Неблагой уезд

Глава 5. Нечай-река

«У наших судей много затей».

Русская пословица

Августовская луна, круглая и по-девичьи розовощёкая, любовалась на своё отражение в тёмной глади Нечай-реки, такой широкой и полноводной, что не всякая кельпи переплывёт. Впрочем, всегда находились отчаянные головы, бросающие вызов стремнине и водоворотам. Луна любила наблюдать, как молодые жеребцы, выхваляясь друг перед другом, устраивали заплывы наперегонки. И в эту ночь, прискучив любоваться собой, небесная красавица проложила по волнам мерцающую дорожку, приглашая водяных коней порезвиться. Однако старания её никто не оценил — на берегах Нечай-реки было пусто. Зато прежде спокойная вода вдруг взвихрилась, пошла волной, мутной от донного ила с ошмётками водорослей. Там, в глубине, куда любопытная луна не в силах была заглянуть, что-то происходило...

Тощая растрёпанная водяница самозабвенно рыдала, отбивая земные поклоны:

— Не виноватая я, хозяин! Не вели казнить рабу свою верную-ю!..

Водяной брезгливо отдёрнул руку, которую провинившаяся служанка норовила облобызать.

— Прекрати выть, вобла костлявая! Где моё стадо?

— У-угнали, батюшка... Как есть, всех коровушек угнали!

— Угнали?! — Водяной привстал над обросшей водорослями корягой, которая служила ему креслом. — Ты ври да не завирайся, лягва пучеглазая! Ты коров пасла на лугах Благого уезда! Там никто не посмеет со мной ссориться!

Ссориться с хозяином Нечай-реки не решились бы и обитатели Неблагого уезда. Только с тамошним Лешим у Водяного длилась затяжная распря. Оттого и остерегались водяницы пасти хозяйских коров на том берегу.

Стадо у Водяного было небольшое: пять дойных коров, три теленка да бык, зато все породистые, ухоженные, как на подбор, соседям на зависть. И вдруг — пропали.

— Кузьма это, Кузьма Скоробогатый! — зачастила водяница, спеша оправдаться до того, как Водяной пустит в ход кнут, сплетённый из кожи сома. Кнут сей мясо с костей с одного удара сдирал. — Вольноотпущенник с хутора! Только я по вечерней зорьке скотинку на луг выгнала, как он из кустов-то и выскочил, тать окаянный! Я моргнуть не успела, как он стадо кругом обежал. А в руках-то икона, да закопченная такая, ничего не разобрать! Сразу видно — намоленная...

— Дура! Чего испугалась — доски закопчённой?!

— Да не испугалась я! Высохнуть мне на месте, ежели испугалась! Дралась я с ним, с ворюгой проклятущим! Только он нечестно дерётся, в волосья мне вцепился, гребень выдрал, пополам переломил, оттого я силы-то и лишилась. А сам коровкам арканы накинул — с наузами!

— Это уже разбой форменный! — взьярился Водяной. — Я этого Кузьму на одну ладонь посажу, другой прихлопну!

— Ох, не спеши, хозяин. По всему выходит, что ворожит ему кто-то, — водяница потёрла подбитый глаз. — Запретному учит. А вдруг это ловушка? Вдруг на тебя сети расставлены?

— Тогда в суд подам! — Водяной хлестнул могучим хвостом по дну, подняв облако бурого ила. — Мы почто этих, пришлых, терпим? Пусть пользу приносят, за порядком следят!

— Не накладно ли выйдет? Прежний судья взятки брал осетрами, а новому, говорят, подороже подарки несут.

— Подарки?! — Водяной забулькал от злости. — Это мы ещё посмотрим, кто кому подарки понесёт, когда у них по всему уезду колодцы пересохнут, а рыбачьи лодки пустыми возвернутся или вовсе потонут!

Водяница благоразумно промолчала, хотя и сомневалась, что Мидир Гордеевич Ардагов склонится перед хозяином Нечай-реки. Бывший король сидов, а ныне судья и негласный правитель двух уездов, местных хозяев признавал и не мешал крестьянам приносить положенные жертвы Водяному, Лешему и русалкам. Но при этом Мидир не упускал случая продемонстрировать свою силу и многочисленные таланты, нисколько в чужой земле не умалившиеся. Сам Водяной проиграл однажды золотоволосому сиду желание. А после победы над Касьяном Немилостивым нечистая сила обоих уездов и вовсе Мидира зауважала безмерно.

— Говорят, что у нового судьи секретарём младший сын самого Полоза служит, — робко добавила водяница.

— А мне Полз не указ! — рявкнул Водяной. — И вообще, в этом деле я целиком прав, с какой стороны ни посмотри! Или думаешь, что этот Кузьма такой богач, что саму Правду перекупит?

