвовал в засаде. А отстреливать нас начал лейтенант Граббе.

Фунес послушал, как нацист, кстати, почти без акцента, пел соловьем о засаде и сокрушался невоздержанности участников, а потом прервал монолог.

— Мне это неинтересно, Прибке. Давай координаты шахты.

— Какой шахты? — неподдельно удивился немец.

— Альфонсо, начинай, — кивнул Фунес.

Избивали Прибке методично, не пропуская ни одного места. Каждый удар сопровождался его стоном. Длилось это не очень долго, минут пять, после чего немца шумно вывернуло.

— Готов рассказать про шахту? — спросил командир, останавливая Альфонсо взмахом руки. — Учти: умереть у тебя не получится. Если что, сам знаешь, истязать человека можно долго. В конце ты сойдешь с ума, но перед этим всё расскажешь.

— Не знаю никакой шахты, — простонал Прибке.

— Помни, я предлагал легкий путь, — сказал Фунес, достал из кармана кусачки и пощелкал ими. — Смотри, я ничего от тебя не скрываю. Сейчас я буду откусывать твои пальцы, по одной фаланге. Начнем с левой руки — вдруг тебе придется писать что-то. Потом перейдем на ноги. После ног наступит очередь твоих причиндал. За ними — уши и нос. И только потом — правая рука. Готов? — спросил Фунес, и щелкнул кусачками.

Ужас наводили не описания будущих страданий — я уверен, эсэсовец Прибке мог дать аргентинцу фору в знании пыток, а спокойный и бесстрастный голос, слушая который, перестаешь чувствовать себя человеком. Мне самому стало неприятно от таких перспектив, хотя я мог отказаться даже от роли зрителя.

Прибке закричал что-то нечленораздельное и попытался дернуться, но привязали его крепко, так что он даже двинуться не мог.

— Больно? — участливо спросил Фунес. — Извини, амиго, кусачки тупые, они скорее передавливают и дробят кости. Где шахта?

Прибке только вдохнул и зажмурил глаза. Затем, чтобы тут же завопить — еще одна фаланга его мизинца упала на землю.

— Стойте! Не надо! — закричал немец. — Я не Прибке!

Глава 20

Не знаю как другим, а для меня его слова прозвучали совершенно неожиданно, и я замер, невольно переведя взгляд с окровавленного мизинца на его лицо. Пленник, до этого скорчившийся на земле, теперь смотрел на Фунеса широко раскрытыми от ужаса глазами. Он дрожал. Пот ручьём струился по его лбу, смешиваясь с грязью и кровью, а губы, до этого сжатые в тонкую нитку, теперь дёргались, пытаясь выдавить ещё что-то.

Фунес, однако, оставался невозмутимым. Он не убрал кусачки, продолжая держать их в руке, словно ожидая, что тот скажет дальше.

— И кто ты? — спросил он, и в его голосе не было ни капли удивления, лишь сухое любопытство. — Святая Тереза? Или папа Хуан двадцать третий? Чего только люди не придумают, даже слушать скучно, — и он потянулся кусачками к остаткам пальца.

— Карл Пихлер, сеньор! Я не служил в шутцштафл! Я капитан вермахта, — прохрипел пленник, не отрывая взгляд от ненавистных кусачек, и тяжело дыша, будто пробежал пару километров. — Я не Прибке. Эрих… Эрих Прибке сейчас в Рио-Себальос. Недалеко отсюда. Ждёт сообщений об исходе засады.

Моё сердце ёкнуло. Рио-Себальос. Ещё одно название, которое теперь навсегда будет связано с кровью и смертью. И Прибке. Значит, его снова придётся искать. И это не конец. Не успел я додумать свою мысль, как Фунес, не меняя выражения лица, снова поднял кусачки.

— Ладно, Карлито, — так же холодно сказал Фунес, кивнув. — Допустим, я тебе поверил. Сейчас поедем туда, и ты покажешь. Но знай, если обманул, я придумаю что-то получше, чем шутки с твоими пальчиками.

Пихлер вздрогнул. Его глаза забегали, пытаясь найти хоть малейший шанс уйти от неизбежного.

— Нет, — просипел он. — Я… я не могу. Меня убьют. Моя семья…

Фунес посмотрел на него, а затем, без единого колебания, клацнул кусачками. Я услышал глухой, отвратительный хруст. Ещё одна фаланга. На земле рядом с первой каплей крови появилось новое тёмное пятно. Пихлер заорал, его крик оборвался на полуслове, сменившись хриплым стоном.

— Последняя фаланга на этом пальце, — сказал Фунес. — Потом перейдем к безымянному. На чем ты собрался носить обручальное кольцо? И далее по списку. Я не играю с тобой. Время на сантименты истекло. Если ты думаешь, что по такому нацисту, как ты, я потом всплакну — ошибаешься. Порежу тебя на лоскуты с превеликим удовольствием!

Пихлер поднял на нас взгляд. Его глаза, полные ужаса, скользнули по каждому из нас, пытаясь найти хоть малейшее сочувствие. Но в наших лицах он, вероятно, не увидел ничего, кроме холодной решимости.

— Хорошо, — прошептал он. — Я покажу. Только… только прекратите. И перевяжите!

Фунес кивнул. Он вытер кусачки об одежду пленного, а потом убрал их в карман. Лицо его оставалось таким же бесстрастным, словно он только что занимался чем-то обыденным, а не откусывал человеку пальцы.

— Альфонсо, Гарсия, — скомандовал он. — Забирайте его, перевяжите по-быстрому. Кто смотрел, что у него с ногой?

— Навылет, кровотечения почти нет, — сказал Альфонсо. — Ничего срочного, я перевязал.

— Луис, Карлос, садитесь в машину к Франциско. Мы впереди, вы за нами.

Я кивнул, не говоря ни слова. Франциско, бледный, но сосредоточенный, быстро начал собирать свою аппаратуру. Казалось, он совершенно спокойно относится к жестокости. По крайней мере и после Эйхмана, и сейчас он не рвал рубаху в рыданиях и с аппетитом проблем не испытывал.

Мы погрузились в машину. Альфонсо и Гарсия втолкнули Пихлера на заднее сиденье, затянув кисть какой-то ветошью. Тот сидел, скорчившись, его взгляд был прикован к своей искалеченной руке. Я посмотрел на это пару секунд, потом вернулся к «форду», на котором мы сюда приехали. Вот Сони с нами больше не было. Наверное, я только сейчас понял, что она умерла. Мне почему-то вспомнился момент наблюдения за кондором. Один из немногих, когда Соня выбралась из панциря и показала кусочек настоящей себя.

Франциско завел машину, Карлос сел впереди, но я попросил подождать минуту. Схватил ветошь, бутылку воды и протер с заднего дивана натекшую кровь, пока она не засохла окончательно. Вот тут меня и накрыло. Я тер мокрой тряпкой бурое пятно, едва удерживаясь, чтобы не всхлипнуть.

— Поехали уже! — крикнул Фунес, открыв дверцу. — Луис, заканчивай! Не до того сейчас. Время не ждёт.

Головная машина тронулась, оставляя за собой пыльный след.

Мы выбрались на главную дорогу, но повернули не направо, к Ункильо, а налево — прочь от него. Проехали через какой-то поселок, на въезде в который даже отсутствовала табличка с названием. Тут пыли на дороге оказалось еще больше, и Франциско чуть замедлился, чтобы отстать от машины Фунеса.

Наконец минут через пятнадцать мы увидели огни. Небольшой городок, затерянный в темноте. Рио-Себальос. Такие же маленькие домики на окраине, грунтовая дорога и живая изгородь, редкие фонари дальше по улице.

На втором перекрестке наши резко затормозили, даже назад немного сдали. Небось, Пихлер поздно сказал, что надо поворачивать. Скорее всего, получил за это пару тумаков, исключительно для поддержания боевого духа.

Проехав буквально пять или шесть домов, передняя машина прекратила движение. Мы подъехали ближе и остановились за ними и подошли к задней дверце, на которой Альфонсо опустил стекло.

— Здесь, — прошептал Пихлер, указывая вперед. — Через четыре дома, с красной черепичной крышей. Прибке ждёт там. С ним еще двое охранников.

Фунес кивнул. Он остановил машину чуть в стороне, в тени деревьев, чтобы нас не было видно.

— Хорошо, — сказал он. — Карлос, ты остаёшься здесь, прикрываешь нас. Луис, Гарсия, Альфонсо — за мной.

Мы прошли вперед: в авангарде Гарсия, подталкивающий хромающего Пихлера, за ним остальные. Ночную тишину прерывали только цикады, трещащие так оглушительно, будто сейчас стоит адская жара. На этой улочке даже собаки не лаяли. Вдруг пленник остановился.

— Сеньоры, — быстро зашептал он. — Вот этот дом. Я… я не пойду туда. Я же привел вас сюда, что еще надо? Они меня убьют. Это страшные люди.

Фунес подошел к нему поближе и сунул руку в карман. Пихлер как завороженный смотрел туда, ожидая появления кусачек. Но Фунес не стал их доставать.

— Не убьют, — произнёс он. — Ты пойдёшь. И будешь стучать в дверь. И говорить, что пришёл. А потом… — он замолчал, многозначительно посмотрев на немца. — Ты же хочешь жить, верно?

Пихлер вздрогнул. Его лицо побледнело ещё сильнее. Он дернулся в тщетной попытке вырваться, но Гарсия крепко держал локоть. Альфонсо подошел с другой стороны и ударил немца под дых.

— Иди уже, и делай, что тебе сказали, — прошипел ему в ухо Альфонсо, и Пихлер закивал.

Мы подошли к дому. Темнота, тишина. Окна не светятся. Гарсия аккуратно прошел между жидкими кустиками живой изгороди, зашел за угол. Через пару минут вернулся и прошептал:

— В доме трое. Один сидит в кресле, двое ходят. Пусть этот стучится, — он кивнул на Пихлера, — а дальше мы сами.

Фунес кивнул Альфонсо. Тот грубо толкнул немца вперёд. Немец пошатнулся, но удержался на ногах. Он поднялся на крыльцо, осторожно постучал в дверь дважды, потом, после паузы, еще раз. Никакого ответа. Пихлер обернулся к Фунесу, и тот небрежно махнул рукой, мол, продолжай. Я представил, как у пленника ослабли ноги. Кажется, Фунес смог за очень короткое время стать тем, кого Пихлер боится больше всего на свете. Он постучал снова, чуть громче.

На этот раз мы услышали шаги и кто-то спросил из-за двери по-немецки:

— Кто там?

— Бергер! — хрипло произнёс пленник. — Это я. Пихлер. Надо срочно уезжать. Засада не удалась. Шустера застрелили!

Через мгновение послышался звук отодвигаемого засова. Дверь начала медленно открываться, и в этот самый момент Гарсия и Альфонсо, словно молнии, рванулись вперёд. Пихлер улетел в сторону как кегля. Они ворвались в дом, послышались глухие удары и короткие вскрики.

