Пограничник. Том 16: Позывной: "Дагдар"

Глава 17

Я шагнул к окопчику первым.

Пихта уже стоял у самого спуска, чуть пригнувшись, и держал автомат так, будто ждал, что оттуда сейчас кто-нибудь выскочит. Обычно этот длинный, сухой, как жердь, парень держался с каким-то почти деревенским спокойствием, а тут даже он выглядел так, будто увидел под ногами гадюку.

— Ну? — спросил я тихо.

— Там тело, товарищ прапорщик, — кивнул вниз он.

Я спустился по вырезанным в земле ступеням, пригнулся и сразу увидел его.

Тело лежало в самом углу окопа, неловко завалившись на бок. Это был не наш. Душман. Молодой ещё, щуплый, с чёрной бородёнкой, которая, видать, только недавно пошла как следует.

На нём была старая камуфлированная куртка поверх длинной рубахи, на ногах — стоптанные кеды с грязными, почерневшими от пыли пятками. Лицо его было запрокинуто, глаза полуоткрыты. Они смотрели в ночное небо как-то тупо. Казались цветными стекляшками.

Но не это бросилось мне в глаза первым.

На горле у него чернела глубокая рана. Ещё одна — под ключицей. И третья, самая поганая, расцвела под ребром, где кровь уже успела схватиться тёмной, маслянистой коркой. Били его не втихую. Били с яростью. И в упор.

Сзади в окоп один за другим спустились Горохов и Чеботарёв. Хромов остался наверху, но тут же вытянул шею, чтобы увидеть, из-за чего мы тут столпились.

— С-сучий пёс… — выдохнул Горохов. Присел рядом с телом.

Я заметил, как у него сразу изменилось лицо. Ещё минуту назад он был на взводе, злой, дёрганый, а теперь как будто весь подобрался. Глаза у него сощурились, взгляд сделался цепким, рабочим. Даже дышать он стал иначе — тише, короче.

— Ножом, — проговорил он. — И не одним ударом. Били куда придётся. Потом, когда ослаб, перерезали горло.

— Это и так видно, — бросил Хромов сверху.

Горохов даже головы не поднял.

— Да? — спросил он тихо. — Ну так спускайтесь, товарищ капитан. Раз вам всё видно.

Хромов помедлил. Потом всё-таки полез вниз, пыхтя и цепляясь сапогами за торчащие из стен корни. Спрыгнул рядом, глянул на мёртвого и скривился. Не от жалости, конечно. Просто зрелище было неприятное.

Я присел у тела. Осторожно перевернул его за плечо. Душман был уже холодноватый, но не до конца. Значит, времени прошло не так уж много. В руке у него, скрюченной и мёртвой, так и остался зажат кривой самодельный нож.

— Сцепился с нашим, — сказал я.

— Ага, — кивнул Горохов. — И крепко.

Он потянулся к земле, провёл ладонью по песку и пыли у самого тела. Потом нахмурился.

— Темновато, — проговорил он. — Надо бы подсветить.

Хромов немедленно взбрыкнул:

— Ты охренел, старший сержант? Отставить! Какой ещё свет? Нас тут и так, может, с соседнего склона видать…

— Вы чего раскричались, товарищ капитан? — зло проговорил Горохов, не глядя на него. — Вместе с вами нас скорее услышат, чем увидят…

— Горохов, — осадил его я.

Он поморщился, но замолчал. Только зло шмыгнул носом.

— Фонарь есть? — спросил я.

— Ща, — бросил он и уже полез в карман разгрузки. Вытащил свой жучок. Принялся мять его в руке.

Ничего.

— Сука… — выругался он. Покрутил фонарик в руках. Потом стукнул им о ладонь. — Видать, контакты окислились…

— Я же сказал — отставить, — тут же подал голос Хромов. — Иначе раскроем наше местоположение. А потом…

— Товарищ капитан, — сказал я, не повышая голоса, — вы приставлены, чтобы следить за подследственными, а не командовать. Прошу вас заниматься своим делом.

Хромов сухо сплюнул. Потом забубнил себе что-то под нос. Отвернулся.

— Давай, Дима, — сказал я.

Горохов коротко кивнул. Встряхнул «жучок» сильнее, ударил им уже о колено, снова стал мять — и вот фонарь зажужжал. Как-то нехотя засветилась его маленькая лампочка. Свет был тусклым, но пойдёт.

