Принцесса на час (СИ)

Глава 1

— Это мое последнее предложение, мадемуазель Легран! — темные густые брови барона Дюко сошлись над переносицей, придав его лицу еще более суровое выражение, чем обычно. — И если вы по-прежнему намерены меня игнорировать, ну, что же — пеняйте на себя.

Мне было в нём неприятно всё — начиная с характера (он казался мне хищником, готовым в любой момент наброситься на того, кто слабей) и заканчивая резким голосом (который, впрочем, иногда мог звучать почти мягко). Так могла ли я ответить ему «да»?

— Благодарю вас, ваша милость, за оказанную честь, — я чуть поклонилась, стараясь вежливостью компенсировать наносимую обиду, — но я уже неоднократно говорила вам, что не намерена пока выходить замуж.

— Чушь! — его ладонь с такой силой опустилась на перила лестницы, что те задрожали. — Как вы собираетесь вести хозяйство? Будем откровенны, мадемуазель, я прекрасно осведомлен, что вы с матушкой едва сводите концы с концами. Вы задолжали всем лавочникам на этой улице, и некоторые из них уже отказали вам в кредите.

Я едва сдержалась, чтобы не высказать того, что я думала об этих бесчестных торговцах. И говоря обо всех местных лавочниках, барон преувеличил. Их было только дворе — мясник и зеленщик, и они посчитали возможным воспользоваться болезнью моей матушки и приписали в ее неоплаченные счета по лишнему нулю. Более того — они действовали заодно и рьяно подтверждали слова друг друга. И я отчаялась доказать, что матушка, которая ела как птичка и мясу всегда предпочитала рыбу, просто не смогла бы накупить продуктов на такую сумму. Остальные торговцы — и булочник, и молочник, и владелец рыбной лавки, — напротив, говорили, что матушка всегда расплачивалась за покупки сразу. Ну, а я сама свидетельствовать в свою пользу не могла — весь прошлый год я провела далеко отсюда, беря уроки музыки в академии Делакруа.

— И не забывайте, мадемуазель, — вывел меня из невеселых раздумий барон, — что вы живете в доме, принадлежащем муниципалитету! И договор съёма может быть расторгнут в любой момент!

Я посмотрела на него с изумлением. Да, мы с матушкой всего лишь снимали этот дом, но положенную плату вносили исправно.

— Что же может быть причиной для расторжения, сударь? — возмутилась я.

Он снисходительно усмехнулся:

— Какой же вы еще ребенок, Луиза! Да что угодно может быть такой причиной! Мэр может издать указ об обновлении фасадов домов на центральных улицах! Хватит у вас средств, чтобы перекрасить уличную стену?

Я задохнулась от гнева. Подобные угрозы — не самый лучший способ произвести впечатление на девушку, которой сделал предложение. Было странно, что барон этого не понимал. Если он хотел запугать меня и таким образом добиться моего согласия, то чего он мог ждать от подобного брака? Как можно ложиться в одну постель с женщиной, которая тебя ненавидит?

И когда я уже готова была высказать всё это вслух, барон благоразумно предпочел ретироваться. Правда, на пороге он обернулся и еще раз сказал:

— Даю вам возможность подумать до летней ярмарки, Луиза.

В закрывшуюся за его спиной дверь я запустила увесистым томиком стихов, которые читала до прихода Дюко.

Из кухни тут же выглянула старая служанка Рикарда. Она посмотрела на дверь, на валяющуюся на полу книгу, потом — на меня. И укоризненно покачала головой.

— Зря вы ему отказали, мадемуазель. Он не отступится. Не получит по-хорошему, добьется по-плохому. А в городе к нему прислушиваются. Таких людей лучше держать в друзьях, а не во врагах. Да и титул баронессы вам бы очень пошел. И матушке вашей будет спокойнее.

Рикарду я помню столько же времени, сколько и саму себя. Она уже не служанка, а член семьи. И только благодаря ее поддержке я не сошла с ума, когда тяжело заболела матушка. И я знаю — она хочет как лучше. Но именно этот совет я от нее принять не могла.

— Ты, действительно, думаешь, что когда матушка придет в себя, то обрадуется такому браку? — спросила я.

