Петербургский врач 1

Глава 2

Павел прошел впереди меня, зажег свет и скрылся в недрах квартиры.

А я замер, не решаясь двинуться дальше. Глаза привыкали к свету — мягкому, желтоватому, падавшему из-под матового колпака. Электрическая лампа неярко освещала пространство.

Справа темнело зеркало в тяжёлой раме. Вот я какой. Высокий, черноволосый, худощавый. Ну что ж, теперь надо привыкать к себе. Деваться некуда. От себя не убежишь… хотя, такое впечатление, именно это я только что и сделал.

Дальше в передней стоял шкаф из тёмного дерева, рядом — латунные крючья для одежды. Подставка для калош, другая — для тростей, а третья — для зонтов.

Вздохнув, я пошел вперед. Медленно и осторожно, как по минному полю. Коридор оказался недлинным.

Приёмная.

Судя по всему, здесь находится мое место работы.

Высокие потолки — как и положено в старых петербургских квартирах. Лепнина по периметру. Газовые рожки на стене. Сейчас не горели. Очевидно, освещение здесь двойное — и газовое, и электрическое.

Кожаный диван у стены. Два кресла — того же тёмно-коричневого цвета, солидные, тяжелые, мрачные. Человека субтильной комплекции проглотят целиком и не поморщатся.

Здесь, очевидно, ждали приема пациенты.

Пальма в кадке безуспешно пыталась оживить обстановку.

Окно. Высокое, широкое, затянутое тюлем и плотными портьерами. Сквозь ткань пробивался слабый осенний свет — день клонился к вечеру. Там, за стеклом, был Петербург.

На стене висели анатомические таблицы — нервная система, внутренние органы. Знакомые, хотя и устаревшие схемы.

Рядом с таблицами — дипломы в рамках, свидетельство о членства Извекова в каких-то уважаемых обществах и книжные полки с медицинскими журналами, преимущественно на немецком и французском. «Archiv für pathologische Anatomie». «La Semaine Médicale». Русские справочники. Газеты для ожидающих — «Новое время», что-то ещё. Сложены аккуратной стопкой на низком столике у дивана.

Еще один коридор. В нем две двери — большая, почти такая же, как с лестницы, за находится кабинет Извекова. И вторая, напротив нее, попроще — она должна вести в ту части часть квартиры, где находится операционная, перевязочная, комната персонала и прочее. Наверное, у Извекова две смежных квартиры. В одной он живет, а эта отдана полностью под медицину.

Ну а меня ждал стол. Он тоже находился здесь. Как без него! Стол секретаря — так токарный станок для токаря.

На нем — лампа. Электрическая, с зелёным абажуром, сейчас потушена. Где-то в глубине квартиры, за стеной, негромко раздавались шаги.

Я подошёл к столу ближе. Тёмное дерево, массивное, тяжёлое, зелёное сукно на поверхности. потёртое кое-где от того, что за этим столом часами сидели, писали, перекладывали бумаги.

На столе — телефон. Чёрный, эбонитовый, с отдельной трубкой на рычаге. Сбоку — индукционная рукоятка для вызова станции. Им нужно будет пользоваться. Как? Просить барышню на станции соединить? Да уж. А телеграмм на телефоне установлен, нет? Хахаха. Ну хотя бы смски можно отправить?

Письменный прибор. Чернильница — стеклянная, с латунной крышкой. Перья. Несколько, разной толщины. Сбоку — печатная машинка Underwood.

Стопка бумаг. Визитница. Маленький пузатый металлический сейф.

Кресло деревянное, с кожаной спинкой. Не роскошное — Извеков явно не баловал тех, кто работает на него, но все-таки добротное, удобное.

Календарь! Отрывной, почти такой, к которому привык. Четвертое сентября 1904 года. Вот куда меня забросило. «Я календарь переверну, и снова четвертое сентября».

Я сел и уставился перед собой.

Что мне теперь делать?

Наверное, подвести промежуточный итог. Я — секретарь частного врача. И чем же секретарь занимается? Думай, Вадим, напрягай мозги. Они у тебя молодые… можно так сказать!

