Пограничник. Том 16: Позывной: "Дагдар"

Глава 13

Когда в каптерку постучали, Хромов, рассматривавший свои скверно зашитые брюки, аж вздрогнул. Уставился на дверь. Я поднял голову.

Робкий, какой-то нерешительный стук раздался снова.

— Вот зараза… — вскочил Хромов и засуетился, быстро натягивая штаны.

— Подождите секунду, — сказал я пришедшему, затихшему за дверью.

Очень хотелось добавить что-то вроде: «товарищ Хромов не одет», но я сдержался. Только хмыкнул, глядя на то, как капитан КГБ скачет на одной ноге и придерживается за уголок стеллажа, чтобы не грохнуться на землю.

Когда Хромов принялся торопливо застегивать свой узкий ремень, я наконец громко сказал:

— Да, войдите.

Дверь медленно, со скрипом приоткрылась, и внутрь заглянул дежурный — молодой сержант из третьего отделения, по фамилии, кажется, Хабаровцев. Лицо у него было такое растерянное, будто он не знал, как сообщить новость. А когда он уставился на обдергивавшего китель Хромова, оно стало еще и каким-то испуганным.

— Товарищ прапорщик, вас на КП вызывают, — покашляв, проговорил дежурный.

Я отложил ручку, выпрямился, поднявшись от журнала учета, который заполнял. Спросил:

— Значит, допрашивать уже собрались, — я встал, глянул на Хромова. — Вот и кончилась ваша «вахта», товарищ капитан. Можете выдохнуть.

Хромов ничего не ответил. Только сплюнул. После того как его забодал баран, он вообще сделался совсем хмурый и неразговорчивый. Кажется, самолюбие комитетчика не выдержало приличного испытания бараном, и настроение Хромова совсем испортилось.

— Никак нет, товарищ прапорщик, — вдруг покачал головой Хабаровцев.

Я вопросительно уставился на сержанта.

— Я слыхал, речь, вроде как, про Диму Горохова идет, — опустил взгляд сержант, — кажись, вас по его делу зовут. Вы ж, насколько я понимаю, потерпевший. Так?

— Ну вот, наконец-то хоть кто-то из вашей шатии-братии получит по заслугам, — вдруг повеселел Хромов, усевшись на скамейку, чтобы спрятать жуткие швы в своем тылу. — Это ж тот, что с кулаками на тебя напал, так, Селихов?

— А вы, я смотрю, буквально кушать не можете, как хотите кого-нибудь из нас посадить, да? — холодно глянул я на Хромова.

Хромов хмыкнул.

— Мне, прапор, все равно кого сажать. Раз уж провинился — так будь добр понести заслуженное наказание, — Хромов встал, старательно поправил китель сзади, чтобы скрыть творящееся там безобразие. — А у вас на заставе много кто провинился. Вот щас и будет этот ваш балаган прекращать.

— Скажи, — обратился я к сержанту, — иду. Сейчас буду.

— Есть, — Хабаровцев взял под козырек, обернулся и вышел.

Я взял фуражку со стола. Надел. Глянул на Хромова, поправлявшего свой кепи.

— Не уж-то, — бросил я, направившись к выходу, — вас так баран расстроил, что вы теперь рады будете всех, кого сможете, под трибунал отправить?

Хромов приблизился. Заглянул мне в глаза. Я своих не отвел.

— Баран тут ни при чем, — сказал он без обиняков. — Этот ваш Горохов мне не нравится. Ваш начзаставы мне не нравится. И уж тем более мне не нравишься ты.

— И чем же мы вас так обидели, товарищ капитан? Тем, что вам вместо комфортного кабинета приходится пылиться тут, в Афгане?

— Нет, — он покачал головой. — Чеботарев — трус. Горохов — дурак. А ты…

Он сузил глаза.

— А ты наоборот, шибко умный, Селихов. Этим и не нравишься.

— Ну что ж, — иронично вздохнул я. — Тогда пойдемте. Не буду отнимать у вас время. А то не успеете искоренить из армии всех дураков, трусов и умников.