Мы с Фунесом замерли, прислушиваясь. Потом аргентинец подошел к лежащему Пихлеру и прижал его голову к земле ботинком. Примерно через минуту из дома послышался голос Гарсии:

— Заходите! Всё чисто!

— Вставай, — толкнул Фунес Пихлера. — Хватит валяться.

Мы вошли внутрь. Запах крови ударил мне в лицо. Прямо у входа лежал агонирующий мужчина. Он прижимал окровавленные руки к горлу. Фунес просто перешагнул через него, даже не заботясь, чтобы не вступить в лужу крови, и потащил за собой Пихлера, который совсем перестал сопротивляться. В комнате, освещенной тусклым светом керосиновой лампы, ничком лежал еще один труп. Возле стены, на стуле, сидел связанный белый мужчина лет сорока с кляпом во рту. Скорее всего, Прибке. Кстати, на первый взгляд они с Пихлером были чем-то похожи.

— Уберите их куда-нибудь — скомандовал Фунес, указывая на труп.

Гарсия и Альфонсо быстро занялись делом. Они перетащили тело из центра комнаты к стене, а затем приволокли того, что лежал у входа, и бросили рядом с первым. Я стоял в стороне, чувствуя, как к горлу подступает тошнота. Ещё одна порция мёртвых. А чего я, собственно, ожидал? Танец Белоснежки?

Фунес как раз выкрутил фитиль в лампе на максимум, и Альфонсо подошёл к Пихлеру, который стоял у входа. Схватив за волосы, он потащил его к трупам, толкнул, поставив на колени, и одним движением перерезал горло. Пихлер дёрнулся, кровь хлестала на трупы и стену, потом тело забилось в конвульсиях, и обмякло. Альфонсо толкнул его на лежавшие перед ним трупы.

Фунес, до этого наблюдавший за происходящим с невозмутимым видом, вдруг поморщился.

— Ну зачем же так неаккуратно? — произнёс он чуть недовольно. — Могли бы и не заливать всё кровью. И так уже намусорили.

Я посмотрел на Альфонсо. Тот лишь пожал плечами, на его лице не отражалось ни единой эмоции.

Фунес, махнув рукой, указал на оставшегося в живых.

— Луис, давай сюда диктофон. И посмотри, может, там есть еще лампа. Или свечи.

Я кивнул. Фунес снял пиджак, засучил рукава рубашки. Нацист глядел на все это исподлобья.

— Ну что же, сеньор Прибке, — сказал аргентинец спокойно. — Вот мы и встретились. Поговорим?

Гарсия вытащил кляп изо рта немца. Тот откашлялся и облизал губы.

— Я не вижу смысла в этих цирковых представлениях, — кивнул он на трупы. — Я солдат, и смертей видел много. Как-то за день нам пришлось расстрелять три сотни заложников. И вы хотите впечатлить меня лужей крови? Дайте попить.

Фунес кивнул, и я пошел искать воду. Прибке продолжал говорить. У него и вправду был очень резкий акцент, некоторые слова звучали очень странно.

— Я понимаю, что проиграл, и знаю свою судьбу. Давайте закончим без лишних проволочек.

— Боишься, что не выдержишь? — хмыкнул Фунес. — Этот твой артист сдался еще до конца первого пальца.

— Может, вы и правы, — согласился Прибке. — Не знаю, не пришлось переживать такое. Так что давайте я лучше отвечу без пыток.

Я поднес ему ко рту стакан и он жадно выпил воду, не обращая внимания на льющиеся по подбородку остатки.

— Шахта в Тюрингии, — задал вопрос аргентинец.

— Откуда? — удивился Прибке. — Правду говорят: что знают двое…

— Знает и свинья, — закончил Фунес. — Менгеле рассказал. Соловьем заливался, боялся что-то пропустить.

— Что же, вы показали себя лучше, чем мы, — нехотя признал Прибке. — За такое короткое время… по всей Аргентине… Расслабились тут все.

— Хватит болтовни. Если захочу узнать какой я молодец, куплю вечернюю газету. Координаты.

Прибке закрыл глаза, помолчал, шевеля губами, а потом выдал не очень связную тираду:

— Тюрингия… Соляная шахта… Двенадцать сорок семь восточной долготы, пятьдесят один тринадцать северной широты… Главный ствол взорван… Секретный проход на восток через заброшенный ствол… Семь миллионов золотых марок… Двести килограммов золота в слитках… Ещё картины… Редкие монеты… Серебро… Драгоценные камни.

Наверное, он это когда-то зазубрил как школьник стихотворение, чтобы не доверять сведения бумаге.

— Хорошо, — кивнул Фунес и замолчал.

Минуты три я слушал, как шелестит лента в диктофоне. Вот Франциско подошел к Альфонсо, стоящему у открытой двери, что-то тихо спросил, и, получив ответ, вернулся к машине. Цикады продолжали свой ночной хор, но я их слушал так давно, что почти и не обращал внимания. Прибке сидел без движения, не издавая ни звука.

Фунес вдруг встрепенулся, будто задремал сидя, и внезапно проснулся. Встал и подошел вплотную к немцу.

— Чувствую, ты знаешь ещё что-то, поважнее этой шахты на другом конце света, — произнёс он, склонившись над Прибке. — Думал обмануть меня? В глаза мне смотри! — крикнул он. — Говори!

— Не понимаю, о чем вы, — спокойно ответил Прибке, глядя в упор на Фунеса. — Я всё рассказал. Хотите подробности моей службы в СС? Я могу изложить их.

Фунес развернулся и вышел на кухню, а я двинулся за ним. Аргентинец зачерпнул из ведра воду кружкой и осушил ее несколькими большими глотками.

— Ты что-то хотел, Луис? — спросил он, повернувшись ко мне.

— Послушайте, — начал я, стараясь, чтобы мой голос звучал как можно более уверенно. — У меня есть тиопентал. Остался после Эйхмана. Давайте попробуем. Это поможет ему разговориться без…

Фунес махнул рукой, прерывая меня.

— Не сейчас, Луис, — сказал он устало. — Мне нужен результат. Этот хлыщ слишком любит себя.

Оглянулся в ту сторону, где сидел Прибке, и добавил уже тише:

— Лекарства тут ни к чему.

Еще раз набрал воды, сделал пару глотков, а остатки выплеснул на пол. Потом вернулся в комнату и встал перед пленником.

— Наверное, ты втихую радуешься, что удалось обвести вокруг пальца недалекого садиста, да? — ласково спросил Фунес. — Там где ты учился врать, я преподавал. Ну, давай, облегчи душу, выдай самую большую нацистскую тайну.

— Я всё… — начал Прибке, но Фунес прервал его, приставив указательный палец к губам немца.

Не меняя позы, он потянулся к столу, схватил нож и воткнул в левый глаз немцу. Провернул. Раздался вопль, и по щеке нациста хлынула кровь.

— Ну, что, Эрих, второй тебе тоже не нужен?

Он толкнул стул, и Прибке, не прекращая кричать, упал на пол. Я отвернулся, но визг не останавливался еще с минуту. Кажется, он даже на вдох не прерывался. А потом сменился тихим жалобным воем.

Я снова повернулся. Заставил себя смотреть на этот кошмар наяву, хотя в любой момент мог выйти и избавиться от источника тошноты. От меня здесь ничего не зависит. Но я заставлял себя смотреть на это. Вот она, твоя месть, наяву.

Наконец, Прибке заговорил. Сначала неразборчиво, сквозь хрип. Фунес наклонился к нему, потом встал.

— Дайте ему воды, ничего не понятно.

Я принес кружку, а Альфонсо поднял стул с немцем. Сначала пленник не мог пить, только стучал зубами о край чашки, а потом всё же сделал глоток. Фунес выхватил у меня воду, плеснул остатки в лицо Прибке, и устало опустился на свой стул.

— Ну давай, рассказывай, посмотрим, стоило ли оно твоего глаза.

Прибке вздрогнул. Он опустил голову и прохрипел:

— Я скажу вам, где прячется Борман, только прекратите.

Я замер. Правая рука Гитлера. Человек, который исчез без следа после падения Берлина. Его смерть не была подтверждена, об этом много писали в газетах.

— Мартин Борман? — переспросил я, мой голос дрогнул.

Фунес бросил на меня быстрый взгляд, словно упрекая за вмешательство. Но тут же перевёл его на Прибке. Тот кивнул.

— И где же живёт секретарь Гитлера? — спросил он. — Мы ведь о нем говорим?

Вроде бы спокойно произнес, но рука дрогнула. На такой большой куш он точно не надеялся.

— В Оэнау, — ответил Прибке. — Маленький посёлок в Парагвае. Недалеко от Параны. Спрятался там, думает, никто не найдёт.

Я почувствовал, как внутри меня всё сжимается. Парагвай. Я с трудом представлял, как нам туда добраться.

— Особые приметы, — потребовал Фунес. — Как его узнать?

Прибке снова заговорил, уже без паузы на раздумья.

— Шрам на лбу. Небольшой, но заметный. И клок седых волос на темени. Он его красит, но по цвету отличить можно. Появился после ранения при бегстве из Берлина. Рейхсляйтер… очень осторожен. Никому не доверяет.

— Хорошо, — кивнул Фунес и встал. — Ты всё сказал.

Аргентинец достал свой пистолет, приставил ствол к виску Прибке, и выстрелил. Тело дёрнулось, затем обмякло и завалилось вместе со стулом.

— Собираемся, — произнёс наш командир. — Уезжаем отсюда. Не оставлять следов. Сжечь всё.

Глава 21

Мы вернулись в Ункильо спустя час. Незадолго до въезда в город разделились: Карлос с Фунесом и Альфонсо ушли вперёд, а мы остались на обочине и тронулись только минут через десять. На улицах — никакого движения, ни прохожих, ни машин. Наверняка вся полиция собралась сейчас на Санта-Фе, ползают с фонарями, выискивая гильзы и выковыривают пули из стен дома покойного Кампоры. Мы заехали в наш коттедж и собрались внизу.

— Всем спать, — скомандовал Фунес. — Утром собираем вещи. Едем в Кордову. Там ждём дальнейших инструкций. Здесь делать больше нечего.

Все начали расходиться по комнатам, но аргентинец остановил меня.

— Луис, будь добр, собери вещи Сони. Может, что-то понадобится для похорон.

Я кивнул и пошел к Соне. Конечно, я видел уже эту комнату — она обычно не закрывала дверь днем. И заходить к ней приходилось, так что ничего нового я там не увижу.

Имущества у покойной было крайне мало. В основном всё и так уже уложено в небольшой чемоданчик. На поверхности оказалась расческа, маленькое зеркальце, зубная щетка и развешанное на спинке кровати белье. Уже сухое.

