Глава 4


Любого смертного, несомненно, расплющило бы при ускорении ковчега духов, отплывшего с «Хорактиса» к запретному красному миру. Однако ввиду проклятия вечной жизни Обирон немигающим взором просто смотрел перед собой в проносящуюся пустоту, до самого ядра пронизанный холодом бездны. Именно в эти моменты ему открывалась невыносимая жестокость биопереноса, поскольку некронтир хоть и приобрели возможность противостоять немыслимым нагрузкам, у них не появились новые реакции на прежние раздражители. Как следствие, разум Обирона навязчиво подсказывал ему, что нужно дышать, но, во-первых, у него не было лёгких, а, во-вторых, воздух здесь отсутствовал. Поэтому варгард подавил кричащие инстинкты и сосредоточился на предстоящей битве.

В других обстоятельствах они переместили бы войска на поверхность либо посредством громадных проекторов лучей вторжения, установленных на капитальных кораблях, либо с помощью управляемых червоточин, закреплённых на месте «Ночными косами». Однако в этом заброшенном месте контроль над междоузлиями блокировался, что препятствовало любым межпространственным переходам и нарушало передачи на несущей волне. Поэтому до тех пор, пока они не закрепятся на поверхности Доахта, приходилось делать всё по старинке.

И вот с якоря снялась целая армада ковчегов духов, перевозящая совокупную мощь тессерарионов. Обирон находился на самом кончике копья, возвещая о первом эшелоне из четырёх тысяч судов: одна сотня перевозила лич-стражу, нужную для расчистки плацдарма, тысяча доставляла оказывающих им поддержку Бессмертных, а остальные корабли были заполнены воинами, готовыми обезопасить место высадки. В дополнение к ковчегам к Доахту направлялось около шестидесяти звеньев штурмовиков и бомбардировщиков, а также сотни каноптековых пауков, скользящих в ночи с тяжёлыми орудиями в клешнях.

На любом другом театре боевых действий вид столь могучего войска непременно разжёг бы в Обироне гордость, но здесь, на унылых задворках Галактики, и в случае этого конкретного врага он не мог избавиться от страха, что этого будет недостаточно. Однако уже скоро он всё узнает.

А до тех пор, чтобы не думать о предстоящем испытании, он рассматривал лич-стражей в ковчеге с ним, желая убедиться, что они готовы к бою. В этот отряд, яростно сверкавший, когда по бронированным панцирям его членов хлестал солнечный ветер, входили десять лучших бойцов немесора. Более того, они составляли личную фалангу Обирона и дрались с ним бок о бок в тысяче миров и пережили больше сражений, чем мог бы перечислить смертный историк.

И хотя они беспрекословно подчинялись ему и генералу, они не были одинаковыми, как рядовые солдаты флотилии. Каждый из этих элитных воинов щеголял царапинами, пятнами и вмятинами, которые предпочёл сохранить, несмотря на способность к самовосстановлению. Хотя за время долгого сна они растеряли гораздо больше остатков разума, нежели Обирон, они никогда не лишатся отголосков своего «я», и подобные отметины теперь замещали им личности.

Глядя на товарищей, варгард почувствовал скорбь, столь же глубокую, сколь и холод в его конечностях. Некоторых из этих ветеранов Обирон знал ещё со времён Ямы; он помнил, как тренировался вместе с ними, сражался плечом к плечу, делился пайками и шутками в траншеях. Вон Сабни, который первым взошёл на стену во время осады Рехмира и который вечно пересаливал еду. Там Пентеш, свалившийся пьяным после триумфа на Нахкте, и Мехай, горько плакавший, узнав, что потерял сыновей. А ещё был Неб — дорогой Неб — который однажды признался, что хочет умереть рядом с Обироном.

Желание бедного старого Неба так и не исполнилось, но его это не волновало, ведь он уже ничего не помнил. Никто из них ничего не помнил. Обирон в одиночку тащил на себе груз воспоминаний, и лишь он один знал имена, которые те забыли. Его давние сослуживцы превратились в стальных призраков, которые ни за что не признают в Обироне друга — лишь хозяина. И всё же варгард считал их братьями, и пока ковчеги мчались к поверхности планеты, он ощущал стук звёздной пыли по их безжизненным оболочкам, словно по своей.