На плацу было пусто. Только часовой у КПП да пара бойцов у курилки — те, у кого сегодня выходной. Когда мы с Хромовым проходили по плацу, я кинул взгляд на баню. Там дежурил конвой. Внутри банной землянки ждал своей участи Горохов.

Я толкнул дверь КП.

Внутри было душно, как всегда. Лампы горели в полный накал, выхватывали из полумрака заваленный бумагами стол, пустую кружку, пепельницу с горой окурков. Градов сидел во главе, положив руки на столешницу, переплел пальцы.

Искандаров устроился в углу, листал какие-то бумаги, но я заметил, что он поглядывает на меня. Ветров с блокнотом пристроился у стены. Чеботарев сидел на табурете в стороне, сгорбленный, бледный, под глазами залегли тени. Он даже не поднял головы, когда я вошёл. Зайцев стоял у стены, скрестив руки на груди, и смотрел на меня с каким-то новым, изучающим выражением.

Я взял под козырек.

— Прапорщик Селихов по вашему приказанию прибыл.

Градов кивнул на стул напротив.

— Присаживайтесь.

Я сел. Стул скрипнул под моим весом.

Градов начал без предисловий. Голос у него был сухой, официальный, будто он зачитывал приговор.

— Прапорщик Селихов, вы присутствуете при разбирательстве по факту дисциплинарного проступка старшего сержанта Горохова Д. В., выразившегося в нападении на младшего командира, а также в нарушении порядка ведения огня при задержании вооружённых лиц. Прошу вас изложить обстоятельства произошедшего.

Я рассказывал коротко, без лишних слов. Как вели переговоры с духами у Шинкарая. Как они согласились выйти с поднятыми руками. Как прозвучал выстрел с их стороны — одиночный, случайный, нервы сдали у кого-то. Как Горохов открыл огонь, а за ним и остальные. Как я пытался остановить стрельбу. Как мы потом дрались.

Градов слушал, не перебивая. Ветров строчил в блокноте. Искандаров делал вид, что изучает бумаги, но я чувствовал его внимание. Чеботарев не поднимал головы. Зайцев стоял не двигаясь.

Я не видел смысла ни лгать, ни выкручиваться. Свидетелей было слишком много. Все, уверен, даже особисты, в общих чертах знали, что произошло. Им нужны были только доказательства: сухие показания и рапорты, которыми они наполнят дело, прежде чем передать его в военно-полевой трибунал.

Вот только не знали Градов и его компания о том, что у меня на Горохова были совершенно другие планы. И видимо, пришло время их реализовать.

Когда я закончил, Градов помолчал несколько секунд. Потом заговорил, и в голосе его зазвучал металл.

— Горохов нарушил прямой приказ командира группы. Своими действиями он сорвал допрос важного свидетеля, что привело к гибели языка. Кроме того, он напал на старшего по званию. Всё это — основания для ареста и передачи дела в военный трибунал.

Он повернулся к Чеботареву.

— Ваше мнение, товарищ старший лейтенант?

Чеботарев поднял голову. Лицо у него было серое, осунувшееся. Он смотрел куда-то в стол, на бумаги, и говорил тихо, с трудом, будто каждое слово приходилось выдавливать из себя.

— Горохов… он лучший командир отделения на заставе. Но нарушил… — Он замолчал, сглотнул. Кадык его дёрнулся. — Я не могу его оправдывать. Решение остается за вами, товарищ майор.

Он снова опустил голову. Я видел, как дрожат его пальцы, лежащие на коленях. Градов кивнул, будто только этого и ждал. Открыл рот, чтобы подвести итог.

Я не дал ему этого сделать.

— Товарищ майор, — сказал я. Голос мой прозвучал ровно, без вызова. — Разрешите дополнить.

Градов приподнял бровь. Помедлил, потом кивнул.

— Горохов нарушил приказ. Это факт, — начал я. — Но давайте посмотрим на ситуацию шире. Тот бой мы выиграли. Потерь в личном составе нет. Информацию от языка я получил до того, как Горохов открыл огонь. Без неё мы бы сейчас не знали, где искать Стоуна и где держат пленных десантников.