Я убрал всё это, стараясь не смотреть, и бросил в чемодан. Зачем-то поднял подушку и увидел там книгу о китайских крестьянах с закладкой почти в самом конце. Ну вот, теперь Соня никогда не узнает, чем там всё кончилось. Сначала я хотел оставить роман здесь — мало ли какие вещи бросают постояльцы во временных пристанищах, но потом решил забрать себе.

Взял чемоданчик и вернулся в свою комнату. Карлос уже спал, слегка посапывая. Я разделся и пошел к умывальнику. Казалось, от меня на разит дымом и бензином, хотя я канистру в руки не брал. Но всё равно не успокоился, и долго тер намыленные кисти, стараясь избавиться от запаха. Ладно, утром обольюсь еще из бочки во дворе. После этого лёг на кровать, пытаясь уснуть. Но проворочался долго, пробуя найти такое положение, когда ни руки, ни ноги не мешают.

Утром я первым делом отнес вещи Сони к Фунесу. Он сидел с Франциско и следил, как тот составляет шифровку о проведенной акции. Увидев меня, аргентинец повернул голову и спросил:

— Ты смотрел, что там?

— Зачем? — пожал я плечами. — Сказали — собрать вещи, я и сгрёб всё, включая расческу и зубную щетку. А выяснять, что там у покойницы в чемодане, команды не поступало.

— Ладно, сейчас не время. Брось в багажник, в Кордове разберемся что к чему.

Я пошел к машинам, а Фунес начал обход — проверил каждую комнату, убедившись, что мы не оставили никаких следов. А мы торчали во дворе, пока Франциско отправлял послание и собирал аппаратуру.

Ночью я так и не уснул, зато в машине устроился королём на заднем сиденье и почти сразу провалился в дрему. Просыпался только на ухабах — и тут же снова засыпал. Слышал, как впереди переговариваются Франциско и Гарсия, но ничего не понимал. Как-то я прочитал в одном стихотворении слово «полуспал» — вот оно очень точно подходило к моему состоянию.

Вроде мы останавливались пару раз ненадолго, снова ехали, а потом Гарсия дернул меня за рукав:

— Вставай, Луис, мы на месте. Ну ты и горазд поспать. Тебе в пожарные стоило пойти, сделал бы там карьеру.

Я открыл глаза и посмотрел вокруг. Мы припарковались на какой-то улице у трехэтажного дома. На противоположной стороне стоял его близнец. Разве что справа на первом этаже висели вывески бакалейщика и булочной, а слева — мясника и семейного кафе.

— Что, здесь остановимся? — спросил я, стараясь не зевнуть. Впрочем, не получилось: конец вопроса утонул в нём.

— Да. Бери вещи, нам на второй этаж.

Каменная полутемная лестница, довольно широкий коридор, везде электрическое освещение. По сравнению с привокзальными гостиницами — заметно лучше. Мне достаточно, если можно помыться и клопы не кусают.

Я повернул за Гарсией в открытую настежь дверь и услышал, как управляющий или консьерж рассказывает Фунесу о квартире:

— Вот, четыре спальни, гостиная, кухня, ванная, туалет. Горячая и холодная вода круглосуточно, электричество без перебоев. Заметьте, у нас здесь капитальные стены, звук от соседей мешать не будет…

Дальше я уже не слушал. Сказанное мне нравилось. Дождался, когда Фунес отдаст задаток и наш сопровождающий, сутуловатый толстячок лет сорока с шикарными усами, уйдет, и спросил:

— Надолго мы здесь?

— Пока не получим инструкции, — ответил Фунес. — Сейчас давайте по комнатам расселяйтесь.

Мне снова досталась спальня на пару с Карлосом. Не лучше и не хуже других спутников. Не храпит и не мешает. Я оставил свои вещи и пошел к аргентинцу.

— Мне надо найти синагогу. Договориться о похоронах Сони. Есть карта города?

Фунес бросил на меня взгляд. Наверное, недовольный — я влез с инициативой, не дожидаясь его распоряжений. Но мне всё равно, да и говорили мы об этом, еще у карьера. Не дело, когда твой мертвый товарищ лежит неупокоенный.

— Похороны? — буркнул он. — Да, занимайся. Возьми с собой Гарсию на всякий случай. Карту… сейчас… — он открыл свой чемодан и начал рыться там. — Ага, вот, держи. Но осторожно всё сделайте! За нами охотятся, не забывай! Не привлекай внимания.

Синагогу я обнаружил на карте минут через пять. На окраине. Пошел к назначенному начальством спутнику, и только у него в комнате понял, что не знаю, а где, собственно, мы сейчас находимся.

Кордову мы пересекли на том самом «форде», в котором мне пришлось обильно попутешествовать в предыдущие дни. Город довольно растянутый — никаких многоэтажек, самое высокое из того, что удалось увидеть — трехэтажные здания. Впрочем, через центр мы и не поехали, а выбрали маршрут на улицах попроще. Даже дважды пересекли грязноватую местную речку Сукия.

Синагога оказалась небольшой, и довольно старой. Это я посчитал хорошим знаком: в таких местах договариваться всегда проще. От остальных зданий на тихой улочке её отличала только вывеска с могендовидом и надписью на иврите.

Гарсия остался в машине, предоставив вести переговоры мне одному.

Дверь на входе оказалась чуть приоткрытой. Посчитал и это добрым знаком. Я распахнул ее настежь и вошел. Внутри царила тишина. Ну да, время послеобеденной молитвы прошло, а до вечерней еще далеко. Так что все разошлись — и своих дел достаточно, да и раввину тоже отдохнуть иногда надо.

Я миновал небольшую прихожую и зашел в зал для молитв, больше напоминающий учебный класс: именно старые школьные парты установили рядами для собирающихся. Только у входа стоял на подставке таз с водой для омовения рук.

— Здравствуйте, есть кто-нибудь? — крикнул я.

Из-за двери между парочкой потрепанных канцелярских шкафов и завешанным довольно потертой бархоткой ковчегом послышались шаги и я увидел среднего роста мужчину в обычном костюме. Не будь у него на голове черной кипы, вряд ли кто сказал, что это еврей. Борода, конечно, чуть длинней тех, что обычно встречаются, но ни пейсов, ни лапсердака. Да и профиль у ребе подкачал — он даже чуточку курнос оказался.

— Здравствуйте, слушаю вас, — спокойно сказал он.

— Вы раввин?

— Да, я раввин Диего Рикардо. Что привело вас в бейт-кнессет?

Похоже, моя совсем нееврейская внешность его не смущает. Может, он принимает меня за посланца каких-нибудь слесарей, предлагающего услуги всем встречным?

— Моё имя Луис, — представился я. — И у меня к вам очень серьезное дело.

— Ну давайте присядем, Луис, — показал на парты раввин.

Мы сели с ним, и я сразу, без длинных вступлений, выложил просьбу:

— Нам надо похоронить еврейку.

— Конечно, мы занимаемся похоронами иудеев. У нас в доме собрания есть хевра кадиша — те, кто проводит погребение. Я сейчас же могу пригласить их, чтобы они помогли. Но почему пришли вы, а не родственники покойной?

— У нее нет никого. Тут есть одна деталь…

— Что-то не так? — раввин чуть выпрямился, почуяв неладное.

— Всё не так. Она погибла сегодня ночью в перестрелке. И у нас нет ее документов.

— На этом мы попрощаемся, Луис, — Рикардо встал. — Наши люди не имеют ничего общего с криминалом. Не хватало нам только вопросов от полиции. Мы все здесь — законопослушные граждане. А без документов я даже не уверен, что она еврейка! Вы ведь не знаете её фамилии. У вас есть доказательства? Нужна выписка из синагоги! Кто ее мать?

Да с такими требованиями и меня никто хоронить не возьмется. Понятно, что раввину надо отвести угрозу от своей общины, вот и пришли мы к невыполнимым пожеланиям. Бесит этот очень осторожный персонаж. Я помолчал, собираясь с мыслями.

— Насчет ее происхождения у меня есть твердая уверенность. Могу сказать, что познакомил нас человек, связанный с посольством Израиля. Он однозначно идентифицировал покойную как еврейку. Если понадобится, я назову его имя.

— Не надо, — всё так же раздраженно ответил раввин. Но продолжал стоять, не уходил, и меня на улицу не выталкивал. — Всё равно моя позиция прежняя: если её смерть — результат преступления, обращайтесь в полицию.

— Это невозможно, — сказал я как можно спокойнее. — Хорошо, я не хотел говорить, но сейчас скажу. Поверьте, вы бы предпочли не знать эту тайну.

Рикардо только приподнял брови, сомневаясь, что я могу сказать нечто опасное.

— Наверное, вы слышали о казнях нацистских преступников в последнее время? Эйхман, Менгеле?

Раввин кивнул, и его брови начали сходиться у переносицы.

— Наша спутница непосредственно участвовала в этом. Она своими руками казнила врача из лагеря смерти. А сегодня ночью нацисты устроили засаду, в которой она…

Рикардо сел и тяжело вздохнул. Сейчас он точно думает, что лучше: сдать нас полиции и тем самым вполне вероятно навлечь на себя месть неизвестных мстителей, или пойти на довольно опасную авантюру.

— Да уж… Вы правы, такое знание… — он цедил слова по одному, будто страдал от одышки. — Если это правда…

— Я могу описать подробности, которых не упоминали в газетах, — я понимал, что раввин почти согласен, надо бросить ещё немного на чашу весов, чтобы склонить его к правильному решению. — Или вас совсем не интересует тот, кто смог найти палачей евреев? Сколько их погибло в Катастрофе?

— Не надо громких слов, — махнул рукой Рикардо. — Если дело обстоит так… Это можно считать кидуш ха-Шем — прославление Имени Божьего через самопожертвование. Очень уважаемый поступок. Наверное, мы сможем…

Он задумался. Надолго. Понятно, ему надо определить, кому из хевра кадиша можно доверить, как объяснить остальным появление новой могилы на их явно не очень большом кладбище. Куча вопросов, ответы на которые найти не всегда легко.

— Сегодня вечером, — объявил раввин, вставая. В десять часов привозите вашу спутницу сюда. Надеюсь, напоминать о тайне этого события не надо?

Гарсия встретил мое появление молча, только дернул подбородком в немом вопросе.

— Сегодня в десять, сюда, — огласил я результат переговоров. — Наверное, надо пожертвовать им.

— Попы везде одинаковые, бесплатно шевелиться не любят, — буркнул Гарсия. — Фунес даст, куда он денется. Соня — одна из нас, никогда за спины не пряталась. Хороший боец ушел.

Вернулись мы без приключений. Времени для поездки на карьер и возвращения в Кордову более чем достаточно. Надо только доложить Фунесу о результатах.

Он сидел у себя в комнате за столом, что-то читал, но его взгляд был отстранённым, словно он думал о чём-то другом.

— Что? — спросил он. — Уладил?

— Да, — ответил я. — Договорились с синагогой. Им бы пожертвовать немного.