Свет выхватил из темноты землю, стенки, тело, пятна крови и ещё кое-что, чего в полумраке было не разобрать.

Горохов тут же опустился ещё ниже. Он светил не на мертвеца даже, а вокруг. На землю. На бруствер. На вмятины в пыли.

— Вот, — проговорил он. — Здесь они сцепились. Видишь?

Я видел. У самого края окопа пыль была сбита, земля процарапана, будто кто-то вжался сапогами, удерживая вес. Чуть дальше — тёмное пятно крови. И след. Один отчётливый след у кромки.

Горохов подвёл к нему свет.

— Это не этого, — сказал он. — У этого кеды. Спортивная подошва. А тут… Видишь? Яловые.

— Вижу, — подтвердил я.

Я присмотрелся. След был смазанный, но характерный. Наш. Солдатский сапог. Каблук, носок, даже кромка подошвы узнавалась.

У Горохова в голосе вдруг появилось что-то живое. Не радость даже, а жестокая, жадная надежда.

— Он тут был, — сказал он. — Наш тут был. И ушёл сам.

— Или его уводили, — заметил Чеботарёв негромко.

— Нет, — покачал головой Горохов. — Не тут. Тут он стоял. Давил. Смотри — глубина. Значит, опирался крепко. А потом…

Он повёл светом дальше, вдоль стенки окопа, и я вдруг сам увидел цепочку уже слабых, но читаемых отпечатков. Один. Второй. Третий. Вверх по склону, прочь от поста.

В этот момент наверху послышались быстрые шаги, и в окоп спрыгнул Мула с сумкой рации через плечо и мокрыми от пота волосами под панамой.

— Товарищ прапорщик, — проговорил он вполголоса, но торопливо. — Застава на связи.

Я протянул руку. Он передал мне гарнитуру.

— Рубин-1 на связи. Приём, — сказал я тихо.

В динамике зашипело. Потом донёсся голос Зайцева. Глуховатый, напряжённый.

— Рубин-1, это Рубин главный, слышишь меня? Приём.

— Слышу. Приём.

— Ускоряйтесь там. У нас, кажется, в кишлаке какая-то чертовщина начинается. Приём.

Я чуть нахмурился.

— Что у вас там? Приём.

— Не понятно пока. В Чахи-Абе стрельба слышна. Повторяю: в кишлаке стрельба. И зарево какое-то есть. То ли пожар, то ли ещё что. Слишком далеко, не разобрать. Мы не дёргаемся, наблюдаем. Но ты там не копайся до утра, как понял? Приём.

Я молчал секунду. Почувствовал, как Горохов и Чеботарёв смотрят на меня.

— Понял, — сказал я. — Работаем.

— Если что найдёшь — сразу доклад, как понял? Приём.

— Есть сразу доклад. Конец связи.

Рация треснула и замолчала. Я вернул гарнитуру Муле. Тот сразу полез наверх, к остальным.

— Чего там? — хрипло спросил Горохов.

— В кишлаке стреляют, — ответил я. — И, возможно, что-то горит.

— Твою мать… — выдохнул Чеботарёв и впервые за всё время посмотрел не на мёртвого, не на землю, а куда-то вниз, сквозь камни и склон. Туда, где за переломом местности лежал Чахи-Аб.

Горохов же только сильнее впился взглядом в следы.

— Не до кишлака сейчас, — сказал он глухо. — Вот. Смотри.

Он вылез из невысокого окопа. Встал на одно колено на краю, посветил фонарём дальше, уже за край окопа. Я выбрался следом. Хромов тоже полез, недовольно кряхтя. Чеботарёв поднялся последним.

Горохов медленно вёл лучом по земле. По камням. По кустам сухой колючки. И вдруг свет замер. Замер ниже по склону, где начинался низкорослый лесок из молодых, кривых деревьев.

— Судя по направлению подошв… туда, — сказал Горохов. Голос у него был уже другой. Жёсткий. Собранный. — Он туда ушёл.

Горохов посмотрел на меня.

— Фокс это, понимаешь? Фокс живой. Нам надо за ним. Надо его вытаскивать.

Я ничего не ответил сразу. Только смотрел на тёмный лесок, в котором, вполне может быть, скрылся Фокс. Однако странным было то обстоятельство, что он не вернулся на заставу, раз выжил. Возможно, был ранен. Из сил выбился. А возможно…

— Ну что, прапор? — спросил Хромов у меня за спиной.