Мозги намекнули, что секретарь должен вести записи. Расписание приёмов, всевозможные учеты, корреспонденции. Отвечать на телефонные звонки. Но как все-таки эта штука под названием «телефон» работает⁈ На моем смартфоне индукционной рукоятки не было. Точно помню! И никакую барышню на станции я не просил ни о чем. Даже интернет еще у меня присутствовал… мобильный и от вай-фая… тут его наверняка нет. Или есть? Барышня, соедините меня с моим аккаунтом «Вконтакте», пожалуйста! Очень смешно. Обхохочешься, черт побери.

Так, а это у нас что? Толстый журнал с темно-синей обложкой. На нем тиснение — «Книга приема». Открываю на закладке…

Последняя исписанная страница — сегодняшнее число, 4-е сентября

'Г. статский советник Н. Н. Петров — 10 ч. утра.

Первичный приём. Осмотр.

Г-жа Елизавета Ивановна Самойлова., супруга купца — 11 ч.

Повторный приём.

Ротмистр Ольшевский П. Н. — 5 ч. вечера

Г-жа Шевцова Е. Н. — 6 ч. вечера'

Почерк — каллиграфический. С «ятями», «ерами», и всем остальным.

А у меня почерк, скажем так… медицинский. Понятный только посвященным. И без «ятей» и прочих радостей дореволюционной орфографии. Где они и когда, так их и растак, должны ставиться⁈

Я взял со стола перьевую ручку — какая она тяжелая, однако! — макнул перо в чернильницу, и на лежащем на столе листе бумаги написал: «Первичный приѣм. Осмотр.»

Ничего себе! Рука двигалась легко, без остановок, без колебаний. «Ять» встал на место сам собой. Нажим был точным, линии — чистыми, без клякс. Я писал быстро, уверенно, почти не глядя на кончик пера, и почерком, один в один совпадающим с тем, которым была исписана «Книга приема» и остальные журналы. Память в моей голове сохранила это умение. Отлично! Одна проблема снята. Можно немного выдохнуть.

В следующие пятнадцать минут я лихорадочно разбирался с другими журналами. Их было несколько. «Касса» — в нем были записи об оплате, много записей, «вызовы» — а этот оказался почти пустым, похоже, не любил Извеков ездить куда-то и мог себе это позволить. В своем кармане я нашел ключи от сейфа, но открывать его пока не стал. В обязанности секретаря входит брать деньги за прием и складывать в сейф — но заглядывать туда я пока не буду. Еще одна книга — там были пометки «для себя», в том числе и следующего содержания — «Штабсъ-капитанъ Н. — полный идіотъ».

А что, важная информация. Буду знать, как вести себя, если явится. Идиоты среди пациентов встречаются, и нередко.

…Телефон зазвонил резко и требовательно. Звук глухой, металлический, дребезжащий. Я взял паузу на полсекунды, вздохнул, как перед прыжком в воду, и поднял тяжёлую трубку.

— Приёмная доктора Извекова, — произнёс я.

На том конце провода была женщина, судя по голосу — немолодая, говорившая вежливо, но отчего-то тревожно.

— Будьте добры… — сказала она. — Я записана к Алексею Сергеевичу на пятницу, на одиннадцать часов. Фамилия — Орлова. К сожалению, я вынуждена отказаться от приёма, мне нужно срочно уехать.

— Запись снимаю, — сказал я в трубку. — Благодарю за предупреждение.

— Спасибо вам, — с облегчением ответила женщина. — Передайте, пожалуйста, доктору мои извинения.

— Ничего страшного, конечно.

Я аккуратно положил трубку на рычаг, дождался короткого щелчка и только после этого взял ручку. Нашел в журнале запись, перечеркнул ее, рядом сделал пометку:

«Отмѣна. Сообщено по телефону.»

Тут дверь кабинета Извекова клацнула, послышались шаги, и в коридоре появился он сам, заполнив своей тушей весь проход. Сюртук расстегнут, необъятное пузо распирает жилет.

Извеков молча смотрел на меня несколько секунд.

— Если ты ещё раз упадёшь в обморок, — произнёс он наконец, — я тебя выгоню.