Я сделал паузу. В землянке стало тихо. Даже Ветров перестал писать.

— Горохов — лучший командир отделения на заставе, — продолжал я. — Его люди пойдут за ним в огонь и воду. Арестовать его сейчас — значит подорвать боеготовность заставы. А этого допустить нельзя. В текущих обстоятельствах.

С этими словами я глянул на Искандарова. Майор, кажется, понял, к чему я клоню, и задумался.

Градов нахмурился. Пальцы его, сложенные на столе, чуть заметно постукивали по столешнице.

— Вы предлагаете отпустить человека, который на вас напал? — спросил он. В голосе его звучало непонимание.

— Я предлагаю другое, — сказал я. — Оставьте его под надзором начальника военной части. На какое-то время. Насколько я знаю, уголовный кодекс предусматривает такую меру пресечения.

Тишина повисла в КП. Я чувствовал, как на меня смотрят. Градов — с мрачным удивлением. Зайцев — с пониманием. Чеботарев — напротив, с решительным непониманием того, что происходит и что ему вообще нужно. Искандаров отложил бумаги.

— Так-так-так, — Градов покачал головой. — Давайте еще раз. Я правильно понимаю, что вы, Селихов, защищаете напавшего на вас солдата?

— Я не испытываю к старшему сержанту Горохову ни симпатии, ни обиды, — проговорил я холодно, — единственное, на что я смотрю, так это эффективность. И Горохов эффективен.

— Настолько эффективен, — нахмурился Градов, — что убивает важных военнопленных и нападает на собственных командиров.

— Старший сержант Горохов и его отделение, — вмешался вдруг Зайцев, хотя его никто не спрашивал, — обнаружили не меньше десятка вражеских караванов за время службы. Участвовали в пресечении их деятельности. Три из них были остановлены Гороховым силами одного только первого мотострелкового отделения. Без привлечения подкрепления. Рапорты об этом есть…

— Товарищ лейтенант, — Градов зло зыркнул на Зайцева, — вам не давали права говорить. А потому прошу вас помолчать.

Зайцев осекся. Насупился и отвел взгляд.

— Старший сержант Горохов совершил тяжкое преступление — напал на старшего по званию. Это серьезно, Селихов. Это от пяти до десяти лет. И я…

— Так пусть искупит свой проступок кровью, — холодно проговорил я.

Градов замолчал, а лицо у него сделалось такое, будто я отпустил майору пощечину. Ветров как-то нервно зашуршал листами блокнота. Хромов кашлянул и засопел.

— В законе, — Градов подался вперед, словно бы желая оказаться ближе ко мне, — нет такого варварского понятия, как «искупления кровью», Селихов.

— Я это знаю, — невозмутимо ответил я. — Но практика имеется. И вы это сами знаете, товарищ майор.

— Знаю. И отправлял офицеров, которые ее практикуют, под трибунал, — качнул головой Градов.

— Ну что ж, — я пожал плечами, — товарищ майор, решение остается за вами. Вы можете возиться с Гороховым. Оформить дело, передать его в Кабул. Заниматься этапированием подозреваемого для участия в судебном процессе. Да и вообще: целиком и полностью погрузиться в его дело. Думаю, в КГБ и без вас найдутся люди, которые займутся беглым агентом ЦРУ. Разве не так?

Градов стал чернее тучи. Острый ум майора быстро схватил суть моих слов. Понял, что я имею в виду. Понял, на что он себя обрекает, желая разобраться с Гороховым.

По правде сказать, я считал, что Градов и так это понимал. Но погруженный в досудебное следствие, майор наверняка старался не думать о том, что лавры в деле Стоуна, а через него и возможность поучаствовать в следствии по большому и скандальному делу «Пересмешника», достанутся кому-нибудь другому. Что кто-нибудь другой, не Градов, приложит к этому следствию свою руку, пока майор будет возиться с мелким и занюханным проступком простого старшего сержанта, о котором через полгода никто и не вспомнит.