Фунес нахмурился, и вытащил из кармана бумажник. Отсчитал несколько купюр и протянул мне:

— Держи. И надо поменять машину. Сдайте эту, её могли запомнить.

Я кивнул, забирая деньги, и пошел к выходу. У себя пересчитаю.

— Луис, — остановил меня Фунес. — Другие члены команды на похороны поехать не смогут. Только вы вдвоем. Сам понимаешь: ненужный риск. Мы все скорбим об этой утрате. И это не просто слова.

— Понимаю, — сказал я и ушел.

Гарсия команде о смене машины не удивился.

— Да, надо бы. Только сейчас спрошу у Франциско, он оформлял прокат.

В итоге мы ехали в сторону Ункильо на «Шевроле», которую Гарсия взял потому, что именно такие везде использовались в качестве такси.

Хочешь или нет, а проехать по местам, где еще вчера мы соревновались с полицией в гонках по улицам, пришлось. Но никто сегодня за нами не гонялся.

Возле заброшенного карьера всё осталось точно так, как вчера, когда мы уезжали. Место для пикников неудобное, а парочкам, даже на машине, есть где уединиться намного ближе к городу. Да и не осталось здесь, если не присматриваться, ничего такого. Бурые пятна там, где вели допрос Пихлера, почти незаметны.

Мы подогнали машину к груде камней, под которыми сейчас лежела Соня, расстелили брезент, и принялись растаскивать их. Минут через двадцать ничего не мешало достать нам тело. Я посмотрел на её лицо: за почти сутки с момента смерти оно осунулось, высохшие губы обнажили зубы, а неплотно закрытые веки не скрывали помутневшие белки.

— Эх, ничего сейчас уже не сделаешь, придется так хоронить, — заметил Гарсия, уловив, куда я смотрю. — Ну, я за плечи, ты за ноги. Раз, два, давай!

Хоть и говорят, что мертвецы тяжелее живых, я этого не заметил. Мы перенесли ее на брезент почти без усилий. Уложили тело в багажник и забросали ветошью.

— Гарсия, ты обратил внимание на полицейские посты в Ункильо? Вдруг они нас остановят? Что тогда?

— Тогда, Луис, — хмыкнул он, — мы поедем другой дорогой. Она идет от Рио-Себальос в обход Ункильо. Въедем в Кордову с востока, а не с севера. На карту смотреть надо.

Потрясло нас на этой даже не второстепенной дороге знатно. На карте она присутствовала, но в жизни оказалась просто тропой с колдобинами. Со своими куцыми водительскими навыками я вряд ли сунулся сюда без Гарсии. Всё думал, что «шевроле» не выдержит и от машины что-нибудь отвалится на ходу.

У синагоги мы стояли в без четверти десять. Я вылез из машины и пошел к входу. Окна светились, и я надеялся, что Рикардо нас ждет без полиции. В крайнем случае Гарсия успеет уехать: он даже мотор глушить не стал.

На этот раз кроме раввина меня встретил высокий худощавый сефард с коротким ёжиком седых волос и две женщины лет сорока, тихо сидящие в углу.

— Шалом, — сказал я и остановился у входа.

— Здравствуйте, Луис. Мы готовы, — ответил Рикардо. — Со мной Давид Толедо, наш кантор, и члены хевра кадиша, которые помогут подготовить тело вашей спутницы к погребению. Вам помочь отнести её в нужное место?

— Спасибо, не надо. Только покажите куда.

Мы с Гарсией занесли Соню в какую-то комнату и положили на длинный дощатый стол, застеленный клеенкой.

— Всё, ждите, мы займемся усопшей сами, — подтолкнула нас к двери одна из женщин.

Мы молча сидели в зале собраний. Раввин и кантор тихо обсуждали что-то между собой. Оно и правильно — утешать надо родственников, а мы даже не евреи, так что и беседы с нами вести не о чем.

Наконец, одна из женщин зашла и что-то тихо прошептала раввину, наклонившись к его уху.

— Всё готово, — произнёс Рикардо. — А почему вы не сказали, что покойная была узницей лагеря смерти?

— Потому что это ничего бы не изменило, — ответил я. — В Аушвице погибали не только евреи.

Мы пошли в ту комнату, где готовили Соню. Теперь она покоилась в простом деревянном гробу, укутанная в белый саван. Её одежда лежала внутри, сложенная аккуратной стопочкой. Раввин остался снаружи. Женщины накрыли гроб крышкой, и мы с Гарсией и кантором понесли его во двор синагоги, где стояла запряженная осликом телега.

— Здесь недалеко, — впервые обратился к нам кантор. — Несколько кварталов.

Он взял ослика под уздцы и повел его. Остальные пошли следом.

Как я и думал, кладбище у местных евреев оказалось совсем небольшим. Наверняка Рикардо придется рассказывать на собрании о необходимости молчания, чтобы община не подверглась гонениям.

Могилу уже вырыли. Не очень глубокую, чуть больше метра. Раввин остался метрах в пяти. Нас с Гарсией тоже отогнали в сторону, стоило нам сунуться к гробу.

— Вы можете только стоять и смотреть, — сказал раввин.

Гроб при свете двух фонарей опускали женщины из хевра кадиша. Интересно, а если бы Соня весила не сорок килограмм, а центнер, что бы они делали? Впрочем, и так нагрузка на них легла ого-го. Я подумал, что те три сотни песо, которые я собрался вручить Рикардо, отработаны до последнего сентаво.

Потом они втроем начали зарывать могилу по очереди. Причем лопату из рук в руки не передавали, а втыкали в землю.

Стоило грунту оказаться засыпанным на старое место, раввин скомандовал:

— Читайте Цидук а-Дин.

Кантор глубоким красивым голосом начал:

— Твердыня! Совершенно дело Его, ибо все пути Его — справедливы…

Молитва оказалась довольно-таки долгой, но он прочитал её без запинки. На своем месте человек. Даже Гарсия впечатлился.

Сразу после этой молитвы кантор начал читать поминальный кадиш:

— Йитгадаль вэ-йиткадаш шме раба…

У него даже голос слегка поменялся, а некоторые строки он вообще произносил нараспев. В конце мы услышали «Амен» от женщин из хевра кадиша, и на этом похороны закончились.

Я подошел к раввину и отдал деньги:

— Возьмите пожертвование для вашей общины. Её звали Соня. Если мы сможем выяснить её имя, я напишу вам.

— Хорошо. До тех пор на могиле будет стоять табличка «Соня, дочь Авраама».

— Теперь мы можем попрощаться?

— Да, конечно.

Гарсия пошел вперед, я за ним. Из-под моей ноги выскочил маленький камешек. Я наклонился и поднял его.

Гарсия подошел к могиле, буркнул: «Прощай, Соня», и уступил место мне. Я присел и положил камешек сверху свежей земли. Так, просто память. Никаких клятв продолжить и всё прочее. Соня и без этого знала, что мы не остановимся, к чему слова?

Глава 22

Кордова — хороший город. Спокойный. Они тут все живут своей «маньяной» — что-то сделаю, но не сейчас. Такая же неспешная сиеста, как и в более жарких краях, хотя здесь после полудня совершенно спокойно можно не только лежать в зашторенной от солнца спальне, или не торопясь прогуливаться в тени, но и работать. Просто местным об этом еще никто не сообщил.

Несмотря на свою красоту, Кордова не казалась мне местом для отдыха или безмятежного существования. Воздух здесь чистый, прохладный, временами с каким-то неуловимым запахом горных трав, но я чувствовал, как гнетущая неопределённость висит в нём, словно липкий туман. Все мы жили по главному завету разведчика и просто ждали. Инструкций не поступало, и когда наверху решат нашу судьбу, оставалось неизвестно. У них там, наверное, тоже царила маньяна.

К сожалению, в квартире, которую Фунес снял для нас, такой просторной и вполне комфортной, не было радиоприёмника. Чтобы узнать новости, приходилось идти на улицу. Да, я довольно быстро преодолел расстояние от «лишь бы клопы не кусали» до «как можно вообще без радио». Мир за стенами дома продолжал жить своей жизнью, а мы оказались отрезаны от него, словно в изоляции.

Чтобы хоть как-то восстановить связь с внешним миром, я каждое утро, едва солнце поднималось над крышами домов, отправлялся в маленькое кафе через дорогу. Небольшой закуток, пропахший кофе, жареным хлебом и каким-то дешёвым табаком. С утра пораньше они начинали работать, чтобы успеть обслужить мелких чиновников, идущих на службу. Днем здесь всегда сидели несколько посетителей, обсуждавших последние новости, а на столе, рядом с сахарницей и солонкой, лежала стопка свежих газет, которую я брал, пока ждал свой заказ.

Заголовки пестрели привычными для нас новостями, хотя и подавались они совершенно иначе. О жертвах перестрелки в Ункильо писали много, иногда даже с фотографиями, хотя качество печати не позволяло рассмотреть лица. Журналисты смаковали детали, строили догадки, кто мог быть виновником такого беспрецедентного побоища. Происшествие вызвало большой резонанс, городок, прежде славившийся своим спокойствием, теперь стал предметом самых невероятных слухов. Могущественные преступные группы, бандитские разборки — вот основные версии, которые тиражировались в прессе. О найденных на пожарище в Рио-Себальос четырёх трупах сообщали с меньшим энтузиазмом, как о чём-то обыденном, что происходит каждый день. Жертвы, личности которых установить пока не удалось, просто пополнили статистику насилия. И что самое поразительное: совершенно никто не связывал эти события воедино. Два эпизода, разделённые десятком километров, представлялись журналистам абсолютно независимыми, не имеющими общей нити. Это значило, что наша работа, несмотря на все промахи, оказалась не такой уж плохой. Никто не вышел на наш след. Или полиция решила не предавать огласке, что один из сгоревших в пожаре застрелен, а остальные трое погибли от ножевых ран?

Тем временем в Буэнос-Айресе убили ещё одного бывшего нациста. Об этом сообщали уже как о привычном деле, словно такие новости стали частью повседневности. Журналисты отмечали, что многие уезжают из Аргентины — в Парагвай, Бразилию, Чили. Казалось, запущенная нами волна паники уже приобрела необратимый характер. Цитируя статью в «Нью-Йорк Таймс», журналисты с лёгкой иронией писали: «нет никакой гарантии, что мстители не найдут их и в других странах — так зачем тратиться на переезд?» Нацисты бежали, чувствуя, что земля горит под ногами. А ведь раньше и Аргентина и Бразилия для этих тварей были вполне комфортным местом. Все, что их просили власти по прилету — «не забыть снять черную форму».

С остальными я общался мало. С Карлосом переговаривались немного, кроме приветствий почти ничего. Я подолгу гулял по окрестным улочкам, стараясь обходить людные места, и читал книгу, взятую у Сони. Даже не думал, что мне будет так интересно изучать историю семьи этого Ван Луна. Потрепало мужика, конечно. Надеюсь, к концу книги он получит заслуженное и заживет спокойно и счастливо.