Рассматривая зловещий красный шар, заполнявший весь горизонт, Обирон задумался, сколько из них вернётся с этой войны. Межузельные помехи имели ещё одно неприятное последствие: до создания ретрансляционной зоны, свободной от глушащего поля, повреждённые отряды не смогут телепортироваться с фронта на базу, из–за чего павшим солдатам предстояло полагаться лишь на каноптековые конструкции и свойства родного некродермиса. Каждый воин, получивший непоправимый ущерб, исчезнет навеки, что казалось почти немыслимым для армии, привыкшей к бесконечной службе своих бойцов. Обирон не сомневался, что их ждёт суровое испытание.

Когда рой ковчегов стал погружаться в атмосферу, раскалённая поверхность Доахта начала вспыхивать красными точками, тихими и безмятежными.

— Держись крепче, храбрая лич-стража, — передал он своей фаланге, как будто у неё был выбор, — по нам открыт противовоздушный огонь. — Никакого ответа не прозвучало, если не считать еле слышного шипения в знак подтверждения. Впрочем, его это тоже устраивало. Иногда ему просто требовалось поговорить с кем–то, кроме Зандреха.

Затем последовал шквал выстрелов; несколько мгновений шары рубинового света проносились сквозь строй ковчегов, выбивая ветвящиеся молнии из их лонжеронов. В этом первом залпе каждый разряд проходил достаточно далеко от цели, но, когда масштабы вторжения прояснятся, точность стрельбы противника только возрастёт, но пока же он вёл огонь почти вслепую.

— Хм, — фыркнул Обирон, обращаясь к невозмутимой лич-страже. — Заснули что ли у своих пушек. Неважно. Давайте вытащим их из постелей.

— Постеееелей, — повторил Неб, возможно, рефлекторно пытаясь изобразить казарменный юмор, но, скорее, лишь выражая замешательство при незнакомом слове.

Но Обирону было всё равно, главное, от этого он почувствовал себя лучше. Обронив древний жест в сторону мира внизу — такой, который никогда бы не использовал вне компании простых солдат, — он приветствовал худшее, что только мог предложить неприятель. После длительного сокрытия ужаса, испытываемого им по поводу этой войны, и раздражения, вызванного неожиданным появлением Сетеха, приятно было снова оказаться в самой гуще событий и с лучшими воинами. В такие минуты, когда он мог забыться, опасность заставляла его чувствовать себя почти живым. Несмотря на его связь c хозяином, Обирон чувствовал себя комфортно лишь в пекле сражения, ведь только здесь он мог выразить себя так же свободно посредством боевой косы, как Зандрех с помощью точно подобранных слов.

Тем не менее, если немесор будет нуждаться в нём, Обирон обязательно придёт на выручку, даже несмотря на то, что Доахт подавлял техноколдовство. Его мантию призрачного прохода изобрёл сам психомант Дагон, величайший из криптеков Гидрима, и провёл над ней ритуалы столь древние и эффективные, что никакие приборы глушения не влияли на её работу. Облачение Обирона могло в любой момент переместить его к хозяину через ещё более глубокие слои пространства, чем междоузлия, но он надеялся, что ему не придётся использовать артефакт.

Хотя он слабо верил в намерения Сетеха, варгард сомневался, что закованный в костяные латы немесор так рано сделает свой ход в текущей кампании. К тому же с учётом его утончённых вкусов это было бы слишком грубо. Однако если тот всё же решит не упускать свой шанс, ему уже не удастся сбить Обирона с толку своими штучками. Когда флот отплыл к Доахту из точки сбора, Обирон потратил несколько часов на калибровку флагманских скарабеев, чтобы засечь даже малейшее проникновение в покои своего господина и без промедления прибыть туда.

Но при всей своей мощи даже мантия не спасёт Обирона, если его разнесут в пыль на пути к поверхности планеты. Пока он размышлял над этим, произошёл ещё один залп, причём довольно близко, и его окуляры залило багровое сияние. Когда оно погасло, соседний в формировании ковчег испарился, и только искрящие частицы субатомного мусора спиралью поднимались вверх там, где прежде находилась фаланга старых друзей.

