Петербургский врач 1

Глава 14

…Звон механического будильника ворвался в сон, как пожарный колокол. Я дёрнулся, чуть не скатившись с кровати, и шлёпнул ладонью по холодному металлу корпуса. Звон оборвался.

Полежал секунду, глядя в потолок с паутиной трещин в углу. За окном едва серело — раннее утро только начинало разливаться по двору-колодцу тусклым осенним светом. Из щелей в раме тянуло сыростью и запахом дождя.

Рано. Есть время.

Я откинул одеяло и сел, опустив босые ноги на холодные половицы. Поёжился. Сентябрь в Петербурге — не июль, это точно. Но холод — хорошее средство от сонливости.

Встал, потянулся, разминая затёкшую шею. Провёл руками по лицу, отгоняя остатки сна. А потом начал разминку. Пора тренироваться. Уже несколько дней пропустил.

Круговые движения головой — мягко, без рывков. Плечи. Локти. Запястья. Наклоны корпуса. Это тело молодое, гибкое. Связки тянутся легко, суставы не хрустят, не скрипят.

Руки сами поднялись к лицу, сложились в боксёрскую стойку.

Бокс.

В юности я им занимался много — институтская секция, потом армия. Дальше понял, что хирургия и бокс плохо совмещаются: руки надо беречь. Но бокс я не забросил, хотя стал тренироваться аккуратнее.

Джеб. Короткий, резкий выпад левой. Потом правый кросс. Уклон, отход назад. Двойка в голову, тройка в корпус. Апперкот.

И левый хук. Мой любимый левый боковой удар. Короткий, без замаха. Незаметный, но сносящий все на своем пути.

Отражение в окне повторяло мои движения. Противник без лица, без тела, без злобных намерений. Для начала — идеальный спарринг-партнёр.

Кулаки рассекали воздух. Ноги пружинили на скрипучих половицах. Дыхание участилось, но не сбилось. Сердце застучало ровно и сильно.

Джеб-джеб-кросс. Уклон. Хук слева на отходе.

Две минуты. Три. Пот выступил на лбу.

Стоп. На сегодня хватит.

Я опустил руки, восстанавливая дыхание. Неплохо. Тело справлялось.

Теперь отжимания.

Упор лёжа. Спина прямая. Вниз — вдох, вверх — выдох.

Раз. Два. Три. Десять. Пятнадцать. Двадцать.

На сорок пятом мышцы загорелись знакомым огнём. На пятидесятом руки задрожали. На пятьдесят пятом я рухнул на пол и уткнулся лбом в холодные доски.

Очень неплохо, констатировал я, переворачиваясь на спину и глядя в потолок. Для канцелярской крысы, которая только перья точила да бумаги перебирала — совсем недурно. Есть с чем работать.

Отдышавшись, я поднялся и осмотрел кристаллизаторы и блюдца, накрытые газетой.

Будущий пенициллин. Надежда на революцию в медицине.

Хлеб как хлеб. Чуть подсох, края закрутились. Никакой плесени.

Но так и должно быть! Мало времени прошло. Споры грибков ещё не проросли, колонии не образовались. Это не химическая реакция — мгновенного результата не будет. Надо ждать.

Я вернул газету на место.

А теперь, когда говорил когда-то телевизор, «переходим к водным процедурам».

Водопроводный кран над раковиной кашлянул, плюнул ржавой водой и наконец зашумел ровной струёй. Я набрал большой жестяной таз и разделся.

Вода была ледяная.

Я зачерпнул ковшом и вылил на голову. Дыхание перехватило, кожа покрылась мурашками. Второй ковш. Третий. Растереться мочалкой, смыть. Чтоб не замерзнуть, надо действовать энергично!

Это не душ с терморегулятором, не тёплая ванна с пеной. Это сентябрь тысяча девятьсот четвёртого года, водопровод без подогрева, и если хочешь быть чистым — терпи.

Я вытерся жёстким полотенцем до красноты. Кое-как согрелся.

Чистое бельё. Рубашка. Брюки. Сюртук. Все после стирки и глажки, отдавал прачке, услугами которой пользуются многие в доме. Ботинки — вчера вечером почистил. Посмотрел в зеркало: бледное лицо, тёмные круги под глазами, но взгляд живой. Сойдёт.

