Петербургский врач 1

Глава 12

— Какая?

— Через некоторое время, когда Алексей Сергеевич будет в хорошем настроении, попросите, чтобы он сделал для вас экстернат на фельдшера. Для начала. Ему сэкономить три года обучения вам несложно. Он может заинтересоваться этим, потому что вы потом сможете заменить меня в качестве ассистента.

— А как же вы? — удивился я.

— Я? — улыбнулся Костров. — Я с удовольствием предоставлю вам это счастье. Мне общение с Алексеем Сергеевичем уже вот где… не ухожу сейчас только потому, что он может обидеться.

…Сентябрьский вечер опустился на город, как мокрая тряпка. Фонари ещё не зажгли, и Невский тонул в сизых сумерках, пропитанных запахом Невы и угольного дыма. Я шёл по Литейному, огибая лужи, в которых отражалось свинцовое небо. Мелкая морось висела в воздухе, не падая, а просто существуя, проникая под одежду, забираясь за воротник, оседая на лице холодной плёнкой.

Прохожие спешили мимо, подняв воротники, ссутулив плечи. Женщина в тёмном платке прижимала к груди корзину, из которой торчал капустный кочан. Мальчишка-газетчик хрипло выкрикивал что-то о Порт-Артуре, но слова тонули в стуке колёс по булыжнику, в завываниях ветра.

Я остановился у витрины аптеки Келера на углу. Разноцветные склянки светились в окне, как драгоценные камни. Медный колокольчик звякнул над дверью, когда я вошёл.

За прилавком стоял пожилой провизор в пенсне, с аккуратно подстриженной седой бородкой, в белом фартуке поверх чёрного сюртука. За его спиной тянулись полки с бесчисленными банками, склянками, коробочками — целая вселенная порошков, настоек, мазей, пилюль.

— Чем могу служить? — провизор смотрел на меня поверх пенсне, профессионально оценивая мою внешность. Приличное пальто, но не новое. Чистый воротничок, но без крахмала.

— Мне нужны кристаллизаторы, — сказал я. — Стеклянные чашки для выпаривания. Желательно с крышками.

Брови провизора чуть приподнялись.

— Для каких целей, позвольте узнать?

Я ждал этого вопроса.

— Увлекаюсь химическими опытами. Дома, в свободное время. Выращиваю кристаллы из растворов солей.

Это было достаточно правдоподобно. Домашние химические эксперименты считались приличным хобби для образованного человека — не хуже коллекционирования бабочек или игры на фортепиано. Хотя… если провизор помнит, для изготовления бомб нужна как раз химия… Ну ладно, если не продаст, пойду в другую аптеку.

Однако провизор кивнул, принимая объяснение.

— Сколько вам нужно?

— Десять штук. Одинакового размера, если есть.

Он отошёл к задним полкам и вернулся, неся картонную коробку. Одну за другой выставил на прилавок стеклянные чашки — невысокие, с толстым дном и прямыми стенками, каждая с крышкой. Я взял одну в руки. Тяжёлая. Толстое стекло, прозрачное и чистое. Идеально.

Я бы, конечно, заказал чашки Петри, и не один десяток. Но эти чашки Юлиус Рихард Петри изобрёл только семнадцать лет назад, и они всё ещё оставались узкоспециализированным лабораторным оборудованием. Частному лицу их просто так не продадут. Да и сомневаюсь, что их можно так просто найти в Петербурге.

Но кристаллизаторы — тоже хорошо. Они достаточно похожи — плоское дно, низкие стенки, возможность накрыть крышкой для защиты от внешних загрязнений. А вообще можно обойтись чем угодно, любыми стеклянными блюдцами. Плесени без разницы, где расти.

— Ещё увеличительное стекло, — сказал я. — Самое мощное, какое есть.

Провизор снова отошёл и вернулся с несколькими лупами. Я выбрал самую большую — линза в четыре дюйма диаметром, в латунной оправе с костяной ручкой. Посмотрел через неё на свою ладонь. Поры кожи превратились в лунные кратеры, линии — в глубокие каньоны. Хорошее увеличение, раз в десять. Не микроскоп, конечно. Но микроскоп стоит как моё жалованье за полгода, а может, и больше.

— Аптекарские весы, — продолжал я. — Небольшие, для домашнего использования.

Появились весы — изящная штука с двумя латунными чашечками на коромысле, в футляре из полированного дерева. К ним набор гирек от грана до золотника.