Говорил он с какой-то ленивой брезгливостью.

— Мне больные секретари без пользы. Я взял тебя только потому, что мне был нужен тот, кто хорошо владеет языками и у кого приличный почерк. — Он скривился. — Но таких в Петербурге — тьма. Можешь не сомневаться.

Я молчал. Сказать было нечего.

— Да, я знаю, что медицина тебе не нравится, — продолжал Извеков, прислоняясь плечом к дверному косяку. — Но терпи пока. Я обещал твоим покойным родителям устроить тебя на какое-нибудь сытое место. В таможню или в казначейство. Будешь там, как сыр в масле кататься. Деньги сами к рукам начнут прилипать, чего еще нужно человеку для счастья. Ну и сделаю! Устрою! Но попозже.

Он помолчал, разглядывая меня.

— Сейчас ты мне пригодишься здесь. Но если будешь падать в обмороки, повторяю, отправишься отсюда. И я не знаю, куда ты подашься потом. Ты в этом городе никому не нужен. Таких как ты, повторю — тысячи и тысячи.

Извеков оттолкнулся от косяка и сделал шаг вперёд. Половицы жалобно скрипнули под его весом.

— Мне плевать, отчего ты теряешь сознание. Мало ешь, плохо спишь или что-то ещё. Зарплату не повышу. Она такая, как у всех. Тебе хватит.

Он склонил голову набок.

— Я гляжу, ты вообще не хочешь работать? — грозно спросил Извеков, явно желая услышать мой ответ.

— Хочу, — сказал я. Голос прозвучал хрипло, и я откашлялся. — Хочу, Алексей Сергеевич. Я не знаю, отчего потерял сознание. Такого раньше не случалось.

— Смотри у меня!

Эту фразу он произнес с удовольствием, наслаждаясь властью.

— Больной секретарь — пятно на моей репутации. А оно мне не нужно. Если будут рассказывать, что Извеков не может вылечить от нервов собственного секретаря — то кого он вообще может вылечить⁈

Он развернулся к двери, но на пороге остановился.

— Сейчас придёт военный. Возьмёшь с него после приёма десять рублей, как обычно. За лекарства ещё, я скажу тебе, сколько. Понятно?

— Всё понятно.

— Гляжу, ты уже ожил. — Извеков окинул меня взглядом. — Не бледненький. Ну, смотри у меня.

Дверь кабинета закрылась за ним с глухим стуком.

Начальник у меня еще тот, подумал я. На конкурсе придурков занял бы достойное место. Но сейчас что ссориться мне с ним совсем не с руки. Поэтому придется кивать и поддакивать, дальше — разберемся. А пока надо изучать все, что находится на моем столе и в его ящиках. Если выяснится, что я не понимаю, что тут для чего — будет плохо.

Подумав, все-таки залез в сейф. Там лежали деньги, как раз столько, сколько должны были принести сегодняшние посетители.

Через несколько минут ушел домой Павел. Вышел из двери, расположенной напротив кабинета Извекова, спросил, как я себя чувствую, я ответил, что хорошо. Он кивнул, коротко попрощался и ушел. Я почувствовал себя совсем грустно — последний нормальный человек покинул эту квартиру.

А через несколько минут раздался звонок в дверь. Похоже, явился тот самый посетитель, о котором говорил Извеков. Как раз ко времени. В журнале он был записан как «Ольшевский П. Н.»

Я прошел в коридор и открыл…

На пороге стоял, немного согнувшись, мужчина в военной форме. Лет сорока, с коротко стриженными седеющими усами и лицом, которое могло бы показаться приятным, если б не слегка сумасшедший блеск в глазах. Он улыбался, но кривился от боли. В руке держал мокрый зонт.

— Ротмистр Ольшевский, Пётр Николаевич! — отрапортовал он. — Записан сегодня к Алексею Сергеевичу!

— Прошу вас, — я посторонился, пропуская его в прихожую.

Ольшевский шагнул через порог и тут же принялся энергично стаскивать галоши, продолжая говорить — видимо, молчание давалось ему с трудом:

— У меня невралгия! — Он поставил галоши на деревянную подставку и скривился от резкого движения. — Я с этой дрянью не первый раз сталкиваюсь! А во второй!