Сама я сильно в этом сомневалась. Барон Дюко уже давно был в числе моих поклонников, но я никогда не отвечала на его знаки внимания, и мне казалось, в этом матушка меня вполне одобряла. И даже мое отчаянное желание найти деньги на лечение мамы не могло заставить меня выйти замуж за Дюко — он был из тех мужчин, которые своих женщин ограничивают во всём, а значит даже после свадьбы я не могла бы надеяться, что он расщедрится и оплатит поездку в Тулен.

— Между прочим, вам уже двадцать один год, — напомнила Рикарда. — Все ваши подруги давно замужем, и если вы не последуете их примеру, то, боюсь, скоро станете считаться старой девой.

Я согласно кивнула. Как ни странно, но подобная перспектива меня ничуть не пугала. Брак без любви мне казался ужасным. Особенно брак с человеком, подобным барону Дюко.

Я не сомневалась, что матушка одобрит мое решение. Она и сама, будучи весьма привлекательной женщиной, так и не вышла замуж после смерти моего отца.

Но Рикарда была права в одном — барон был не из тех, кто забывает обиды.

Я тряхнула головой, прогоняя невеселые мысли. До ярмарки оставалось чуть больше двух недель. Мне стоит принять какое-то решение. Я уже больше месяца изучала объявления в еженедельном «Вестнике Керландии» и всё больше склонялась к тому, чтобы наняться в услужение в качестве учительницы музыки в один из столичных пансионов для девочек. Правда, меня пугали большие города, а тем более, столица, но куда больше меня пугал барон Дюко. К тому же, нам нужны были деньги на лечение мамы, а заработать их здесь у меня возможности не было.

— Ужин на столе, мадемуазель Луиза, — вздохнув, сказала Рикарда. — Только не обессудьте, мясо нам теперь не по карману.

Я улыбнулась. Она отменно готовила, и даже простые тушеные овощи в ее исполнении становились шедевром.

— А матушка уже поела?

Служанка кивнула. Мама болела уже несколько месяцев — при этом внешне она не выглядела больной. Вот только была безучастной ко всему, словно забыла, как это — радоваться, грустить, удивляться. Она ходила по дому, ела, когда ей приносили еду, но не произносила ни слова и никого не узнавала.

— И на вашем месте я постеснялась бы выходить из своей спальни в этом смешном чепце, — продолжала ворчать Рикарда. — Я понимаю, что он вам дорог, но послушайте меня — он способен отпугнуть даже самого преданного из ваших кавалеров.

Я подошла к зеркалу и улыбнулась своему отражению. Чепец из голубого, в мелкий цветочек ситца сшила матушка пару лет назад, и хотя прежде я тоже находила его слишком легкомысленным для взрослой девушки, теперь, когда матушка была больна, я будто черпала в нём какую-то силу.

— К сожалению, Арди, на барона Дюко он не подействовал, — возразила я.

Я называла ее Арди с самого детства — тогда я еще не могла выговорить ее полное имя, а потом уже так привыкла к сокращенному варианту, что продолжала использовать именно его.

Мы не успели дойти до столовой, когда колокольчик на дверях снова звякнул, извещая о приходе нового гостя.

Глава 2

Рикарда подошла к дверям с таким грозным видом, что я была уверена — она спустит с крыльца того, кто осмелился нанести нам визит в столь неподходящее для визитов время. Однако этого не случилось. Более того — она позволила гостю войти, отступив в сторону и даже чуть наклонив голову.

Впрочем, я быстро поняла причину такой почтительности — на дверце кареты, что стояла перед нашим крыльцом, я увидела изображение льва. Использовать диких животных на гербах в Керландии было дозволено только высшему дворянству — маркизам и герцогам.

Но вошедший к нам в дом ни на герцога, ни на маркиза был не похож. Он был среднего роста, неприметной внешности, и его одежда, хоть и была добротной и даже с некоторой претензией на элегантность, была сшита из недорогих тканей.

— Что вам угодно, сударь? — осведомилась я.

Он ответил вопросом на вопрос:

— Мадемуазель Легран? — и когда я кивнула, отвесил мне церемонный поклон. — Я прибыл к вам по поручению герцога Эрсана. Его светлость просит вас прибыть в его поместье как можно скорее. Я понимаю — вам требуется время на сборы, но надеюсь, что если я заеду за вами завтра утром, то вы будете уже готовы?

Я посмотрела на него с изумлением.

— С какой стати, сударь, вы решили, что я вообще поеду с вами?