Спустился по лестнице на первый этаж. Из квартиры Графини тянуло запахом еды.

— Доброе утро, Вадим Александрович! — Графиня уже хлопотала у плиты. — Каша гречневая, хлеб свежий. Садитесь.

Я сел за длинный общий стол. Кроме меня на кухне — никого. Аграфена поставила передо мной тарелку.

Каша была горячая, с маслом. Хлеб — действительно свежий, мягкий. Чай — нормальный, почти такого цвета, каким и должен быть.

Съел быстро, поблагодарил, расплатился. Вышел на улицу.

Суворовский проспект встретил меня серым небом и мокрым ветром. Я поднял воротник и зашагал.

Что меня ждет на работе? Помнит ли Извеков про вчерашнее?

Он уже сидел в кабинете, когда я пришёл. Неподвижно, уставившись в стену. Когда я вошёл — даже не повернулся. Голова у него, что ли, болит? Хотя по виду не скажешь, что вчера хорошо употреблял.

— Доброе утро, Алексей Сергеевич.

— Да, — буркнул он.

И всё.

Ни слова о вчерашнем. Ни угроз, ничего. Словно ничего не было.

Может, не помнит?

Вполне может быть. Деталей не помнит наверняка. То, что я мог дать сдачи, даже если это всплывет в памяти, наверняка посчитает сном. В его голове такое не уложится. Да и вообще, выгонять с работы секретаря за то, что он хотел навести чистоту, очень глупо. А дураком выглядеть даже в глазах подчиненных очень не хочется.

Но кое-какую злобу скорее всего, затаил.

Ладно, посмотрим.

— Операция отменяется, — сказал Извеков, по-прежнему глядя в стену. — Пациент передумал. Если кто объявится, пусть приходят сегодня.

— Понял, Алексей Сергеевич.

Я вышел в приёмную и сел за свой стол с бумагами.

День тянулся медленно.

Первый пациент позвонил по телефону, мы сразу договорились о приеме, пришёл к одиннадцати — пожилой чиновник с красным носом и слезящимися глазами. Обычная осенняя простуда.

Я слышал через дверь обрывки разговора. Извеков задавал вопросы коротко, разговаривал мало. Да, явно не в духе. Выписал ментол (вдыхать), камфору, нашатырно-анисовые капли, липовый цвет, сказал, чтоб пил горячее молоко с медом, и отправил в аптеку.

Затем объявился второй, тоже через телефон. Молодой человек, хромал на левую ногу. Ушиб. Ударился о ступеньку, отёк, больно наступать. Извеков осмотрел, помял, сказал «ничего страшного», прописал свинцовые примочки, настойку арники, йодную сетку (сказал, что «ускоряет рассасывание», «разгоняет кровь»).

Если с насморком лечение было еще сносно, то с ушибом все очень невесело. Арнику будут применять и сто лет спустя, но доказательств ее эффективности мало, да и те весьма противоречивые. Йодная сетка — миф. Никакую кровь она не разгоняет, и ожог кожи (особенно чувствительной), сделать может. А свинцовые примочки вообще недопустимы. Ацетат свинца (уксуснокислый свинец, растворенный в воде и спирте, называемый еще свинцовой водой, который наносится на бинт) токсичен, может всасываться даже через неповрежденную кожу. Он накапливается в организме, поражает нервную систему и почки.

Но тогда это был «золотой стандарт» лечения ушибов. Ацетат свинца обладает мощным вяжущим действием. При контакте с кожей он вызывает коагуляцию (свертывание) белков на поверхности, сужает кровеносные сосуды, уменьшает отек, слегка охлаждает кожу и действительно хорошо снимает боль от ушиба или растяжения. Для врачей это надежное, проверенное поколениями средство.

Остается только одно — надеяться, что молодой организм пациента это перетерпит. Уж лучше бы какой-нибудь свой «эликсир» Извеков выписал, от того нет вреда плюс эффект плацебо. Хотя не факт, что парень смог бы за него заплатить.

Потом Извеков долго сидел, не выходя из кабинета, и смотрел в окно. Надеюсь, приходил в себя после выпитого вчера, а не обдумывал план мести.

