Рассказы
Дмитрий Раскин Постоялый двор
У этой экзопланеты есть и имя, и номер, зафиксированные в каталоге, но все называют ее не иначе как "Постоялый двор". Да, да, это база. Корабли любой конструкции и любого поколения найдут здесь пристанище. Особенно если им нужен более-менее серьезный ремонт - его, конечно же, лучше делать на базе, а не в открытом космосе. Здесь также можно пополнить запасы воды. Да и астронавты получат возможность выйти из замкнутого пространства, походить по грунту, по настоящей, да что там - живой почве, подышать воздухом для профилактики депрессии и невроза. Какие только корабли не приземлялись здесь - и возвращающиеся на Землю, и уходящие в дальний космос, в том числе и те, на чьем борту астронавты с билетом в один конец, и беспилотные аппараты, что вернутся, когда меня давно уже не будет в живых. Да и самой базы, наверное, не будет - она, устаревшая безнадежно и ненужная, останется погребенной под слоями песка, которого так много на этой довольно безвидной планетке.
Я, Том Робинсон, получается, что содержатель постоялого двора (в штатном расписании НАСА моя должность называется иначе). Под моим началом два десятка андроидов, множество всяческих роботов и автоматов для ремонта звездолетов и старенький кот Странник. Последний, кстати, меня своим боссом, в общем-то, не считает. Жизнь моя размеренная, монотонная, ведь космические корабли не автобусы где-нибудь в Бостоне или же Лондоне. В смысле, они приходят редко, три-четыре в год, и всё. Заодно доставляют мне новую технику и кое-какие продукты, ведь мой синтезатор еды производит, увы, не всё. А бывают годы, когда вообще нет ни одного звездолета. Операторы НАСА во время наших сеансов связи мне сочувствуют - я же один, напрочь лишен "тепла и общения". А мне и не надо. Точнее сказать, я привык, и с Землей меня, если честно, не так уж и многое связывает. За те двадцать лет, что я живу здесь, на Земле прошло почти что три века. Все, кто мне были дороги там, давно умерли, пейзажи, что были родными для меня, изменились до неузнаваемости, не говоря уже о нравах и покроях пиджаков. Нет, я не предаюсь кисло-сладким радостям мизантропии, не воображаю о себе, добросовестно тяну свою лямку, благодаря средствам связи более-менее представляю, что происходит на Земле, так ли иначе сопереживаю - этого достаточно. Единственная моя страсть - "павильон". В нем я могу воссоздать пляжи Майями, например, или же Эйфелеву башню, и небо над башней, и птичку на башне. Что угодно по желанию направляющихся ко мне астронавтов. И с каким угодно смысловым содержанием. В зависимости от того, для чего это нужно им - для ностальгии ли, лирики или, напротив, чтоб убедиться, будто "ничего уж такого особенного" и они правильно сделали выбор в пользу жизни в космическом путешествии, чья длительность превосходит их век. Сейчас к моей базе приближается корабль "Новая эра" (уже через месяц будет здесь) со ста астронавтами на борту. Их конечная цель экзопланета Глизе 667 Сс. Ну да, та самая, в созвездии Скорпиона. Они станут колонистами там. Что же, человечество отныне будет космическим. Дети этих астронавтов окажутся первым поколением, рожденным не на Земле. Так вот, я предложил этим астронавтам услуги своего "павильона". Они заказали мне "старую добрую Англию". Тогда они еще были в начале своей одиссеи и заказали мне просто так, из любопытства. Может, даже из вежливости. Я же предлагал так настойчиво. Они не очень понимали, зачем это. Теперь, прожив в корабле годы, поняли.
Разрешение на посадку просит туристический корабль. О, это что-то новенькое. Космические туристы сюда никогда еще не добирались. А тут, оказывается, не туристы, а турист. Билл Смит. Путешествующий в одиночку? По-моему, это впервые. И какой неоправданный риск. Хотя... может, я все же не уследил за всеми новшествами на Земле. Вдруг там такие дальние и одиночные перелеты дилетантов уже норма. Новая норма?