— Что ты, хозяин, какой он богач? Голь перекатная! Было у него богатство, да всё сплыло.

— А, ну да, ну да... — покивал Водяной. — Припоминаю.

Историю про Кузьму Скоробогатого рассказывали по всем окрестным деревням. Жил себе мужик, бедняк бедняком, с хлеба на квас перебивался, и вдруг в одну ночь разбогател. Вольную себе выправил, землю купил на отшибе, в лесу. Хозяйством обзавёлся, жену из города привёз — вдову Акулину с двумя детьми. Вскорости ещё двое народилось. А как в третий раз Акулина забрюхатила, так и рухнуло счастье Кузьмы. Меньше чем за год всё богатство утекло. Сначала двух стельных коров медведь задрал, потом урожай на лесном поле кабаны потравили, а следом пожар на хуторе случился. Конюшня сгорела с лошадью, курятник да сараюшка, где Кузьма мастерскую обустроил. На воле-то он резьбой по дереву занялся. И ходко дело пошло — гребни и шкатулки его даже городские купчихи не брезговали покупать. Так всё, что он к ярмарке готовил, в пепел обернулось. Хорошо, изба не занялась. А пока муж пожар унимал, Акулина со страху раньше времени разродилась, да и померла. И остался Кузьма с пятью детьми, мал мала меньше. На последние деньги козу купил, берёг её пуще глаза, но и коза вскорости пропала. Кинулся Кузьма на поиски, да только рожки и ножки под ракитовым кустом нашёл — ровно в насмешку ему оставили.

— Обидел он кого-то из лесных, — глубокомысленно сказал Водяной. — Узнать бы, кого? Да уговорить ещё одну кляузу на вора нашего написать.

— Узнаю, хозяин! — истово пообещала водяница. — Всё, как есть, узнаю!

***

Мельник Силантий долго ходил вокруг загона из ореховых жердей, внутри которого паслись пять упитанных коров с тремя телятами и огромный, медлительный бык. Все необычной масти — сизые, как рыбья чешуя, с лунно-прозрачными рогами.

— Вот, отведай, сосед, — Кузьма подал гостю крынку, полную голубовато-белого молока. — Мальцы мои третий день пьют за милую душу. Младшенький на глазах выправился, а ведь я, грешным делом, уже домовину ему сколачивал.

Силантий осторожно пригубил молоко, хмыкнул, вытирая седые усы.

— Сытно, спору нет. А только напрасно ты с речным хозяином усобицу затеял, Кузьма. Ты как дальше жить собираешься? Одно молоко пить будешь? И умываться молоком? И порты в молоке стирать? Тебе ведь теперь к воде ходу нет. Ты пойми, дурья башка, водяники не только в реке водятся. В колодце, в озере, да хоть в луже! Везде свои водяники, а над ними старшой — речной хозяин.

— Говорят, ты с ним знаешься, — Кузьма жадно подался к мельнику. — Научи, как его одолеть? Я отслужу, не сомневайся! Что скажешь, то и сделаю.

— Не научу, и не проси! — Силантий замахал на него руками. — Я Водяному на верность присягал. Хочешь, чтобы мою мельницу половодьем развалило, а меня заживо раки обглодали? Сам заварил эту кашу, сам и расхлёбывай. Одно посоветую: верни стадо, покамест луна на убыль пошла. Водяному об эту пору из реки выходить тяжко. А как начнёт луна расти, так он к тебе по ночам являться будет, все жилы вытянет.

— И на его силу управа найдётся, — Кузьма насупился. — Приползали уже, весь порог тиной испакостили. Судом грозились. Ну, пусть попробуют доказать, что это не моя скотина.

— Докажут, не сомневайся. Сами коровы тебя и выдадут. Им ведь только отомкни загон — мигом в реку умчатся.

Кузьма усмехнулся и молча откинул жердь, перегораживающую проход в загоне. Бык лениво повернул на шум лобастую голову. Остальные продолжали спокойно щипать траву.

Мельник присмотрелся к мирно пасущемуся стаду. На шее у всех животных были повязаны верёвки с хитро вывязанными узлами.

— Это кто же тебя научил? — спросил он.

— Да есть такие, кому водяной хозяин не указ. — Кузьма вернул жердь на место. — Ладно, не хочешь помогать, и без тебя справлюсь.

Мельник хотел было высказаться по поводу остолопов, которые в разборки нечистой силы влезают, да с двух сторон и огребают, но передумал. Перед ним стоял седой не по возрасту, иссохший от горя мужик, а за его спиной на крыльце избы жались друг к другу оборванные, такие же исхудавшие ребятишки. Старшая девочка нянчила завернутого в старую отцовскую рубаху младенца.