Первые пару дней мне хотелось съездить на еврейское кладбище и проведать там могилу Сони, но потом решил, что лишний риск не нужен. А вдруг полиция обнаружила свежее захоронение и связала её смерть с перестрелкой? Конечно, это совсем уж фантастически звучит, но лучше не рисковать. История, как Фунес в огромном городе, в районе, где он не жил, столкнулся прямо на улице со своим недоброжелателем, еще жива в моей памяти.

На третий или четвертый день меня позвал Фунес. Странно, не ожидал. Инструкций мы до сих пор не получили, а о соблюдении осторожности и воздержании от загулов и прочих непотребств он сказал нам в самом начале. Мы тут все — люди сознательные, проверено неоднократно, лишний раз напоминать не надо.

— Ты же аптекарь? — с порога огорошил меня Фунес.

— Помощник аптекаря, — на всякий случай уточнил я. — Это не одно и то же.

— Брось, не до тонкостей, — махнул он рукой. — Франциско заболел. Третий день уже. И лежит, не признается. Сходи, посмотри, что с ним.

Ну да, если я в аптеке работаю, то приобщился к вековой мудрости, как только первый раз в руки швабру взял. Но говорить ничего не стал. Не пойму, что с нашим радистом, так и скажу.

Диагноз оказался ясен еще на пороге. Стоило мне открыть дверь, как вдохнул тяжелую смесь запаха испражнений, кислого пота и какой-то затхлости.

— Сколько раз в день? Температура есть?

— Знобит, — простонал Франциско. — Хожу… ну раз восемь за день. Но там нечем уже… Позывы остались.

— Сколько дней?

— Три.

— Кровь?

— Ну да, слизь, прожилки крови.

— А что ж ты молчал? Лечиться надо! Само не пройдет!

— Так у меня травки с собой… Хорошо помогало раньше… Думал, и сейчас…

Я подошел и попробовал лоб Франциско. Градусов тридцать восемь, не меньше.

Фунес ждал результат осмотра.

— Дизентерия у него. В больницу надо, пока есть возможность. Сами понимаете, — сообщил я.

Аргентинец кивнул. От этой болячки вымирали целые роты на фронте. С этим шутить нельзя.

— Дома никак? Купим лекарства, какие надо.

— Он обезвожен. Язык сухой. Здесь это может затянуться. А если состояние ухудшится?

Вот в чем преимущество большого города — всегда можно найти необходимое. Прошла пара часов, и к нам явился врач, которого Фунес нашел в телефонном справочнике. Он подтвердил мои предположения. Также настоял на больнице, вызвал карету скорой помощи, которая отвезла больного в католический госпиталь, где, как ни странно, лечили антибиотиками, а не прикладыванием ко лбу иконок и соборованием.

И не то чтобы наш Франциско сразу пошел на поправку, но хоть хуже ему не становилось. А дня через три и пробочку снизу приладили, и новомодными лекарствами убрали температуру. А внутривенные вливания немного приободрили парня.

Из соображений безопасности посещал его я один. То ли потому, что как младший отвечал за все сразу, то ли сыграл флёр приобщенного к медицине — не знаю. Хотелось бы верить, не из-за того, что потерять не жалко, если такое случится.

На восьмой день нашего сидения в Кордове Фунес встретился с курьером из Буэнос-Айреса. Им оказался тот самый неприметный человек, который приезжал к нам в Неукен, передав заодно письмо от Люсии. Я втайне надеялся, что после его отъезда мне передадут ещё одну весточку от Люсии, которая хоть немного скрасит моё ожидание, но чуда не случилось. Курьер просто вручил Фунесу толстую папку с документами, коротко кивнул и, не говоря ни слова, ушёл. Мне оставалось только разочарованно вздыхать. Правильно тогда сказал Карлос — на операции контактов со своими почти не бывает.

Фунес, как всегда, не стал тянуть интригу. Он объявил, что получил инструкции от руководства, и нам одобрили продолжение операции. Но добираться до Оэнау, конечной цели нашей миссии, придётся в обход. Сначала группе надо доехать до Эльдорадо — маленького поселка в провинции Мисьонес, расположенного на берегу Параны. Оттуда нас должны переправить через реку, а потом предстояло преодолеть примерно сто пятьдесят километров до Оэнау, который находился уже на территории Парагвая. Новый маршрут, новые препятствия.

— А как же Франсиско? — спросил я, вспомнив радиста, который лежал в больнице, слабый и измученный. — Если он поедет сейчас, то может не выдержать дорогу. Мы должны его дождаться.

Фунес посмотрел на меня вроде с некоторым недоумением. Что-то такое скользнуло на его лице, не задержавшись.

— Выдвигаемся через неделю, — ответил он. — Франсиско успеет выздороветь и окрепнуть. К тому же мы поедем на поезде — это лучший способ преодолеть полторы тысячи километров. Риск минимален.

Я кивнул. Полторы тысячи километров. В моём представлении это было бесконечное расстояние, которое невозможно проехать без приключений. Но Фунес, казалось, ничего не боялся. В его словах чувствовалась уверенность.

Группа разделялась на две части. Сначала едут три человека — я, Франсиско и Альфонсо. Мы должны ждать остальных в гостинице, адрес которой получим непосредственно перед выездом. Фунес, Гарсия и Карлос едут на следующий день. В поезд они покупают отдельные билеты и по дороге не контактируют друг с другом, что бы ни случилось. Это сделано для того, чтобы в случае провала одной из групп, другая могла продолжить выполнение задания. Или избежать опасности. Логично, но всё равно тревожно.

Я понимал, что начинается новый этап нашей миссии, гораздо более серьёзный, чем до этого. Эйхман, Менгеле, Прибке — всё это лишь подготовка, первый шаг. Теперь нам предстояло проникнуть в страну, где могли ждать совсем другие опасности. И дотянуться до фигуры, которая имеет мировое значение. Борман… Он ведь не только смог сбежать из Германии. Но и организовать операцию прикрытия. Похоже, на мосту через Шпрее убили двойника рейхсляйтера…

Я специально сходил в библиотеку и посмотрел на карте, где это самое Эльдорадо находится. Нашел крошечную загогулину мироздания почти на берегу Параны. Судя по размерам, назвавшие его так решили пошутить. Ничего похожего на легендарный золотой город. Скорее всего, там стоит пара десятков хижин, в которых живут рыбаки, промышляющие контрабандой.

А еще я поинтересовался, что же там сейчас в этом Парагвае происходит. И это мне совсем не понравилось. Сеньор Альфредо Стресснер Матиауда, который у них за главного — наполовину немец, и землячков своих встречает с распростертыми объятиями. Так что случись что — бежать будет крайне трудно.

Через неделю Франциско вернулся из больницы. Он выглядел очень слабым, бледным, его лицо осунулось, а глаза казались потухшими. Но несмотря на это, он не хотел прекращать своё участие.

— Я готов, — сказал он осипшим, едва слышным голосом. — Не подведу.

Фунес лишь кивнул. Вряд ли он ждал, что Франциско заявит о необходимости еще полечиться и подождать, когда вернется в форму.

Ехать до Буэнос-Айреса предстояло почти сутки. Фунес выдал билеты, назвав адрес гостиницы, где надо ждать остальных. Не стал спрашивать, как туда добираться. Таксисты точно знают, довезут. Собираться мне почти и не надо — бросить в чемоданчик одежду да предметы гигиены. Вот и всё моё имущество. Рассказы сеньора Борхеса давно оставлены на сиденье автобуса. Незачем таскать за собой то, что не пригодится никогда. Можно и потом купить, если понадобится. Я взял в дорогу книгу, которую забрал у Сони — роман Перл Бак «Хорошая земля». Хоть чем-то можно отвлечься от гнетущих мыслей. Хотя, сдается мне, ничего у этого Ван Луна хорошего не будет: счастье от него так же далеко, как и в начале книги, а все трое сыновей надежд не оправдали, и отца поддерживать не захотели.

На вокзал мы приехали порознь, когда до отхода поезда оставались считанные минуты. Так что вагон уже гудел от голосов. А как же, второй класс — не первый, где пассажиры вежливы и молчаливы. Здесь тихо разговаривать не умеют, и чувства выражают бурно. Я нашёл своё место и устроился у окна, сунув чемоданчик под деревянную скамейку. Жаль, конечно, что Фунес зажлобил первый класс — здесь мест для сна не предусмотрено, можно только плед у проводника взять, и ноги вытянуть, если получится. Ну и выйти прогуляться на больших станциях по ходу маршрута. Я уже посмотрел и запомнил: Росарио, Сан-Николас-де-лос-Арройос, Кампана и Пилар. В вагон-ресторан я и задаром не пойду. Нет у меня к ним никакого доверия. Заплатишь втридорога, так тебя за твои же деньги накормят тухлятиной.

Я достал книгу и начал читать. А что, светло и не трясёт, а разговаривать не с кем. И тут пришли попутчики. Вроде ничего, нормальные мужики средних лет, судя по внешнему виду — работяги. Поздоровались, сразу достали эмпанады и начали закусывать. Потому что немного выпили заранее. А мне что — выпить в дороге всякий может себе позволить. Пока не мешают.

Поезд тронулся, и примерно через полчаса соседи начали играть в конкиан. Тоже дело обычное. Мне вдруг вспомнилось, как в Гисе, ожидая связного, Педро с Мигелем точно так же играли в эту игру, коротая время. Они смеялись, шутили, и подкалывали друг друга. Эта мысль вызвала во мне лёгкую тоску по прошлому, по тем временам, когда всё казалось проще, а цели — яснее.

Попутчики, похоже, продолжили какой-то бесконечный матч — постоянно вспоминали прошлые выигрыши и досадные недоразумения. Но делали это не очень хорошо. Чувствовалась в них какая-то злость.

— Давай, парень, к нам, — пригласил меня в паузе между раздачами один из игроков, сидевший рядом со мной. — Что ты уткнулся в эту книжку? Так и жизнь мимо пройдёт, не заметишь.

— Спасибо, но нет. Играю я очень плохо, боюсь испортить вам компанию.

— Да давай, мы и сами — игроки так себе, — начал наседать его сосед.

— Простите, сеньоры, откажусь. Не люблю я карты.

Они лишь пожали плечами, и продолжили свою игру. Я, прикрывшись книгой, стал наблюдать за ними. Мои глаза, натренированные Карлосом, быстро подметили несколько деталей. Двое из игроков — шулера, и не очень умелые. Один из них, худощавый мужчина с нервным тиком, постоянно отвлекался, его взгляд то и дело скользил по рукам партнёров, пытаясь угадать их карты. Другой, тучный, с красным лицом, слишком явно подтасовывал колоду, но делал это так неуклюже, что любой внимательный наблюдатель мог заметить его фокусы. Ну и перемигивались они, а еще постукивали по краю стола, подавая друг другу знаки. Я лишь усмехнулся. Мир полон таких «профессионалов», которые думают, что умнее других.