Я не обернулся.

— Долго вы тут ещё копошиться собрались? — продолжил Хромов. — Слыхал, что тебе твой командир сказал? Быстрее надо. А значит — пошли скорей наверх, где духи с миномётами сидели.

— Какой наверх? — нахмурился Горохов, вставая на ноги. — Нам туда, вниз, к леску!

— Ты чего раскомандовался, сержантик? — зло, хрипловато спросил у него Хромов.

— А того! Нашего эвакуировать надо! Он там где-то, в лесу сидит!

— У тебя какой приказ⁈ — Хромов приблизился к Горохову так, что, казалось, сейчас схватит его за грудки. — Тебе что твой командир делать приказал⁈

— Тихо всем, — поднялся я.

Горохов и Хромов уставились на меня.

— Сейчас командир здесь я, — проговорил я, награждая сначала Горохова, а потом и Хромова своим холодным взглядом, — а потому…

Я повысил голос, чтоб все слышали.

— А потому, группа, слушай мою команду!

Они залегли в распадке, тесном и каменистом, будто нарочно выеденном водой между двумя гребнями. Сверху его почти не было видно. Только редкие кусты колючки торчали по краям, да серые валуны проглядывались во мгле, как кости давно мертвого зверя.

Юнус сидел на корточках у камня и тяжело дышал. В груди всё ещё колотилось после бегства. Ноги дрожали. Уже не от страха. От усталости.

Хотя шурави он боялся. Очень боялся. Он помнил, как умело они сражаются. Помнил, какой мощью располагает их оружие. Помнил ещё по Шинкараю. Помнил, хотя никогда бы в жизни не признался в собственном страхе ни себе, ни кому бы то ни было ещё.

Плечо у него ныло. Ныло неприятно, тупо. Упал, когда им приказано было уходить. Торопился скрыться.

Рядом, опираясь спиной о склон, сидел Рашид. Лицо у него было серое, губы пересохли. Он то и дело облизывал их, но это не помогало.

Фархад лежал ничком, уткнувшись лбом в согнутую руку, и дышал так шумно, будто всё ещё взбирался на гору. Чуть поодаль, под другим камнем, расселись люди Шера-Аги. Они отдыхали не вместе с Юнусом и его людьми. Сидели отдельно. Как хозяева, вынужденные терпеть рядом с собой чужих собак.

Юнус это заметил сразу, ещё в лагере. Замечал и теперь. Люди Шера не говорили с ними без нужды. Не шутили. Не делились едой. Смотрели коротко, исподлобья, будто оценивали, сколько ещё времени можно терпеть это навязанное соседство. Один из них, рыжебородый, с перебитым носом, вообще сплюнул в сторону Юнуса, когда проходил мимо. И не скрывал, что сделал это нарочно.

— Повезло, — тихо сказал Рашид, не глядя ни на кого. — Шурави не пошли за нами сразу.

Фархад приподнял голову.

— Может, и не пойдут, — проговорил он с надеждой, которой сам, кажется, не верил. — Им сейчас не до нас. Они пост потеряли, потом обстрел… Может, сидят там, как крысы, и дрожат.

Юнус поднял на него глаза. Смотрел долго и холодно.

— Шурави не дрожат, — сказал он хрипло. — Они запоминают. А потом приходят.

Фархад отвёл взгляд. Пальцы его шарили по земле, перебирали мелкие камушки, как чётки. Рашид молчал, но по тому, как ходили желваки у него под скулами, Юнус видел — тот тоже не обманывается.

Сверху, далеко, за гребнем, бухнуло что-то тяжёлое. Глухо, как кулак по сырому мясу. Ещё одна мина легла где-то на старой позиции. Потом ещё. Шурави всё-таки работали по склону, добивая то место, откуда по ним стреляли люди Шера-Аги меньше двадцати минут назад. Поздно. Шер-Ага увёл своих сразу. Бросил миномёты, бросил всё, что не унести на горбу быстро. И ушёл. Будто знал заранее, сколько у него будет времени.

Юнус стиснул зубы.

— Всё равно повезло, — упрямо пробормотал Фархад. — Если бы они пошли сразу, нам бы пришлось драться.