— Верни коров, сосед, — сказал Силантий. — Тебе ещё есть что терять.

— Больше я ничего не потеряю, — жёстко ответил Кузьма. — И никого.

***

Анчутка не любил летать через Нечай-реку — ни гусем, ни сорокой. Водяной хоть и не винил его в глаза за ссору с Лешим, но и не упускал случая устроить озёрному бесу пакость. Высоко полетишь — нашлёт ветер, да такой, что крылья выворачивает. Низко полетишь — волнами захлещет. А как не летать, ежели ты посыльным при судье двух уездов состоишь? Через мост бегать долго, да и тролли каждый раз мзду требуют.

И ведь никто Анчутку не принуждал, сам на эту службу вызвался, чтобы все судебные новости первым узнавать.

— Печать носи, — посоветовал Хризолит. — На хвосте. Чтобы все видели, что ты при исполнении. Мигом зауважают.

Анчутке эта идея понравилась. Мидир Гордеевич просьбе беса удивился, но всё же прилепил ему на хвост сургучную печать с двуглавым орлом. И только услышав, как Хризолит с Диланом давятся смехом, Анчутка сообразил, в чём подвох. Печать-то силу имеет! С припечатанным хвостом не то что обличье сменить, даже глаза торговке на базаре отвести не получится.

— Друг называется! — бурчал Анчутка, пока Дилан отколупывал с него печать. — Вот как чуял, что научит тебя этот змеёныш дурному!

— Кто бы говорил! — огрызнулся Хризолит. — Сам давеча с лотка связку баранок стянул. Я-то всегда за себя плачу.

— Платит он! Листьями и дрянью всякой!

— Тихо! — прикрикнул на них Мидир. Он с раннего утра разбирал накопившиеся за неделю жалобы от людей и нелюдей, а время уже приближалось к обеду и в раскрытые по летнему времени окна уездного суда проникали соблазнительные ароматы из расположенного неподалёку трактира.

«Лабардан готовят», — с тоской подумал Мидир. Он любил рыбные блюда. Вот только столоваться вне дома зарёкся с тех пор, как принял на себя нелёгкое бремя судьи. Отравить его, разумеется, не рискнули бы, а вот приворожить попытки были. Не подействовало, конечно, но уж лучше бы подействовало, чем животом маяться после ядрёного зелья!

Судья со вздохом откинулся на высокую спинку жёсткого дубового стула. Соблазн обставить присутственное место мягкой мебелью Мидир преодолел — и без того в приёмные дни посетителей набивается больше, чем хотелось бы. Даже из Благого уезда приезжают, и пошлина на мосту не останавливает.

— Хризолит, ещё осталось что-то непрочитанное?

— Одна писулька, — откликнулся секретарь. Он расправил на столе покоробленный от влаги лист и начал читать вслух, водя пальцем по растёкшимся строкам: — От Водяного, хозяина Нечай-реки, жалоба на вора Кузьму, прозванного Скоробогатым. Оный вор подлой хитростью угнал моё стадо дойных коров с телятами и быка с ними, а, такоже нанёс телесную обиду водянице, то самое стадо пасущей...

— Снасильничал, что ли? — удивился Мидир. — Экий непривередливый.

Для человека зеленокожая водяница могла показаться привлекательной разве что с пьяных глаз.

— Нет, — усмехнулся Хризолит, — там драка была. Кузьма её гребень сломал.

— Отчаянный человек. — Мидир достал из ящика стола серебряную бонбоньерку с шоколадными конфетами. — Анчутка, хватит дуться, как мышь на крупу! Проверь самовар.

Бес, хмуро сидевший на подоконнике, оживился и подскочил к пузатому ведёрному самовару, для которого в углу было отведено особое место. Потрогал блестящие бока.

— Горячий! И заварка в аккурат настоялась.

Он расставил на расписном подносе чашки. Приподняв крышку фарфорового чайника, с удовольствием вдохнул густой лесной запах. Мидир Гордеевич предпочитал пить зелёный чай, смешанный с листьями мяты, малины и земляники.

Хризолит принюхался и поспешил дочитать жалобу:

— Посему требую полного удовлетворения убытков и возврата похищенного стада, а вора Кузьму и всех его домочадцев требую в кандалы забить и продать головой в холопы.

— Требует, вот как? — Судья поморщился и надкусил конфету, сладостью перебивая неприятный привкус от чужой дерзости. — Этот Кузьма мне определенно симпатичен. Чтобы с водяными связаться, немалую отвагу надо иметь. Или познания в хитрой науке. Он что, колдун?

— В том-то и дело, что нет, — ответил Хризолит. — Даже не знахарь.