На сей раз заметно удивился он.

— Разве имя герцога Эрсана вам ни о чём не говорит, мадемуазель?

О, это имя сейчас было на слуху, наверно, у каждого жителя Керландии. Дочери его светлости посчастливилось стать невестой наследного принца, и их свадьба должна была состояться через несколько дней и стать главным событием сезона. Об этом писали все газеты.

— Я знаю, кто такой герцог Эрсан, — сказала я. — Но даже если он вот-вот породнится с королевской семьей, это не дает ему права отдавать приказы подданым его величества.

К счастью, те времена, когда дворяне имели право распоряжаться не только своими землями, но и теми, кто на них проживал, давно миновали. И хотя высокие титулы по-прежнему открывали любые двери, их обладатели уже не находились перед законом на особом положении.

— Вот как? — гость ненадолго задумался. — Признаться, я был уверен, что это имя должно было сказать вам совсем о другом.

Он выразительно посмотрел в сторону Рикарды, давая понять, что предпочел бы продолжить разговор наедине, но я сделала вид, что не поняла намека. От Арди секретов у меня не было.

— Если вы хотите что-то сказать, сударь, то говорите. Что дало его светлости основания полагать, что я откликнусь на его просьбу? И откуда он вообще узнал о моем существовании?

Казалось, от этих вопросов он растерялся еще больше, но, после некоторых сомнений, всё-таки сказал:

— Было бы странно, мадемуазель Легран, если бы его светлость не знал о существовании собственной дочери.

Он сделал паузу, давая мне время осознать смысл его слов, но мне потребовалось на это слишком много времени. Отец? Герцог Эрсан — мой отец? Кто мог поверить в такую чушь?

— Кажется, вы сомневаетесь в моих словах, мадемуазель? — спросил он, так и не дождавшись от меня ответа.

— Я полагаю их за издевку, сударь, — я надеялась, что мой голос звучал достаточно холодно для того, чтобы странный посетитель понял, что я не склонна продолжать разговор. — Я прекрасно знаю, кто был моим отцом — шевалье Легран. К сожалению, он уже умер и не сможет потребовать у вас ответа за то оскорбление, что вы пытаетесь нам нанести. Но поверьте — мне и самой хватит решимости спустить вас с лестницы, если вы не удалитесь сию же минуту.

Он поклонился с самым почтительным видом и виновато улыбнулся:

— Я совсем не хотел обидеть вас, мадемуазель! И если вы соблаговолите выслушать меня, я всё вам объясню. Хотя, когда его светлость отправлял меня сюда, он был уверен, что объяснять ничего не придется. Мы полагали, что ваша матушка давно открыла вам правду.

О какой правде он говорил? Да, матушка перед самой своей болезнью хотела поговорить со мной о чём-то важном — когда она только начала хворать и еще не потеряла связь с действительностью, то отправила письмо в академию, где я училась, прося срочно приехать. Но, к сожалению, хоть я и выехала сразу по получению письма, приехала домой я слишком поздно — матушка уже не узнала меня.

— Ну, что же, сударь, я слушаю вас, — кивнула я, заранее решив не верить ни единому его слову.

Я не предложила ему присесть, и он, печально взглянув на стоявший в нескольких шагах от него стул, вынужден был продолжать переминаться с ноги на ногу.

— Чуть более двадцати лет назад ваша матушка служила гувернанткой в замке Эрсанов — она занималась с мадемуазель Эрсан иностранными языками. Нынешний герцог тогда был тоже молод, и между ним и вашей матушкой возникла симпатия. Но вы же понимаете, что разница в общественном положении между ними была слишком велика, чтобы речь могла идти о браке. И сознавая это, ваша матушка поступила благородно — поняв, что она находится в положении, она уехала из замка, а через некоторое время вышла замуж за шевалье Леграна.

Он говорил весьма гладко, но я всё равно покачала головой:

— Простите, сударь, но я вам не верю.

На сей раз он кивнул.

— Я понимаю, мадемуазель, что для вас всё это оказалось слишком неожиданным. Но, быть может, если я дам вам время для того, чтобы вы могли спокойно поразмыслить об этом, вы придете совсем к другому выводу. Вдруг что-то в вашей памяти подскажет вам, что я говорю правду.