В Росарио я вышел на перрон и купил себе миланесу. Прошелся, разминая ноги. Встретил Альфонсо и перекинулся с ним парой слов. У них с Франциско, с которым они в одном вагоне, но на разных местах, всё в порядке.

Выходили и мои попутчики. Взяли дешевого вина, еще эмпанад с мясом, и продолжили развлечение. Каталы пили меньше, зато охотно подливали своим жертвам. Игра у них уже вошла в фазу «а давайте по паре сентаво, чтобы не скучно ехать». Сейчас наивным ребятам дадут выиграть, да не раз, а потом «счастье повернется». Вот вроде все знают про такое, но постоянно попадают в истории, когда остаются только в той рубашке, что на них надета.

Я вмешиваться не стал. Мне они все чужие, и переживать, что кого-то скоро обдурят, смысла нет. Кто знает, может, вот у этого, сидящего рядом со мной, ребенок больной, и он добывает с напарником средства для лечения?

К сожалению, мирным исходом матч не закончился. Я уже и задремал, и даже сон какой-то увидел, когда меня разбудила негромкая перебранка. Проигрывающему показалось, что колоду перетасовали не так, как положено по канону. Дернулась рука у сдающего. Я закрыл глаза, надеясь, что это рядовой эпизод, и сейчас они продолжат, но не угадал. Крики стали громче, угрозы следовали без перерыва. А потом кто-то не выдержал и раздались глухие удары.

Когда шулер приземлился задницей мне на колени, я снова открыл глаза. Нет, ребята, мне пора. Двое уже достали ножи. Быть случайной жертвой в глупой пьяной поножовщине мне не хочется. Я быстро достал чемодан, вскочил на сиденье, и выпрыгнул в проход. Вроде задел кого-то, но оглядываться не стал. Нечего мне там делать.

Я бежал по проходу к двери в следующий вагон, задевая плечами и чемоданом выглядывающих зрителей. Ну вот, тамбур, и здравствуй, тишина и покой. Большинство пассажиров спали, но в приглушенном свете ночника я увидел, что свободные места есть. Я сел у окна, прислонился к холодному стеклу и закрыл глаза.

Глава 23

Гостиница в Буэнос-Айресе оказалась похуже кордовской. Отсыревшие стены с черными пятнами плесени по углам, протекающий кран с тонюсенькой струйкой воды, продавленный матрас и подушка толщиной с книгу. Ладно, нам здесь недолго сидеть. Наверняка после приезда Фунеса мы сразу двинемся дальше.

Вот кто у меня вызывал тревогу, так это Франциско. Слабый до ужаса с бледно-зеленой физиономией, он еле тащил свою поклажу. Посмотрев на эти мучения, Альфонсо забрал его барахло и понес сам. И всё равно радист едва поспевал идти с нами вровень. Хотя мы и не особо спешили.

И с едой у Франциско тоже беда. Когда мы втроем пошли поесть в кафе, он сразу отказался от жареной пищи — тошнит его до сих пор, хочется чего полегче. Видать, парня болезнь сильно зацепила. Осложнения после дизентерии часто случаются, как бы и у него не случилось.

Троица отставших прибыла на второй день. Фунес сразу собрал всех у себя в комнате.

— Вот документы, — он раздал нам паспорта с надписью «Республика Парагвай» на обложке. — Вполне надежные, но лучше лишний раз не показывать. Выезжаем завтра утром, поезд до Посадас отправляется в десять. Так что постарайтесь вернуться к этому времени, если задержитесь где-нибудь.

Ого, Фунес попытался пошутить. Надо записать, чтобы не забыть.

Когда все вышли, я задержался.

— Что там, Луис? — недовольно буркнул аргентинец.

— Франциско не сможет участвовать в операции, — выпалил я.

— С чего ты это взял? Мне он сказал, что готов. Еще в Кордове.

— Он слаб. Не в состоянии нести свои вещи. Да что там, он на третий этаж пока поднялся, задохнулся. Останавливался на лестнице, за перила хватался, чтобы вскарабкаться. Понимаете? Если бы у нас всё предстояло как раньше, когда радиста можно оставить на базе, а потом возить на машине в нужные места… Но нам предстоит преодолеть полторы сотни километров по бездорожью. Сами подумайте, сколько времени пройдет до того момента, когда Франциско придется тащить на себе?

— Пойдем, — Фунес поднялся из продавленного кресла и направился к двери.

Франциско сидел у себя в комнате.

— Командир? Что-то случилось? Я тут собирался проверить еще раз аппаратуру.

— Ну-ка встань, — сказал Фунес тем волшебным голосом, от звуков которого у любого возникало желание срочно справить малую нужду. — Бледный, не спорю. Пойдем со мной, дружище, пройдемся по улице. И ты, Луис, с нами.

Радиста хватило до стойки консьержа. Уже там он вспотел от слабости и у него появилась выраженная одышка. И это спуск, не подъем.

— Сможешь идти? — неожиданно ласково спросил Фунес. — Помощь не нужна?

— Нет, я сейчас… Отдохну немного…

— Возвращаемся, — решил аргентинец. — Понятно всё и так.

Да уж, сегодня радист даже хуже вчерашнего. Неужели осложнение на сердце?

В номере я усадил бледного, мокрого и задыхающегося Франциско на кровать.

— Мне всё ясно. Ты не можешь ехать, — выдал вердикт Фунес. — Сейчас свяжусь, тебя эвакуируют. Извини, Франциско, но ты больше не участвуешь.

— Но как же?.. Связь… — пробормотал радист.

— Разберемся. Надо будет, я на почту зайду и телеграмму отправлю, — довольно грубо ответил Фунес. — Давай, собирайся.

Мы ехали больше суток, и за окном медленно менялся пейзаж. Сначала мелькали бескрайние, выжженные солнцем степи, по которым лишь изредка брели стада коров, оставляя за собой облака пыли. Затем, по мере нашего продвижения на восток, они постепенно сменились болотами, чьи тёмные, заросшие тростником воды тускло поблёскивали под серым небом, а над ними, словно призраки, парили испарения. И, наконец, появились леса — густые, непроходимые, с вековыми деревьями, чьи кроны сливались в единое зелёное море, простирающееся до самого горизонта.

Ничего выдающегося в Посадас я не увидел. Вокзал, церкви, лавки, рынок, воняющий рыбой на весь город. Вот и всё.

Неприятным сюрпризом оказалось обстоятельство, что до Эльдорадо автобус ходит раз в неделю. Без гарантии. То есть может случиться так, что и не поедет. А пешком две сотни километров преодолевать как-то не хотелось.

Фунес пошептался с Карлосом, и тот пошел в сторону реки. Что он там будет искать? Лодку? Двести километров против течения? Только с мотором. И это путешествие не на один день. Вряд ли кто согласится.

Но Карлос вернулся довольный.

— Нашел грузовик, — объявил он. — Часа через три поедет, до места довезет. Ехать, конечно, быстро не получится, хозяин говорит, что дороги здесь не очень хорошие, но зато сегодня и до места.

Оказалось, водитель сильно льстил состоянию дорог. С чем он их сравнивал? С адом, куда случайно заехал? Грузовик преодолевал этот ужас со скоростью пешехода, трясло нас неимоверно. Даже Фунес скорчил гримасу на особенно удачной выбоине. Пейзаж вокруг создавал впечатление заколдованного места, где мы вынуждены кружить без конца: те же леса, болота, изредка разбавленные крошечными поселениями. И лишь водитель сохранял жизнерадостность, на привалах смоля без перерыва самокрутки да посмеиваясь своим же шуткам.

В Эльдорадо, маленькое поселение из пары десятков хижин с тускло освещенными окнами, мы попали только вечером. Думаю, любой конкистадор из тех полчищ, что искали легендарный золотой город, при виде этого утопился бы в Паране. Если здесь и есть ценности, то разве что контрабанда, которой наверняка промышляют все поголовно.

Стоило нам размять ноги после кошмарной поездки, Фунес с Альфонсо, не теряя ни минуты, отправились искать нужного человека, который переправит нас через Парану. Я остался с Гарсией и Карлосом, ожидая возвращения начальства.

— Перевозчик сможет отвезти нас только завтра, — сообщил Фунес. Его лицо, как обычно, не выражало никаких эмоций, но в голосе прозвучало лёгкое раздражение. — Придётся ждать.

Нашего проводника звали Пабло. У него в предках явно отметился не один индеец, и по сравнению с ним Фунеса можно считать кривлякой. Он провел нас в крохотную хижину, которая, скорее всего, использовалась им в качестве сарая для сетей. Она насквозь пропахла рыбой, сыростью и чем-то едким.

— Вон там, в углу, гамаки, развесите сами. До завтрашнего вечера всё равно делать нечего. Постарайтесь отдохнуть.

Дважды повторять не пришлось. Вытянуть ноги и разогнуть поясницу хотелось всем. Но поворочавшись, я понял, что уснуть прямо сейчас не получится. К тому же проклятая мошкара, проникающая сквозь дырявую москитку, так и норовила влезть то в ухо, то в нос.

Я вышел на улицу. Пабло сидел у стены и потягивал трубку с мапачо, таким ядреным, что у меня глаза защипало, хотя я стоял метрах в трех.

— Что, не спится? — спросил он спустя десяток секунд.

— Да, как-то тут у вас…

— У нас еще ничего. А к югу от Посадас начинается болото — ему конца нет. Вот там, парень, совсем беда. После любой царапины тело гниёт месяцами. Дышать нечем от болотной вони. Одежда разваливается в считанные часы. Побываешь там — и поймешь, что здесь еще довольно неплохо.

Весь следующий день мы бездельничали. Кстати, когда встало солнце, Эльдорадо мне показалось вполне симпатичным местом. Да, богатством здесь и не пахло, но какая-то красота имелась. А река и вовсе восхищала. Наверное, километр шириной. Если и меньше, то ненамного.

В обед Пабло накормил нас рыбным супом, предупредил, что после наступления темноты отправляемся. Не знаю кому как, а мне уже не терпелось двинуться дальше. Может, там будет хуже, чем здесь, но мы ведь не отдыхать приехали.

Перед поездкой перевозчик отдал Фунесу тяжелый деревянный ящик. Аргентинец открыл его и начал раздавать оружие: пара дробовиков «винчестер» досталась Альфонсо и Гарсии, себе и Карлосу он взял по маузеру, а мне достался браунинг. Я, собственно, на большее и не претендовал. Опыта стрельбы что из одного, что из другого у меня нет, так что пистолет для меня — самое оно. Зато патронов нам досталось — от души. Нагрузили мы заплечные мешки по самое никуда.

Мы погрузились в старую лодку, которая после этого чуть не черпала бортами воду из Параны. Но Пабло оставался совершенно спокоен.

— Здесь нет пограничников? — спросил я у него.