— Отчего же, в таком случае, Водяной сам не разобрался со своим обидчиком?

— Я так думаю, что с Кузьмой этим всё непросто, — сказал Дилан, отвлекаясь от переписывания набело решения очередного дела. Это была работа Хризолита, но, в силу большой загруженности суда, Мидир приобщил к секретарским обязанностям и юного тилвит тэг, дабы набирался житейской мудрости. — Если он простой мужик, значит кто-то из волшебного народа ему помогает. Ну, сами посудите: разбогател Кузьма подозрительно быстро...

— Разорился тоже скорой ногой, — заметил Хризолит, потянувшись к подносу за своей чашкой.

— А потом его кто-то научил, как водяных коров угнать, — продолжал рассуждать Дилан. — Вот потому хозяин реки и осторожничает, что не уверен, кто именно Кузьме покровительствует.

— В Ирландии бы такое дело до суда не дошло. — Мидир стряхнул шоколадные крошки с лацкана щегольского сюртука. Положенный по должности вицмундир господин Ардагов не носил, считая уродливым. — Там угон скота — освященная временем традиция.

— Не только в Ирландии, — поддакнул Дилан.

— Вот именно. И потому я склонен отложить жалобу Водяного в долгий ящик. Но сдаётся мне, что на Кузьме Скоробогатом сошлись клином чьи-то интересы, и вот это было бы полезно узнать. Анчутка, что ты слышал про Кузьму? Кто помог ему разбогатеть?

— Говорят, лиса ему служила, — бес шумно отхлебнул чай. — Патрикеевна из Нетрожного леса. Кузьма её в своём курятнике поймал, а она откупилась — клад указала, да и опосля помогала советами.

— За тощих мужицких кур золотом заплатила? — не поверил Хризолит.

— Ну, может ей сам Кузьма приглянулся. Лисы, они такие... любвеобильные. Только замуж она за него не пошла. А как мужику без хозяйки в доме? Вот Кузьма и нашёл себе в городе смазливую вдовушку.

— А-а-а, — протянул Хризолит, — дело ясное: не поделили две красотки одного мужика. Всё зло от баб!

Дилан толкнул его под столом ногой. Не следовало наводить Мидира Гордеевича на мысли о женском коварстве. Только-только бросил горькую пить, волосы остриг, делами занялся.

— Нет, это не исчерпывающее объяснение... — Мидир задумчиво уставился на узор из чаинок в своей чашке. — Допускаю, что лиса могла отомстить изменившему ей любовнику, но кто научил Кузьму, как угнать водяных коров?

— Да мало ли у хозяина реки ненавистников? — пожал плечами Анчутка. — Он ведь жадный, всю воду под себя гребёт, даже подземную. Озеро моё три источника питали, а нынче только один остался!

— А не ты ли Кузьму подучил? — прищурился на него Хризолит.

— Я что, дурак?! Водяного дразнить — себе дороже. Ну, позлится он, так мне с того никакой выгоды... — Анчутка беспокойно заёрзал на стуле. — А ведь он меня и впрямь заподозрить может! И разбираться не станет — мигом озеро высушит!

— Тем важнее тебе докопаться до правды, — сказал Мидир. — Так что лети на тот берег и узнай доподлинно, что там у Кузьмы с лисой вышло.

— Можно мне с ним? — Хризолит азартно сверкнул глазами. — У меня в тех местах родственники живут. Я бы их порасспросил.

— Я тоже могу сбегать! — вызвался Дилан. — А то Анчутка опять кого-нибудь из Благого двора эльфом назовёт и драка выйдет.

— А как их называть? — фыркнул бес. — Все в зелёном, по лесам и полям шастают, одичали в конец. Лесавки и то разумнее.

Благие фэйри после смерти их последнего короля и впрямь одичали, смешавшись с местными луговыми и лесными духами. Среди людей — в деревнях и уездном городе Спасске — жили немногие.

— Лучше всего называть их Народом. А эльф — это обидное слово, — наставительно сказал Дилан. — Даже песня такая есть: «Меня ты эльфом назовёшь, назавтра по миру пойдёшь». Хуже только феечкой обзываться.

Хризолит фыркнул:

— Ой, я представляю, что будет, ежели гругаша назвать феечкой! Или кайт-ши...

— Где ты видел кайт-ши? — насторожился Мидир.

— А когда в Спасск ездил к тамошнему городничему с письмом насчёт монастыря. Ну, который они всё никак построить не могут из-за привидений. Вот тогда и увидел. Здоровенный котяра! Весь чёрный, только манишка белая. Его сторожа на городской заставе привадили, чтобы волков отгонял.

— Безумцы, — вздохнул Мидир. — Когда он их съест, пусть не пишут жалобы, не приму.