Потом он все-таки позвал к себе и вручил бумагу.

Список того, что надо купить в аптеке. Длинный, исписанный его размашистым, едва разборчивым почерком лист загибался книзу.

— Живо в аптеку Пеля, на Седьмую линию, — распорядился он, не глядя на меня. — И чтобы всё по списку, ничего не перепутай. Деньги возьми из сейфа. Потом сверю.

Я пробежал глазами перечень. Хинин, салициловая кислота, настойка опия, камфора, глицерин, масло какао, ланолин, спирт винный ректификованный, вазелин, тальк, эфир серный, бромистый калий, настойка валерианы, экстракт красавки, нитрат серебра, йодоформ, коллодий, касторовое масло, порошок ликоподия… Много чего.

Аптека Пеля на Седьмой линии Васильевского острова славилась на весь Петербург. Старинное заведение с тёмными дубовыми шкафами до потолка и с латунными весами на мраморных прилавках.

Провизор — сухонький старичок в пенсне и безукоризненно белом халате — принял мой список с профессиональным спокойствием.

— Для господина Извекова? — уточнил он.

— Да.

— Будет готово через полчаса. Присядьте, молодой человек.

Я опустился на стул у окна и стал наблюдать, как двое помощников провизора — молодые ребята в серых фартуках — сновали между шкафами, доставая склянки, отмеряя порошки, переливая жидкости. Большая часть лекарств в аптеках того времени готовилась прямо на виду. Я в это время прохаживался по помещению и думал о своем пенициллине. Как он там, растет? Или ничего не получится? Лотерея, конечно. Будет обидно проиграть. Но если с первого раза ничего не выйдет, повторю эксперимент как-нибудь по-другому.

— Ваш заказ готов, сударь.

Провизор протянул мне объёмистый пакет из плотной коричневой бумаги, перетянутый бечёвкой. Я расплатился и вышел на улицу.

…Извеков принял пакет молча и удалился в свою «аптечную комнату». Так я называл небольшое помещение с кабинетом, где он хранил лекарства, весы, ступки и всё необходимое для изготовления своих «чудодейственных» снадобий.

Через полчаса он вернулся.

— Дмитриев!

Я встал.

— Отнесёшь по адресу. — Он протянул мне пакет. — Английская набережная, дом двадцать четыре, квартира пятнадцать. Скажешь: лекарства для дочери графа Батурина от доктора Извекова. Денег не бери, я с отцом девчонки сам договорюсь.

— Понял.

Пакет был лёгким.

— И не копайся, — добавил Извеков, уже отворачиваясь. — Одна нога здесь, другая там.

Английская набережная. Один из самых дорогих районов в Петербурге.

Я вышел на Литейный. Сентябрьский день выдался холодным, но ясным — солнце висело низко, заливая город косыми золотистыми лучами. Ветер с моря пробирал до костей, но я был ему даже рад после спёртого воздуха извековской квартиры.

На Литейном было многолюдно. Дамы в осенних пальто и шляпках с перьями, господа в котелках и цилиндрах, чиновники в форменных шинелях, гимназисты с ранцами. Проносились извозчики, грохотали по мостовой колёса экипажей, вдалеке гудел паровой трамвай — маленький танк-паровоз, а за ним три вагончика.

Затем на Невский. Здесь народу стало ещё больше.

Мимо Казанского собора, через Полицейский мост на Большую Морскую, а оттуда — к набережной.

И вот оно — море.

Нева разливалась широко, почти до горизонта. Другой берег казался далёким и призрачным, ветер нёс запах сырой воды и тины, чайки кричали, как на настоящем морском побережье.

Я остановился на минуту, глядя на свинцово-серую воду, на корабли у причалов, на шпиль Петропавловки, сверкающий в солнечных лучах. Волны бились о гранитные парапеты, разбрасывая холодные брызги.

Английская набережная тянулась вдоль воды строем особняков — один роскошнее другого. Дом двадцать четыре оказался шестиэтажным зданием с колоннами и лепниной на фасаде. Парадная дверь была украшена бронзовыми львиными головами, державшими в пастях массивные кольца.