— И не надейтесь, сударь! — решительно заявила я. — Но даже если бы вы вдруг оказались правы, то не кажется ли вам, что герцог Эрсан слишком поздно проникся отцовскими чувствами? Если он столько лет предпочитал не вспоминать о том, что у него есть дочь, то я уверена, что он может продолжать делать это и дальше. А раз так, то наш дальнейший разговор становится бессмысленным.

— Но вы не правы, мадемуазель! — с горячностью воскликнул гость. — Его светлость всегда помнил о вас, и если прежде он не принимал участия в вашей судьбе, то лишь потому, что ваша матушка была против этого. Она не принимала от него никакой денежной помощи, хотя я лично несколько раз приезжал к ней по этому вопросу. И лишь однажды, на ваше шестнадцатилетие она позволила его светлости сделать вам подарок. Может быть, вы вспомните — это была серебряная брошь в виде цветка с сапфирами.

— И опять вы врете, сударь! — возразила я. — Да, я получила эту брошь пять лет назад, но это была фамильная драгоценность Легранов. Мой отец, когда еще был жив, просил подарить эту брошь мне на совершеннолетие. А в день свадьбы он подарил матушке такие же, в форме цветков, синие серьги!

Я выпалила это и осеклась, заметив улыбку на губах гостя. Не хотел ли он этим сказать, что серьги тоже были подарком герцога?

— Если вы обратитесь к ювелиру, мадемуазель, то он назовет вам подлинную цену этого сапфирового гарнитура, и вы поймете, что столь дорогие украшения вряд ли могли быть в семье провинциального шевалье. Вы можете сделать это завтра утром. А я вернусь сюда к обеду, и мы продолжим наш разговор.

Он поклонился еще ниже, чем прежде, и вышел. А я растерянно посмотрела на Рикарду, ища у нее поддержки. Но старая служанка только вздохнула:

— Боюсь, мадемуазель Луиза, всё то, что он говорил — истинная правда.

Глава 3

— С чего ты взяла это, Арди? — я села на ступеньку лестницы, а Рикарда, закрыв дверь, опустилась на стул. — Матушка что-то говорила тебе о герцоге Эрсане?

Служанка не смотрела на меня, теребя оборки на ситцевом переднике.

— Она не называла его имени, мадемуазель, но я поняла, что речь идет об очень знатном человеке. Она заговорила об этом лишь однажды, и то впоследствии, как мне показалось, жалела о своей откровенности. Вы тогда учились в академии, и мы праздновали ее именины вдвоем. Вот я и сказала ей тогда, что нужно бы ей снова выйти замуж, чтобы не чувствовать себя одинокой. А она ответила, что уже вышла один раз замуж без любви, и что никакой радости такой брак не приносит. А я спросила — разве же она не любила шевалье Леграна? Она ответила, что, дескать, нет, хотя всегда старалась быть для него хорошей женой, потому что была ему благодарна за то, что он очень выручил ее в трудную минуту, стал для вас хорошим отцом и никогда не упрекал ее за прошлое.

Отец умер, когда я была еще ребенком, и я почти не помнила его. Я знала его только по рассказам матушки. Но были ли эти рассказы полностью правдивы?

— Но если мой настоящий отец — герцог Эрсан, то как мне надлежит поступить?

Я никогда не боялась принимать решения, но сейчас пребывала в полной растерянности. И матушка, к советам которой я прежде старалась прислушиваться, не могла мне подсказать.

— Полагаю, вам следует познакомиться со своим отцом, — без тени сомнений ответила Рикарда. — Пусть он и не образец добродетели, но всё-таки он — ваш родной человек. И возможно, он всего лишь хочет вам помочь.

В этом она была права. Теперь, когда матушка болела, и я уже не могла вести с ней долгие вечерние разговоры, к которым привыкла с детства, я чувствовала себя ужасно одинокой. Я не хотела предавать ее, но, может быть, она сама предпочла бы, чтобы я дала герцогу шанс. Наверняка, когда она отправила мне письмо в академию, именно об этом она и хотела поговорить. Вот только сделать этого не успела, впав в забытье, в котором и пребывала до сих пор.

Но я всё еще не могла свыкнуться в этой мыслью и подсознательно отвергала такой вариант.

— Даже если он мой отец, Арди, как я могу простить его за то, как он поступил с матушкой? Он воспользовался ее зависимым положением, соблазнил ее, а потом прогнал.