— Так мы сбегаем, все трое? — вернул разговор в прежнее русло Дилан.

Мидир посмотрел на гору бумаг, которые надлежало подписать и рассортировать по соответствующим папкам, нахмурился, но махнул рукой:

— Отправляйтесь, только постарайтесь обернуться до ночи.

Дилан торопливо посыпал песком законченную страницу, отёр перо, закупорил чернильницу и, на ходу подтягивая сапоги, выбежал за дверь — нагонять более расторопных Хризолита и Анчутку.

Вслед им сонно тявкнул спаниель Куделька, дремавший под столом. Судья кинул ему конфету. Заново создавая фамильяра из отрезанных волос, Мидир маялся душевной тоской, и оттого пёс получился характера нервического. Оставаясь хотя бы на час без хозяина, Куделька начинал выть на всю усадьбу и оттого случались досадные конфузы. В первый раз домовой Прохор от неожиданности подавился сливками, да в сердцах, не подумав, брякнул: «На свою голову вой!» Потом на коленях прощение вымаливал, когда Мидира мигрень одолела. А во второй раз суеверная сенная девка, по глупой примете, якобы беду отводящей, выплеснула ведро воды из двери черного хода — в аккурат на овинника Микентия, который возле крыльца на солнышке грелся. Девка потом стараниями кикиморы Нихренаськи ногу сломала. А нечего на чужого мужа воду лить!

Пришлось господину Ардагову повсюду брать Кудельку с собой.

— Вот так-то, братец, — сказал Мидир и потрепал спаниеля по шелковистым ушам. — Перед судом все равны: как решу, так и будет.

Он придвинул к себе чернильницу, придирчиво выбрал перо и щёлкнул пальцами. Бумаги зашелестели, сами собой заскользили по столу и выстроились в очередь на подпись — страница за страницей.

***

— Про отвод глаз не забудь! — сказал Хризолит, когда они вышли на улицу.

Дилан кивнул. Сапоги и шаровары надёжно скрывали его ноги, но отросшие спирали рогов под картуз спрятать уже не получалось.

— Тебя надо в женское платье нарядить, — хихикнул Анчутка. — Издаля рога в аккурат за свёрнутые косы сойдут. Или платок поверху навертеть.

— Язык тебе навертеть... на кочергу! — сердито сказал Хризолит. — За своими рогами следи.

— Да я пошутил просто! — Анчутка беспокойно посмотрел на Дилана. — Воробушек, ты обиделся, что ли?

— Нет, — тилвит тэг улыбнулся. — А у тебя и вправду рога длиннее стали.

— Ага, ещё пара зим, и в самую пору войду.

— В какую пору? — не понял Дилан.

— Женихом станет, — хмыкнул Хризолит. — Ежели доживёт.

— Да я тебя переживу!

— Хватит вам браниться! — Дилан остановился в тени раскидистой липы. — Давайте лучше подумаем, куда мы отправимся? Я в Благом уезде только на ярмарке в Спасске был, а больше ничего там не знаю. Кузьма далеко от города живёт?

— Ну... — Анчутка почесал в лохматом затылке, — его хутор в Спасском лесу. Это на восход от городской заставы... Погоди, ты, что ли, свернуть дорогу хочешь? А разве через реку получится?

— Да мне без разницы, — слегка рисуясь, ответил Дилан. Он гордился своими недавно открывшимися способностями в один миг перемещаться из одного места в другое.

— Леденец дать? — Хризолит с готовностью полез в свою сумку.

— Сейчас не надо. Может, на обратной дороге, если устану.

Анчутка покосился на него с завистью. Мечта беса разбогатеть, торгуя змеиными леденцами, с треском рухнула, когда выяснилось, что на нечисть это средство не оказывает ни малейшего воздействия, как и на фэйри. По какой причине Дилан оказался исключением это этого правила — никто не знал.

— А давайте разделимся, — предложил Анчутка. — Вы — на хутор, а я в Нетрожный лес. Поищу там Патрикеевну.

— А где этот лес? — спросил Дилан.

— Да недалече от Спасского, если по короткой дороге — через овраг и болото. В давние времена это один лес был, а потом город построили, тракт проложили, поля вокруг расчистили. Вот и получилось два леса. Старый Леший в Нетрожный ушёл, а сын его в Спасском остался. Он парень ничего, свойский, а вот жена у него суровая. Лучше к ним не соваться. Лесавок поспрошайте, домового на хуторе...

— Поспрошаем, — кивнул Хризолит. — Только разделяться не будем. И на хутор — вместе, и к лисе — вместе.

— Ты мне не доверяешь, что ли?! — вскинулся Анчутка.