Да… Он прекрасно это понимал. По его наполнившимся сомнением и злостью глазам я видел, что понимал. А еще — боялся. Но долг офицера особого отдела и профессиональная гордость… Нет, даже гордыня, которую Градов всеми силами демонстрировал на моем первом допросе, сошлись друг с другом считай не на жизнь, а на смерть.

Долг предписывал майору закрыть Горохова за решеткой. Но гордыня требовала от него приложить руку к делу Стоуна. Требовала засветиться в нем, как следователю, который, скажем, добыл у захваченного американца важные сведения. Который положил в высокие кабинеты Москвы блестящий рапорт по его делу. Который получил важные доказательства того, что Пакистан намеревался провернуть здесь, в Афгане.

И что теперь? Теперь Градов собственноручно все похерит? Забудет о Стоуне, занимаясь Гороховым? Нет… Конечно же нет… Вот только Градову нужно было об этом немного напомнить. И я напомнил.

— Прапорщик Селихов прав, — сказал вдруг Искандаров негромко. — Операция по захвату Стоуна — приоритет. И должна быть осуществлена в кратчайшие сроки. Досадно будет привлекать из особого отдела другого офицера-следователя, пока вы, товарищ майор, заняты делом старшего сержанта Горохова.

Он повернулся к Градову. Теперь они смотрели друг на друга, не отрываясь. Искандаров говорил спокойно, но в этом спокойствии чувствовалась сталь.

— Александр Петрович, я понимаю ваше желание выполнить свой долг в отношении Горохова. Это похвальное желание. Однако Горохов никуда не денется отсюда. Останется под надзором. А вот американец… Американец вполне может деться. Даже больше: очень даже денется, если мы окажемся недостаточно расторопны. А что до Горохова… К вопросу о нем можно вернуться и позже.

Градов молчал. Я видел, как он взвешивает. С одной стороны — принципы, инструкции, желание наказать виновного. С другой — карьера и личное участие в допросе целого агента ЦРУ.

Градов думал долго. Потом наконец выдохнул и кивнул. Кивнул резко, будто отрубил.

— Хорошо. Горохов остаётся под надзором начальника военной части. В данных условиях — начальника заставы. За ним будет установлен тщательный надзор. В случае повторного нарушения — арест немедленно. Покидать заставу — только с санкции следователя. То есть меня.

Он посмотрел не на Чеботарева, а на Зайцева.

— Надеюсь, вы понимаете, товарищ лейтенант, что отвечаете за него головой.

Зайцев кивнул.

— Понимаю.

Градов перевёл взгляд на меня. В глазах его было что-то странное — не злость, не уважение, скорее недоумение. Будто он никак не мог понять, зачем я это сделал.

— Свободны, прапорщик.

Я встал, взял под козырек. Выходя, услышал голос Градова:

— Объявляю перерыв десять минут. Потом допросим подозреваемого. Для формы, так сказать.

Я вышел из КП, притворил за собой дверь. В лицо ударил прохладный вечерний воздух, и я на секунду зажмурился, чувствуя на коже приятную после душной землянки щекотку ветерка.

На плацу никого не было. До боевого расчета еще час. Только часовой маячил у КПП да где-то за оградой залаяла собака. Я сделал несколько шагов в сторону каптерки. Услышал, как вслед за мной из КП принялись выходить остальные.

Я не обратил на это внимания.

— Саня, — внезапно окликнули меня.

Голос Зайцева прозвучал негромко, будто он боялся, что нас услышат. Я обернулся. Он оторвался от остальной группы, быстро огляделся, подошёл ближе. Лицо у него было усталое, под глазами залегли тени, но в движениях чувствовалась какая-то новая, непривычная собранность.

— Пошли, — кивнул он в сторону складов.

— Что такое?

— Поговорить надо.

Я пожал плечами, и мы отошли за стену ближайшей землянки, туда, где лежали штабеля досок. Отсюда плаца не было видно, только вечернее, очень синее небо, да солнце, еще не опустившееся за горы. Зайцев достал свою папиросу, прикурил. Рука у него не дрожала.