Заходящий на посадку звездолет Смита звездолетом можно назвать условно. В принципе эта посудина могла просто не долететь до моей планеты. Видимо, Смит тот еще авантюрист. Везучий авантюрист. Во всяком случае, пока везучий. А вот уже и сам мистер Смит, большой, седой, бородатый. И с каким-то совсем уже допотопным портфелем.
- Очень рад, дорогой мистер Робинсон, - Смит надолго завладел моей правой кистью. Какая же у него громадная и мягкая ладонь. - Очень и очень!
- А это Глория, моя секретарша.
- Как поживаете, Глория? - Смит пожимает ей руку и говорит с нею так, будто она настоящая, живая, а не андроид. Он пресек ее попытку взять у него портфель. Как-то это всё демонстративно у него выходит, можно сказать, церемонно.
- Сейчас, мистер Смит, автоматика займется вашим кораблем.
- Да, да, я знаю ваш регламент, - не дослушал Смит.
- Номер в нашем мотеле для вас уже приготовлен, но прежде прошу в мой офис.
В кабинете, на крышке моего стола, разлегся Странник - по самому центру, как раз на моих бумагах. Как обычно, в общем. Глория высказала свое возмущение, я умилился, Смит погладил кота и начал чесать ему за ухом. Странник реагировал на его ласку в точности так же, как он всегда реагирует на прикосновения Глории - брезгливо подчиняется неизбежному (сил на сопротивление по причине преклонного возраста уже нет). Мне это как-то даже показалось подозрительным, я же всегда говорил, что Странник - это такой индикатор, позволяющий отличить живое от самого утонченного, самого что ни на есть искусно изготовленного неживого.
- Говорят, животные безошибочно чувствуют хорошего человека, - смеется Смит, уверен, что доставляет коту несравненное удовольствие. А вот Глория, между прочим, всегда понимает чувства кота при соприкосновении с нею.
- В условиях нашей планеты коты живут значительно дольше, - тоном гида-экскурсовода провозгласила Глория.
- Надеюсь, хозяин кота последует его примеру, - улыбнулся мне Смит.
- Итак, мистер Смит, - я сажусь с краю своего стола (и все равно задеваю локтем Странника), надо же занести данные постояльца в компьютер, - цель вашего приезда?
- Ознакомительная, - как бы даже извиняется Смит.
- Предполагаемое время пребывания на планете?
- Месяц. - Увидев мое недоумение: - Не беспокойтесь, мистер Робинсон, мое присутствие ничуть не помешает вашей напряженной и чрезвычайно ответственной работе.
Мне даже показалось, что в этом его замечании насчет "напряженной работы" была доля иронии. Если он действительно знаком с регламентом "постоялого двора", то знает: работа моя очень даже необременительная и вряд ли слишком ответственная. Впрочем, этот добряк, скорее всего, сказал просто так. Сказал и не заметил моей реакции на сорвавшуюся колкость, точно так же как и реакцию моего кота на его ласку.
С формальностями покончено. Я приглашаю Смита в маленькую гостиную: уютные кресла, журнальный столик. Глория подает нам кофе.
- Вот, надеюсь вас удивить. - Смит достает из портфеля... я не сразу понял, что это. Так это ж коньяк.
- Неужто человечество еще не отказалось, - иронизирую я, - и не усовершенствовало технологию изготовления?
- Тот редкий случай, когда прогресс может только подпортить и навредить. Видите, полвека выдержки. Будьте добры, бокалы.
Сколько мы уже сидим с ним? Он рассказывает мне о своих космических турах, затем начинает о Земле. Мне сейчас важно даже не что он говорит, а как. Эта его задушевность и легкая его самоирония, сама сочность его рассказов, словесные его экспромты, возникающие по ходу повествования. Оказывается, что именно такого вот собеседника мне и не хватало все эти годы. А я-то, с подачи Странника, чуть было не заподозрил, что Смит биоробот. Видно, совсем одичал на своем постоялом дворе, в одиночестве на планете.
