Опять 25!

Глава 8

Колдунья сразу внушила доверие Лене Щегловой. Если кто и может помочь в ее деликатном деле, так только старая высохшая мумия с бородавкой на носу. Вчера, поостыв и хорошенько все обдумав, Лена решила, что не уступит мужа кобыле в черных кружевах и не оставит Павлика без отца. И хотя Женя клялся, что видел кобылу впервые в жизни, а любит только Лену и никто на всем белом свете ему больше не нужен, она выставила мужа из супружеской спальни и сослала на гостевой диван. Пусть пока помучается! А сама записалась на прием к известной колдунье Ульяне, о которой с восторгом отзывалась ее лучшая подруга.

– Фотографию принесли? – проскрипела мумия.

– Фотографии нет, – призналась Лена и выложила на стол свой главный козырь – черный комок кружев. – Вот.

– Хм! – Колдунья изогнула брови и брезгливо подцепила кружевную полоску желтым когтем. – Ее?

Щеглова закивала. Какая удача, что вчера в суматохе кобыла выронила свою обновку, а Лена догадалась их прихватить.

Колдунья заметила бумажную бирку, нахмурилась.

– Они что же, новые?

– А что, – расстроилась Лена, – это плохо?

Колдунья как‐то странно взглянула на нее и успокаивающе улыбнулась:

– Но она ведь держала их в руках?

– Да, конечно! – поспешно заверила Лена.

Как кобыла держала бельишко в руках, она не видела. Но раз выбирала его в магазине, значит, держала, правильно же?

– Вот и чудесно, – обрадовалась колдунья и сгребла в ящик стола кружевную тряпочку вместе с конвертом денег.

Щеглова безропотно пожертвовала деньгами, которые копила на модные сапоги. В конце концов, старый муж важнее пары новых сапог! В последние годы Лена расслабилась, привыкла к Евгению, как к удобному домашнему дивану, и воспринимала его присутствие как должное. Встреча с кобылой просто раскрыла ей глаза! А ее муж‐то – еще привлекательный молодой мужчина, раз на него молодые и, чего уж скрывать, симпатичные кобылы бросаются. Неловко признаться, Лена заново влюбилась в собственного мужа! И, хотя сначала жутко взбесилась и требовала развода, после бессонной ночи на пустом без супруга брачном ложе поняла, как много он для нее значит. Для возвращения блудного мужа в лоно семьи было решено задействовать тяжелую артиллерию. Первым делом – поход к колдунье, пусть отворожит разлучницу от Женьки и вернет любовь в семью.

– Так значит, вы мне поможете? – с надеждой спросила Лена.

Колдунья достала из ящичка, в котором пропали черные кружева и конверт с деньгами, стеклянный пузыречек с пульверизатором.

– Возьмите.

Лена с разочарованием повертела склянку, ничем не отличавшуюся от пробников духов в парфюмерном магазине. Только названия на ней не было. Она бы еще больше разочаровалась, если бы узнала, что это обычные духи и есть. И ни к какой магии колдунья прибегать не собирается, ибо, выслушав историю Щегловой, решила, что дело даже простенького приворота не стоит. Все ясно как дважды два: муж – любящий олух, жена – ревнивая дура. Хорошо хоть, пришла к ней, а не к другой ведьме, которая взяла бы грех на душу и навела порчу на ни в чем не повинную девчонку.

– Это особенные духи, – душевно улыбнулась колдунья. – Воспользуйтесь ими, и ваш муж полюбит вас без памяти.

– Спасибо! – горячо поблагодарила Лена и торопливо попрощалась.

Впереди было еще одно важное дело. Сразу из магического салона она направилась в салон нижнего белья. Увидев, какие кружева носит кобыла, Щеглова поняла, что с соперницей надо бороться ее же средствами. В салоне она воспользовалась волшебной кредитной картой и купила себе сногсшибательный комплект красного цвета – еще одно чудесное средство для обольщения собственного мужа.

К памятнику Пушкина Аполлинария пришла на полчаса раньше, но решила никуда не уходить, чтобы убить время, а лучше понаблюдать за молодежью, которая здесь собралась. Пока она работала учительницей, перед ее глазами постоянно находились десятки учеников, но там их поведение и внешний вид были ограничены школьными правилами. В неформальной обстановке, будучи старушкой, разглядывать молодых было неловко, да и видела она плохо. Сейчас же она слилась с толпой и могла сполна утолить свое любопытство, наблюдая и сравнивая.

– Хай, гайз!.. Выглядишь улетно! – то и дело раздавалось вокруг.

Ничего общего со временами ее юности. Девушки в джинсах и ярких пуховичках похожи на стайку птичек. Почти все много курят и ярко накрашены, с распущенными волосами и без шапок. Юноши – тоже представители другого поколения, бесконечно далекого от своих дедушек‐комсомольцев. Во времена ее молодости ребята носили рубашки и заправляли их в брюки с высокой посадкой. Теперь же, на кого ни глянь, растрепанные стрижки, не редкость длинные космы, те же джинсы, у некоторых – полуспущенные, так что видно резинку от трусов. Срам‐то какой!

Аполлинария смущенно отвернулась. Одно дело – видеть такое по телевизору, и совсем другое – оказаться в молодежной среде «засланным казачком». Она почувствовала себя безнадежно устаревшей и подумала, что встреться два поколения молодежи, ее и нынешнее, лоб в лоб, они бы вытаращились друг на друга, как на инопланетян. У нее всегда была живая фантазия, вот и сейчас представилось, как пространство у памятника Пушкину разделилось на две реальности: черно‐белый мир ее молодости и цветной нынешний. В черно‐белом пили газировку, в цветном – пиво. В черно‐белом нетерпеливо поглядывали на уличные часы, гадая, почему задерживается приятель, в цветном – звонили по сотовому и интересовались, где находится собеседник. В черно‐белом говорили при встрече «Привет», а в цветном целовались взасос. В черно‐белом гордились трудовыми подвигами, а в цветном – модными гаджетами. В черно‐белом мечтали о светлом будущем, а в цветном – о новых сапожках. А потом вдруг кто‐то заметил бы стеклянную перегородку между мирами, и юные лица прильнули к стеклу, в изумлении разглядывая своих предков, а те – людей светлого будущего… Не таким оно представлялось, когда ей самой было двадцать и она ждала у этого памятника Мишу.

Аполлинария задрала голову, рассматривая бронзового Пушкина. Уж если ей так чудно, каково же ему, видавшему еще благородных царских офицеров и аристократичных барышень дореволюционной эпохи? Интересно, какие бы стихи написал великий поэт о современной эпохе? Кого бы сделал героем нового времени? Был бы опальным поэтом или выбился в звезды соцсетей и стал желанным гостем телеэфиров? Писал бы высокохудожественные поэмы или простые, как три копейки, рекламные слоганы и попсовые песенки?