— Слышал, что ты там сказал, — проговорил он, выпуская дым. — Про Горохова.

Я молчал. Ждал.

— Рискованно, — добавил он, помолчав. — Если он в горах что-нибудь выкинет…

— Не выкинет.

— Откуда такая уверенность?

Я посмотрел на него. Он смотрел в ответ, и в глазах его было не недоверие — скорее удивление. Будто он видел меня в первый раз.

— Знаю, — сказал я.

— М-да… — Зайцев поджал губы, — странно, но я почему-то думаю, что ты сделал правильно. Все вспоминаю твои слова про то, что Горохов не убийца, а просто дурак.

Зайцев прищурился.

— Не уж-то исправить его хочешь?

Я не ответил. Вместо этого, немного помолчав, спросил:

— Что с Чеботаревым?

— М-да… — повторил Зайцев. Потом вздохнул. Шумно, с хрипотцой. Отвернулся, посмотрел куда-то на горы, ярко контрастировавшие с небом.

— Отстранили. Временно. Я теперь вместо него. А потом уже начальник отряда будет решать, чего с ним делать. Ну, когда получит все материалы.

Я не удивился. Знал, что так будет. Спросил:

— Значит, ты теперь ВРИО?

— Врио, — кивнул он. — Градов хотел вообще написать представление, чтоб его совсем сняли. Сказал, что Чеботарев не справился. Что конвой, что пленные, что Горохов… В общем, всё, что мог, припомнил.

Он замолчал. Докурил, придавил окурок о стену, щелчком отправил в темноту.

— А Искандаров? — спросил я.

— Искандаров предложил оставить его на заставе временно. Сказал, что Чеботарев еще нужен для дачи показаний. Что расследование ещё не закончено. Что отправлять его в тыл сейчас — значит запускать весь процесс расследования, считай, по новому кругу. Градов согласился.

Зайцев усмехнулся. Усмешка вышла кривая, невесёлая.

— Майор, будто бы на нас за что-то зуб держит. Хочет сам со всеми разобраться. Будто бы мы его оскорбили.

— Он ждал языка, — сказал я. — И не дождался. Вот и бесится.

Он помолчал. Потом добавил тише:

— Я к нему заходил. После разбора. Формально, его еще не отстранили. Приказа нет.

— И что?

— Сидел в офицерской землянке. Один. Смотрел в одну точку. Я сказал, что это временно, что всё образуется. А он ответил: «Всё правильно. Я сам виноват».

Зайцев замолчал. Я молчал тоже. Ветер тянул с гор, прохладный, пахнущий полынью и сухой землёй. Снова залаяла собака, потом стихла.

— Не должно было все так получиться, — сказал Зайцев наконец. — Не дело мне, вместо него сидеть на заставе начальником…

Я кивнул.

— Ты чувствуешь себя виноватым перед ним? — негромко спросил я. — Что тебя поставили исполнять его обязанности.

— Он мне помог… — кратко бросил Зайцев.

— А теперь, Вадим, — я положил руку на плечо замбою, — пришло время и тебе ему помочь.

Зайцев посмотрел на меня странно. Будто хотел что-то спросить, но передумал. Потом опустил взгляд и медленно покивал.

— Ты, Саня, удивительный человек, — проговорил он немного погодя. — Горохов на тебя напал, а ты за него впрягся. Чеботарева защищаешь. Себя не жалеешь.

— Знаешь, Вадим, — я глянул на небо, — кто они, Чеботарев? Горохов? Я? Люди мы все. Просто люди. А застава — это не только мы втроем. Это и ты, и Коршунов. И остальные парни. И чтобы она… осталась. Чтобы и дальше могла делать свое дело, иногда приходится стоять за своих… — Я заглянул замбою в глаза. — Если даже они не правы.

— Как ты стоял на Шамабаде? — улыбнулся Зайцев, немного помолчав. — Тогда, перед переводом в Афганистан.