Он промолчал. Лишь слегка кивнул головой. Наверное, вчерашний рассказ о болотах исчерпал его запас говорливости. Впрочем, я мысленно уже высаживался на противоположный берег.

Фунес не объяснял, как мы доберемся до Оэнау. Может, объявит после пересечения реки. Он командир, ему виднее. А наше дело маленькое — выполнять приказы.

Пабло оттолкнул лодку и неожиданно легко забрался в нее. Качнувшись, посудина зачерпнула-таки забортной воды, но хозяин не обратил на это внимания. Вставил весла в уключины и сделал первый гребок.

Вся поездка прошла в тишине, которая прерывалась только всплесками от рыбы, редкими вздохами лодочника, да криками ночных птиц. Ущербная луна много света не давала, да еще то и дело скрывалась за тучами, так что рассчитать остающееся расстояние я не мог. Чтобы занять себя, я принялся мысленно считать в надежде оценить затраченное на поездку время, но сбился, не дойдя и до первой тысячи.

Как я ни ждал конца переправы, но лодка ткнулась носом в парагвайский берег совершенно неожиданно.

— Давайте, выходим, приехали, — сказал Пабло.

Я спрыгнул третьим, следом за Фунесом и Гарсией, и мои ноги тут же утонули в мягкой, вязкой грязи. Хорошо, что еще перед посадкой в лодку я взял пример с более опытных товарищей и снял ботинки. Сейчас бы промочил всё на свете. Запах, стоявший здесь в воздухе, ничем не отличался от того, что я чувствовал на том берегу: влажной земли, каких-то трав и чего-то сладковатого, похожего на гниющие фрукты.

— Ждем, — коротко скомандовал Фунес, когда Пабло, не прощаясь, отчалил в сторону Аргентины.

Мы отошли подальше от воды, где посуше, и сели на траву. Альфонсо остался стоять. Впрочем, это помогло не сильно, потому что появление возле нас двух индейцев оказалось совершенно им незамеченным. Да и никто из нас ничего не заметил. А ведь вроде и тучи разошлись, и видно что-то. Тем не менее, низкорослые и коренастые мужички встали перед нами как чертик из табакерки.

— Фунес? — спросил один из них.

— Да, — ответил аргентинец.

— Идти за мной, — выдал он короткую инструкцию, и пошел к лесу.

Ну вот, ни здрасьте, ни как дела у вашей тёти. Наши проводники даже не представились.

Я подхватил свой мешок, вдел руки в лямки, и пошел следом за Карлосом. Получается, я сильно преувеличивал, когда думал, что руководство пребывает в постоянной маньяне. Ведь им понадобилось найти Пабло, уговорить его помочь нам, доставить ящик с оружием, и одновременно с этим в другой стране подготовить проводников, да еще и свести всё это в одно время и в том же месте, и без накладок.

Индейцы шли молча, не оборачиваясь. Возможно, им было всё равно, успеваем ли мы и не появились ли у нас какие-то потребности. Но это ведь не их забота. Готовиться к маршу по пересеченной местности должны мы сами.

Мы прошли километра три по лесу, причем никакой дороги, даже звериной тропы, я не наблюдал. Пару раз в почти полной темноте я спотыкался. И не я один. Шедший передо мной Карлос тоже несколько раз чертыхнулся вполголоса.

Наконец, проводники остановились на какой-то небольшой поляне.

— Здесь до солнце, — показали они на траву и куда-то скрылись.

Ну и ладно. Земля теплая, не сыро, можно и подремать немного.

Наверное, Фунес индейцам доверял, потому что даже дежурство по охране не назначил. Или я не заметил, как он это сделал.

Разбудили нас в предрассветных сумерках. Правда, не все из наших оказались такими засонями как я. Альфонсо уже успел вскипятить воду в котелке, и мы на скорую руку позавтракали не всухомятку, а запивали походную еду свежезаваренным кофе. Может, кому-то это варево и показалось бы не очень соответствующим каким-то там канонам, но не мне. Горячая пища в походе — первое дело. Даже если пьем по очереди из одной кружки.

Индейцы сидели в стороне и молча ждали, когда мы закончим трапезу. Но стоило нам собрать вещи и потушить остатки костра, как они встали, и тот же, что командовал вчера, сказал:

— Идти мало.

Что он имел в виду? Отрезок пути небольшой? Его испанский звучал кошмарно. Слова звучали отрывисто, неразборчиво, словно они говорили на каком-то другом языке, который я не мог понять. Ладно, старшие товарищи пускай озаботятся пониманием и общением. А я постарался надеть свой мешок поудобнее, и постарался случайно не влететь в спину Карлосу.

Километра через три мы подошли к пикапу, такому древнему на вид, что способность к самостоятельному движению этой развалины вызывала большие сомнения. Кто произвел на свет это чудо, вряд ли известно — шильдик отсутствовал, что и не удивительно: половина капота в этой машине какими-то умельцами сделана из кое-как гнутого кровельного железа. Ну и покрасили потом своё творение малярной кистью. Кузов выглядел соответствующе.

Мы погрузились, говорливый индеец сел за руль, и… Я сразу вспомнил путь в Эльдорадо. Правда, здесь выбоин меньше, потому что дорога большей частью состояла из намеков на колею, идущую сквозь заросли. Кроме того, что нас трясло и подбрасывало на каждой кочке, а пыль, поднимающаяся от колёс, проникала в нос и рот, так еще и ветки иногда хлестали довольно болезненно. Да и сама машина тряслась неимоверно. Передачи переключались с таким скрежетом, что каждый раз я думал, что именно вот здесь наступил конец поездки.

Раза три мы всё же останавливались: однажды — долить бензина из канистры, и дважды — просто так, справить нужду. Обед никто устраивать не собирался.

Вечером мы остановились на ночлег, разбив лагерь на небольшой поляне, окружённой высокими деревьями. Мошкара, явно ожидающая нас в засаде, радостно полетела к нам тучей. Москитки помогали слабо. Казалось, эта дрянь лезет даже сквозь отверстия, которые меньше размерами этой египетской казни.

Индейцы уселись на бревнышке, Гарсия и Альфонсо отправились в охранение, а мы с Карлосом пошли искать топливо для костра. Через каких-то полчаса желанный ужин стал совсем близким.

Проводники не побрезговали, и поели с нами того, на что хватило кулинарного таланта Гарсии. Главное — горячее, а значит, хорошее.

— Сколько нам осталось? — спросил я у индейцев после ужина.

Они переглянулись, а затем тот, который до сих пор молчал, ответил неожиданным баском:

— Завтра. Перед ночь, — а потом добавил для ясности: — Один день.

Я почувствовал прилив облегчения. Всего один день вытерпеть этот ужас, и мы будем на месте.

Утром оказалось, что нам предстоит идти пешком. Пикап больше не мог проехать, дорога здесь превратилась в узкую тропу, петляющую сквозь густые заросли. Вот почему проводники шли вдвоем. Один остался возле пикапа. Не знаю, собрался ли он там ждать своего напарника, или отгонит колымагу куда-то. Нам никто не сообщил.

Мы шли по джунглям, пробираясь сквозь ветки, перешагивая через корни, а временами проваливаясь в вязкую грязь. Да уж, после такого я вряд ли спокойно буду реагировать на предложения прогуляться по лесу. Радости мало. И короткие привалы никакого удовольствия не доставляли, потому что проклятый лес стоял перед глазами и нашептывал: «Добро пожаловать, дружище! У меня тут для тебя столько интересного!»

Я шел, ничего не замечая от усталости. И вдруг движение закончилось, причем так неожиданно, что я чуть не врезался в чью-то спину. Проводник оглянулся на нас, потом показал вперед, где между деревьями виднелся светлый промежуток.

— Оэнау, — коротко бросил он, развернулся, и ушел в джунгли.

Глава 24

Когда Альфонсо разбудил меня на дежурство, я встал отдохнувшим. Ну, почти. По сравнению с тем, каково мне пришлось, пока мы сюда шагали. Индейцы-проводники, конечно, показали нам, кто в джунглях хозяин. Таким как я туда лучше вообще никуда не соваться.

С утра мы быстро позавтракали, и Карлос с Гарсией отправились на разведку. Тут этого Оэнау — плюнуть да растереть. Несколько десятков домов, вот и весь посёлок. Такой осмотреть — даже я бы смог. Наверное. Тем более, что лес недалеко от окраины, прятаться есть где.

Новости пришли быстро. И трех часов не прошло, как наши вернулись.

— Живёт он не в самом Оэнау, — начал Гарсия. — На отшибе, километра полтора на юго-восток. Туда ведет довольно неплохая дорога, дальше — тупик. Видно, что раньше о безопасности думали больше. А сейчас там даже трава вокруг не кошена и кустарники чуть ли не рядом с оградой. Охрана есть. Выяснять не стали, пошли назад.

— Хорошо, — кивнул Фунес. — Сейчас отдыхать, потом Альфонсо возьмет Луиса, сходят, еще посмотрят. Если что, переберемся поближе.

Мы и пошли. Ориентиры, которые нам дали Карлос и Гарсия, вывели нас в нужное место. Его укрытие оказалось отдельным зданием, стоящим на небольшом возвышении, откуда открывался хороший обзор окрестностей. Дом добротный, хоть и не слишком броский, из светлого камня, на заднем дворе небольшой сад. А по периметру стояли небольшие вышки — метра два в высоту, на которых стояли часовые с винтовками.

— Давай, Луис, следи за ребятами, что они да как, а я с той стороны посмотрю, — махнул Альфонсо куда-то за дом.

За три часа наблюдения я увидел смену часовых, и выяснил, что служба у них — не бей лежачего. На посту покуривают — не в открытую, но и особо не прячутся. Начальник караула их не проверяет. Один из сторожей выглядел вполне себе европейцем, двое — явно местные, четвертый — под вопросом. Просто бинокль забрал Альфонсо, а мне с того места, где я прятался, не очень-то и видны подробности. Но как учил меня Карлос — замечать надо всё.

Напарник вернулся, когда солнце уже всерьез клонилось к закату. Сумерки здесь довольно короткие, и я уже думал, что мы расположимся здесь на ночь. Но нет, ошибался. Мы ускоренным темпом вернулись к нашим посветлу.

Фунес, послушав наши доклады, лишь усмехнулся:

— Есть с чем работать. Думаю, скоро мы точно узнаем, как войти туда и выйти.

На следующий день Альфонсо и Гарсия двинулись на основательную разведку. А мы пока остались на месте. Переезд поближе к месту атаки Фунес решил оставить на потом: если нас кто-нибудь увидит здесь, то вряд ли решит связать с домом на отшибе с другой стороны поселка.

Через сутки вернулся Альфонсо. Они видели мужика, живущего в доме. Выходил в сад, прогуливался. Насчет шрама на лбу ничего не известно — далековато для таких мелких деталей, даже если смотреть в бинокль. Караул привозят в девять утра, в нем две смены по четыре часовых и один начальник. Самое неприятное: ночью во дворе выпускают не то пять, не то шесть крупных собак, а утром их убирают в вольер. Еще есть легковой автомобиль в гараже.