– Какого хрена? Я тут уже минут двадцать задницу морожу. – Следом раздался такой отборный мат, что Аполлинария неодобрительно покосилась на сутулую девочку лет пятнадцати, которая жадно прихлебывала пиво из жестяной банки и серчала на кого‐то в мобильник. Аполлинарии стало мучительно неловко перед поэтом, написавшим стихи про чудное мгновение и очей очарованье, за эту невоспитанную грубиянку. Куда только родители смотрят? И знает ли девочка наизусть хотя бы одно стихотворение великого русского поэта? Скорее нет, чем да.

– Ну здравствуй! – К Аполлинарии ринулся полный прыщавый парень лет двадцати трех, от которого так сильно разило потом, что ей захотелось зажать нос.

Обознался паренек, она равнодушно скользнула по его лоснящемуся, как блин, некрасивому лицу и глазам навыкате, не обнаружив в них ни единого проблеска интеллекта. Надо же, ведь к кому‐то же он пришел, кто‐то его ждет, в этих его мешковатых несвежих джинсах и засаленной куртке, с этой его кривой улыбкой!

– Я тебя столько искал, где же ты была все это время? – требовательно осведомился он, пятерней цапнув ее за плечо.

– Вы обознались, юноша, – холодно произнесла Аполлинария, сбрасывая его руку. На пальцах остались следы масла и крошек. Похоже, этот обжора явился на свидание после сытного обеда в ресторане фастфуда.

Она нащупала в кармане пальто платок и вытерла ладошку, борясь с желанием прижать к носу платок. От парня нещадно разило застарелым потом, у нее даже заслезились глаза.

– Не помнишь меня? – Обжора и не думал уходить. – Ну же, посмотри повнимательней!

Аполлинария раздраженно взглянула в пустые водянистые глаза, заметила воспаленные щеки и зреющий на лбу прыщ, вспомнила, как страдала в школьные годы от прыщей Ксюшка. Тогда от напасти помогло одно народное средство…

Дай бог памяти! Надо бы записать мальчонке рецепт.

– Ну, вспомнила? – продолжал напирать тот. – Мы встречались в твоих снах!

– Где? – изумилась Аполлинария.

В последнее время ей снились времена ее молодости, явившийся с повинной Миша Медовников и друзья‐комсомольцы, осуждавшие его за то, как он поступил с Аполлинарией. А этого паяца не приняли бы даже в октябрята.

– Правда, тогда я был в шлеме и на белом коне, – горделиво добавил он, изображая из себя рыцаря из девичьих грез.

От изумления Аполлинария потеряла дар речи. Невероятно, но, кажется, этот паяц знакомится с ней таким оригинальным способом. Она мысленно поставила парню пятерку за полет фантазии. Однако пока от него разит потом, как от футболиста после матча, рассчитывать на взаимность ему не приходится. Она уже собиралась прочитать ему лекцию о личной гигиене в духе Мойдодыра, как тот ее перебил.

– Ты что, думаешь, что можешь смотреть на меня как на сексуальный объект и тебе это сойдет с рук? – Воодушевленный ее молчанием, он самодовольно выгнул бровь, так что прыщ взмыл к неопрятной челке, всем своим видом взывающей о головомойке.

– Повтори, что ты сказал? – начала закипать Аполлинария.

Сейчас она выскажет этому малолетнему грубияну все, что о нем думает! Сначала хоть бы руки вымыл, прыщи свел и хорошим манерам поучился, прежде чем приставать к порядочным девушкам! Ей показалось, что даже бронзовый Пушкин покраснел, отчаянно стыдясь за мужской род в лице прыщавого нахала.

– Ты очень красивая, – прогундосил нахал, плотоядно таращась на ее пышную грудь. И тоном покупателя на выставке породистых лошадей произнес: – А красивых девушек надо размножать.

На смену гневу пришла брезгливая жалость. Нет, на таких убогих чудиков, важно вещающих отвратительные пошлости, даже обижаться нельзя. Их можно только пожалеть и исключительно в педагогических целях устроить им хорошую порку. Авось поумнеют. Это даже хорошо, что он пристал к ней, а не к стоящей по соседству голубоглазой блондиночке. Та, в силу юного возраста, только и смогла бы похлопать ресничками или сбежать от нахала, не сумев дать ему отпора.

– Улыбаешься – значит, согласна? – обрадовался паяц, затем полез в карман за потертым блокнотом, зашуршал страницами и торжественно изрек: – Я тут проверил свое расписание – я могу сделать тебя беременной к 8 марта.

А потом он растянул масляные губы в самодовольной улыбке, и Аполлинария заметила брешь в его желтоватой улыбке.

– Тут у меня парочки зубов нет, – ничуть не смутился он, – зато больше места для твоего языка. Ну что, красотка, – он наклонился к ней, – хочешь увидеть ступни своих ног в зеркале заднего вида моей машины?

– А ремнем по заднице не хочешь, паршивец? – ласково спросила она.

– Ролевые игры? – оживился паяц. – Типа ты госпожа, а я раб? Да мне с тобой повезло, детка! А по тебе нипочем не скажешь, что ты уважаешь садомазо.

– Сейчас я тебе устрою и садо, и мазо, – пообещала Аполлинария и схватила малолетнего паршивца за ухо.

– Ай‐ай‐ай! – тоненько завизжал он. – Отпусти, психованная!

– А что, размножаться ты уже не хочешь? Чтобы завтра же в школу с родителями, – вырвалось у нее.

– Припадочная! – выкрикнул тот, вырываясь, и унесся со всех ног, расталкивая прохожих.

– Так его, – одобрительно кивнула та самая нежная блондиночка, похожая на Снегурочку, – пикапера этого недоделанного.

– Он что, болен? – ужаснулась Аполлинария, услышав слово, похожее на диагноз.

Неужели она приняла за хулигана умственно отсталого парня, которого следовало пожалеть? Неудивительно, что он себя вел так, как не будет себя вести ни один нормальный человек. Ей сделалось мучительно стыдно, а тут еще девушка подтвердила.

– Болен, на всю голову, – безжалостно, безо всякого сочувствия кивнула она. – Хорошо, что ты ему мозги вправила.

– Так ему стало лучше? – растерялась Аполлинария.

– Боюсь, ему поможет только лоботомия, – ответила жестокая Снегурочка и махнула рукой куда‐то в сторону. – Вон он уже следующую телочку окучивает.

– Вызовите «Скорую»! – донесся истошный вопль пикапера. – Меня только что Амур подстрелил! Девушка, ну куда же вы! Не оставьте смертельно раненного, ну девушка!

– Телочку? – в недоумении переспросила Аполлинария.