Я поднялся по ступеням и дёрнул за шнур звонка.

Открыл пожилой швейцар в ливрее с золотыми галунами.

— К кому изволите?

— Квартира пятнадцать. Лекарства для дочери графа Батурина от доктора Извекова.

Швейцар окинул меня оценивающим взглядом, задержавшись на моём скромном пальто.

— Обождите.

Дверь захлопнулась у меня перед носом.

Я остался стоять на крыльце, чувствуя, как ветер с моря забирается под воротник. Пакет грел руки — или мне это только казалось.

Что за лекарства он приготовил? И для кого — для какой-то богатой девчонки с элитного квартала? Небось очередная капризная барышня с модной «нервной горячкой», которую лечат валерианой и постельным режимом, электротоками и временной отменой «балов и визитов».

А может, что-то серьёзное. Туберкулёз, скарлатина, дифтерит… Здесь, в девятьсот четвёртом году, дети умирали от болезней, которые потом лечились за неделю антибиотиками.

Дверь отворилась снова.

— Пройдите к графу Батурину, — сказал швейцар уже другим тоном, почти учтиво. — шестой этаж.

Я шагнул внутрь.

Парадное встретило меня мрамором и тишиной. После уличного шума — грохота пролёток, криков извозчиков, далёких гудков буксиров на Неве, эта тишина казалась почти осязаемой.

Пол выложен чёрными и белыми плитами в шахматном порядке. Каждый шаг отдавался гулким эхом под высоким лепным потолком. Стены, обшитые дубовыми панелями до середины, выше переходили в штукатурку цвета слоновой кости, украшенную золочёными медальонами. Широкая лестница с коваными перилами уходила вверх.

И лифт. Кабина помещалась в клетке из ажурного чугунного литья — виноградные лозы, переплетённые с какими-то фантастическими цветами. За узорчатой решёткой виднелась сама кабина, отделанная красным деревом, с бархатной скамеечкой внутри и маленьким зеркалом в бронзовой раме. Рядом стоял лифтёр в ливрее — пожилой человек с пышными седыми бакенбардами и выправкой отставного вояки.

— На какой этаж изволите? — спросил он, отворяя решётчатую дверь.

— На шестой.

Лифтёр кивнул, пропустил меня в кабину и закрыл за мной дверь. Внутри пахло машинным маслом и дорогими духами — очевидно, последняя пассажирка была дамой. Кабина дрогнула, наверху загудел электрический мотор, и мы поплыли вверх. Сквозь чугунные завитки я видел, как проплывают мимо этажи. Мелькали площадки, двери, бронзовые номера квартир. Механизм работал почти бесшумно, лишь тихо стучали шестерни да поскрипывали направляющие тросы.

На шестом этаже лифт остановился с лёгким толчком. Лифтёр отворил дверь и указал на единственную дверь на площадке — массивную, дубовую, с латунной табличкой, на которой было выгравировано: «Гр. Батуринъ».

Я позвонил. Где-то в глубине квартиры мелодично отозвался электрический звонок. Через полминуты дверь отворилась, и передо мной предстала служанка — женщина лет тридцати, в чёрном платье с белым передником и таким же белым чепцом. Лицо её было приятным, но строгим, как и подобает прислуге.

— Лекарства от доктора Извекова, — сказал я, протягивая пакет. — Для барышни.

Служанка взяла пакет, отнесла вглубь квартиры, но потом вернулась, причем с моим медицинским пакетом. Снова смерила меня взглядом и произнесла:

— Анна Николаевна просила, чтобы лекарства ей передали лично. Будьте добры пройти.

Я удивился. Но спорить, разумеется, не стал — в конце концов, желание больной девушки было понятно. Наверное, ей просто скучно, хочется видеть новые лица.

Служанка повела меня через переднюю в глубь квартиры, и я невольно замедлил шаг, осматриваясь. Квартира Батуриных поразила меня даже после роскошного вестибюля. Высокие потолки были расписаны амурами и облаками в итальянском стиле, огромные окна задрапированы тяжёлыми портьерами вишнёвого бархата. Паркет — наборный, затейливого рисунка, блестел, как зеркало. На стенах в золочёных рамах висели картины: пейзажи, портреты, какая-то батальная сцена. Мебель была из того же красного дерева, что и отделка лифта, — массивная, украшенная резьбой и бронзовыми накладками.