— М-да… Слухи расходятся быстро, — улыбнулся и я.

— Про то, как солдаты на Шамабаде бестолковое начальство на место поставили, много кто знает, — Зайцев все еще улыбался, но улыбка быстро исчезла с его лица. — Потому многие офицеры относятся к тебе с подозрением. Признаться, мы с Сеней тоже относились. Но теперь я вижу — ты крепкий мужик. И честный.

— Что было, то прошло, Вадим.

— И верно.

Он хотел ещё что-то сказать, открыл рот, но я уже повернулся и пошёл к каптёрке.

— Саня, — окликнул он меня, когда я отошёл на несколько шагов.

Я обернулся.

— Ты это… Спасибо. За Сеню.

Я не ответил. Только кивнул и пошёл дальше. Сапоги хрустели по гравию, и этот звук казался неестественно громким в тишине. За спиной кто-то хлопнул дверью КП, но я не обернулся.

Вечером я вышел на плац.

Боевой расчет давно закончился. В первый раз сегодня его проводил Зайцев.

Солнце уже село, горы почернели, на небе высыпали звёзды. Ветер тянул с перевала, он стал холодным. Потерял все ароматы горных трав, что нес с вершин сюда, на Рубиновую. Коршунов отпускал очередной наряд на пост. Эти сутки — его.

У бани, прислонившись плечом к косяку, стоял Горохов.

Я заметил его не сразу. Сначала только красный огонёк папиросы — вспыхивал, тускнел, снова вспыхивал. Потом уже и сам силуэт: широкая спина, руки в карманах, голова опущена. Часовых рядом не было — видимо, его освободили из-под ареста. Избрали новую, другую меру пресечения. Меру, при которой он не мог покинуть периметр Рубиновой.

«Это как волку ноги ампутировать, — подумалось мне, — вроде и живой, но уже не волк».

Я подошёл. Он не обернулся. Стоял и смотрел куда-то в темноту, за проволоку, в горы.

Мы помолчали. Он достал новую папиросу, прикурил. Дым потянулся вверх, растворился в звёздном небе.

— Слышал, что ты там сказал, — проговорил он наконец. Голос у него был хриплый, будто он долго молчал или курил без передыху.

— И что же?

— Зачем ты это сделал? — спросил Горохов, и в голосе его не было злобы. Только недоумение. — Я же на тебя напал. Мог бы меня закопать, и никто бы слова не сказал.

Я повернулся к нему. В темноте лица не разобрать, только глаза блестели. Желтоватые отсветы от окошка КП падали на скулы, на небритый подбородок.

— Ты говнюк, Дима, — я тоже посмотрел за ограду. — Редкостный говнюк. Но ты здесь нужен.

Он усмехнулся. Усмешка вышла кривая, невесёлая. Краем глаза я видел, как дёрнулись его губы, как напряглись желваки.

— А не боишься, что подстрелю тебя, как отвернешься? Что тогда скажешь? Искупил вину?

Я посмотрел ему в глаза.

— Не подстрелишь. Ты, Горохов, злой, упрямый, но не подлец. Я в этом уже убедился.

Он молчал долго. Очень долго. Я слышал, как он дышит — тяжело, с хрипотцой, будто после бега.

— Я знаю, чего ты от меня хочешь, Саня, — проговорил он глуховато. — Знаю, что ты задумал. Уж не знаю как, но ты хочешь выручить своего брата. Да? Поэтому ты за меня и вступился.

Я смолчал. Где-то, за оградой, в суховатой траве, что проросла когда-то прямо на минном поле, заиграл протяжную трель сверчок.

— Я пас, — сказал вдруг Горохов. — Если ты хочешь, чтобы я тоже пошел, то я пас.

От автора:

🔥Новинка от автора «Товарища Чумы»!🔥

Я очнулся в захваченном немцами Севастополе. Днём я беспомощный калека, но ночью… Я снова могу сражаться, заключив договор с Тьмой. И я не сдамся, даже если в итоге превращусь в настоящего монстра.

https://author.today/reader/562719/5331233