– Это они нас так называют на своих пикаперских форумах, – сердито объяснила Снегурочка. – У них там целые конференции «Как соблазнить девушку на первом свидании», «Как знакомиться на улице, на пляже, в клубе, на кладбище…»

Значит, пикапер – это все‐таки не болезнь, сообразила Аполлинария. Хотя если дело обстоит так, как вещает Снегурочка, это самая что ни на есть душевная болезнь современной молодежи, всякое отсутствие такта, совести и способности по‐настоящему любить… Чего удивляться, что Ксюша не нашла себе пары. Уж лучше быть одной, чем стать очередной телочкой для прыщавого пикапера.

– Кстати, фразочки, которыми он тебя клеил, тоже оттуда, – поведала словоохотливая Снегурочка. – Там целая подборка для начала знакомства.

По ее воинственному виду и взволнованно дрожащему голосу Аполлинария поняла, что бедной девочке в прошлом не повезло повстречать представителя породы бессовестных пикаперов.

Внезапно Снегурочка радостно вскрикнула и бросилась на шею высокому парню – белокурому и пригожему, что сказочный Лель. Что ж, хоть с этим ей повезло, Аполлинария улыбнулась, но уже в следующий миг стыдливо отвела глаза. Парочка жадно поцеловалась, никого не стесняясь. Да никто и не обращал на них никакого внимания, только Аполлинария чувствовала себя гостьей из прошлого. Уж сколько раз она заставала целующихся старшеклассников, пока работала в школе, сколько раз видела милующиеся парочки в метро! Пора бы уже и привыкнуть к нынешним нравам, да только никак не получается. В ее молодости такое поведение считалось аморальным, с Мишей они дружили год и только за руки держались. Лишь в их последнюю встречу, когда Миша провожал ее на поезд, она осмелилась его поцеловать. И то не в губы – в щеку! Тот порыв смутил их обоих, Аполлинария заскочила в вагон, а Миша еще долго бежал за поездом и махал вслед рукой… Тогда она видела его в последний раз.

Снегурочка со своим Лелем прошли мимо, из кармана парня выпал какой‐то цветной квадратик. Аполлинария подобрала его и нагнала парочку:

– Извините, вы обронили.

Лель насмешливо взглянул на нее, Снегурочка прыснула. Только сейчас Аполлинария разглядела надпись на яркой целлофановой упаковке и брезгливо уронила ее в протянутую ладонь парня. А затем в смятении зашагала к прежнему месту. Похоже, у этих двоих совершенно определенные планы на вечер. Такое тоже невозможно было представить в ее молодые годы. Девушки и парни дружили годами, находили радость в общении друг с другом, обсуждали новые стихи и передовицы, гуляли по парку, взявшись за руки, о постели даже не думали. Они были совсем другими… Впервые Аполлинария подумала о том, что ей повезло родиться в ее времени и прожить молодость тогда, а не сейчас.

Однако Стасу пора бы уже появиться! Она завертела головой в поисках знакомого и остолбенела. Навстречу ей стремительно шла вампирша – с белым как мел страшным лицом, черными провалами глаз, хищно подрагивающим кроваво‐красным ртом и черными, как деготь, распущенными волосами. Аполлинария испуганно перекрестилась и попятилась, вампирша в длинном черном пальто зыркнула на нее, как на полоумную, и насмешливо приподняла верхнюю губу, обнажив хищные клыки. Сзади на плечи легли чьи‐то руки. Аполлинария в ужасе обернулась.

– Привет! – Стас осекся, обеспокоенно заглянул в глаза. – Все в порядке?

Аполлинария взглядом указала на вампиршу и увидела, как та метнулась к какому‐то щуплому парню в черной куртке и присосалась к нему с укусом. При всем честном народе!

– А, готы! – Стас усмехнулся, не выразив никакого беспокойства. – Никогда не видела, что ли?

Готов Аполлинария видела несколько раз по телевизору, а в жизни – только однажды. В последний год работы в школе одна из учениц, тихоня и скромница Оля Бобрикова, внезапно увлеклась готическим течением: выкрасила длинные рыжие от природы волосы в черный цвет, стала рядиться в траурные одежды очень откровенных фасонов, густо подводить глаза и грубить. Когда это случилось впервые, Аполлинария отволокла девочку в туалет и смыла с нее тонну черной краски. Оля так горестно рыдала, что у Аполлинарии сжалось сердце. А когда Бобрикова на следующий день снова пришла на урок с мертвецкой физиономией и мрачным вызовом в глазах, она махнула на нее рукой. Пусть ходит как хочет. И все же, глядя на ученицу во время уроков, Аполлинария не могла отделаться от ощущения, что в ее классе поселилось привидение. А однажды она по вине Оли чуть концы не отдала: засиделась допоздна в кабинете, проверяя диктанты, и вдруг слышит замогильный голос: «Я пришла». В первый миг ей померещилось, что по ее душу явилась смерть с косой! И только потом признала в страшной гостье Олю в какой‐то черной хламиде и со шваброй в руке, пришедшую на дежурство, чтобы убрать класс.

Но все‐таки Оля Бобрикова не была такой зловещей, как готка, встреченная сейчас.

– Ей бы Панночку в кино играть, – пробормотала она. – Фома умер бы от страха, не дождавшись Вия.

– А ты смешная, – Стас рассмеялся, обнял ее за плечи.

Аполлинария обиженно вырвалась:

– Ты что? Увидят же!

Она тут же осеклась, поняв, как нелепо выглядит. Это в ее молодости объятия были более чем смелой лаской. Сейчас же, в эпоху французских поцелуев, жест Стаса был так же невинен, как братский поцелуй. К тому же вчера он уже обнимал ее в танце. Но то было в клубе, в скрадывающей стыдливость темноте. К публичным объятиям на улице Аполлинария была не приучена и отреагировала как комсомолка.

– Не бойся, тут нет папарацци. – Стас не понял ее и решил, что она боится попасть на страницы газет. Однако обнять больше не пытался, спросил: – Пойдем?

– Куда? – насторожилась Аполлинария и бросила подозрительный взгляд на карман его куртки. А вдруг он тоже вооружился изделием номер два и собирается ее совратить?

– Я тут припарковался неподалеку. – Он взял ее за руку и потянул к дороге.

Ой, мамочки! Неужели он собирается заняться этим прямо в машине? Как там говорил этот пикапер недоделанный: «Хочешь увидеть ступни своих ног в зеркале заднего вида моей машины?» Не может быть, чтобы и Стас…

– Как ты относишься к фахитос? – поинтересовался Стас.

«Наверное, это такое же извращение, как этот, как его, свинг», – смекнула она и с негодованием ахнула:

– Как ты можешь мне такое предлагать?

– Не хочешь? – расстроился парень, подводя ее к черному джипу с тонированными стеклами. Его машина была огромной, как танк, а на двери был искусно нарисован лев.

Аполлинария угрюмо покосилась на автомобиль. В таком танке заднее сиденье, пожалуй, шире, чем ее диван будет. Настоящий бордель на колесах!