— Пинцеты. Десять штук, разного размера. Бинт. Вату. Спирт — сколько можно продать частному лицу?

— Фунт, — ответил провизор. — Больше только по рецепту или с документами от учреждения.

Фунт так фунт. Для начала хватит.

— И тетрадь. Любую, в линейку, в клетку.

Пока провизор заворачивал покупки в плотную бумагу, я прикидывал в уме расходы. Выходило немало. Но без этого никак. Если я хочу хоть что-то сделать — по-настоящему сделать, придётся вкладываться.

И вообще небольшое голодание даже полезно для организма.

Наверное.

Во всяком случае, некоторые так считают.

Отнеся покупки домой, я побежал в ближайшую лавку и скупил полсотни стеклянных блюдец — самых дешевых. Они мне подойдут.

На улице морось превратилась в настоящий дождь. Я прижал к груди свёрток с покупками и свернул в переулок, где видел скобяную лавку.

Колокольчика здесь не было, но его заменял скрип несмазанной двери. В полутьме громоздились бочки с гвоздями, связки проволоки, керосиновые лампы, топоры, пилы, цепи. Пахло машинным маслом и ржавчиной.

— Кастрюли нужны, — сказал я хозяину, угрюмому бородатому мужику в кожаном фартуке. — Три штуки. Эмалированные. Среднего или большого размера.

Он молча указал в угол, где на полках стояла кухонная утварь. Я выбрал три эмалированные кастрюли — белые, с синей каёмкой, с крышками. Достаточно глубокие, чтобы полностью погрузить кристаллизаторы.

Автоклав. Боже, как мне нужен автоклав. Стерилизация паром под давлением — сто двадцать градусов Цельсия, двадцать минут — убивает практически всё. Но автоклавы сейчас — это промышленное оборудование. Они огромны, как паровые котлы, стоят сотни рублей и продаются только больницам, лабораториям, военным госпиталям. Частному лицу такую штуку не купить — да и куда бы я её поставил? В мою комнатку, где едва помещается кровать, стол и шкаф?

Кипячение. Обычное кипячение — сто градусов, открытое пламя. Не идеально, но достаточно для начала. Большинство вегетативных форм погибнет. Придётся кипятить долго, тщательно, и надеяться на лучшее.

Можно сделать так называемую дробную стерилизацию — тиндализацию, то есть прокипятил — оставил на сутки — снова прокипятил — оставил — опять прокипятил, но пока попробую без этого. Если мне не повезет, то все равно ничего не получится.

Хорошо бы электрическую лампу, думал я, выходя из скобяной лавки с ещё одним свёртком. Яркий, ровный свет, никакого мерцания, никакой копоти. Но в моей квартире нет электричества. Его вообще нет в большинстве петербургских домов — оно обычно только в центре, в богатых кварталах, в некоторых учреждениях. А у меня — керосинка и газ. Жёлтый дрожащий свет. Но деваться пока некуда.

Последняя остановка — булочная.

— Ржаного хлеба, — сказал я. — Две буханки. Самого простого, без добавок.

Я начну с хлеба. С ним будет попроще, понадежней.

Продавщица посмотрела на меня с лёгким удивлением. Обычно покупатели просили посвежее, помягче, с тмином или анисом.

— Вчерашний есть, — сказала она. — На три копейки дешевле.

— Давайте вчерашний.

Даже лучше. Чёрствый хлеб легче нарезать тонкими ломтями. И плесень пойдет быстрее.

Ржаной хлеб, говорил я себе, лучше для моих целей, чем пшеничный. Грибки рода Penicillium охотнее растут на субстратах с определённой кислотностью, и ржаная мука создаёт более подходящую среду. Без сахара избыток простых углеводов может привести к бурному росту нежелательных микроорганизмов. Без специй — эфирные масла тмина, аниса, кориандра обладают антимикробным действием и могут подавить рост именно тех грибков, которые мне нужны. Ржаной хлеб закисает медленнее и меньше гниёт. В слабокислой среде бактерии чувствуют себя хуже, а плесени — вполне сносно.

Дождь все усиливался. Я шёл по Суворовскому, прижимая к себе свёртки, чувствуя, как вода просачивается сквозь подмётки ботинок. Фонарщик с длинным шестом зажигал газовые рожки — жёлтые пятна света вспыхивали одно за другим, отражаясь в мокром булыжнике. Извозчики проезжали мимо, почти обдавая грязью из-под колёс.