Ротмистр снял фуражку, пригладил волосы и повесил ее на крючок.

— В первый раз прошла сама собою! Испугалась меня, хахаха! — Он снова поморщился, на мгновение прикрыв глаза. — А во второй — не желает! Осмелела, сволочь! Третью неделю мучаюсь!

— Алексей Сергеевич вас примет, — сказал я.

— А наши военные врачи! — Ольшевский двинулся за мной по коридору, слегка сутулясь. — Им бы только отрезать что-нибудь! Палец болит — отрезать! Нога болит — отрезать! А у меня сейчас даже в голову отдает! И ее отрезать? Нет уж, благодарю покорно! Головой я много чего делаю — ем, говорю, дышу. Так что я к ним не пойду! Только если генерал прикажет!

Я открыл дверь в кабинет Извекова. Алексей Сергеевич восседал за письменным столом (мой стол был довольно крупный, а этот — втрое больше, под стать своему владельцу). При появлении пациента он умильно заулыбался, встал, пожал руку вошедшему.

— Прошу садиться.

А с пациентами он куда вежливей, чем с теми, кто у него работает, подумал я, закрыв дверь. Но, с другой стороны, чего ты хотел.

Кабинет Извекова был роскошен. Сильно рассматривать его я не стал, но дорогущую мебель никак нельзя не заметить.

А когда я вышел и закрыл за собой дверь, оказалось, что она, с виду такая мощная, неплохо пропускает звук, и совладать с искушением послушать, как будет проходить разговор, я не смог. Крайне любопытно узнать о здешних методах лечения, и я тихонько стал у двери, прижавшись к ней ухом, каждую секунду рискуя быть разоблаченным.

— Невралгия, батенька! — гремел ротмистровый голос из кабинета. — Замучила, спасу нет! Я знаю это хитрое медицинское слово, тысяча чертей! Стреляет так, что хоть на стенку лезь! Я бы, конечно, залез, но по опыту знаю, что не поможет!

— Присаживайтесь, голубчик, присаживайтесь, — донёсся голос Алексея Сергеевича.

— Так где именно болит, Пётр Николаевич? — продолжал Извеков тем же бархатным голосом. — Покажите-ка.

— Да вот здесь, доктор! От ребер, прямо во все стороны! Особенно в руку!

— Понимаю, понимаю. А скажите, боль какого характера? Стреляющая, жгучая? Или, может быть, приступами находит?

— Стреляет, доктор! Именно что стреляет! Как из винтовки! А потом жжёт, словно кипятком плеснули!

— Приступами?

— Приступами, приступами! То отпустит на час-другой, а то как схватит — света белого не вижу!

— А при движении усиливается? — спросил он. — Когда руку поднимаете, голову поворачиваете?

— Ещё как усиливается, батенька!

— А скажите, Пётр Николаевич, не было ли у вас простуды перед тем? Или, может быть, переохлаждения? Травмы какой-нибудь?

— Простуда была! — оживился ротмистр. — В августе ещё! Мы с полком на манёврах стояли под Гатчиной, а там дожди — три дня кряду. Промок до костей, неделю потом кашлял. А после того и заболело.

— Вот видите. А как сейчас себя чувствуете в целом? Утомляетесь сильно?

— Да как вам сказать, доктор… — ротмистр замялся. — Раньше мог сутки в седле, а теперь, ничего не делая, к вечеру разбитый!

— Понимаю, понимаю, — закивал Извеков сочувственно. — Боль изматывает, это известно. Ну-с, голубчик, давайте-ка осмотрим вас. Снимайте мундир, снимайте рубашку.

Послышался шорох ткани.

— Та-ак… — протянул он. — Сейчас я буду нажимать в разных местах, а вы говорите, где больно.

— Ай! — вскрикнул ротмистр почти сразу. — Вот тут, вот тут особенно!

— Здесь?

— Да-а! Ох, батенька, полегче!

— А тут?

— Тоже! Чёрт побери!