– Нравится мой лёва? – Стас с нарочитой небрежностью кивнул на аэрографию. – Я Лев по гороскопу.

Какой же он еще ребенок, поразилась Аполлинария. Так гордится своей игрушкой‐машинкой, намалевал на ней царя зверей, чтобы покрасоваться перед девушками.

– Красивый, – сдержанно отозвалась она. – Как живой.

– А как насчет лазаньи? – продолжал уговаривать ее Стас, распахнув перед ней дверцу машины.

– Да за кого‐то меня принимаешь? – рассвирепела Аполлинария и собралась уже бежать вон. – Я девушка приличная.

– И что же едят приличные девушки?

Аполлинария почувствовала себя полной дурой.

– Едят? – переспросила она.

– Раз от мексиканской и итальянской еды ты отказываешься, в какой ресторан поедем ужинать? Предупреждаю, Полли, я голоден как волк и кусочком торта и чашкой кофе не наемся.

– А зачем в ресторан? – удивилась она, садясь в машину. – Поехали ко мне, я котлетки домашние пожарю, картошечки отварю.

Стас, занявший место за рулем, повернулся к ней с таким ошарашенным видом, что она прикусила язык и выпалила:

– Шутка.

– Очень смешно, Полли, – хмыкнул он. – Если бы я хотел домашних котлеток, то поехал бы к своей бабушке.

Аполлинария поникла, подумав про себя: «Я и есть бабушка».

– А давно ты у нее был? – вырвалось у нее.

– У кого? У бабушки? – Стас взъерошил темные волосы. – Недавно, с месяц назад.

– Целый месяц! – поразилась она и с укором спросила: – И ты считаешь, что это недавно? Она ведь ждет тебя, думает о тебе!

– Полли, – он удивленно взглянул на нее, – ты себя хорошо чувствуешь?

– Прекрасно, – натянуто улыбнулась она. – Может, покушаем суси?

Когда‐то давно о чудной еде из сырой рыбы им с Ксюшиным дедушкой Витей рассказывал друг семьи, побывавший в командировке в Японии. Потом японские рестораны расплодились в Москве, как грибы после кислотного дождя, но Аполлинарии так и не пришлось в них побывать. То денег было жалко, то стеснялась – куда ей, старухе, есть суси?

Тут настала пора удивляться Стасу.

– А это еще что за зверь?

– Японский. – Она улыбнулась, вспомнив, что в русском языке почему‐то прижилось переиначенное название.

– Суши, что ли? – догадался Стас. – Так бы сразу и сказала. Хорошо, поехали.

Стас завел мотор, и Аполлинария в восхищении уставилась на мигающую разными огоньками приборную панель.

– У тебя тут как в подводной лодке! – вырвалось у нее.

Стас самодовольно ухмыльнулся и крутанул руль.

– Надеюсь, что плавать сегодня не придется. Полетаем?

– Куда ты так гонишь? – ахнула она, вжимаясь в кресло.

– Ты прям как моя бабушка. – Стас насмешливо взглянул на нее.

– Просто я не люблю скорость, – сердито сказала Аполлинария. – Мой муж, покойник, бывало…

Стас чертыхнулся, машина вильнула в сторону.

– Какой муж? – воскликнул он. – Какой покойник? Ты что, вдова?

– Ну конечно, нет, Стасик! – поспешно затараторила она. – Ты меня неправильно понял. Я про папу говорила!

Стас с подозрением покосился на нее:

– Мне жаль твоего отца, но не говори под руку, о’кей?

– О’кей, – закивала она и приказала себе молчать, дабы не ляпнуть лишнего. – Расскажи лучше ты, как день прошел.

Ведущего не пришлось просить дважды, он увлеченно рассказал об интервью модному журналу и о популярной телеигре, куда его пригласили сняться.

– Обожаю эту передачу! – живо откликнулась Аполлинария.

– Хочешь, возьму тебя в качестве группы поддержки? – предложил Стас.

– А что на это скажет Кристина Лихолетова? – Она строго взглянула на Стаса, но тот и бровью не повел.

– А что Кристина? Мы с ней разбежались, и я свободный человек.

– А она об этом знает? – уточнила Аполлинария. На страницах обоих телеведущих не было никаких комментариев на тему расставания. И еще несколько дней назад Стас выкладывал совместное фото с Кристиной у кинотеатра.

– Хочешь, я позвоню и получу ее благословение? – весело предложил он.

– Нет, это лишнее, – поспешно отказалась Аполлинария, в душе радуясь, что Стас не связан никакими отношениями, а значит, у Ксюши есть шансы. Сегодня она поближе узнает парня, постарается устроить его встречу с Ксюшей и подскажет внучке, чем его можно обаять. Один способ она уже знает наверняка: слушать, раскрыв рот, о его успехах.

– А самое главное, – торжественно сообщил он, – мне предложили сняться в рекламе йогурта!

– Да что ты говоришь! – прилежно восхитилась Аполлинария.

Стас был так же горд, как Миша, поделившийся с ней успехами своей летной бригады. От этого поразительного сходства сердце Аполлинарии сладко заныло, а в голову пришла совершенно невероятная мысль. Что, если Стас – это и есть Михаил, помолодевший чудесным образом, как и она сама? Вот было бы здорово! Тогда она бы могла обнять его безо всякого стеснения, как старого товарища, тогда не пришлось бы врать и терзаться угрызениями совести по случаю свидания с парнем, которому она годится в бабки. Она жадно разглядывала юношу. Профиль так похож! А если еще представить его с Мишиной короткой стрижкой…

Воодушевленный тем, что Аполлинария не сводит с него глаз, Стас все говорил и говорил. О вечеринке, на которой будут все звезды. О ссоре известной певицы с известным продюсером, из‐за которой все ее клипы пришлось снять с эфира. О том, что модный журнал включил его в сотню самых красивых людей Москвы. Да нет, осадила себя Аполлинария. Как‐то это мелко для Миши – придавать значение таким мелочам.

Чтобы окончательно избавиться от иллюзий, она решила спросить Стаса про любимого Мишиного поэта, стихи которого тот ей не раз увлеченно читал. Пришлось перебить парня, углубившегося в воспоминания о том, как на одной из вечеринок к нему клеился известный стилист.

– Стас, а Рождественского ты знаешь?

– Рождественский? – Тот задумался. – Может, и встречались на какой тусовке. А он кто?

Аполлинария разочарованно отвернулась к окну, за которым проносились украшенные к Новому году московские улицы.

– Он поэт.

– И что, хороший?

– Очень.

– А какие он песни написал? Ну‐ка, напой.