Я пришел домой, зажёг газ и принялся разбирать покупки.

Сначала — стерилизация. В аптеке может обитать много чего, выжившего после протирания спиртом и другой обработки. Что-то вроде больничных инфекций будущего. Они могут создать конкуренцию вырабатывающим пенициллин грибкам. По похожей причине я не хочу пока использовать дыни или что-то такое — на этой питательней среде появятся целые джунгли, в которых Penicillium будет бороться за выживание, и не факт, что успешно.

Налил воды в самую большую кастрюлю, поставил на печь. Пока вода грелась, протёр кристаллизаторы и блюдца спиртом — первичная обработка, удаление пыли и случайных загрязнений.

Вода закипела. Я осторожно опустил в неё первую партию чашек — три штуки, больше не помещалось. Крышки — отдельно. Кипятил пятнадцать минут, помешивая железной ложкой, следя, чтобы чашки не соприкасались и не треснули от перепада температур. Очень не факт, что этого хватит, но буду надеяться на удачу. Если не получится — буду действовать по-другому.

Вынул пинцетом — предварительно тоже прокипячённым — и положил на чистую салфетку вверх дном, чтобы стекла вода. Потом — следующая партия. И ещё одна. Вся процедура заняла больше часа.

Блюдца стерилизовать не буду, они не из аптеки. «И так сойдет».

Пока чашки сохли, я занялся хлебом. Нарезал его тонкими ломтями, примерно в пол пальца толщиной, и разложил на чистой тарелке. Потом стал брать ломти и дальше нарезать их на куски.

Руки. Главный источник загрязнения — мои собственные руки. Я вымыл их с мылом, потом протёр спиртом. В идеале нужны перчатки — тонкие, резиновые, какие через полвека станут обязательными в любой лаборатории. Но здесь и сейчас они редкость и роскошь. А еще они весьма толстые и неуклюжие, не предназначенные для тонких манипуляций.

Спирт. Только спирт и осторожность.

Я разложил кусочки хлеба по кристаллизаторам и блюдцам — по одному в каждый. Несколько десятков штук потенциальных инкубаторов.

Теперь — главное. Споры Penicillium notatum. Где их взять?

Где угодно! Они везде — в воздухе, на поверхностях, на моих руках, несмотря на все предосторожности. Споры грибков летают повсюду; достаточно приоткрыть крышку на несколько минут, чтобы они осели на питательный субстрат. Проблема в том, что вместе с нужными грибками прилетят и ненужные — десятки видов плесени, дрожжи, бактерии.

Александер Флеминг в тысяча девятьсот двадцать восьмом году обнаружил пенициллин случайно — споры плесени попали в его чашку Петри через открытое окно, и он заметил, что вокруг колонии плесени бактерии погибли. Случайность, везение, и наблюдательность.

У меня нет права полагаться на случайность… но больше полагаться особо не на что.

Я подошёл к окну и приоткрыл форточку. В комнату ворвался холодный сырой воздух. Выставил под форточку все свои стекляшки — на подоконник, на стул. Кое-как уместились. Через пять минут закрыл фортку.

Два кристаллизатора и три блюдца — контрольная группа. Я оставил их, чтобы сравнить результаты.

В тетради записал:

Восьмое сентября 1904 года. Начало эксперимента. Десять кристаллизаторов, пятьдесят блюдец. субстрат — ржаной хлеб. Образцы 1–55: экспозиция наружному воздуху, 5 минут. Образцы 56–60: контрольные, закрытые. Температура в комнате — приблизительно 15–17 градусов. Влажность высокая (дождь). Наблюдение начну через 48 часов.

Несколько дней нужно, чтобы споры грибков проросли и образовали видимые колонии. Потом — ещё несколько дней, пока колонии разрастутся достаточно для четкой идентификации.

Penicillium notatum выглядит характерно: сине-зелёная (хотя цвет может и варьироваться) плесень с белой каймой по краям и радиальной бороздчатостью. Порошистая текстура, запах — слабый, чуть затхлый. Но я не смогу идентифицировать его по одному внешнему виду, для точного определения нужен микроскоп, которого у меня нет.

Останется только один способ проверки — эмпирический.

Когда плесень вырастет, я возьму ее, и положу в питательную среду, засеянную бактериями. Если вокруг капли образуется зона, где бактерии не растут — я на правильном пути.