Мы миновали гостиную, где у камина белого мрамора стояли кресла и диван, обитые той же вишнёвой тканью, что и портьеры. На каминной полке тикали бронзовые часы — каретка в упряжке тройкой. Над камином висел большой портрет: молодая женщина в бальном платье, с диадемой в высоко уложенных волосах. Мать Анны, догадался я, в молодости.

Потом была столовая — длинный стол персон на двадцать, не меньше, сервант с посудой из саксонского фарфора, люстра из венецианского стекла. И наконец коридор, ведущий в жилую часть квартиры, где стены были оклеены обоями в мелкий цветочек и где уже не пахло музеем, а жильём — лавандовой водой, вощёной мебелью, и еще, как мне показалось, лекарствами.

Служанка остановилась у одной из дверей и постучала.

— Войдите, — откликнулся слабый голос.

Комната, в которую я вошёл, была светлой — единственной по-настоящему светлой комнатой из всех, что я видел в этой квартире. Два больших окна выходили на Неву. Обои здесь были голубые, с серебристым узором, мебель — белая, лёгкая. На подоконнике стояли горшки с геранью, у стены — этажерка с книгами и фарфоровыми безделушками.

Лежавшей в постели девушке было лет семнадцать, не больше. Лицо — бледное, с нездоровым восковым оттенком, который приобретает кожа человека, давно не бывавшего на воздухе. Волосы — каштановые. Глаза, большие и тёмные, смотрели на меня с усталой надеждой. Красивая девушка. Что же с ней случилось?

— Эти лекарства от Алексея Сергеевича молодой человек принёс,- сказала служанка, подходя ближе.

— Благодарю, Глаша, — произнесла девушка. Голос её был тихим. — Оставь нас, пожалуйста. Я хочу сама посмотреть, что там прислали.

Служанка слегка нахмурилась, явно не одобряя такого решения, но возразить не посмела. Бросив на меня недоверчивый взгляд — ведь жутко неприлично оставлять юную девушку в компании незнакомца! — она вышла, прикрыв за собой дверь.

Я остался стоять посреди комнаты, не зная, что делать. Сесть без приглашения было бы невежливо, стоять столбом — глупо.

— Присядьте, — сказала девушка, указав на стул у кровати. — Не бойтесь, я не кусаюсь. И не заразна — уже давно.

Я сел. Пакет по-прежнему был у меня в руках.

— Вы секретарь Алексея Сергеевича? — спросила она. — Извеков отцу говорил.

— Да. Дмитриев. Вадим. Вадим Александрович.

— Анна. Анна Николаевна, — слегка улыбнувшись, представилась она в ответ. — Скажите, вы давно у него работаете?

— Несколько лет.

— И как вам? — в её голосе прозвучала тень иронии.

Я замялся. Говорить правду о своём работодателе его же пациентке было неуместно.

— Алексей Сергеевич — врач с большим опытом, — ответил я уклончиво.

— С большим опытом, — повторила девушка задумчиво. — Да, его все уважают. Отец ему верит полностью. Алексей Сергеевич лечил ещё моего дедушку.

Она замолчала, глядя в окно. На Неве медленно плыла баржа с дровами, ее тянул буксир с высокой чёрной трубой.

— Я болею уже три месяца, — произнесла она, не оборачиваясь. — Инфлюэнца, осложнённая катаральным воспалением лёгких. Так написано в моей медицинской карте. Я её читала.

Пневмония, понял я. То, что называли «воспалением лёгких» или «катаральной пневмонией».

— Жар был очень сильный, — продолжала она. — Две недели я почти не приходила в себя. Потом стало лучше, температура спала, кашель прошёл. Но встать я не могу. Нет сил. Совсем нет.

Теперь я все понял.

Бледный цвет лица, тёмные круги под глазами. Худые запястья, выглядывающие из рукавов ночной сорочки. Она дышала поверхностно, часто, но не от болезни лёгких, а просто потому, что даже глубокий вдох требовал усилий, которых у неё не было.