Сама планета как будто напоминала о своей силе, но варгард даже не вздрогнул. Он лишь порадовался тому, что долгая служба погибших солдат закончилась без всякого позора, и теперь они обрели покой. Вместе с тем Обирон благодарил судьбу, не продавшую его жизнь так дёшево. Конечно, отдохнуть на том свете казалось весьма неплохим вариантом, но варгард ещё не был к этому готов, пока немесор нуждался в нём — а Зандреху определённо потребуется его помощь, пока не закончится эта война.

Когда ковчег нырнул в разреженную атмосферу, у него на носу образовался ореол тусклого пламени, сквозь который виднелся мир угрюмых красных дюн. Десантные корабли Саутехов падали навстречу озарённому энергией ландшафту, где заговорившие вражеские турели открыли своё расположение орудиям капитальных кораблей, за что вскоре поплатились.

Теперь рядом с транспортно-боевым судном струился ливень изумрудных лучей, которые сразу уничтожали небольшие огневые точки и ослабляли более тяжёлые укрепления для их последующего поражения «Ночными саванами». Не имея собственной авиации, противник не мог противостоять натиску бомбардировщиков, но предрасположенность Зандреха к сохранению чести удерживала его от призыва эскадрилий. А вот Сетех не испытывал подобных угрызений совести. Спущенные с привязи, его летательные аппараты цвета кости превращали огромные полосы пустыни в стекло.

— Устройте им настоящий ад, — прокричал Обирон сквозь хлещущий ветер, чем вызвал одобрительный рык личей. Несмотря на свою ненависть к командиру бомбардировочных крыльев, варгард был по крайней мере благодарен ему за прагматизм, что нашло выход в виде пылкой реплики. Как только оборона будет сокрушена, они смогут высадить остальную часть сил вторжения в относительно безопасных условиях. До сих пор сопротивление оказывалось лишь частично, но Обирон питал мрачную уверенность в том, что худшее ещё впереди. Настоящая битва начнётся на земле и под ней, и с учётом того, что межузельная связь блокировалась грубой магией этой планеты, каждый воин будет на счету.

Но, похоже, это нисколько не мешало Зандреху праздновать победу.

— Превосходный удар! — раздалось его приглушённое восклицание сквозь треск помех слабого модулируемого сигнала, когда очередная огневая точка исчезла в опаляющем взрыве антиматерии. — Знаешь, брат, я уже почти жалею о своём решении отказаться от бомбардировочных крыльев. Твои ребята большие молодцы!

Сетех усмехнулся в ответ.

— Как я всегда говорил тебе, Зандрех, порой единственное, что способна принести тебе честь, так это шрамы. Но не волнуйся, я всегда буду рядом, чтобы показать тебе, как правильно сражаться. — Обирон принял это за попрание достоинства, но знал, что лучше не вмешиваться в шутливый обмен оскорблениями между двумя немесорами.

— Напротив, дорогой Сетех, это я преподнесу тебе урок, когда мой варгард высадится вместе с лич-стражей…

— Уверен, он вполне справится, — язвительно произнёс Сетех, что особо подчеркнуло стрекотание его сколопендры, — если, конечно, этот старый дуболом вспомнит, каким концом косы бить врага.

— Ах ты коварный дьявол, Сетех! — с притворным возмущением вспылил Зандрех. — Вперёд, Обирон, удачной охоты, и не подведи меня!

Приняв это за разрешение перестать терпеть остроумие дворян, Обирон заглушил их голоса и установил энграммную команду предупредить его, если кто–то из них скажет что–то тактически значимое.

Строй ковчегов теперь летел параллельно земле, на высоте примерно двадцати кубитов. Каждое судно поднимало за собой высокий столб мелкой пыли, которой, как подметил Обирон, здесь было очень много. В инертных кристаллических песках мёртвого и засушливого Доахта не нашлось бы и одной бактерии, поскольку разреженная атмосфера, состоящая из азота и аргона, хоть и могла в считанные минуты заморозить живой организм, изнемогала под болезненными сиянием красного солнца. Его излучение пронизывало всё вокруг: от бордового неба до стеклянных дюн, которые будто светились изнутри. Тут и там выпирали огромные треугольные образования чёрного камня, источенные бесконечными песчаными бурями. Обирон принял бы эти обнажённые породы за горы, если бы не знал правду.