Разумеется, если у меня что-то получится, это будет не медицинский пенициллин. Не кристаллически чистое вещество, которое можно вводить внутривенно. Это будет грязный экстракт, содержащий сотни побочных веществ, токсинов, аллергенов. Для инъекций такое использовать нельзя — может убить.

Но для наружного применения, после более простой очистки…

Мази. Примочки. Пропитанные раствором повязки. Даже в таком примитивном виде антибиотик может быть очень эффективен при лечении гнойных ран, инфицированных порезов, язв, ожогов. Не панацея, но шаг вперёд. Огромный шаг. Прыжок!

Я смотрел на свои стекляшки, занявшие чуть ли не полкомнаты. Кусочки хлеба темнели за толстым стеклом в кристаллизаторах. Где-то в воздухе этой сырой петербургской осени летали споры — миллионы спор, и среди них, возможно, те самые, которые изменят всё.

Скоро, если повезёт, я узнаю, что у меня получается.

Деньги лежали на столе аккуратной стопкой — то, что осталось после аптеки. Я пересчитал их ещё раз, хотя и так знал сумму до копейки. Вздохнул, сгрёб в карман и вышел из комнаты.

Я спустился на кухню.

— А, Вадим Александрович! — Графиня обернулась от плиты, вытирая руки о передник. — Садитесь, садитесь. Щи ещё горячие.

Я сел на свободное место в углу.

— Благодарю.

Щи оказались неплохими — наваристыми, с небольшим, но и не слишком маленьким куском мяса. Я ел молча, потом спросил:

— Сколько я вам должен за еду?

— Жалование получили? — обрадовалась Графиня. — Сейчас скажу…

Она заглянула в свои записи.

— Три рубля четырнадцать копеек.

Я достал из кармана деньги, отсчитал нужную сумму и положил на стол.

Аграфена кивнула удовлетворённо. Потом повторила:

— Жалованье получили?

— Да.

— Ну слава богу. — Она покачала головой. — А то ведь я уж беспокоиться начала. Вы человек положительный, не пьющий, аккуратный… А платит вам ваш доктор — стыдно сказать. У такого большого человека служите! Частный врач, богатые пациенты, говорят, к нему сам… — она понизила голос, — сам тайный советник Мещерский ездит лечиться. А секретарю своему сколько положил? Срам один.

Я только развёл руками.

— Что поделаешь.

— Вот и я говорю — что поделаешь. — Аграфена вздохнула. — Другое место искать надобно, Вадим Александрович. Вы молодой, образованный, языки знаете. Неужто не найдёте чего получше?

Я промолчал.

Допив чай, я поблагодарил хозяйку и вышел во двор.

Во дворе-колодце было уже темно — только из окон падал тусклый желтоватый свет. На деревянном ящике сидел дворник Федор.

Я вспомнил предупреждение: с Федором надо держать ухо востро. Да я и сам знал, что полиция платила дворникам за сведения о жильцах. Хотя этот, как я понимаю, особенно усердствует. Все запомнит, а потом к околоточному с докладом.

— Добрый вечер, Вадим Александрович, — окликнул меня Федор, когда я проходил мимо.

— Добрый.

Я хотел пройти дальше, но дворник поднялся со скамьи, шагнул наперерез.

— Позвольте спросить… — Он замялся. — Тут слух прошёл… Говорят, вас третьего дня полиция задерживала?

Я остановился и посмотрел на него.

— Говорят, — продолжал Федор, понизив голос, — вы аккурат возле того места были, когда бомбу кинули. Террористы эти, революционеры…

— А тебе какое дело? — я разозлился, — Террористы кидают бомбы так часто, что неподалеку от этого уже полгорода было. И вообще, откуда ты об этом знаешь? Тебе что, полиция рассказывала? Стучишь на полицию, признавайся⁈

Федор отшатнулся.

— Да я ничего… — забормотал он, пятясь. — Я просто так спросил… Люди говорят…

— Какие люди⁈

— Да я… я пойду, пожалуй…

Он попятился, потом развернулся и почти побежал, нелепо шаркая ногами, и скрылся в подворотне.

Я смотрел ему вслед. Сболтнул лишнего, старый пройдоха. Выходит, полиция не только допросила меня и отпустила — они ещё и навели справки по месту жительства. Или справки навели ещё до того, как отпустили?

Неприятно, однако. Ощущение, будто за тобой подсматривают.