Постинфекционная астения. После тяжёлой инфекции организм истощён, и без правильного восстановления человек может месяцами, а то и больше оставаться в состоянии хронической слабости. Особенно, если его лечат неправильно.

— Алексей Сергеевич говорит, что мне нужен полный покой, — сказала Анна. — Абсолютный. Мне почти не разрешают вставать… хотя я и так едва могу ходить. Даже сидеть долго не разрешают. Говорят, организм в покое должен восстановиться сам. Но он никак не восстанавливается.

В её голосе не было жалобы. Просто констатация факта — усталая, даже безнадёжная.

— Развяжите пакет, пожалуйста, — попросила она. — Мне интересно, что там на этот раз.

Я развязал бечёвку, развернул плотную обёрточную бумагу. Внутри лежало несколько склянок, коробочка и записка.

— Прочитайте, — сказала Анна.

Я взял записку. Почерк Извекова — размашистый, самоуверенный.

«Бромистый калий — по чайной ложке раствора на ночь. Хлоргидрат. Камфорный спирт — растирания груди и спины дважды в день. Горчичники — на икры и спину через день. Режим: полный покой. Диета щадящая — бульоны, протёртые супы. Избегать волнений».

— То же самое, — сказала Анна, когда я закончил читать. — Уже три месяца — одно и то же. Бромиды, чтобы я лучше спала. Хлоргидрат, если бромиды не помогут. Камфора. Горчичники. Покой.

Я молча смотрел на склянки. Бромиды — успокоительное. При постинфекционной астении — бессмысленно, если не вредно: они угнетают и без того ослабленную нервную систему. Хлоргидрат — снотворное. Ещё хуже: он вызывает привыкание и делает человека вялым, апатичным. Камфора и горчичники — средства раздражающей терапии, чтобы «разогнать кровь». При пневмонии они имели какой-то смысл. Сейчас — никакого.

А покой — это худшее из всего. Полная неподвижность при астении — верный путь к тому, чтобы слабость стала хронической. Мышцы атрофируются, сердце отвыкает от нагрузок, организм «забывает», как функционировать нормально.

— Простите мне мою дерзость, — тихо сказала Анна, — но иногда кажется, что от этих лекарств мне только хуже. Что, если бы мне позволили хотя бы немного двигаться… хоть по квартире пройтись… может, силы бы вернулись?

Я поднял на неё глаза. Она смотрела на меня с той же усталой надеждой, что и в начале разговора.

Что я мог ей сказать? Что она права? Что всё, чем её лечат — пустышки и вредные снадобья? Что настоящее лечение — это совсем другое: регидратация, питание, постепенное увеличение физической активности, свежий воздух?

Я — секретарь. Мальчишка без медицинского образования. А Извеков — один из известнейших врачей Петербурга с двадцатилетней практикой. Если я скажу хоть слово против его назначений, это скорее всего дойдёт до него в тот же день. И тогда… а я еще и вчера вечером с ним вот так…

— Благодарю вас, что принесли лекарства, — сказала Анна, видимо, истолковав моё молчание по-своему. — Простите, что задержала. Просто мне… иногда хочется поговорить с кем-то. С тем, кто не смотрит на меня как на умирающую.

Я встал. Горло перехватило от её слов.

— Выздоравливайте, Анна Николаевна, — выдавил я.

Она слабо улыбнулась и отвернулась к окну. На Неве всё плыла баржа с дровами.

…Я шёл вдоль гранитного парапета, и злость кипела во мне.

Светило петербургской медицины по фамилии Извеков три месяца «лечит» эту девочку бромидами и покоем. Три месяца держит её в постели, запрещая двигаться, травит хлоргидратом и дает бессмысленную камфору. И получает за это, надо думать, весьма приличные деньги от её отца-графа. Да и не только деньги. Знакомство с таким человеком может помочь во многих вопросах.

А ей нужно совсем другое. Простейшие вещи. Питьё — много питья, но не простая вода, а регидратационный раствор, чтобы восполнить электролиты. Я бы мог легко его сделать… Еда — не «щадящая диета» из жидких бульонов, а нормальная пища: яйца, каши, кисели с крахмалом, отварное мясо, фрукты, овощи. И еще движение. Вставать. Ходить по комнате. Потом — по квартире. Постепенно, по чуть-чуть, но каждый день немного больше, чем вчера. Но главное — электролиты.