В понимании Стаса поэт может быть только песенником, но у Рождественского и впрямь было много стихов, положенных на музыку. Аполлинария напела свою любимую:

– «Покроется небо пылинками звезд, и выгнутся ветви упруго, тебя я услышу за тысячу верст, мы эхо, мы эхо, мы долгое эхо друг друга»…

– Какой‐то отстой, – скривился Стас. – Ничего хитового в ней нет. Неудивительно, что я ее не слышал никогда. А кто поет? Кто‐то из новичков?

– Да, из новичков. – Аполлинария оскорбилась за хорошую песню, которую когда‐то напевал весь советский народ, и за великую певицу Анну Герман. – А ты какие песни любишь? – спросила она в приступе мазохизма, чтобы окончательно убедиться, что между нею и Стасом – бездонная пропасть.

– В основном иностранных слушаю. – Он перечислил ряд имен, ничего не говоривших Аполлинарии.

Затем Стас заговорил о фильмах и сериалах, которые смотрит. Аполлинария тоже не смогла поддержать разговор.

– Ничего из этого не смотрела? – поразился Стас. – Сейчас все их смотрят.

– Предпочитаю фильмы Эльдара Рязанова и Леонида Гайдая, – гордо сообщила Аполлинария.

– Ты прям как моя бабушка! – фыркнул Стас.

Ну вот, опять! Того и гляди мальчик выведет ее на чистую воду.

– А дедушка у тебя есть? – осторожно, стараясь не выдать своего интереса, спросила она.

– А как же! Дед у меня видный, на него до сих пор бабуськи заглядываются.

– А он тоже на телевидении работал?

– Дед? Нет, он инженер.

Аполлинария разочарованно вздохнула. Значит, не Миша Медовников! Парень, разбивший ей сердце, учился на летчика.

– А второй? – затаив дыхание, уточнила она.

– Дед Савелий еще до моего рождения умер, я его только на фото видел.

Жаль, она так надеялась, что сходство Стаса с Мишей не случайно и они окажутся родственниками. Интересно, как сложилась судьба Миши? Жив ли он еще? Стас казался на него похожим, но сходство ограничивалось одной внешностью. Чем больше он говорил, тем больше разочаровывал ее. Стас был махровым эгоистом, поверхностным и напыщенным. И Аполлинария уже начала сомневаться, хорошая ли он пара для ее Ксюши.

Они уже подъехали к ресторану, когда Стасу позвонила какая‐то Майя. Аполлинария насторожилась. Судя по разговору, Стас этой Майе что‐то пообещал, и та страшно негодовала, что он до сих пор обещание не выполнил.

– Да узнаю я, узнаю, – поморщился Стас. – Что, до конца праздников это не терпит? Сама же знаешь, все разъехались кто куда. Что людей беспокоить?

Но собеседница Стаса требовала решить вопрос срочно, и ее не волновало, что у кого‐то может быть выходной.

– Хорошо, сегодня же позвоню куда надо, – сдался Стас и, закончив разговор, повернулся к Аполлинарии: – Извини. Мачеха себе если что в голову вобьет…

– Мачеха? – удивилась она.

– Ну да, я матери своей и не помню. – Стас наконец нашел место для парковки и остановил машину.

Бедный мальчик, посочувствовала Аполлинария, он почти как Ксюша. Может, что‐то у них и получится – оба нуждаются в любви и семье.

Внутри ресторана было чудно, как в другом мире. Черно‐красные квадраты на стенах, циновки под ногами, какие‐то диковинные запахи, смешавшиеся с дымом благовоний. Навстречу им мелким шагом приковыляла настоящая японка в вычурном наряде гейши и в черном парике, уложенном в затейливую прическу с торчащими в стороны деревянными палочками.

– Коничива! – вежливо поздоровалась с ней ошеломленная Аполлинария.

Гейша взглянула на нее круглыми карими глазами и с украинским говорком спросила:

– Вам столик на двоих? Где хотите присесть?

Потом проводила их к столику из черного дерева, накрытому плетеными салфетками. Стас помог Аполлинарии снять пальто, и она осталась в элегантном голубом платье из тонкой шерсти. Оно было двубортным, с широкой юбкой в складку и с круглым воротничком, по моде ее молодости. Аполлинария заметила на себе пристальный взгляд Стаса и смутилась. По сравнению с откровенными нарядами Кристины она, наверное, выглядела как училка.

– А тебе идет ретростиль, – оценил Стас, выдвигая для нее стул. – Ты прямо девушка из прошлого.

Знал бы он, как прав! Аполлинария смущенно присела за столик.

Вернулась официантка с меню, протянула им папки.

– Это мне? – удивилась Аполлинария, рассматривая витиеватый иероглиф на обложке, и робко попросила: – А можно на русском языке? Простите, я тут впервые.

Гейша закатила глаза и с видом «Понаехали тут!» уплыла восвояси. Стас хохотнул и наклонился через столик, открывая папку. Увидев родные буквы, Аполлинария расслабилась. Но зря! Прочитать‐то названия блюд она могла, а вот понять, что они означают – никак нет.

– Ты пока выбирай, а я позвоню. – Стас взялся за мобильный. – Нинель, здоров! А подскажи мне телефон своего дядюшки‐генетика… Он еще не нашел спонсора для своих исследований? А то тут моя мачеха как раз заинтересовалась его молодильной теорией. Пишу, давай… Спасибо, солнце!

Аполлинария насторожилась. Что еще за молодильные теории? Стас набрал номер мачехи, продиктовал телефон и шутливо посоветовал:

– Смотри только не омолодись там до пеленок, а то фазер мне этого не простит. Ну чао, белла!

– А что за молодильная теория? – спросила Аполлинария, когда он убрал мобильный.

– Полли! – Стас закатил глаза. – Вот ты только не начинай! Тебе‐то куда молодеть?

Действительно, дальше уже некуда, усмехнулась про себя Аполлинария.

– Да я так просто…

– Просто! – проворчал Стас. – Совсем вы, бабы, с ума посходили. Ботоксы, хренексы… Ничего еще толком не исследовано, а вы себе любую дрянь готовы вколоть, лишь бы выглядеть моложе. Вот и Майя, сколько ее помню, все время с возрастом борется.

– И как, успешно?

– А ты как думаешь? – Стас ухмыльнулся, раскрывая меню. – Обколотая, как мумия, а все ей мало. Все молодильные яблоки ищет. Услышала вон, что Нинкин дядька новое средство против старения разрабатывает, теперь, поди, ему небо в алмазах посулит, только бы из обколотой ботоксом пионерки в пенсионерку не деградировать… Ну что, ты выбрала? Рекомендую унаги кунсей и тобико.

Ох, зря она заикнулась про суси! У нее от этих непонятных названий уже голова кругом. Надо было соглашаться на фахитос с лазаньей. Не пришлось бы сейчас сидеть, как ежик в тумане, и хлопать глазами.

– А просто суси есть? – заикнулась она.

– Так я тебе про них и говорю. Или ты роллы предпочитаешь? Тогда попробуй унаги онигара или чакин.