Я постоял еще немного, собрался уходить, и вдруг увидел женщину.

Она шла к парадному. Высокая, ненамного ниже меня. Тёмное пальто с меховой оторочкой, шляпка сдвинута чуть набок. Лицо удлинённое, с высокими скулами и чётко очерченным подбородком. Не то чтобы классическая красота — скорее что-то резкое, запоминающееся. Прямой нос, брови тёмные, размашистые. Она несла небольшой кожаный саквояж в левой руке.

Женщина прошла мимо, не повернув головы. Взгляд её был направлен куда-то в собственные мысли. Каблуки ботинок негромко простучали по булыжнику.

Я посторонился, хотя она и так прошла бы мимо, не задев меня.

Дверь хлопнула.

Та самая, подумал я. Актриса. Которая снимает квартиру, но почти не живёт там. О ней, посмеиваясь, говорил отставной прапорщик.

Странно. Я ожидал увидеть что-то другое. Какую-нибудь расфуфыренную особу с накрашенными губами и манерами, выдающими образ жизни. А эта женщина выглядела иначе.

Я постоял ещё несколько минут, глядя на окна, затем вернулся обратно в дом.

На первом этаже, в квартире Графини, горел свет. Из-за неплотно прикрытой двери на общую кухню доносились голоса. Я толкнул дверь.

Кухня была полна народу. Графиня, как обычно, царила у плиты. Николай сидел у окна. Купец Павел занимал добрую треть лавки своим объёмистым телом, рядом с ним жена Варвара — тоже немаленькая, с круглым лицом. Евгений (чиновник) примостился в углу, держа чашку обеими руками.

Я сел на свободное место у края стола.

— Ишь ты, — сказал Павел. — Настя возвратилась. Небось любовник вышвырнул.

Варвара хихикнула, прикрыв рот рукой.

— Что, не угодила чем? — подхватил Николай. Он усмехнулся в усы. — Бывает. Эти господа капризные, им подавай каждый день новенькое.

— Актриса, — протянул Евгений из своего угла. — Интересно, какие она номера мужчинам показывает.

Снова смех.

— В театре она играет, — сказала Варвара. — В каком это театре? Что-то я не слыхала…

— Таких актрис, — Павел хлопнул себя по колену, — около порта много. Зарабатывают девушки, как могут.

Николай фыркнул. Евгений заулыбался.

— Оно конечно, — продолжал Павел, — девка видная. Такая в цене. Пока молодая.

— Пока молодая, — эхом отозвалась Варвара. — А потом что? На паперть?

— На паперть не на паперть, а сами видите — квартиру-то снимает. Значит, зарабатывает. И, наверное, откладывает. Умная.

— Хитрая, — поправил Николай. — Хитрая она. Это не ум, Павел Васильич. Это хитрость бабья.

Графиня все-таки вступила в разговор:

— За квартплату платит, беды от нее нет, буйных гостей не приводит….пусть живет, как хочет.

— Гостей сюда… — хмыкнул Павел. — Зачем ей сюда гостей водить, когда она сама к гостям ходит? У них, небось, и перина помягче, и шампанское получше.

Новый взрыв смеха.

— А может, она и вправду актриса, — неожиданно сказал Николай. — Настоящая. Что мы знаем?¬¬

— Знаем, знаем, — Павел махнул рукой. — Кума моя, что на Лиговке живёт, её видала с одним… кто он — не знает, но видно, что богат. Выходил с ней с ресторана.

— В ресторане всякое бывает, — вставила Варвара. — Может, родственник.

— Родственник! — купец захохотал так, что затрясся всем телом. — Ох, Варя, уморила. Родственник, значит. Так все мужики родственники, если подумать.

Дальше я слушать не стал и вернулся к себе.

Комната встретила меня темнотой. Я разделся, лёг на свою узкую кровать. Закрыл глаза.

И тут началось.

— Ду-у-ух! — донёсся снизу завывающий женский голос. — Дух государя-освободителя, явись к нам, грешным!

Спиритический сеанс. Господи, опять. А государь-освободитель, наверное, Александр Второй, отменивший крепостное право.

— Д-у-ух! Подай нам знак!

Я перевернулся на другой бок, накрыл голову подушкой. Не помогло.

— Он здесь! Он здесь! Стол качается!

