Новогоднее желание Веры Кот

Глава 7 Олух Рыжий

Старейшины были правы: Вера Кот стала истинным наказанием для Олафа Рыжего. Вряд ли Фрейя могла придумать что-то позабористей. Всю ночь он проворочался, пытаясь как-то побороть плоть, но та упорно побеждала в сражении. Под утро он как-то забылся сном, в котором Вера Кот тёрлась об него, как настоящая кошка, и дело у них пошло, но потом он неожиданно проснулся. И слава Одину! Не хватало так опростоволоситься перед валькирией.

Посадить пятно на свою репутацию.

В районе штанов.

Но всё обошлось. Обошлось. Хотелось бы, чтобы обошлось по-другому, но раз уж заслужил, то нужно принимать, как есть.

За завтраком Вера Кот рассказывала удивительные вещи о волшебных самодвижущихся телегах, похожих на дома. С дырами, как двери, только не для того, чтобы в них выходить, а чтобы смотреть во двор. Хотя чего туда смотреть, что Олаф там не видел? В прозрачный нетающий лёд, которым эти дыры закрывали, чтобы не дуло, тоже верилось с трудом. Как и в тёплые дома на колесах. Олаф и сам не дурак был приукрасить рассказ выдумкой, но чтобы так придумать!..

Так придумать он бы не смог.

Да и вряд ли бы кто-то смог.

У Олафа было страшное подозрение, что это вообще не придумано! Точнее, придумано. Но не Верой Кот, а каким-то головастым человеком, а другим — рукастым — воплощено в жизнь. Как удивительная подошва на сапогах у Веры. Или веревочный крепеж через дырочки в коже. Ведь ничего сложного! Но почему-то в Хильдисхофе никто не додумался. И Олафу ужасно, невыносимо хотелось взглянуть на это собственными глазами: на повозки, нетающий лёд, дома в десять домов, стоящих один на другом и взлететь без крыльев в специальной комнатке, которая ведёт прямо в верхний дом, глядя на себя в такую отполированную поверхность, чтобы видно себя было, как будто на другого человека смотришь.

И это, да простит покровительница плотских наслаждений Прекрасноликая Фрейя, было даже невыносимей, чем спать, обнимая нежный стан Веры Кот.

Единственное, во что Олаф никак не мог поверить, — что её кто-то украл. Не потому что Вера Кот не представляла собой никакой ценности. А потому что никто не ворует для того, чтобы выбросить.

Эта мысль вернула его к событиям минувшей ночи.

Олаф, что бы о нём ни говорили, дураком не был. И пусть не имел невесты, но с женским полом обходится умел, благо его семья к влиятельным родам не относилась, и на его похождения смотрели сквозь пальцы. Он понимал, что валькирия не готова делить с ним ложе. В плотском смысле этого слова. Поэтому позволил ей устроиться на ночлег, не смущая своим присутствием.

А сам пошёл в кузню: там тепло. И был схрон с едой на случай, если работа срочная и нет времени сходить до дома. Шел и размышлял о том, насколько жестока бывает судьба: показать Деву Мечты, ради которой Олаф был бы даже готов остепениться. И тут же забрать.

Потому что сам Олаф для Веры Кот вовсе не предел мечтаний.

И это было очень, очень обидно.

До кузни было не столь далеко. Олаф дёрнул на себя дверь — и с удивлением обнаружил, что в горне горит огонь. А за столом, где он обычно занимался своими поделками, сидел мастер Хёггвандиль. Увидев подмастерье он смутился и попытался прикрыть рукавом то, чем занимался. Потом как-то разом выпустив воздух, признался:

— Хотел жене подарок сделать. Тоже браслет. — Он убрал руку, показывая заготовку-косицу из бронзы. — А не выходит, как у тебя. Ты чего здесь забыл на ночь глядя?

— В Горный Хёрг сегодня ходил. — Олаф поставил к горну котел с медовухой. — Старейшины меня туда вымаливать прощение у Фрейи послали.

— Ну. — Мастер Хёггвандиль подтвердил, что в курсе.