Вот так. Никакой алхимии, никаких чудодейственных снадобий.

Но кто меня послушает?

Я остановился, глядя на тёмную воду Невы. Очередная баржа скрылась за поворотом, буксир протяжно гудел где-то вдали.

Граф Батурин доверяет Извекову — тот лечил ещё его отца. Мать девушки, вероятно, во всём полагается на мужа. Сама Анна? Она и так подозревает, что лечение не помогает, но что она может сделать? Даже с постели встать не в силах.

А если я попробую что-то предпринять — пойду к графу, расскажу правду об Извекове — что тогда? Извеков уволит меня и уничтожит. Не физически, конечно, хотя Костров говорил, что он может пойти и на такое. Просто передо мной закроются все двери. Никаких экстернов, да и просто в университет я наверняка не поступлю. Путь в медицину будет закрыт навсегда. Костров про патологическую мстительность Извекова объяснил мне очень понятно. Возможностей для войны с медицинской мафией у меня нет.

Да и граф мне, разумеется, не поверит. «Здравствуйте, я секретарь доктора Извекова. У меня нет медицинского диплома и практики, но я понимаю, что он лечит вашу дочь неправильно. А как лечить правильно, знаю только я». Представляю себе лицо графа после такого.

То есть все вообще напрасно.

А я… у меня есть знания, которых нет ни у кого в этом мире. Знания, которые могут спасти тысячи жизней. Пенициллин. Антибиотики. Другие лекарства. Хирургические методы. Асептика и антисептика. Переливание крови и много чего еще. Сотни вещей, о которых здесь даже не подозревают.

Стоит ли рисковать всем этим ради одной жизни, циничным ледяным голосом говорило во мне что-то. Тем более, что шансов никаких. Ты просто не имеешь права поддаваться эмоциям.

НЕ ИМЕЕШЬ ПРАВА.

Я стиснул зубы.

Одна жизнь. Семнадцатилетняя девочка, которая лежит у окна и смотрит на Неву. Которая хочет просто встать, пройтись, но угасает от бессмысленного «лечения» шарлатана в дорогом сюртуке.

Одна жизнь против тысяч?

Арифметика выглядела безупречной. Холодной, жестокой, но безупречной. «Меньшее зло…»

Я медленно пошёл дальше. Ветер с реки пах водой, смолой и дымом. На Дворцовом мосту громыхала конка. Где-то кричали чайки.

Одна жизнь и тысячи жизней.

Но я по-прежнему видел бледное лицо с тёмными кругами под глазами. И тихий голос звучал в ушах:

«Иногда мне кажется, что от этих лекарств мне только хуже…».

Обратный путь до Литейного я проделал как в тумане. Ноги несли сами, а перед глазами стояло одно и то же: бледное лицо на подушках, тёмные разметавшиеся волосы, и этот взгляд — усталый, почти потухший.

В приёмной было пусто. Я повесил пальто, прошёл к своему столу и сел, уставившись в стену. Где-то за дверью кабинета гудел бас Извекова — значит, у него пациент. В другой день я бы уже стоял у замочной скважины, с любопытством подслушивая. Но сегодня мне всё равно.

У девчонки вся жизнь впереди. Но вместо этого — медленное угасание, которое может быстрым, мгновенным, если она подхватит какую-нибудь инфекцию. И никто не понимает, что происходит. Ни граф со своими деньгами, ни графиня с её слезами.

А ведь я мог бы её вылечить.

Дверь кабинета распахнулась. Вышел хорошо одетый господин средних лет, за ним Извеков, сияющий как медный самовар. Ты смотри, ожил к обеду.

— И не забудьте, голубчик, по три ложки после еды! — Он похлопал пациента по плечу. — Через неделю будете как новенький!

Пациент рассыпался в благодарностях и удалился. Извеков повернулся ко мне, и улыбка слегка увяла.

— Что это с тобой, Дмитриев? Сидишь как пришибленный. Доставил лекарства?

— Доставил, Алексей Сергеевич.