В прошлый раз я не выдержал и прекратил сеанс при помощи кастрюли с водой и ложки. Кастрюля выла, как хор демонов из преисподней. Но сегодня не хотелось. Полина за свои сеансы деньги берет… и если постоянно разгонять гостей, жить ей будет не на что. Поэтому ладно, пусть развлекаются.

— Д-у-ух! Что ты хочешь нам сказать⁈

Я закрыл глаза, и, несмотря на голоса снизу, уснул быстро. Провалился в темноту, как в омут.

…Стук в дверь вырвал меня из сна. Я открыл глаза, не сразу понимая, где нахожусь. Темнота, тусклый отблеск ночного неба в окне.

Стук повторился — негромкий, но настойчивый.

Я вскочил с кровати, быстро оделся, пошел к двери. Ночь на дворе, кого это принесло? Может, вызванный дух стучится? Сбежал от господ спиритов и попросит его не выдавать? Надоели, понимаешь, уже до чертиков?

— Кто там?

— Откройте, пожалуйста, — прозвучал незнакомый женский голос. — Мне нужна ваша помощь.

Я открыл.

На пороге стояла та самая женщина, которую я видел у парадного. Волосы распущены, лицо бледное. Она придерживалась рукой за дверной косяк — не для опоры, скорее машинально. В руке — керосинка.

— Извините меня, пожалуйста… — произнесла она.

— Ничего страшного, — ответил я. — Что случилось?

— Вы ведь врач? — спросила она.

— Не совсем, — покрутил головой я. — Секретарь врача.

— Но всё-таки… Не поможете мне? — она чуть переступила с ноги на ногу, и я заметил, как она стиснула зубы. — Спина. Жутко болит спина. Никакие порошки не помогают. Уже несколько дней. Когда заходила — держалась, чтобы эти, — она неопределённо махнула рукой вниз, — не видели, как мне больно. Но больше не могу. Терпеть нет сил. Я не знаю, куда идти. Сделайте, хоть что-нибудь. Или подскажите, что нужно делать…

Девушка явно была в полном отчаянии.

— Анастасия… — начал объяснять я.

— Настя, — перебив меня, она слабо улыбнулась. — Мы с вами до сегодняшнего дня не разговаривали. Но это моя вина, я ведь здесь почти не появлялась… Но знаю, что в доме есть человек, который понимает в медицине. И сегодня, увидев вас, я поняла, что вы не такой, как они.

— Я заплачу, — добавила Настя. — Сколько скажете. Пожалуйста, помогите!

— Хорошо. Денег не надо. Попробую, что в моих силах.

Мы спустились по тёмной лестнице. Настя шла медленно, каждый шаг давался ей с трудом, хотя она старалась не показывать этого. Актриса. Привыкла играть.

Её квартира была такой же планировки, как моя, но совершенно другой. Чисто, красиво, стены оклеены светлыми обоями с тонким рисунком. Мебель не новая, но подобранная со вкусом: низкий диван с бархатной обивкой, столик с изогнутыми ножками, этажерка с книгами. На стенах — несколько гравюр в тонких рамках.

Но главное, что меня удивило, — медная ванна. Большая, глубокая, она стояла в углу комнаты. Открыто, безо всякой ширмы.

— Люблю горячую воду, — сказала Настя, перехватив мой взгляд. — Грею на печке. От тепла и спине легче. Но сегодня не помогает. Терпела, а сейчас… — она не договорила и осторожно опустилась на край дивана.

— Давно болит?

— Месяца три. Но раньше было терпимо. А последнюю неделю — всё хуже и хуже.

— Что принимали?

— Порошки какие-то. Аптекарь давал. И мазь. Все без толку.

Я вздохнул. У меня ни рентгена, ни МРТ. А без них диагноз поставить сложно.

— Мне нужно осмотреть вашу спину, — сказал я. — Вы могли бы…

— Да, конечно.

Она встала, повернулась ко мне спиной.

— Отвернитесь, — попросила она.

Я отвернулся, глядя на тёмное окно. Слышал шорох ткани, скрип дивана.

— Можете смотреть.

Настя лежала на животе, на диване. Спина обнажена, бёдра прикрыты шалью с длинной бахромой. В неровном свете её кожа казалась почти белой.

Я подошёл ближе, присел рядом.

— Где именно болит?

— Здесь, — она неловко завела руку назад, указала на поясницу, чуть левее позвоночника. — И отдаёт в ногу. В левую.

Я начал с пальпации.