— И мне в руки там валькирия свалилась.

— Ты хорош заливать! — возмутился кузнец.

— Да я не вру! Она у меня сейчас. Я её к старейшинам водил. А они сказали, чтобы я её назад отнёс, откуда взял, — поделился Олаф и сел рядом с мастером, повернувшись к пламени и горестно понурил голову.

Олаф намеревался пересидеть здесь, пока Вера Кот будет укладываться, потому потянулся к фибуле, чтобы расстегнуть полы плаща, и наткнулся пальцем на неровность под ней. Похоже, какая-то колючка. На ощупь Олаф выпутал её из овчины и ахнул, такая красота оказалась на его руке.

Это была женская сережка, но такой искусной работы, что это казалось немыслимым. Тонкие веточки отполированного белого металла, похожего на серебро, но невероятно чистое, складывались в снежинку. А в центре множеством граней переливался льдисто-голубой камень.

Скорее всего, в другом её ухе висела такая же, но Олаф не увидел её. Ушастая шапка с длинным серебристым мехом и золотистые волосы скрывали ушки валькирии. Но это чудесное украшение было выполнено рукой мастера из другого мира.

— Откуда у тебя это? — Строгий Хёггвандиль с трепетом провёл мозолистым пальцем по украшению.

— Это Вера потеряла, — опечалился Олаф, потому что рядом с такой неземной красотой его браслет выглядел жалкой поделкой первогодки. — Валькирия.

— Так ты её правда привёл⁈

Всё же слава — вещь такая, не всегда полезная. И не всегда приятная. Мастер не поверил его словам.

Неприятно.

Олаф кивнул и пошёл к котлу с деревянной чашей.

— И как она? — заёрзал мастер.

— Красивая. Очень. Только тоненькая совсем. И нежная. — Образ Веры Кот отзывался в душе щемящей тоской.

— А почему её нужно обратно?..

Олаф снова тяжело вздохнул, сделал пару глотков.

— Потому что ей у нас не нравится. Она хочет домой.

Мастер кивал, разглядывая камень на свет огня.

— Но я не думаю, что в Хёрге мы найдем способ её туда отправить, — признался Олаф. — Я вообще не уверен, что он существует.

— Спроси у годи Ульфа.

— Годи сердится на меня. И тоже велел нам уходить…

Сейчас, при свете огня в горне, всё выглядело совсем печально.

— Подари её мне?

До Олафа не сразу дошло, что мастер говорит не о Вере Кот, а о её серёжке.

— Я не могу.

— Я заплачу́!

Кто угодно заплатит. За это можно запросить какие угодно деньги у самого конунга!

— Она принадлежить Вере, мастер. Я должен вернуть её.

Олаф ожидал, что мастер рассердится и будет ругаться, но тот лишь расстроенно кивал головой.

— Да, я понимаю тебя, ученик. Ты выдержал испытание на честь. — А потом, помолчав, добавил: — И я тоже.

А ведь он мог бы не пройти. И Олаф остался бы где-нибудь с перерезанным горлом. И валькирия Вера тоже. Ведь у неё осталась ещё одно такое сокровище.

Уходить нужно с рассветом, чтобы никто не узнал и напал. Не все смогут пройти испытание на честь.

— Если вы не найдете выход в Хёрге, идите в Священную рощу Оттархёрга, к Рагнару Мудрому, может, он вам что-то подскажет. — Мастер сжал в руке серьгу и, сделав над собой усилие, разжал кулак и раскрыл ладонь, чтобы Олаф мог её взять.

Он был прилежным учеником и извлёк урок. Серьгу он привязал на шнурок и повесил на шею, за пазуху. Поблагодарил учителя и поспешил домой, чтобы убедиться, что с Верой не случилось ничего непоправимого.

Олаф поднимался в Хёрг с тайным волнением. С одной стороны, он не хотел, чтобы Вера Кот вернулась в свой мир, а осталась с ним. Потому что уж очень хорошо смотрелся его браслет на её хрупком запястье, будто там ему и место. И в доме Олафа Вера Кот не казалась лишней. Или чужой. Но, с другой стороны, понятно было, что вряд ли будет она счастлива в Хильдисхофе. А Олаф искренне хотел, чтобы она была счастлива.