— И что граф?

— Его не было, отдал горничной.

— Ну вот и славно. — Он потёр руки. — Славное семейство. Будут у нас ещё долго… — Он хмыкнул и скрылся в кабинете.

Да уж. Будут долго.

Как расценивать его слова? Извеков не знает, как лечить такое состояние, или он и впрямь сознательно делает так, чтобы она не выздоравливала, чтобы использовать ее отца?

В любом случае, Извеков доволен происходящим.

Я понял, что начинаю его ненавидеть — не просто презирать, стараясь поменьше обращать внимания, а именно ненавидеть.

Буду надеяться, что мы с тобой, Алексей Сергеевич, встретимся немного при других обстоятельствах. Отличных от сегодняшних.

Но пока надо ждать и терпеть. Спешка только все погубит.

Я отвернулся к окну.

…Какая же она красивая. Даже сейчас, измученная болезнью, с запавшими щеками и синевой под глазами. Тонкие черты, высокий лоб, изящный изгиб бровей. И эти глаза — темные, огромные.

Хоть с окнами ей повезло. Не в черный двор-колодец, как у меня, а на Неву. На простор, на свет, на жизнь. Злая ирония — видеть из окна такую красоту и не иметь сил выйти к ней навстречу.

Часы пробили семь.

Я встал, собрал бумаги, заглянул к Извекову.

— Алексей Сергеевич, позвольте откланяться.

Он поднял голову от какой-то книги.

— А? Да-да, ступай. Завтра не опаздывай.

— Слушаюсь.

Я вышел на Литейный и побрёл в сторону дома.

А мысли всё там же. В той комнате. У той постели. Что делать? Как быть? Рискнуть, попробовать вылечить — поставить на кон всё, причем шансов на выигрыш почти никаких. Не рискнуть — значит просто смотреть, как девчонка погибает.

Я свернул на Суворовский. Здесь было совсем темно — фонарь на углу давно не горел, а луну скрывали тучи. Под ногами хлюпала грязь, где-то наверху ударила ставня.

Что же мне делать.

…Они выросли передо мной словно из-под земли. Две тёмные фигуры — одна повыше, другая коренастая, приземистая.

— Стой, — просипел тот, что повыше. В его руке тускло блеснуло лезвие. — Стой и не рыпайся.

Коренастый обошёл меня сбоку.

— Часы давай, — продолжал высокий. Голос у него был хриплый, простуженный. — И кошелёк. Может, тогда разрешу остаться живым.

От автора:

Постинфекционную астению порой считают чем-то нестрашным. «Ну да, после болезни сразу в себя прийти не получается». Однако в реальности это состояние представляет собой глубокий системный сбой. На клеточном уровне происходит критическое истощение энергетических резервов. Развивается вегетососудистая дистония, внешние раздражители провоцируют неадекватные сосудистые реакции и тахикардию. Истощенный организм вхолостую расходует энергию, которая необходима для клеточной регенерации.

Без терапии состояние рискует перейти в необратимую фазу. В те времена такое медленное угасание часто списывали на «сухотку» или «общую слабость конституции». Организм переходит в стадию глубокого катаболизма — начинается расщепление собственных мышечных тканей, что приводит к тяжелой эндогенной интоксикации. Терминальной точкой становится фатальный сбой в работе центральной нервной системы: из-за дефицита ресурсов мозговые центры перестают генерировать электрические импульсы, необходимые для поддержания работы сердца и дыхания.

Еще одной страшной угрозой является тотальное подавление иммунного ответа — «синдром открытых ворот». Организм становится крайне уязвимым для любой бактериальной агрессии. То, с чем иммунитет здорового человека справляется без проблем и даже без симптомов, теперь представляют летальную угрозу.

Концепция «меньшего зла» — ситуация безвыходного тупика, в которой человек вынужден приносить жертвы.

Впервые появилась в Древней Греции. Аристотель в «Никомаховой этике» касается идеи о том, что при выборе между двумя бедами меньшая из них является благом. В греческих трагедиях (например, в «Агамемноне» Эсхила) герои часто оказываются в ситуации, где любое решение ведет к катастрофе, и выбор «меньшего зла» становится единственно возможным.