Аполлинария предпочитала ясность, а в заморских блюдах ничего не соображала, поэтому с радостью ухватилась за предложение Стаса заказать ассорти из суши и роллов для двух персон.

Записав заказ, гейша подняла на Стаса подведенные черным карандашом глаза.

– Извините, вы ведь Стас Горностаев?

Ведущий самодовольно улыбнулся. «Словно не парень из телевизора, а герой Советского Союза», – усмехнулась про себя Аполлинария.

– Можно ваш автограф? – Гейша перевернула листок и протянула ему блокнот с заказами.

– «Самой очаровательной гейше Москвы…» – размашисто вывел Стас.

– Гале, – подсказала гейша, млея от счастья.

– Галочке, – дописал Горностаев и вернул блокнот.

Окрыленная гейша унеслась по направлению к кухне, забыв про мелкий шаг, а за соседний столик опустились две красотки в узких джинсах и высоких сапогах.

– А я тебе говорю, Мари, – щебетала одна, – фишка у них теперь новая! Понтоваться теперь не модно, они в тряпье базарное влезут и идут себе чиксу искать, которая их не за бабки и лейблы полюбит…

– А за что? – изумленно перебила вторая.

– Вот это я забыла, склерозница, – призналась первая. – Но ты, главное, запомни, если к тебе на улице подвалит какой‐нибудь плотник или сапожник – сто пудов, он тебя разыгрывает, а на самом деле у него баксов павлины не клюют!

Аполлинария хихикнула в кулачок. Надо же, цыпочки из ночного клуба уже разнесли ее слова по курятнику.

– Ты чего? – недоуменно покосился Стас.

– Ничего.

Тут цыпочки разглядели Стаса и атаковали их столик.

– Можно с вами сфоткаться? Вау, как клево! Сегодня же выложу фотку в ВК!

К счастью, подоспела гейша Галя с огромным подносом мармеладных конфет, и цыпочки вынуждены были вернуться на свои места. А гейша собралась выгрузить на их столик свой кондитерский набор.

– Нет‐нет, мы сладкое не заказывали, – предупредила ее Аполлинария.

Гейша посмотрела на нее, как на полоумную, а Стас рассмеялся и махнул рукой:

– Давайте сюда. Она шутит.

– Стасик, не надо перебивать аппетит сладким! – строго зашептала Аполлинария, когда гейша удалилась. – А то потом суси есть не захочешь.

– Полли, хорош прикалываться! Ты что, суши никогда не видела? Налетай! – Он ловко взмахнул палочками, подхватил с подноса красно‐белый брусочек с разноцветной серединкой, макнул в блюдце с соусом и отправил в рот.

Аполлинария постаралась замаскировать свое удивление, взирая на изобилие заморских яств. Ассорти из сырой рыбы было похоже на набор мармеладных конфет. Рисковать с палочками она не стала, взяла вилку и нацелилась на такой же кусочек, как ел Стас. Диковина рассыпалась во рту крупинками вареного риса и огурцом.

– Нравится? – Стас не сводил с нее глаз.

Аполлинария вежливо кивнула, чувствуя острое разочарование. И об этом она мечтала долгие годы? Может, вон та штучка в черной шкурке будет вкуснее? Она аккуратно разрезала ее пополам, освобождая рисовую начинку с каким‐то розовым мясом, и опасливо попробовала. Да, так гораздо лучше!

Стас с изумлением качнул головой, выхватил с подноса такой же деликатес и отправил его в рот, не снимая черной оболочки. Так она съедобная, сконфузилась Аполлинария.

– Ты с соусом попробуй, так вкуснее, – посоветовал Стас, усиленно налегая на суши.

Соус на Аполлинарию особого впечатления не произвел, так же, как и сама японская кухня. Зато она на всю жизнь запомнит коварный японский хрен с изуверским названием васаби, замаскировавшийся под зеленую жевательную резинку. Кружочков было два, и Аполлинария рассудила, что одна жвачка для нее, одна для Стаса. К концу трапезы, пока Стас расправлялся с остатками роллов, Аполлинария решила освежить дыхание, отправила жвачку в рот и раскусила. Однако вместо мятного холодка горло обжег жгучий огонь. Аполлинария натужно закашлялась, чувствуя, словно ее головой погрузили в костер. Горело все – горло, губы, щеки, из глаз покатились горячие слезы. Стас, взглянув на нее, поперхнулся рисом, нагнулся и принялся колошматить по спине.

– Я не… – прохрипела Аполлинария, уклоняясь. – Во!..

К столу подскочила перепуганная гейша.

– Что с ней? Почему она такая красная? – залепетала она.

– Чем‐то подавилась! – воскликнул Стас, продолжая наяривать Аполлинарию по спине.

Если бы она была семидесятипятилетней старухой, у нее бы уже треснул позвоночник. Но она не могла ничего сказать – от пожара во рту, кажется, сгорели связки, и теперь она могла только хрипеть.

– Может, ей сделать искусственное дыхание? – осенило Стаса.

– Не надо! – ревниво вырвалось у гейши. – Лучше я принесу водички.

Аполлинария обрадованно всхлипнула, утирая слезы, и согласно затрясла головой. Какая заботливая догадливая девочка! Именно воды она и хотела попросить.

– Что это с ней? – испугалась гейша, забыв про свое обещание.

– Кажется, предсмертная горячка! – подсказал какой‐то добряк по соседству с цыпочками, которые, вытянув шеи, с жадным любопытством наблюдали за мучениями Аполлинарии. – Щас скопытится!

– Что ж вы сидите? – вскричала гейша. – Кто‐нибудь, вызовите «Скорую»!

– Сейчас, – пообещал добряк, доставая телефон. Сквозь горячие слезы Аполлинария заметила, что у него на столе стоит бутылка с водой. – Только сниму на память.

– И мы тоже! – засуетились цыпочки.

– Полли, не умирай! – Стас профессионально отвернулся, чтобы спрятать лицо от доморощенных папарацци.

Поняв, что помощи ждать неоткуда, Аполлинария сползла со стула, доковыляла до столика добряка, вцепилась в бутылку и жадно присосалась к ней. Все вокруг напряженно замерли. Пожар во рту и в желудке постепенно гас. Аполлинария допила последний глоток до конца и негодующе ткнула пустой бутылкой в добряка, оказавшегося тощим чернявым юнцом, похожим на крысенка.

– Тебе должно быть стыдно, мальчик, – прохрипела она. – В следующий раз человек правда может умереть… пока ты будешь снимать… свое видео!

На этом силы закончились, и Аполлинария рухнула в объятия Стаса, как раз кинувшегося к ней.

– Полли, солнце! – забормотал он. – Ты как?

– Ужасно! – трагически всхлипнула Аполлинария, имея в виду, что она жестоко разочаровалась в людях в лице юного крысенка.