Подумав об этом, я содрогнулась. Матушка тогда была моложе, чем я сейчас, и если она и допустила ошибку, доверившись сыну своего нанимателя, то винить в этом следовало совсем не ее.

— Может быть, всё было не совсем так, мадемуазель Луиза, — покачала головой Рикарда. — Мне показалось, что ваша матушка искренне любила его, а такое вряд ли бы было возможно, если бы он был совсем бесчестным человеком. Возможно, он и хотел жениться на ней, но был слишком молод, чтобы пойти против воли родителей и настоять на своем. Но, выходит, он помнил о вас все эти годы. А уж брошь, поверьте мне, и впрямь вещица дорогая. А если он не показался вам прежде, так, наверно, потому что этого не хотела ваша матушка. А сейчас он узнал о ее болезни и решил вам помочь.

— Значит, ты думаешь, что я должна поехать к человеку, которого никогда не видела, и который для меня совсем чужой?

Я нуждалась в том, чтобы она возразила, но она только скупо кивнула в ответ.

— Полагаю, так будет лучше, мадемуазель. Если вы останетесь здесь, барон Дюко не оставит вас в покое. Я знаю, вы хотели поехать в столицу, но это слишком опасно для молодой девушки. А герцог — всё-таки ваш отец. Возможно, он не признаете вас официально, но вы в этом и не нуждаетесь — у вас есть собственное имя. Но если он захочет помочь вам деньгами или протекцией — то стоит ли отказываться от этого?

Я ухватилась за эту мысль. Если герцог даст нам денег на лечение матушки, то я не имею права этим пренебречь.

Тот сапфировый гарнитур, о котором мы вспомнили сегодня, был продан еще месяц назад — и, боюсь, воспользовавшись моей неопытностью, ювелир с Ратушной площади не дал мне за него и половину его настоящей стоимости. Но нам нужны были деньги — никто из местных докторов не мог определить ни причину матушкиной болезни, ни способы ее лечения, и мне пришлось пригласить специалиста из столицы. Но даже доктор с дипломом магической академии не смог поставить точный диагноз — лишь посоветовал свозить матушку в канзийский Тулен, к источнику Святого Николая. Но денег на это у нас уже не осталось.

И хотя слова служанки звучали разумно, я всё-таки продолжала сомневаться. Мне казалось, что, познакомившись с герцогом Эрсаном без одобрения матушки, я вероломно вторгнусь в ее прошлое. В то прошлое, которое она пыталась сохранить в тайне.

— Нет, Арди, нет! Я скажу этому месье завтра, что не желаю знать никакого герцога!

Но ночь оказалась бессонной, и бодрствуя почти до рассвета, я многократно вспомнила каждое слово из вечерних разговоров. Оставшись здесь, я не смогу помочь матушке. Напротив, возможно, я лишу ее единственного шанса на выздоровление. Тулен находился за границей, в соседней Канзии, и даже если я найду работу, чтобы насобирать деньги на путешествие туда, потребуется не один год. Продержится ли столько матушка?

А если барон Дюко выполнит свою угрозу и добьется того, что нас выселят из этого дома? Куда мы пойдем тогда?

И хотя всё во мне противилось знакомству с герцогом Эрсаном, к утру я решила, что разумно будет хотя бы с ним поговорить. Он же не сможет заставить меня остаться подле него, если я не захочу этого делать? У него нет на это законных прав, и вряд ли он захочет публичного скандала.

Мы встретимся, я выслушаю его, быть может, найду оправдания тому, как он поступил с матушкой, и если он покажется мне неплохим человеком, то я хотя бы буду знать, что мы не одни на этом свете. А если он пожелает помочь мне деньгами, то я приму их на время — а потом, когда поступлю на службу, верну всё до последней медной монеты.

С этой утешительной мыслью я и встретила вернувшегося к полудню месье Барнэля — он, наконец, назвал свое имя. Но прежде, чем ответить гостю согласием, я выставила условие:

— Я не могу уехать из города, сударь, не расплатившись по долгам. Мне потребуется не меньше десяти эрлонов.

Для меня это была большая сумма, но наш гость, услышав это, не моргнул и глазом. И поняв, что ради выполнения поручения своего хозяина он готов быть очень щедрым, я добавила:

— И я должна оставить деньги нашей служанке Рикарде, которая будет присматривать за моей матушкой, пока я буду в отъезде. Пять эрлонов, не меньше.