— А ты хотел? — спросил Юнус.

Фархад не ответил. Только сглотнул и отвернулся.

Жажда сушила рот. Язык прилипал к нёбу. Юнус провёл им по потрескавшейся губе и почувствовал вкус соли и пыли. Воды хотелось так сильно, что от одного воспоминания о фляге свело челюсть. Под языком принялась скапливаться слюна.

Он потянулся было назад, нащупать ремень, и тут же понял — ничего нет. Его фляга осталась ещё у старой стоянки, куда Шер-Ага пришёл за ними. У Рашида была своя, но пустая. У Фархада — одна на троих. Вернее, должна была быть.

— Дай воды, — сказал Юнус, не повышая голоса.

Фархад замер. Потом неловко перевернулся на бок, полез к ремню. Пошарил. Ещё раз. Лицо его медленно изменилось. Вытянулось. Побелело под слоем пыли.

— Я… — начал он.

Юнус уже понял.

— Потерял? — спросил он тихо.

Фархад кивнул. Не сразу. Будто шея у него одеревенела.

— Наверное, когда бежали… Я… Я не заметил…

Рашид тихо пробормотал себе под нос мерзкое проклятье.

Фархад втянул голову в плечи. Втянул так, будто ожидал удара. Или ругани. Но Юнус не стал ни бить, ни кричать. Только устало выдохнул через нос.

— Сиди, — сказал он. — Я возьму у Шера.

Фархад было дёрнулся.

— Не ходи, — шепнул он. — Они… смотрят.

Юнус и сам это знал. Но жажда уже царапала горло так, что стало всё равно.

Он поднялся. Колени на миг подломились, пришлось упереться ладонью о камень. Плечо тут же стрельнуло болью. Он зажмурился. Переждал. Потом выпрямился и пошёл.

Шёл медленно. Не потому, что хотел подкрасться. Просто быстро не получалось. Ноги налились свинцом. Паколь, мокрый от пота и сырого тумана, сидел неудобно. Давил на лоб. Казался лишним, как и автомат, как и весь этот холодный, грязный мир вокруг. Он обошёл валун, спустился на пару шагов ниже и услышал голоса.

Шер-Ага сидел под выступом скалы на расстеленном одеяле. Рядом с ним на корточках устроился один из его людей — сухощавый, жилистый, с вытянутым, словно лошадиным, лицом и реденькой, но длинной бородой. Юнус его не знал. Тот говорил быстро, вполголоса. Шер слушал, щуря глаза, и время от времени коротко кивал.

Юнус уже хотел окликнуть их, но шаг сам собой замедлился. Потом и вовсе остановился. В голосе незнакомца было что-то такое, от чего внутри у Юнуса стало холодно.

— … если американец выкинет что-нибудь снова, — сказал тот, — Махди всё равно заплатит. Он сам обещал. Хоть за женщин, хоть за мальчишек. Сказал — любого товара возьмёт, лишь бы быстро.

Шер-Ага хмыкнул. Низко, довольно.

— Ему теперь деваться некуда, Бахтиёр. Американец убил нашего на глазах у Махди. Прямо при всех. Убил, пока хозяин стоял рядом и ничего не делал. После такого либо платишь, либо ссоришься. А Махди ссориться не хочет. И желает сохранить лицо. Умный жирный боров.

— Странно, что наш главный согласился на его условия, — с некоторым сомнением проговорил моджахед, названный Бахтиёром. — Странно, что не приказал просто прирезать жирдяя. Людей у него мало.

— Карим-баша умный человек, — сказал Шер-Ага. — Аллах наградил его недюжинной мудростью. Он понимает, что так или иначе, с Махди придётся торговать. И Махди тоже понимает, что от нас ему никуда не деться. Купить плохих рабов по цене отменных — приемлемый выход для всех.

Юнус замер. Даже дышать перестал.

Бахтиёр наклонился ближе.

— А если в кишлаке успеют поднять шум? Там же не все старики с женщинами и детьми. Мужчин тоже немало.

Шер-Ага махнул рукой.

— Потому и был обстрел. Пока шурави таращатся на свои холмы и считают мины, наши уже внизу. Кто дёрнется — того прирежут. Кого успеют — свяжут. Потом пригоним в лагерь. Оттуда — к Махди.