А заключалась она в том, что Доахт был не так пуст, как намекала его поверхность. Под ней кишели несметные полчища, и энграммы варгарда дрожали при мысли об этом подземном лабиринте. Впрочем, зацикливаться на этом не имело смысла. Он мог бы снова и снова прокручивать битву в своём сознании, но это всё равно не принесло бы победы, пока он не сразится в реальности. Единственный способ закончить войну — пройти её. И вот, когда ковчег духов замедлился в тени возвышающегося чёрного утёса, Обирон спрыгнул на песок и, воздев косу, издал древний боевой клич.

Между тем шквальный ветер нарастал, унося с собой бесчисленные тонны песка. Обирон понятия не имел, явилось ли это результатом интенсивной бомбардировки или частью непостижимой реакции мира на их вторжение, но такая погода вполне соответствовала его настроению. Он пришёл забрать этот ужасный каменный шар во имя своего немесора и Повелителя Бурь.

— Хорошо приземлился, варгард, — нараспев произнёс Зандрех, вся причудливость которого исчезла, обнажив аристократическую твёрдость характера. — Подготовь мои осадные группы. Пусть Доахт знает, что сыновья Гидрима пришли требовать причитающееся.


Пока лич-стражи выстраивалась идеальными коробками, словно притягиваемые незримыми магнитами, Обирон изучал необъятную громаду перед собой. Навстречу горе, изрытой и потрескавшейся за многие эры, из песка поднимался широкий чёрный пандус, способный вместить до двадцати воинов в ряд. Он упирался в двойные двери из чёрного металла, способные выдержать вечность и окружённые по бокам обелисками высотой в два хета. На их почти гладкой поверхности, отшлифованной ветрами Доахта, виднелись ряды отметин, которые Обирон предпочёл бы не узнавать.

Пришло время вытащить строителей этого сооружения наружу. Оглянувшись на собравшийся легион, достигавший уже тридцати шеренг в глубину — и они непрестанно пополнялись, так как эскадры ковчегов не прекращали извергать пассажиров, — Обирон послал межузельную команду тяжёлой артиллерии. Батареи аннигиляционных барок уже расположились на каждом фланге армии, однако, чтобы расколоть каменную оболочку, требовалось нечто помощнее.

— Выпускайте ходячие пушки, — скомандовал он, указывая косой в клубящуюся пыль, и уже скоро в сгущающейся буре возникли громадные силуэты с изогнутыми когтями. Различив гигантские очертания, Обирон вообразил, что вот-вот появятся чудища из некронтирских мифов, послужившие прообразом вызванным созданиям. Столь редкий для него полёт фантазии заставил варгарда задуматься, не повлиял ли на него за минувшие годы странный взгляд Зандреха на вещи? Но тут из облаков пыли вынырнули громоздкие машины, и варгард увидел их такими, какими они были в действительности.

Перед воротами замерла когорта из пяти колоссальных сераптековых конструкций, и сам песок загудел от их заряжающихся пушек. Когда их генераторы сингулярности достигли полной мощности, они издали низкий, скорбный вой, который разорвал бы барабанные перепонки смертных, и выпустили каскад электричества, с треском заструившийся по содрогающейся пустыне. Обирон воздел боевую косу, и молния бешено побежала вверх по его руке, притягиваясь к фрактальному лезвию.

— Готов стрелять по команде моего немесора, — оповестил Обирон, держа косу в воздухе. По опыту он знал, что Зандрех немного подождёт, прежде чем отдать приказ, ведь генерал всегда говорил: «Что есть осада без толики театральности?» Поэтому оставшееся время Обирон тратил, настраивая себя на предстоящую битву, для чего фокусировался на запечатанном портале перед собой.

Сейчас, присмотревшись повнимательнее, он нашёл в этих чёрных воротах нечто крайне тревожное. Вереницы изъеденных эрозией глифов на их поверхности казались весьма жуткими, но над ними различалось кое–что ещё — каракули схожего текста, высеченные дрожащей рукой и образующие бессмысленные фразы. Он едва успел разобрать слова, когда в междоузлиях раздался голос немесора, чей властный тон не смогла притупить даже вечность.