Провёл пальцами вдоль линии остистых отростков. На уровне L5 пальцы наткнулись на неестественный выступ. Остистый отросток ушел в сторону и замер, словно приваренный. Функциональный блок. Суставная фасетка заскочила за край, ущемив тонкую ткань капсулы, и мышцы вокруг мгновенно превратились в камень, пытаясь защитить это место. Острейший спазм. В народе говорят «вылетел позвонок», но точнее его просто намертво заклинило в порочном положении.

— Больно? — спросил я, надавив чуть сильнее.

Настя втянула воздух сквозь зубы.

— Да.

Я проверил рефлексы. Ударил пальцами по ахиллову сухожилию — сначала справа, потом слева. Левая нога отреагировала слабее.

— Есть онемение? — спросил я. — В ноге, в стопе?

— Иногда. Мизинец немеет. И край стопы.

S1. Первый крестцовый корешок. Всё сходилось.

— Можете лечь на спину?

Она перевернулась, прикрывшись шалью. Я взял её левую ногу, выпрямил.

— Сейчас я подниму ногу. Скажите, когда станет больно.

Начал медленно поднимать. На тридцати градусах Настя вздрогнула.

— Больно?

— Да. В пояснице. Стреляет.

Симптом Ласега положительный. Защемление нервного корешка.

Я опустил её ногу.

— Можете встать? Мне нужно посмотреть, как вы двигаетесь.

Она встала, обернувшись шалью. Я попросил её наклониться вперёд — позвоночник отклонился влево, компенсируя боль. Попросил пройтись на носках — получилось. На пятках — левая стопа слегка провисала.

— Можете снова лечь на живот.

Пока она устраивалась на диване, я обдумывал ситуацию. Можно попробовать кое-что сделать. Хорошо, что ей не много лет — не нужно бояться остеопороза. Молодая, кости крепкие.

Но если там не просто смещение, а секвестрированная грыжа диска, любая манипуляция опасна. Однако деваться, похоже, некуда.

Я ещё раз прощупал область поражения. Нет, похоже на чистый листез. Грыжа давала бы другую картину — более острую, более локальную боль.

— У вас заклинило сустав между позвонками, — объяснил я, стараясь говорить проще. — Мышцы спазмировало, они держат его в неправильном положении и давят на нерв. Отсюда и боль.

— И что делать?

— Я могу снять блок. Нужно одно резкое движение. Мышцы расслабятся, и все встанет на место. Никакие порошки, мази и прочее не решат проблему. Могут только временно обезболить. Но дальше будет становиться всё хуже. Это известная ошибка множества людей — путают уменьшение боли и лечение.

— Делайте, — сказала она без колебаний. — Хуже, чем сейчас, уже не будет.

Я попросил её лечь на правый бок. Нижнюю ногу выпрямить, верхнюю согнуть в колене и зацепить стопой за подколенную ямку нижней.

— Расслабьтесь, — сказал я. — Насколько сможете. Дышите глубоко.

Положил одну руку ей на плечо, другую — на область таза. Начал медленно скручивать — плечо назад, таз вперёд. Почувствовал, как натягиваются мышцы, как позвоночник приходит в напряжение.

— Выдохните, — сказал я. — Глубоко.

Она выдохнула. В момент, когда мышцы расслабились, я сделал короткое резкое движение — траст.

Раздался характерный глухой хруст.

Настя охнула.

— Больно?

— Нет, — она замерла, прислушиваясь к своему телу. — Нет… Не больно. Совсем не больно.

— Полежите пока, — я убрал руки. — Не вставайте резко. Мышцам нужно прийти в норму.

Она осталась лежать на боку, глядя куда-то перед собой. Потом медленно перевернулась на спину. Согнула левую ногу, выпрямила. Снова согнула.

— Не болит, — сказала она с каким-то недоверием в голосе. — Совсем не болит. Как это возможно?

— Позвонок встал на место. Но работа не закончена.

Она приподнялась на локте, с испугом посмотрела на меня.

— Что ещё?

— Мышцы вокруг позвонка были долго в состоянии защитного спазма. Они привыкли держать кривой позвоночник. Если их не расслабить, они потянут позвонок обратно в неправильное положение. Вам нужен массаж. Хороший массаж, курсом. Найдите врача, который этим занимается.

— А вы? — она смотрела на меня не отрываясь. — Вы же можете?

— Я не…

— Вы только что вправили мне спину. И говорите, что не врач?

— Я секретарь, — сказал я. — Просто секретарь.