У Юнуса что-то тяжёлое шевельнулось в животе. Сначала он даже не понял, что именно почувствовал. Не страх. Не ярость. Что-то гуще. Темнее. Будто внутри него медленно разворачивалась огромная, липкая змея.

И вместе с этим чувством приходило понимание. Никакого джихада во имя Аллаха здесь нет. Нет желания выгнать шурави из этих мест. Есть лишь одно стремление — поправить свои дела за счёт жизней тех, кто живёт в Чахи-Абе.

Юнус не понимал, о каком американце идёт речь. Не знал он и кто такой Махди. Понимал лишь то, что его дому грозит опасность. Опасность от таких же мусульман, как и он сам. А ещё — что его обманули. Снова.

— А эти? — спросил Бахтиёр. — Молодые. Твои новые моджахеды.

Шер-Ага тихо засмеялся. Так смеются, когда говорят о глупом ребёнке или об осле, который сам сунул голову в ярмо.

— Эти уже никуда не денутся, — сказал он. — Особенно их главный. Как его… Юнус. Слепой щенок. Думает, идёт мстить за друзей. Пусть думает. Пока ему полезно.

Бахтиёр усмехнулся тоже.

— Если узнает?

— Не узнает, — отрезал Шер. — А если даже узнает, то что он сделает? Куда денется? К шурави побежит? Или в свой кишлак? Что так, что иначе, он будет не жилец. К тому же…

— М-м-м? — вопросительно промычал Бахтиёр, когда Шер-Ага замолчал на мгновение.

— К тому же я думаю, что, даже узнай он о чём-то, ему просто не хватит духу что-то сделать. Посмотри на него, Бахтиёр. Он и его мальчишки — что овцы в загоне. Безмолвные и послушные. А такие люди нам тоже нужны.

У Юнуса пальцы сами собой сжались на ремне автомата. Так сильно, что суставы заболели. Он стоял неподвижно, но всё тело его будто налилось каменной тяжестью. В ушах шумело. Не от ветра. От крови, заколотившейся в висках.

Значит, всё это… Все слова Шера про общую беду, про врага, про дорогу, про джихад… всё было ложью. Грязной, дешёвой, базарной ложью. Обстрел заставы — не месть. Не удар по шурави. Не священная борьба. Просто дымовая завеса. Шум. Уловка, чтобы тем временем внизу, в Чахи-Абе, хватали людей, как скот.

Его людей.

В его кишлаке.

Юнус почувствовал, как к горлу подступает горячий ком. Ему захотелось шагнуть вперёд. Вскинуть автомат. И разрядить весь магазин в широкую спину Шер-Аги, пока тот сидит и бормочет своим хриплым голосом про мальчишек и женщин, словно про баранов на продажу.

Но он не двинулся.

Ноги не слушались. Или, может, наоборот — слушались слишком хорошо. Потому что где-то глубоко внутри, под яростью, уже поднимался другой, холодный голос: сдвинешься с места — умрёшь. Выстрелишь — и умрёшь. И Рашид с Фархадом тоже. И никто не узнает. И Чахи-Аб всё равно сожрут.

Бахтиёр тем временем поднялся. Отряхнул колени.

Юнус пригнулся. Спрятался за камень, словно вор, чтоб его не заметили. Переждал, пока моджахед отойдёт подальше.

А потом Юнус ушёл.

На пути к своим людям он краем глаза заметил чуть правее, под другим камнем, ещё одного человека.

Тот сидел на корточках и перебирал трофеи. Рядом с ним лежали два чужих автомата, брезентовая сумка, ремни, котелок и ещё всякая мелочь, снятая, видимо, с поста.

В руках он держал советский сигнальный пистолет. Короткий, толстый, потёртый. Раскрывал его, закрывал, щёлкал, проверяя. А потом взял подсумок от него и высыпал перед собой ракеты. Даже в темноте Юнус рассмотрел, как моджахед пересчитывает заряды. Берёт одну, взвешивает в руке. Потом вторую. Третью.

Сердце у Юнуса ударило тяжело, больно. Горло стянуло от нахлынувших сомнений. Он стоял и смотрел на моджахеда долго. Тот уже складывал ракеты обратно — помещал их в специальные кармашки подсумка, одну к другой.

И тогда Юнус решился. Решился, потому что понял: если он сам не может остановить Шер-Агу, то точно смогут другие. Пусть даже эти «другие» — тоже враги.