— Проломи ворота, — распорядился Зандрех, и Обирон, опустив косу, выбросил странный текст из головы.

Красный мир утонул в зелёной ярости, когда одновременно заработали десять генераторов сингулярности. Огромные куски ворот просто исчезли: тонны металла засосало в кратковременные чёрные дыры, и, сопротивляясь их чудовищной энергии, Обирону пришлось даже прижаться к подножию пандуса. Сама скала завопила, едва материал ворот распался на точки измученного пространства-времени, прежде чем взорвался фонтаном горячих брызг. И всё же двери остались на месте.

Никакого перерыва не намечалось, поэтому зарядные катушки сераптеков уже раскалились добела для второго залпа, и Обирон снова взмахнул косой, давая приказ стрелять. На этот раз древний бастион не выдержал, и когда свет померк, двери превратились в развалины, а у их основания образовалось озеро кипящего металла. Открывшийся проход зиял чернотой.

— Не стрелять, — скомандовал Обирон. — Пехота, приготовиться.

Опустилась осязаемая тишина, тяжёлая, как железо, и нарушаемая только бульканьем стали, остывающей на чёрном камне. Напряжённое безмолвие тянулось, пока наконец из пробитого в горе тоннеля не донёсся низкий гул. Поначалу казалось, будто из глубин вырываются сухие листья, но затем очертания прояснились: наружу выбегали или вылетали короткими рывками похожие на жуков существа с покрытыми ржавчиной панцирями и с глазными линзами, испускающими то же тускло-красное свечение, что и дюны.

— Скарабеи? — недоверчиво произнёс Зандрех, подавляя смешок. — Ты тоже это видишь, Сетех? Они рассчитывают ответить нам скарабеями? Как же бедны, должно быть, эти несчастные глупцы. Искренне надеюсь, что это не самое жёсткое сопротивление, которое они окажут!

Сетех усмехнулся вполголоса, но не слишком убедительно, потому что он так же хорошо, как и Обирон, знал, насколько ошибался Зандрех.

Малое нашествие скарабеев быстро превратилась в наводнение, а затем в приливную волну, как только из недр горы потекли сотни тысяч инсектоидов. Их передние ряды истребили массированным огнём воины и Бессмертные, в то время как задние вспыхнули оседающими искрами под действием тесла-деструкторов аннигиляционных барок. Однако поток не иссякал. Крошечных тварей прибывало гораздо больше, чем удавалось отразить, и в мгновение ока они хлынули к линии Обирона у основания рампы.

Лич-стражи, слишком гордые, чтобы пускать в ход силовые клинки против таких недостойных врагов, воткнули оружие в песок и принялись драться руками и ногами. Безмолвные даже в гневе, они топтали скарабеев на мелкие кусочки и давили их в руках, как перезрелые фрукты. Обирон, осаждённый полудюжиной этих созданий, потратил отвратительную минуту, вытаскивая их из своей искусственной кожи и раскалывая их панцири.

Другим везло меньше. Горстки каноптеков кружили над порядками Саутехов по короткой дуге и обрушивались на отдельных солдат неистовой массой скребущих ног и скрежещущих жвал. Хотя Обирон знал, что пехотинцы чувствуют, как их пожирают, они умирали без единого звука, а когда скарабеи двигались дальше, от некронов оставались лишь огрызки металла, безнадёжно пытающиеся собраться вместе.

При всём при этом из–за проломленных ворот не прекращали извергаться свежие силы. Будучи уверен, что так и будет, Обирон специально разместил шеренгу каноптековых пауков в тылу легиона, и сейчас они парили над войсками, изрыгая собственных скарабеев. Те набросились на противостоящие тучи насекомых, и вскоре сам воздух загустел от их противного жужжания, и пространство накрыла тень громадного роя.