— Я просто беспокоюсь за своё душевное здоровье. Вот узнает Алёнка, что ты с лисой тет-а-тет беседовал, вышвырнет тебя из озера, и прискачешь ты к Мидиру зимовать. Я же тогда с ума сойду — и днём и ночью на тебя любоваться!

— Алёнка, она да... Она может, — Анчутка вздохнул. — Ладно, вместе, так вместе. Только сначала пирогами запасёмся и пряниками.

***

Кузьма прежде своим прозвищем гордился, думал детям передать, как фамилию. А теперь разве что в насмешку Скоробогатым прозывают. Эх, зря он лисе поверил. Хитрое их племя, только льстит да манит. И ведь что обидно — ни в чём-то он перед Лисой Патрикеевной не провинился. Сама его бросила, убежала, махнув хвостом. А потом ровно вожжа ей под этот самый хвост попала!

Кузьма остановился, опираясь на деревянные грабли, вытер рукавом пот. Скошенная на лесной поляне трава пестрела ромашками и клевером. Славное будет сено, только бы дождь не пошёл...

— Ряску ещё добавляй, — раздался за его спиной глухой голос. — На пользу будет.

Кузьма не повернулся. Всё равно никого не увидит, а голос он узнал.

— Здрав будь, добрый господин.

— И тебе не хворать. Зачем мельник приходил?

— Я его позвал. Думал, может, присоветует чего…

— И как, присоветовал?

— Да куда там! Боится он.

— Правильно делает. А ты не суетись, Кузьма. Сказано тебе ждать — вот и жди.

— Не могу я ждать, господин! Мельник остерёг к воде подходить, а как без воды? Сами-то ладно, а чем скотину поить?

— У тебя же колодец есть.

— А не утянет?

— Не бойся, колодезный — домашний дух. Речной хозяин принудить его не сможет. Вот осушить колодец — это да. Так что запасай воду, пока есть. Только не ночью. В это время колодезный наверх поднимается. Ведром его по голове огреешь, потом не порадуешься. И ещё! Если к тебе от судьи придут, про меня — ни слова, ни полслова! А то ведь тебе есть что терять.

Спину Кузьмы обдало холодным ветром. Большая зловонная тень промчалась мимо, примяв траву, и сгинула. Кузьма поёжился. Своего советчика он боялся не меньше, чем Водяного, а то и больше. От речного хозяина хоть понятно, чего ждать, а этот — ни вода, ни земля...

Кузьма вздохнул и снова принялся ворошить скошенную траву, чтобы лучше сохла. Работа это была бабья. Мужики косят, бабы ворошат да сгребают. Только вдовцу приходится целый день на покосе одному горбатиться.

Кузьма шагнул к следующему ряду и тут же отскочил, замахнувшись граблями. Среди травы чернела свежая кротовина, а на ней свернулась клубком змея. Пригрелась, должно быть.

Змея подняла голову, и Кузьма медленно выдохнул, разглядев жёлтые пятнышки-ушки — верный признак, по которому отличают безобидного ужика.

— Ты чего здесь? — Кузьма опустил грабли. — Мышей, что ли, ловишь? Дело хорошее. Только под ногами не мешайся, а то...

Он осёкся. Змея развернулась, смоляной струйкой стекла с кротовины. Жёлтые пятнышки исчезли. То ли примерещились, то ли цветочные лепестки прилипли, да отлетели. На мужика, щупая воздух раздвоенным языком, смотрела чёрная гадюка.

«Опять не повезло!» — Кузьма примерился прижать ядовитую тварь граблями, но отчего-то замешкался. Вот так и его прижали. И давят, давят всё сильнее, хотят хребет сломать...

— Ну, чего уставилась? — буркнул он. — Ползи отсюда, цела покуда.

Змея медленно опустила голову, повернулась и исчезла в траве. Взмахнул на прощанье кончик хвоста, что-то блеснуло и подкатилось к лаптю Кузьмы. Неужто, колечко?

Он опасливо подобрал подарок, примерил на палец. Маленькое, на мизинец и то с трудом налезает. Неужто волшебное? Кузьма перекинул его с руки на руку, как в сказке говорилось. Ничего не произошло. Потёр и без того блестящую медь. Опять ничего. Кузьма упрямо сжал губы и повернул кольцо на пальце — трижды в одну сторону и трижды в другую, чтоб уж наверняка.

— Да слышу я! — Прямо перед ним, словно из-под земли, появился черноволосый парень в зелёном сюртуке и высоких сапогах из переливчатой кожи, похожей на змеиную. — Себя так поверти! Промежду прочим, я чиновник при исполнении! Так что имею полное право не являться по вызову всяких мужланов. Разве что плюнуть в наглую рожу!