— Луис, Карлос, идёте на смену. Продолжить наблюдение, — скомандовал Фунес. — Посмотрим, спешить нельзя.

Ну да, нас слишком мало, чтобы решиться на необдуманный штурм. Даже без подкрепления у обороняющихся численное преимущество. А как скоро может прибыть подмога?

Наши сутки наблюдения ничего нового не дали. Всё то же самое, что увидели и Альфонсо с Гарсией. Спустя сутки Карлос отправил меня на базу с докладом.

Фунес принял решение атаковать поместье днём.

— Никто не ждёт нападения в светлое время суток, — объяснил он, выслушав меня. — Тем более, в этом захолустье. Они расслаблены, собаки заперты. Это наш шанс.

План звучал просто и казался эффективным. Альфонсо и Гарсия должны снять два поста охраны, расположенные ближе всего к дому, и прорваться к нему. Тем временем Фунес, Карлос и я брали на себя остальных часовых и отдыхающую смену, которая располагалась в небольшом флигеле неподалеку от основных ворот.

Мы наблюдали за домом Бормана ещё сутки. Ничего не менялось. Караул сменился в то же время, собаки рычали и лаяли ночью. Борман изредка появлялся на террасе и гулял в саду. Будь у нас снайпер, всё решилось бы очень просто.

Наконец, наступил день Икс. Утро выдалось жарким и душным. Воздух, казалось, застыл, ни единого дуновения ветерка. Солнце немилосердно палило, выжигая всё вокруг. Мы медленно выдвинулись к поместью. Проверили оружие, сняли с предохранителей. Я чувствовал, как по моей спине струится пот, а ладони становятся влажными. Ноги, казалось, сами несли меня вперёд, словно я был частью какого-то неведомого механизма.

Атака началась довольно быстро. И поначалу всё пошло как по нотам. Сначала Альфонсо и Гарсия сделали свой ход. Выстрелы прозвучали почти одновременно, слившись в один протяжный треск.

Затем настала наша очередь. Фунес и Карлос сняли оставшихся на вышках и не успевших сделать что-нибудь часовых, и мы перемахнули через не очень высокий забор. Один из часовых еще шевелился, и Фунес выстрелил в него еще раз. Прошло сколько? Секунд пять, не больше. Теперь нам надо добежать до флигеля, в котором отдыхала смена охраны. И там ещё никто не успел отреагировать.

Нам оставалось совсем ничего, метров пятнадцать, когда дверь пристройки распахнулась, и оттуда выбежал первый из сидящих там охранников. Карлос остановился и выстрелил. Есть попадание!

Мы побежали дальше. Из флигеля раздались выстрелы, и я бросился в сторону, чтобы меня не заметили из окна. Пули свистели вокруг, поднимая столбы пыли. Я стрелял в ответ, пытаясь попасть в мелькающие в проёме окна силуэты. Я видел, как Фунес стреляет, а Карлос пытается обойти флигель с фланга.

В какой-то момент, когда мы уже почти ворвались внутрь, я увидел, как Карлос упал, прижимая руку к груди. Я замер, пытаясь понять, что произошло, но тут же боль пронзила моё левое плечо. Фунес, выстрелил в окно и прикончил последнего охранника. По крайней мере из флигеля никаких звуков я не слышал.

— Не стой! — крикнул командир. — Вперёд, в дом!

Я оглянулся на Карлоса. Он лежал неподвижно, с закрытыми глазами. Неужели? Но я не мог остановиться. Приказ есть приказ. Я кивнул Фунесу, стиснул зубы, и, преодолевая боль, бросился вперёд.

Мы забежали в дом. Сразу за дверью в прихожей я чуть не споткнулся о труп какого-то старика, лежащий у порога. Кто это? Слуга? Собачник?

— Оставайся здесь, охраняй вход! — крикнул Фунес, не останавливаясь. Он бросился на второй этаж, откуда раздавался шум борьбы. Звуки ударов, приглушённые крики — всё это сливалось в единую какофонию. Я слышал, как что-то с грохотом упало, а затем — выстрелы.

Меня качало из стороны в сторону, я прижался к стене, держа пистолет наготове и пытался понять, что творится наверху, прислушиваясь к звукам. Что там с Гарсией и Альфонсо? Живы ли они? Дрожащей рукой я начал вытаскивать перевязочный пакет. Надо хоть как-то забинтовать рану, потом разберемся.

Но не успел я даже разорвать упаковку, как сверху раздался взрыв. Глухой, мощный хлопок, от которого стены задрожали, а с потолка посыпалась штукатурка. Что это было? Граната? Я бросился наверх, забыв о своей ране.

В первой же комнате от лестницы, прямо у распахнутой двери, из проема которой резко несло взрывчаткой и летела пыль, лежал Альфонсо. С дырой в груди и лужей крови под ним.

Я шагнул внутрь комнаты. Перед столом, на полу, лежал Фунес. Его рука прижималась к груди, на которой расплывалось большое тёмное пятно. Он тяжело дышал, а на губах пузырьками расплывалась кровь.

На полу лежали еще два тела. От двери я видел только ноги, одна пара в сапогах, другая в домашних тапочках. Моё сердце замерло. Неужели это…

Я подошёл ближе, и увидел Гарсию. Он лежал на боку, и вместо правого глаза на меня смотрела зияющая рана. И тоже кровь.

Рядом с Гарсией, чуть не в обнимку, лежал ещё один мужчина. Лет пятидесяти с лишним, крупный нос, залысины. На его лбу, чуть выше правой брови, я увидел небольшой, но заметный шрам. Он был ещё жив. Из его рта исходил сильный запах миндаля.

Наверное, когда ему конец, разгрыз спрятанную во рту ампулу с цианидом. Но яд не подействовал. Цианиды очень нестойкие. А потом, когда вбежал Фунес, взорвал гранату.

Я поднял пистолет. Чёрный, блестящий ствол, казалось, сам наводился на его голову. Я не колебался. Мой палец плавно нажал на спусковой крючок. Раздался глухой хлопок, и тело дёрнулось, а затем обмякло. Кровь хлынула на пол, смешиваясь с запахом миндаля.

Всё. Свершилось.

Фунес, до этого молчавший, вдруг заговорил.

— Уходи, Луис, — прохрипел он. — Сейчас сюда приедет подмога. Полиция. Они найдут нас. Достань… в правом кармане… деньги… Пробирайся на восток, к реке… Уходи в Аргентину…

Я смотрел на него, на его бледное лицо, на кровь, расплывающуюся по груди. Он умирал.

— Фунес, там есть машина, — начал я, слова застряли в горле — Отвезу вас в больницу! Прорвемся, они не успеют!

— Уходи! — прохрипел он — Это… приказ!

Пачка довольно большая, но я сунул ее в карман, не разглядывая. На эти деньги Фунес собирался переправить назад всех нас.

— Прощайте, — прошептал я, и побежал вниз по лестнице. Там во дворе Карлос, может, его можно спасти. Он лежал на том же месте. Я опустился на колени, повернул его на спину, и сразу понял, что уже поздно.

Уже с трудом я дошел до крыльца, привалился к притолоке. Сил не осталось.

Я сидел, прислонившись спиной к шершавой деревянной притолоке входной двери, ощущая легкий ветерок с востока. Левое плечо горело. Рукав уже промок от крови. Я расстегнул рубашку, снял ее. Рана вроде пустяковая, содрало кожу. Разорвал перевязочный пакет и начал бинтовать плечо. Самому делать это не очень удобно, и первая попытка позорно провалилась.

Из флигеля я услышал стон. Значит, один из охранников Бормана выжил. Пока. Добивать его не хочется. Ведь для этого придется идти туда.

Я глубоко вздохнул, пытаясь отогнать дурноту, накатившую с новой силой. Попробовал пошевелиться, но каждое движение отзывалось болью в плече.

Надо перевязать рану. Но руки, словно чужие, отказывались повиноваться. Правая рука дрожала, пальцы не слушались, и я с трудом разорвал новый пакет. Но перевязывать сразу не стал, а вместо этого отпил из фляжки. Стало чуть легче, но совсем немного.

Я пододвинулся к стене и выполнил сложный акробатический трюк: наложил на рану ватно-марлевую подушечку и прижал ее плечом к стене. Вот какой я умница. Дальше всё пошло проще, по крайней мере после первой пары закрепляющих туров. Минут через пять я понял, что готов. Пора уходить отсюда. Я еще отпил из фляги, и поднялся.

Перед глазами снова промелькнули лица. Эйхман. Менгеле. Прибке. Плюс сегодняшние. Их глаза, полные ужаса. Или ненависти. Неважно. Они все мертвы. Я исполнил свою клятву. Стоило ли оно того? Не знаю. Осталась только пустота. И боль.

Стоны в флигеле прекратились. Всё, охранник кончился. И мне пора. Я вышел через ворота и пошел к лесу. Сколько тут до реки? Километров шесть?

На берег я вышел часа через три. Никто за мной погоню не устраивал. Пока. Кто знает, что будет дальше? Вдруг Борман — большой друг сеньора Стресснера, и тогда оставшихся убийц начнут искать всерьез?

Но пока надо немного отдохнуть. Я сел и закрыл глаза. В темноте за веками снова возникли образы. Газовая камера. Посиневшие тела. Йося. Его глаза, полные невыносимой боли и отчаяния. Я вспомнил его последние слова, его просьбу. Я выполнил её. Ради него. Не для себя. Ради всех тех, кто погиб там, в Аушвице. Но даже эти воспоминания не дарили успокоения.

Слова Хемингуэя эхом отдавались в моей голове: — Месть никогда не приносит удовлетворения, Луис. Она лишь создаёт новые циклы насилия, новые страдания.

И он прав. Горькая, жгучая правда. Ничего не поменялось. Я остался тем же самым человеком, с той же болью, с той же пустотой. Только теперь на моих руках ещё и кровь.

— Боже, если Ты есть, дай знак! — слова эти вырвались из меня почти беззвучно. — Я хочу знать, что всё не зря! Что я не погубил свою душу!

Я поднял взгляд к небу. Кроваво-красные облака, до этого плотно скрывавшие солнце, вдруг начали расходиться. Медленно, неохотно, словно повинуясь невидимой силе. И сквозь эту расступившуюся завесу на моё лицо упал луч.

И в этот самый момент, где-то вдали, я услышал детский плач. Сначала слабый, почти неслышный, затем — чуть более отчётливый. Прошла минута — и он затих.

— Спасибо, Господи, — прошептал я.

Я поправил чуть сползшую повязку на плече, и медленно, с трудом поднялся. Ноги дрожали, голова кружилась, но я стоял. Выпрямился. Сделал шаг. И ещё один.

И пошёл. Вперёд. Навстречу солнцу.