Она могла простить современной молодежи все – выглядывающие из‐под джинсов трусы, незнание Пушкина на фоне виртуозного владения матом, но только не подобное равнодушие. Здоровые лбы, не уступающие в метро место немощным старушкам, – не самое большое зло. Настоящие изверги – такие, как крысенок, которые, глядя на чужие страдания, не окажут помощи и со злорадной улыбкой будут снимать свое реалити‐шоу под названием «чужая беда». Вот самое страшное различие между юнцами и ее ровесниками.

– Понимаю, – засуетился Стас.

– Таких не берут в комсомольцы! – Она гневно обернулась к крысенку, который как ни в чем не бывало пялился в телефон, очевидно, просматривая снятое видео.

– Она бредит! – всплеснула руками гейша Галя.

– Я в порядке, – простонала Аполлинария и, глядя на гейшу, влюбленно заглядывающую в лицо Стасу, потрясенно ахнула: – Это все ты! Ты хотела меня убить!

Облик современной молодежи вдруг предстал перед ней во всей его отвратительной аморальности. Если крысенок всего‐навсего не спешил звонить в «Скорую», то официантка из ревности и вовсе хотела ее погубить и оставить Ксюшу сиротой.

– Чё? – Галя испуганно попятилась.

– Ты хотела меня отравить!

– Полли, ты что? – Стас встревоженно тронул ее за плечо, но Аполлинария сбросила его руку, нервно вскричав:

– А ты не защищай ее! Хорош кавалер, даже воды не мог принести, чуть всю спину мне не отбил! Я тебе не боксерская груша!

– Полли, прости, – стушевался он. – Я думал, ты поперхнулась.

– Я не поперхнулась, я чуть концы не отдала! Это она виновата!

По белому лицу Гали потекли слезы, стирая грим. На шум прибежала администратор ресторана – мегера лет сорока с пронзительным взглядом работницы гестапо, гневно взглянула на всхлипывающую официантку.

– Если суши показались вам несвежими, мы разберемся, – пообещала она.

– Разберитесь! – потребовала Аполлинария. – Вот, возьмите на экспертизу, там еще остался один зеленый шарик.

Мегера подошла к их столику, изучила поднос и подняла голову.

– Этот шарик? – странным голосом спросила она.

– Этот, – отчеканила Аполлинария.

– Вы съели целую порцию васаби? – ошеломленно уточнила она.

– Не знаю, как это называется, но это просто адская смесь! – заявила Аполлинария дрожащим от гнева голосом.

– Еще бы. Это же японский хрен!

– Меня не интересует, чей это хрен и с чем его едят, – завелась Аполлинария, но ее голос потонул в раскатах хохота.

Взахлеб гоготал крысенок, язвительно кудахтали сидящие по соседству цыпочки. Давилась безудержным смехом, глотая слезы и размазывая по лицу белила, Галя. Раскатисто хохотал, согнувшись пополам, Стас. Вот это уж совсем свинство с его стороны, оскорбилась Аполлинария.

Только мегера пыталась не уронить лицо и, как могла, сдерживала распирающий ее смех. Ее одеревеневшее лицо перечертила кривая улыбка от уха до уха, будто вырезанная острым кинжалом на маске индийского божка.

– Что ж вы, молодой человек, не предупредили свою девушку? – добродушно пожурила она Стаса.

– Виноват… – простонал он, борясь с одолевшей его смешинкой. – Не уследил. Вы уж нас простите!

Аполлинария замерла, еще не понимая до конца, при чем тут японский хрен, но догадавшись, что напрасно оклеветала бедную Галю, нервно похрюкивающую в сторонке.

– Простим, – кивнула мегера и озорно подмигнула: – Но не забудем!

– Ну, Полли, ты даешь! – пожурил ее Стас, оставляя щедрые чаевые. – А я‐то перепугался, что с тобой. Покраснела, как советский флаг, задыхаться начала… Кто же васаби целиком хреначит?!

– Видимо, я, – промямлила Аполлинария, опустив голову.

– Его же по чуть‐чуть в соус добавлять надо, – запоздало поучал ее Стас, ведя к выходу.

– Простите меня, пожалуйста, – сконфуженно выдавила она, поравнявшись с Галей. Та миролюбиво кивнула, глядя мимо нее на Стаса, и Аполлинарию осенило, как компенсировать девушке моральный ущерб.

– Галя, а хотите селфи со звездой?

– Я только на минуточку! За телефоном сбегаю, он у меня на зарядке стоит, – оживилась она и унеслась в подсобку.

– Как цирк устраивать, так это ты сама, а как официанток задабривать, так мне отдуваться, – ворчал Стас в ожидании Гали.

– Ты прости меня, – повинилась Аполлинария. – Я раньше никогда не ела суши.

– Да ладно, – не поверил тот. – Наверное, по привычке приколоться хотела, да порцию васаби не рассчитала.

Аполлинария не стала его переубеждать, тем более что примчалась Галя, успевшая смыть потекший грим и накрасить глаза. После того как официантка, близкая к обмороку от счастья, была увековечена в обнимку со звездным мальчиком, оскалившимся во всю свою белозубую пасть, они расстались друзьями, и Аполлинария с чистой совестью покинула ресторан.

– В общем, я не хотела. Ты извини меня за ужасный вечер. – Очутившись на улице, она виновато шаркнула ножкой, собираясь рвануть к ближайшему метро. Какому нормальному юноше захочется иметь с ней дело после такого позора? Надо уйти первой, и как можно скорее.

– Ты чего, прощаешься, что ли? – Стас проницательно взглянул на нее и открыл дверь машины. – Садись! До дома подвезу.

Аполлинария не стала спорить и юркнула внутрь. За время ужина ей так и не удалось завести разговор со Стасом о Ксюше, и она ни на шаг не приблизилась к своей цели. Вряд ли после того шоу, что она устроила в ресторане, Стас еще ей позвонит. Так что у нее оставался последний шанс. Когда ведущий довезет ее до дома, она уговорит его подняться на чай, а там найдет повод оставить внучку с ним вдвоем на кухне.

– Ты одна живешь? – Стас сам начал разговор по дороге.

– Нет, с Ксюшей. – Аполлинария обрадовалась возможности перевести разговор на внучку и принялась нахваливать, какая Ксюша хорошая.

– Ты мне ее сватаешь, что ли? – Стас мгновенно ее раскусил и развеселился. – Впервые вижу девушку, которая хлопочет за другую.

Аполлинария запнулась, а Стас притормозил на переходе. С тротуара на зебру тяжело сошел мужчина, несущий в руках медную лошадь, и принялся переходить дорогу. Каждый шаг давался ему с трудом, а ноги разъезжались на скользкой дороге.

– Бедняга, – посочувствовала Аполлинария.