«Да что ж такое! — уныло подумал Кузьма. — Опять я из огня да в полымя угодил!»

***

Два инвалидных солдата храпели в полосатой будке возле городского шлагбаума. Дилан, Анчутка и Хризолит бесшумно прошмыгнули мимо. Мидир не требовал сохранять строгую секретность, но им нравилось воображать себя разведчиками с тайной миссией.

— А пошлину заплатить? — Из некошеного бурьяна на обочине поднялся огромный, с матёрого волка ростом, чёрный кот.

— Какую пошлину?! — возмутился Хризолит. — Платят за вход в город, а не за выход!

— А это с какой стороны посмотреть, — кот потянулся, выпустив острые серпы когтей. — По пирогу с каждого. С зайчатиной есть?

— За зайцами сам бегай, — Анчутка развязал свою котомку. — Расстегай есть с рыбой. Видишь, какой большой? За три пирога сойдёт.

— Жадные вы и невежливые! — Кот фыркнул. — Ладно, давайте вашу тухлую рыбу. В лес идёте? Насчёт Кузьмы Скоробогатого, небось?

— А ты откуда знаешь? — спросил Хризолит.

— Да у нас в уезде уже все про тяжбу знают. Вы там намекните Кузьме, что за ведро молока в день я готов его стадо охранять.

— А сам чего не сходишь?

Вместо ответа кайт-ши выхватил у Анчутки расстегай и скрылся в траве.

— Темнит, ох, темнит, — протянул Хризолит. — Вызвать бы его в суд...

— Ни малейшего шанса, — помотал головой Дилан. — С кайт-ши даже Мидир не свяжется.

— Сдаётся мне, — сказал Анчутка, — что на хутор Кузьмы уже кто-то предъявил права. Потому кайт-ши и не суётся туда. Вот ежели его пригласят — дело другое. Ну что, дальше я поведу. Руки давайте!

Они взялись за руки. Дилану уже приходилось летать с бесом, а Хризолита вихрь застал врасплох. Когда они домчались до лесной опушки, юный змей согнулся пополам, задыхаясь от кашля.

— Что, пыли наглотался? — с показной заботой спросил Анчутка. — Ничто, зато полетал.

— Чтоб тебя... приподняло да шваркнуло! — Хризолит достал из сумки серебряную фляжку, плеснул себе в горсть и умылся. — Предупреждать надо!

— Я предупредил. А ежели ты не знаешь, как бесы водят, это не моя проблема!

— Нахватался от Мидира словечек, так думаешь, за умного сойдёшь?

— На себя посмотри! Ума палата, да ключ потерян! Гремишь, как веник облезлый.

— Вы опять? — Дилан встал между ними. — Хризолит, ты ведь сам сказал, что мы вместе!

— И успел пожалеть об этом. — Хризолит убрал фляжку. — На хутор вот эта просека ведёт?

— Она самая, — буркнул Анчутка. — Воробушек, ты бы скинул сапоги, чего мучиться?

— Ой, и правда! — Дилан с радостью разулся, связал сапоги шнурком и забросил за спину.

Прежде чем войти в лес, Анчутка оставил на пеньке три пирога. Кашлянул выразительно, но никто не показался. Только в подлеске послышался костяной стук и шорохи.

— Пошли, — махнул рукой бес.

— А разве мы не будем опрашивать лесавок? — спросил Дилан.

— На обратной дороге, ежели с домовым не заладится. А то они тебе наговорят... Густо сеют, да жать нечего.

Из-под ели вылетела шишка. Анчутка пригнулся и снаряд угодил в Хризолита. Под ёлкой захихикали. Хризолит посмотрел в ту сторону и прошипел что-то по-змеиному. Последовала короткая суматоха, треск и ойканье. Хризолит удовлетворённо улыбнулся.

Просека вильнула, огибая огромный дуб, и путникам открылся хутор Кузьмы Скоробогатого. Крепкая изба-пятистенок с кирпичной трубой, как в барских домах, обгорелые остатки плетня и дворовых построек, едва видные из зарослей крапивы, недавно начатый хлев...

— А где коровы? — спросил Хризолит.

— Сейчас посмотрю, — Анчутка обернулся сорокой. — Вы тут не шарьтесь особо.

Он взлетел на крышу избы, повертелся, перепорхнул на трубу, коротко стрекотнул внутрь. Прислушался, наклонив голову. Снова застрекотал.

— С домовым переговаривается, — догадался Дилан.

— Странно, что детей не видно, — Хризолит прищурился, заслонившись ладонью от солнца. — Ясный день, а у них дверь наглухо закрыта и ставни тоже.

— Ага, словно в осаде сидят... А домовой, похоже, отвечает. Я боялся, что он вовсе с нами говорить откажется.