Всё было решено за полчаса — мясник и зеленщик при свидетелях получили то, на что, на самом деле, не имели права, и Арди тоже опустила в свой карман увесистый кошель.

Мы с месье Барнэлем выехали этим же вечером. Я обняла Рикарду, и слёзы побежали у меня по щекам. С этим местом у меня было связано так много воспоминаний, что я оставляла его с тяжелым сердцем. Конечно, самые дорогие вещи я взяла с собой — медальон с маминым портретом и ее любимый томик стихов, — но много ли могло поместиться в дорожном саквояже? И мама, моя любимая мама оставалась здесь, а я даже толком не поговорила с ней перед отъездом. Я не смогла сказать ей правду о том, куда я еду на несколько дней — боялась, что волнение ухудшит ее состояние.

Глава 4

В ворота поместья Эрсанов мы въехали утром — солнце только встало, и снег на деревьях и подъездной аллее был бело-голубым. Дворец его светлости находился на холме и выглядел столь величественно, что я ощутила тревогу.

Как меня примут здесь? И знает ли кто-то, кроме герцога, что у него есть незаконнорожденная дочь? Быть может, его желание познакомиться со мной было минутной слабостью, о которой он уже пожалел, и теперь он велит мне убираться прочь? Но я бы даже не расстроилась из-за такого поворота дела.

— Не правда ли, мадемуазель, поместье очень красиво? — обратился ко мне месье Барнэль. — Его построил в прошлом веке дед его светлости, — он замешкался на мгновение, но всё-таки добавил, — ваш прадед.

Он ждал от меня ответа, и я кивнула — вид из окна кареты открывался восхитительный. Но через некоторое время я поняла, что направлялись мы отнюдь не к центральному зданию. Карета свернула на боковую аллею и, миновав мостик над прудом, остановилась перед двухэтажным особняком, почти терявшимся в хвойном перелеске.

Как я могла подумать, что его светлость не станет меня стыдиться? Вполне естественно было предположить, что он не захочет показать меня своей настоящей семье. Быть может, его мучила совесть, и он пригласил меня сюда, чтобы от нее откупиться? Или, поскольку думал, что мне известна матушкина тайна, я сама рано или поздно явлюсь к нему, чтобы потребовать деньги за свое молчание?

Боюсь, я покраснела, потому что месье Барнэль ободряюще мне улыбнулся.

— Его светлость полагал, что здесь вы будете чувствовать себя свободнее. Это гостевой дом, и поверьте, мадемуазель, его убранство вас не разочарует.

И он оказался прав — всё внутри особняка свидетельствовало о достатке его владельца — лепнина на высоких потолках, картины на стенах, мягкие ковры. Мой спутник передал меня рыжеволосой девушке, встретившей нас на крыльце, и откланялся.

— Меня зовут Шарлот, ваша милость. Изволите принять ванну с дороги или прежде утолите голод?

Мне показалось, что горничная смотрела на меня как-то странно, но я списала это на свой не слишком презентабельный вид.

Я была голодна, а учитывая, что наш разговор с герцогом мог закончиться не самым лучшим образом, следовало подкрепиться. Поэтому я не без удовольствия отдала должное пышному омлету и нежнейшему сыру.

— Желаете переодеться, ваша милость? — спросила Шарлот.

Я покачала головой. У меня было с собой платье, которое я считала нарядным, но птица столь высокого полета, как герцог Эрсан, вряд ли заметил бы разницу между ним и тем, что было надето на мне сейчас. Да и к чему церемонии между близкими людьми? Подумав так, я усмехнулась.

Горничная явно хотела быть мне полезной, но я отпустила ее, сказав, что мне ничего пока от нее не нужно. Я хотела избежать лишних разговоров — я не знала, что его светлость изволил сказать обо мне.

Девушка удалилась, а я заглянула в гостиную, где, как я успела заметить, стоял старинный рояль. Я едва удержалась от желания сесть за инструмент и сыграть что-нибудь из того, что часто играла матушке. Чтобы отвлечься, я оглядела комнату и вздрогнула, увидев на одной из стен портрет молодой темноволосой девушки. Мой портрет!