Стас проехал на зеленый сигнал, а Аполлинария продолжила:

– У нас дома как раз такая лошадь стоит – мне на юбилей сослуживцы подарили. Нашли чем порадовать на шестьдесят лет!

Машина вильнула в сторону, Стас с укоризной взглянул на нее:

– Полли, кончай прикалываться! Я все‐таки за рулем!

– Извини, вырвалось, – пролепетала она, ругая себя последними словами. – Но про лошадь я серьезно. Только ее не мне, а маме подарили. Хочешь посмотреть?

Стас как‐то странно покосился на нее, и Аполлинария смутилась. Она впервые в жизни приглашала парня домой и, видимо, ляпнула что‐то не то.

– Как‐нибудь в другой раз. – Стас снова уставился на дорогу. – Сейчас уже поздно.

– Стас, не надо меня обманывать, – мягко сказала Аполлинария. – Я же знаю, что после сегодняшнего ты больше не захочешь меня видеть. Давай будем честны друг с другом и просто по‐хорошему расстанемся.

– Нет, ты просто уникальная девушка! – Он с восхищением взглянул на нее. – И надо быть полным кретином, чтобы от тебя отказаться.

Аполлинария недоуменно заморгала. Он что, шутит?

– Смирись, Полли, ты от меня так просто не отделаешься, – предупредил он.

– Стас, я тебя не понимаю…

– А чего тут понимать? Ты – самая забавная девушка из всех, кого я знаю. У тебя потрясное чувство юмора, ты меня постоянно смешишь. В тебе столько жизни и энергии, что я теряю голову. Я еще когда тебя впервые увидел в клубе, понял, что ты особенная. Ты танцевала так, будто последний раз в жизни.

Почти так и было, усмехнулась про себя Аполлинария, ведь тогда она думала, что в полночь может превратиться обратно в старуху.

– А еще, только не смейся, – разоткровенничался Стас, – мне кажется, что мы с тобой раньше встречались.

– Если только во сне. – Аполлинария натужно засмеялась, подумав, что если Стас и встречал ее раньше, то в образе пенсионерки, и лучше ему этот факт не вспоминать. – Хотя ты у меня дома частый гость телеэкрана, – льстиво добавила она. – И Ксюша все время твою программу смотрит!

Телеведущий приосанился, и Аполлинария понадеялась, что его все‐таки удастся затащить домой на чай и оставить наедине с внучкой.

– А вон и мой дом! – указала она.

Стас довез ее прямо до подъезда, виртуозно протиснувшись мимо тесно припаркованных машин. Мотор заглох, и на салон моментально обрушилась неловкая тишина. «В кино в таких моментах обычно целуются», – пронеслось в голове у Аполлинарии. Видимо, Стас тоже почувствовал себя героем кинофильма, потому что повернулся к ней, и его губы стали стремительно приближаться. В панике Аполлинария навалилась на дверь, собираясь убраться из машины от греха подальше. Да, как на грех, потянула не тот рычажок, и сиденье вдруг откинулось, опрокинув ее назад. Оказавшись в положении лежа и чувствуя, как юбка предательски поползла вверх, Аполлинария чуть не сгорела со стыда. Какой позор! Разлеглась тут, как падшая женщина, как будто сама себя предлагает! Она резко вскинулась и со всего маху стукнулась лбом со Стасом, который ринулся ей на помощь.

– Аааа! – взвыл Стас, схватившись за лоб.

– Больно? – участливо спросила она.

– А вдруг синяк? – ужаснулся ведущий. – А у меня эфир завтра!

– Сейчас! – Она торопливо открыла сумку. – Надо приложить пятачок, и все пройдет.

В спешке кошелек выскользнул из рук, мелочь посыпалась к ногам. Они одновременно наклонились и стукнулись снова, еще сильней. У Аполлинарии аж искры из глаз посыпались, а в ушах протрубил пионерский гимн. Она не сразу расслышала вопрос Стаса, протягивающего ей кошелек:

– Это отец твой?

С фотографии в пластиковом окошечке кошелька на нее насмешливо взирал покойный муж. Как будто Виктора чрезвычайно забавляло, что его престарелая жена чудесным образом помолодела и теперь раскатывает по новогодней Москве с парнем, который годится ей во внуки.

– Да. – Аполлинария торопливо забрала кошелек и сунула Стасу железный пятак.

– Наверное, ты его сильно любила? – Парень послушно приложил кругляш ко лбу.

– Очень, – призналась она. – Мы прожили вместе пятьдесят лет.

Стас вытаращил глаза и от изумления выронил пятак.

– То есть ему было пятьдесят, когда он умер, – торопливо соврала Аполлинария и нагнулась, чтобы подобрать монетку. А на самом деле – чтобы спрятать запунцовевшие щеки.

– А ты на него похожа, – заметил Стас, беря у нее пятачок. – Просто одно лицо.

Тут уж она сама вытаращила глаза, ибо с Витей они были похожи так же, как Максим Галкин и Алла Пугачева. Ровным счетом ничего общего. А вот сам Стас до боли похож на молодого Мишу, каким она его помнила. Как жаль, что он не его внук, а то бы она смогла увидеть Мишу и расспросить о том, почему он тогда уехал из Москвы и бросил ее.

– Спасибо, – выдавила она, так и не поняв, шутит ее спутник или нет. – Может, поднимешься на чай?

Стас покачал головой:

– Не сегодня. – Он, продолжая прижимать пятак ко лбу, склонил голову. – Я бы хотел тебя на прощание поцеловать… Да боюсь, что ты свернешь мне челюсть. А это мой рабочий инструмент, я ею говорю.

– Болтун ты, Стас! – Испугавшись, как бы он не передумал и не полез к ней лобызаться, Аполлинария выскочила из машины и кинулась в спасительный подъезд.

Едва она вышла из лифта на своем этаже, как дверь квартиры распахнулась, наружу выглянула недовольная Ксюша.

– Вы чего так долго в салоне сидели? – подозрительно спросила она, пропуская бабушку внутрь. – Целовались?

– Синяки ставили, – хихикнула Аполлинария.

– Он что, садист? – ужаснулась Ксюша. – Или, хуже того, мазохист?

– Он очень милый мальчик, – заверила Аполлинария. – Зря ты отказалась пойти с ним на свидание.

– Зато как раз дизайн‐проект доделала и к презентации подготовилась, – довольно отчиталась Ксюша. – Хочешь, покажу?

Аполлинария кивнула. А когда внучка убежала в комнату за ноутбуком, тихонько вздохнула. Иногда Ксюша бывала уж слишком серьезной и увлеченной работой. Кто бы другой на ее месте променял свидание с красавцем‐ведущим на работу над дизайн‐проектом? Но ничего, она непременно устроит Ксюше свидание со Стасом. При всех его недостатках парень ей нравился. А еще у Ксюши со Стасом получились бы красивые дети – ее правнуки!