— Только учти, что домовому особой веры нет. Он завсегда хозяина выгораживать станет.

— Эй! Подьте сюда, чего скажу!

Дилан и Хризолит завертели головами, не сразу сообразив, что тихий голос доносится от бани. Из всех дворовых построек она единственная уцелела, хоть и обгорела с угла.

— Да не шугайтесь! Метки только на избе стоят.

— Это обдериха, — сказал Хризолит. — Не подходи близко. А внутрь вообще ни ногой!

Дилан кивнул. Про банную хозяйку он слышал, хотя на усадьбе Мидира, где было две бани, обдерихи не водились, только банники.

— Чьи метки? — спросил Хризолит, останавливаясь в шаге от бани.

— Да если бы я знала! — Голос слышался из-за приоткрытой двери. Сама обдериха не показывалась. — Сильный он, вроде лесного хозяина, и тухлыми яйцами смердит. Перед полнолунием налетел, как туча, весь двор накрыл. Такой страх! Я под полок забилась, а домовой — под печку. Теперь и выйди боимся. Одна радость — к избе никто подступиться не может. Водяницу, которую хозяин реки послал, по порогу размазало, еле утекла!

— Это важные сведения, — Хризолит достал из сумки печатный пряник. — Что ещё знаешь?

— Убери! — рыкнула обдериха. — Я не за плату. Справедливости хочу! А то что же это делается: не успели обжиться, как нас и пожгли! Ни за что, ни про что!

— Это был поджёг? — спросил Дилан.

— От молнии загорелось. Но это всё потому, что на Кузьме проклятье лежит. Лиса Патрикеевна постаралась, полюбовница его бывшая. А только не виноватый он! Это она капкан поставила! Змея подколодная!

— Какая змея? — нахмурился Хризолит.

— Акулина! Чтоб ей на том свете на цепи сидеть и свои кости глодать!

— Жена Кузьмы поставила капкан на лису?! — ахнул Дилан.

— Ну да, — обдериха вздохнула. — Сначала всё мужа неволила, мол, хочу лису на воротник. А он слово дал Патрикеевне, что никогда ни одну лису не тронет. Ну и отнекивался всё, отшучивался. Акулина и взревновала. Следить начала. Кузьма, как оженился, с лисой и не встречался почти. Так, забегала она изредка, мимоходом. А всё же Акулина их выследила. Подслушала, как лиса обещалась вскорости вернуться и чем-то Кузьму порадовать. Вот Акулина и раздобыла втихаря капкан, в предбаннике у меня спрятала... Хотела я это железо сгноить, да не успела!

— Хочешь сказать, что Лиса Патрикеевна, на весь свет прославленная своей хитростью, попалась в капкан? — не поверил Хризолит.

— Лисёныш её попался. Замуж-то Патрикеевна за мужика не пошла, а сынишке всё же решила отца показать. Акулина капкан мужним потом натёрла и возле тропы поставила. Лиса, должно быть, решила, что Кузьма их ждёт. Ну, лисёныш вперёд и побёг... Голову ему зубьями раздробило.

— Где этот капкан? — спросил Дилан.

— Лиса забрала. На нём и прокляла Кузьму.Крепко вышло — на крови-то.

— А ты откуда всё это знаешь? — Хризолит присел, заглядывая в дверную щель. — Видела?

— Да если бы! Мне в лес ходу нет. Лешачиха рассказала — уже опосля, как мы погорели. Позлорадствовать явилась. Дескать, скоро от вашего хутора и бревна на бревне не останется. Ну, сами знаете, лесные дворовых терпеть не могут.

— А Лисе Патрикеевне ты не пыталась весточку передать? Рассказать, как всё было.

— С кем я передам? Лес вокруг! Да ещё метки эти! К нам теперь и не заходит никто. Мельник давеча заглядывал, так ему веры нет...

— Тикаем! — С крыши кубарем свалился Анчутка. — Быстро!

Его неподдельный страх отбил всякое желание у Дилана с Хризолитом задавать вопросы. Подхватившись, они кинулись напрямик — через крапиву — в лес. На заячий манер запетляли между деревьями. Последний раз Дилан так бегал в памятную Купальскую ночь, когда уносил из леса цветок папоротника.

Анчутка мелькал впереди, потом остановился так резко, что Дилан налетел на него.

— Уф-ф... Кажись, оторвались! — Бес ухмыльнулся и одёрнул свой красный кафтан. — Вот это я страху натерпелся! Смотрю сверху, а там тень! На небе ни облака, а к избе тень мчится! Огромадная, как туча грозовая!.. — он замолчал и тревожно огляделся. — А где Хризолит?!