Но вражеские создания, покрытые ржавой коркой, находились в плохом состоянии и быстро разваливались, встречаясь с когтями сверкающих конструкций Саутехов. Поэтому неприятельское полчище уже скоро поредело до сотен тысяч, а затем и до тысяч особей, и в итоге остатки поджарили из гаусс-оружия. Не теряя времени, саутехские скарабеи начали пожирать туши сородичей и прясть нити некродермиса для восстановления тех воинов, что были ранены, но по-прежнему сражались.

Главная линия обороны выстояла, и потери оказались невелики: орда инсектоидов забрала лишь троих личей, и среди них не было никого из личной фаланги Обирона. Что, впрочем, принесло ему слабое утешение. Он пережил их медленное разложение почти так же остро, как если бы это его кости жевали и грызли. И это было только начало. Когда гудение скарабеев затихло, ему на смену пришёл жуткий звук, доносившийся изнутри горы: неспешное ритмичное лязганье, подчёркиваемое скрежетом ржавчины по камню. Обирон снова дал команду приготовиться, и его лич-стражи подняли клинки.

— Это будет… волнительная схватка, — прошептал он Небу, стоявшему слева от него в первом ряду. — Тщательно выбирай момент для удара, и мы доведём это дело до конца. А если нет… Что ж, надеюсь хотя бы исполнить твоё желание.

Неб на мгновение повернул голову к Обирону, но в его глазах не читалось ничего, кроме лёгкого замешательства. Возможно, на каком–то подсознательном уровне эти слова что–то да значили для него. Однако времени на дальнейшие размышления не осталось, так как враг уже появился.

Сначала во тьме тоннеля, простиравшегося так далеко, насколько вообще хватало мощнейшей оптики Обирона, загорелась целая плеяда красных угольков, а потом на свет шаркающей походкой выбрались враги. Некроны-воины. Такие же тёмно-коричневые, как и скарабеи, с хлопьями ржавчины на некродермисе и чёрными подтёками в области суставов. Одни силой приводили в движение окоченевшие конечности, другие ползли на скелетных руках, волоча за собой искалеченные ноги. Их зрительные аппараты шипели, из сломанных сервоприводов сыпались искры. Некоторые, чьи исправные гаусс-свежеватели сверкали сердоликовой энергией, вслепую стреляли по захватчикам, тогда как иные сжимали оружие, мощь которого истощилась за время длительного молчания гробницы. Тем не менее они тоже пытались вести огонь, хотя их винтовки превратились, по сути, в дубинки.

Обирона охватило отвращение к этим омерзительным тварям, причём такое, какое он не испытывал даже к собственной холодной оболочке. Хотя неизбежно наступит момент, когда он будет вынужден сойтись врукопашную с этими упырями, ему совершенно этого не хотелось, а потому, воздев руку, чтобы легион прекратил стрельбу, он приказал сераптекам вновь открыть огонь.

Первый же залп стёр с лица земли, наверное, пятьсот жалких созданий, но шедшие следом за ними даже не замедлили шаг. Ковыляя по расплавленным останкам собратьев, они демонстрировали ту же самую неумолимую, несознательную решимость, которая вела солдат Зандреха через тысячи полей сражений. Однако здесь ничего за ней не скрывалось — никакого благородного гения, который направлял бы воинов или схлестнулся бы с неприятелем в поединке умов. Нет, тут наблюдалось только древнее безумие машины.

Вспомнив о немесоре, Обирон вдруг заметил, что Зандрех уже некоторое время молчит. После того как аннигиляционные барки передислоцировались, чтобы задержать поток воинов, пока сераптеки готовились к следующему залпу, варгард послал запрос на несущей частоте для получения дальнейших указаний, но генерал не отвечал. Неужели помехи усилились до такой степени, что полностью отрезали войска на поверхности? Или ещё хуже — неужто Сетех каким–то чудом обошёл его системы видеоконтроля и навредил хозяину?

Но как раз тогда, когда Обирон уже готовился срочно телепортироваться обратно на «Хорактис» с помощью своей мантии, Зандрех открыл личный канал связи с ним, который Сетех не смог бы подслушать. Когда генерал наконец заговорил, его голос звучал невнятно, утратив прежнюю царственную величавость, с которой Зандрех объявлял о начале осады.

— Обирон, старина, — пробормотал немесор. — Я… они… они как мы.

Загрузка...