Он говорит о том, что было, случилось на Земле за время, пока я здесь. Пересказывает мне время? историю? преодоление истории? Я, в принципе, всё и сам знаю, но все эти откровения, поиски, иллюзии, заблуждения, победы, открытия, борьба идей и самомнение этих идей - оказалось, я всего лишь знал это, а вот пережить... неужели это начинается у меня лишь сейчас, так вот, под впечатлением нашего с ним, в общем-то, праздного разговора?
- Послушай, Билл, - мы с ним теперь называем друг друга по имени, - люди стали счастливее, да. И живут теперь гораздо дольше. И многое из того, что казалось недостижимым, достигнуто. И непреодолимое преодолено. Всё так. Всё так и должно, конечно же, но...
- Насколько я понимаю, ты сейчас начнешь о смысле?
- Да не о нем даже. Смысл так ли иначе есть, ну, или же может быть, а вот то, что за смыслом или поглубже смыслов и смысла?
- Да никак ты поэт, Томми, - может быть, он даже и прав в этой своей иронии.
Мы гуляем с ним по окрестностям базы. Надо же показать ему пейзажи и ландшафтные достопримечательности планеты (коих, кстати, немного), он же как-никак турист. Только он как-то рассеян и восхищается больше из вежливости. Странно, да? Его мысли будто бы заняты чем-то другим. Или же мне просто кажется. Сейчас покажу ему озеро, оно действительно потрясающее. К тому же он сможет набрать воды, привезет ее домой и будет хвастаться: "Смотрите, внеземная вода". Или же выдаст экспромтом еще что-нибудь в этом духе.
- Как быстро у вас стемнело, - сказал он.
Действительно, уже ночь со всеми своими звездами. И мы замолчали. И долго шли так. Какие могут быть слова, когда звезды, бездны и звезды. Для меня давно уже свои, для него - завораживающие красотой чужого и непохожего на всё, что видел он с Земли. И оба мы ощутили сейчас правоту того, что за смыслами... даже если его и нет.
Вдруг я понял - он не турист. И все его словеса о турах по галактике, так, камуфляж. Только прикидывается праздношатающимся от планеты к планете рантье. И прилетел сюда он с какой-то чрезвычайно важной для него целью. Может, даже с всепоглощающей целью. Пять лет потратил, чтоб долететь. А в космосе множество куда как более интересных миров, до которых можно добраться без лишних хлопот и не тратя на это целый кусок своей жизни. И что, под впечатлением минуты он вдруг размяк, усомнился в этой своей цели? В любом случае я пойму, постараюсь. Найду для него слова, если ему вдруг нужны слова... лишь бы он смог. Что вот только? Быть честным с самим собой? Перерасти свое сокровенное? У меня ж это в свое время так и не получилось. Только, скорее всего, я накручиваю сейчас, сочиняю, делаю выводы из несуществующих предпосылок, из ничего. Под впечатлением минуты, наверное.
- Я действительно не тот, кем представляюсь, - он угадал мою мысль. Мы еще прошли сколько-то в полном молчании.
- Может, все же продолжите, Смит, - я прервал его затянувшуюся паузу.
- Через месяц у вас приземлится корабль, самый грандиозный из всех звездолетов, какие только были в истории. В нем сто человек - пятьдесят мужчин, пятьдесят женщин. Летят они, как вы знаете, осваивать огромную экзопланету. Это будет первая колония, человечество на наших глазах перестает быть земным человечеством, понимаете?
- Вы, Смит, - почему-то мы опять обращаемся друг к другу по фамилии, - говорите об этом с тоской и болью. Странно.
- У них на борту инкубатор с человеческими эмбрионами, и Глизе 667 Сс будет быстро заселена, станет какой-нибудь Землей-2 или же новой Землей, неважно. Потом вырастут новые поселения, у нас же нет недостатка в экзопланетах, правда? Потом уже сами колонисты начнут создавать колонии в новых мирах, понимаете, Робинсон?
- Пока не очень, - на самом деле, кажется, понимаю.