— Сделайте мне массаж, — попросила она. — Сейчас. Я не хочу искать каких-то врачей. Я уеду утром. Сделайте мне массаж, я заплачу.

Я помедлил. Ситуация была странной — ночь, чужая квартира, полуобнажённая женщина на диване. Но с медицинской точки зрения она была права. Массаж сейчас закрепит результат, снимет отёк, улучшит кровоток.

— Хорошо, — сказал я. — Но, повторяю, не надо денег.

— Вот, — она потянулась к столику у изголовья, взяла баночку. — Крем. Французский. Пахнет лавандой.

Я открыл баночку. Действительно, лаванда. Набрал немного крема на ладони, начал разминать мышцы вокруг поясницы. Они были всё ещё напряжены, как туго скрученные жгуты.

— Про меня говорят, что я содержанка? — вдруг спросила Настя.

Я поначалу не ответил.

— Какая разница, — сказал я наконец. — Что говорят.

— Содержанка, — повторила она. — Или что-то такое?

— Ну да, — признался я.

Она засмеялась. Негромко, без обиды.

— Пусть говорят. Все равно утром мне уезжать. Я играю в маленьком театре на окраине города… хотя мечтала о других. Леди Макбет. Нина Заречная. Героинь Чехова… Но режиссёры сочли мою игру слишком нервной. Слишком странной для классической драмы. В серьёзные театры меня не взяли.

Я молча разминал её спину. Мышцы постепенно расслаблялись под пальцами.

— А ты кто? — спросила она. — На самом деле?

— Секретарь доктора Извекова.

— Не похож, — она повернула голову, посмотрела на меня через плечо. — Ну да ладно. Меня все равно здесь не любят. Я могу делать все, что захочу.

Одним движением она сбросила с бёдер шаль и осталась совершенно обнажённой.

Я замер.

— Продолжай, пожалуйста, — сказала она абсолютно спокойно.

Я взял себя в руки. Хорошо. Она взрослая женщина. Она знает, что делает. Я набрал ещё крема, и, как ни в чем не бывало, продолжил массировать её спину, стараясь сохранять невозмутимость. В начавшейся игре можно не торопиться.

— Мы в неравном положении, — сказала Настя через пару минут. — Я хочу, чтобы ты тоже разделся.

От автора.

Наверное, все видели знаменитую картину Ивана Крамского «Неизвестная», впервые представленную в 1883 году. Что за женщина на ней нарисована — непонятно, но версия, что она содержанка («дама полусвета») для общества была основной и самой очевидной, поэтому картина вызвала страшный скандал.

Вот почему современники сделали такой вывод:

1. Кричащая роскошь наряда

Для аристократок и женщин из высшего общества того времени считалось неприличным одеваться так подчеркнуто модно и богато. На «Неизвестной» надеты самые дорогие тренды сезона, собранные воедино:

Бархатная шляпка фасона «Франциск» с белым страусиным пером.

Дорогое пальто фасона «Скобелев» (названное в честь знаменитого генерала), отороченное собольим мехом и украшенное синими атласными лентами.

Тончайшие шведские перчатки.

Массивный золотой браслет.

Так одевались именно дамы полусвета: им нужно было демонстрировать свое богатство и щедрость своих покровителей. Порядочная дворянка в таком виде на Невском проспекте (а фоном служит именно он, со стороны Аничкова моста) просто не появилась бы.

2. Дерзкий взгляд и поза

Она едет в открытом экипаже одна (что уже было на грани приличий), сидит откинувшись назад и смотрит на зрителя сверху вниз с высокомерным, почти вызывающим прищуром. В этом взгляде увидели наглость женщины, которая посмела бросить вызов обществу, отвергающему её (и это было самое обидное))).

Известный критик того времени Владимир Стасов прямо назвал героиню картины «кокоткой в коляске». Другие писали, что Крамской изобразил «исчадие больших городов» — женщину, которая торгует своей красотой. Сам Павел Третьяков (основатель галереи) поначалу наотрез отказался покупать эту картину, считая её сюжет неприличным. В Третьяковку полотно попало только в 1925 году из национализированной частной коллекции.

Сам Крамской так и не раскрыл тайну, с кого писал портрет.

…Вот и у нас пока неизвестно, кем является Настя. То есть верно ли мнение о ней соседей или нет — на данном этапе можно только гадать. Но не исключено, что в дальнейшим что-то станет известно!))