Он не хотел стать для неё наказанием.

Поэтому с одной стороны, Олаф в глубине души надеялся, что не найдётся в Хёрге никакой потайной двери в дивный мир валькирии. И годи Рагнар не найдет. И Вера останется с ним. А с другой, той, которая болела за Веру, хотел найти подсказку. Разумеется, никаких ворот и сверкающих дверей ни с какой стороны не было. И на потолочном своде тоже не было.

На лице Веры отразилось разочарование. И она посмотрела на Олафа так, будто именно тот был в этом виноват. Олаф запалил ритуальные факелы. С последнего его пребывания здесь ничего не изменилось. Ни-че-го.

Вера шла вдоль стен и вела пальцем по выбитым в камне рунам.

— Что тут написано? — спросила она.

Олаф дернул плечом:

— Разное. Восхваления Фрейе. Песни. Пожелания. Ты не умеешь читать?

— Умею. И читать, и писать, и считать. Но по-нашему.

— Но ты же говоришь на нашем языке? — удивился Олаф.

— Мне кажется, это вы говорите на нашем языке. Не знаю, почему мы друг друга понимаем. А какая руна обозначает слово «кот»? — Она обернулась, остановив палец на одиночной руне «хагалаз».

— Вот эта руна и означает. Точнее, руны «кот» не существует. Но считается, что кот — её тотемное животное.

— Как всё сложно. А как будет «Вера»?

— Вера — в смысле «верить»? Это одно из толкований руны Одина.

— А как она выглядит? — заинтересовалась Вера.

— Никак. На рунах это пустое место. В сейде — магии — эта руна означает судьбу и воздаяние: кто что заслужил, тот то и получил.

Олаф не задумывался над таким толкованием появления Веры в его жизни.

— То есть можно сказать, что здесь написано моё имя? — усмехнулась она. — «Вера». — Она показала на пустое место. — «Кот». — Сдвинула палец на «хагалаз». — Можно сказать, меня запечатлели в веках! А что ещё здесь написано?

— Это песня:

— Так! — прервала его Вера. — Так. Подожди. Мы вчера встретили дедка чокнутого…

— Годи Ульф — чокнутый дедок⁈ — возмутился Олаф. — Годи Ульф — уважаемый человек, жрец Фрейи!

— Да… богиня с ним. Что он там говорил? Когда выгонял нас. Он тоже что-то про полнолуние…

— Да. Что ворота закроются в полнолуние. И про сову что-то… — Олаф сдвинул шапку на лоб и почесал в затылке.

— А сова — это священная птица Фрейи?

Он кивнул.

— Это не та ли сова, что преследует нас со вчерашнего дня? А полнолуние когда намечается?

— Сегодня, — дошло до Олафа.

По хребту пробежал холодок ужаса. Знакомая песнь внезапно повернулась к нему совершенно другой стороной. Вот кого он не ждал пакостей, так это от песен!

— Йеллоустонский ётун… — выдохнул он.

— Ёкарный бабай! — рыкнула Вера. — И вот это всё здесь было ещё вчера⁈ Ну ты… о-олух. Рыжий.

— Вообще-то, вот это всё было здесь ровно столько, сколько я знаю это место! Как я должен был понять, что оно имеет к тебе какое-то отношение⁈ — завелся в свою очередь Олаф.

— Ладно. — Вера подняла руки. — Ладно. Лучше поздно, чем никогда. Хотя лучше раньше, чем позже. Где мы теперь будем искать эту, с позволения сказать, пернатую наперсницу? — Она воткнула руки в боки, будто намеревалась её поймать и ощипать.

В этот момент в арку входа впорхнула снежная сова, опустилась на алтарь и, всем своим невозмутимым видом показывая, что лично она никуда не спешит, начала чистить свои перья.

— Прости нас, сова. Мы всё поняли, — повинился Олаф.

— Мы так больше не будем, — поддакнула Вера, мгновенно растеряв боевой пыл.