Но прежде, чем я успела удивиться тому, как мог он оказаться здесь, я поняла свою ошибку. У девушки на портрете были не голубые, а карие глаза. И форма носа была другой. И всё-таки мы с ней были удивительно похожи. Должно быть, это была моя сестра Эльвира — та самая, которая вскоре должна стать женой единственного сына его величества.

И если до этого у меня еще были сомнения в том рассказе, что преподнес мне месье Барнэль, то теперь они исчезли. Мне всегда говорили, что я совсем не похожа на матушку, и теперь было понятно, почему. Я была похожа на своего отца — герцога Эрсана!

Теперь, по крайней мере, стало понятно то изумление, с каким смотрела на меня Шарлот.

Гостиная была красивой и светлой, и в ней было много книг и других милых вещиц, которые непременно порадовали бы меня при других обстоятельствах. Сейчас же я нервничала и потому, едва сев на диван, тут же вскочила с него и подошла к окну. Но это оказалось даже кстати — так я увидела герцога раньше, чем он увидел меня.

Его светлость оказался высоким статным мужчиной, и, хотя он был уже не молод, я смогла понять, почему матушка в него влюбилась. Он был красив какой-то спокойной, не крикливой красотой, и когда через несколько минут мы встретились с ним, первое впечатление только усилилось. В его темных волосах пробивалась седина, а взгляд карих глаз был взволнованным и немного грустным.

Он долго смотрел на меня, не произнося ни слова, и я понимала, что думал он сейчас не обо мне, а о матушке.

— У тебя ее глаза, дитя мое! — наконец, тихо сказал он.

До этого я много думала, как он станет ко мне обращаться, и первыми же своими словами он ответил на этот вопрос. Нет, я не расчувствовалась и не бросилась к нему в объятия (да он и не распахнул их), но мне, как ни странно, было приятно услышать от него «дитя моё».

— Я слышал, что Дениза больна. Поверь — мне очень жаль. Надеюсь, она поправится.

Я кивнула и спросила о другом:

— Вы любили ее хоть немного?

— Я очень сильно ее любил, — мне показалось, что глаза его заблестели, но он быстро отвернулся и даже отошел к окну. — К сожалению, иногда обстоятельства оказываются сильнее нас. Я не сумел им противостоять и до сих пор сожалею об этом.

Значило ли это, что он до сих пор сохранил в своей душе теплые чувства к моей матушке, я уточнять не стала. Теперь уже это было неважно. Даже если они оба всё еще любили друг друга, изменить это ничего уже не могло.

— Я хочу попросить прощения и у тебя, и у Денизы за то, что так долго был от вас в стороне, но я поступал так во многом потому, что твоя мама сама настояла на этом. Она не хотела возвращаться в прошлое, и я вполне мог ее понять. Но я знал о тебе, а однажды, когда я был в академии Делакруа, даже видел тебя издалека.

Я вздрогнула. Не потому ли мне показалось, что я тоже уже видела его прежде? И, не скрою, то, что я была ему небезразлична, оказалось важным для меня.

И всё-таки наш разговор не вязался. Мы оба чувствовали себя неловко и больше молчали. Я не понимала, зачем он пригласил меня сюда. Если хотел помочь нам деньгами, то мог просто передать их через месье Барнэля. И я не могла отделаться от мысли, что он чего-то недоговаривал.

— Ваши родные знают о моем приезде? — я, наконец, набралась храбрости и задала этот вопрос. — Они вообще знают, что я у вас есть?

Он кивнул.

— Да, Луиза, они знают. Мой отец рассказал моей жене о тебе много лет назад. Он гордился тем, что разлучил нас с твоей матушкой. Так что я никогда не скрывал от Эльвиры, что у нее есть сестра.

Тут он немного смутился, и я поняла, почему. Моя сестра знала обо мне, но не сочла нужным со мной познакомиться. Для нее я была всего лишь досадным напоминанием об ошибках молодости отца. И я впервые подумала о том, не связан ли мой визит с предстоящей свадьбой Эльвиры? Быть может, именно она настояла на моем приезде, желая потребовать с меня обещание, что я не раскрою ту тайну, что они так старательно оберегали двадцать лет, и не скомпрометирую сестру, которая вот-вот должна стать членом королевской семьи.

И я решила выяснить это сразу и без обиняков.

— Скажите, зачем вы пригласили меня сюда?