Извеков что-то пробормотал себе под нос.

— Наклонитесь вперёд… так, хорошо. Теперь голову поверните направо… налево… Поднимите руку… выше… ещё… Больно?

— Терпимо… Нет, стойте, вот сейчас больно!

— Хорошо. Опустите. Сделайте шаг вперёд… ещё один… Развернитесь.

Осмотр продолжался несколько минут. Я слышал, как Извеков командует — коротко, деловито, — и как ротмистр кряхтит и охает.

— Одевайтесь, — сказал наконец Алексей Сергеевич. — Картина ясная.

Сам он, судя по скрипу половиц, направился к столу.

— Что скажете, доктор? — спросил ротмистр с тревогой. — Это лечится?

— Лечится, лечится, голубчик, не волнуйтесь. У вас действительно невралгия — межрёберная, с иррадиацией в руку. Дело серьёзное, но поправимое.

— Так вот, Пётр Николаевич, — продолжал Извеков. — Первое — камфарное масло для растираний. Второе — сухое тепло. Мешочек с нагретой солью или песком прикладывать к шее и плечу. Это облегчит боль.

— Понял, — пробормотал ротмистр.

— А теперь, голубчик, слушайте внимательно. У вас есть выбор. Можно взять натриевый салицилат — обыкновенное аптечное средство. Стоит копейки, всё лечение обойдётся в два рубля, а то и дешевле.

— Ну так это же прекрасно!

— Погодите, погодите. Салицилат — средство дешёвое, но болеть с ним будете долго. И для желудка вредно — резь, изжога, у некоторых до язвы доходит. Жуть!

— А что же делать? — голос ротмистра упал.

— Есть другой путь, — Извеков сделал многозначительную паузу. — Моё лекарство.

— Ваше?

— Моё собственное, голубчик. — В голосе Извекова появились торжественные нотки. — «Эликсир Седативус Нерворум доктора Извекова». Собственная разработка. В аптеках такого не делают — просто не могут, потому что у аптекарей нет ни нужных знаний, ни нужных ингредиентов.

Я почувствовал, как брови мои сами собой ползут вверх. Как, как название «эликсира»?

— Все составные части я выписываю из-за границы, — продолжал Извеков вдохновенно. — Из Германии, из Италии, из Франции. Только лучшее, только проверенное. Ночей не сплю, составляю пропорции — как древний алхимик!

Я едва удержался, чтобы не хмыкнуть.

— И сколько же оно стоит, ваше средство? — спросил ротмистр с опаской.

— Курс лечения — пятнадцать рублей.

— Пятнадцать⁈

— Голубчик, — Извеков понизил голос до доверительного полушёпота, — вы же понимаете — заграничные ингредиенты, сложнейшее приготовление… с помощью микроскопа. Зато для желудка щадяще, действует в разы сильнее салицилата, и поправитесь гораздо быстрее.

Повисла пауза. Ротмистр, по-видимому, размышлял.

— Конечно, быстро у вас не пройдёт — невралгия сильная, — добавил Извеков примирительно. — Но потихоньку отпустит. День за днём — и забудете, как болело. И желудок цел будет.

— Ну что же… — ротмистр решился. — Давайте ваше лекарство, доктор! Мне бы скорее поправиться — служба не ждёт! Да и желудок у меня один, не два и не три!

— Вот и правильно! — в голосе Извекова зазвучало неприкрытое удовлетворение. — В вас сразу виден современный здравомыслящий человек, который заботится о своём здоровье!

«Эликсир Седативус Нерворум доктора Извекова». Что это за снадобье? Какие такие заграничные ингредиенты? Какая Германия, какая Франция? Какой еще микроскоп⁈ Я, конечно, в лекарствах этого времени не силен, но общие принципы понимаю.

Пятнадцать рублей за курс. При том, что натриевый салицилат — средство проверенное, действенное. На желудок действительно действует плохо, поэтому стоит запивать молоком или принимать с пищей.

А Извеков алхимик, значит. Философский камень выдумывает… и продает, причем задорого. Как и все мошенники.

И тут дверь кабинета Извекова начала открываться.

А я стою прямо перед ней.