- Два, три века, может быть, полтысячелетия, и человечество перестанет быть не только земным, но и единым!
- Ну почему же, Смит? Общность культуры, истории, религии, наконец, да и языки... Общность того, что и делает нас людьми.
- Да, конечно, - перебивает он меня, - они взяли с собой в эту новую жизнь уйму земных артефактов. В команде есть и философы, и художники. Священники и поэты. На новой своей Земле они построят и Реймсский собор, и Миланский, и Метрополитен-оперу, и что угодно, но, - он сбивается, - под другими небесами, под совсем другими солнцами... в совершенно немыслимой для нас повседневности, где этим людям предстоит решать совсем другие, трудно представимые для земного человека проблемы, - Смиту не хватает воздуха. Этот добряк стал вдруг настолько истовым: - Они же теперь демиурги, боги, создают новый мир, с чистоты листа... от станций, синтезирующих пищу, до экосистемы планеты. Им решать: подхлестнуть местную эволюцию или же отменить ее вообще. А тут еще такая, не сдерживаемая земным законодательством возможность генетической модификации человеческих эмбрионов.
- Да те же самые будут проблемы, - перебиваю я, - свободы, выбора, добра, творчества, любви, озарения, ограниченности, догматизма, ответственности. Просто другой масштаб.
- Именно!
- Вы боитесь, Смит, что человек не выдержит масштаба?
- Не выдержит ни своей победы, ни своей неудачи.
- И дегуманизируется?
- Необязательно. Просто останется равным самому себе.
- И вас это не устраивает? - язвлю я.
- Да нет, почему же? - пожимает плесами Смит. - Вполне приемлемо.
- Так с чего же тогда у вас столько гнева и страсти?! - И тут же, меняя тон: - А что, если у них получится?! И они смогут стать лучше самих себя, лучше нас с вами. Они же, насколько я читал, хотят оставить на Земле всё косное, недоброе, бездарное, что в нас есть.
Смит демонстративно рассмеялся.
- Я понимаю ваш скепсис, Смит, и даже отчасти разделяю его, но сама идея избавиться от инерции нашей цивилизации. Избавиться за ради того сущностного, главного, что есть в цивилизации. Они вполне смогут обойтись без земной нашей бюрократии, например. В их новом мире не будет места преступности, опять-таки, например. Социальное их устройство будет демократичнее и в конечном счете справедливее нашего. Почему бы и нет? Думаю, это вполне реально. Они же не рай летят строить, а мир, несовершенный, да? но лучший по сравнению с нашим. И, значит, не будет надрыва, соблазнов и разочарований, неизбежных для строителей рая.
- Я с вами согласен, Робинсон... - Добавил: - Том. Так вот, Том, согласен полностью.
- Так в чем же тогда...
- В единстве. Человечество распадется на совокупность экзопланет. Единой человеческой цивилизации не станет. А ткань цивилизации тонкая - треснет, распадется при таком расширении. И это намного важнее того, что на каких-то из этих планет жизнь действительно будет счастливее и чище нашей. - Он начинает частить: - Коммуникации между Землей и экзопланетами, конечно же, будут, но они несовершенны, к тому же все эти миры разнесены не только в пространстве, но и во времени. А планеты настолько разные, и вызовы, стоящие перед колонистами, настолько разнятся. Пионеры, первопроходцы, они лучшие и летят создавать новую Землю, лучшую, безусловно, но их дети, дети детей поймут себя как глизян, а земляне станут для них другими.
- То есть человек человеку инопланетянин?
- А соборы, симфонии, холсты и тексты, - не слушает меня Смит, - этого хватит лишь на время. Потом они станут средством самообмана, помогут глизянам не заметить, что они уже не земляне. Потом обретут на этой экзопланете какие-то новые смыслы или же станут мертвыми... мертвый звук, мертвый смысл.
- Вы правы, Билл, - останавливаюсь, беру его за руку, чуть выше локтя. - Совершенно правы. Единство исчезнет, пусть и не сразу, но неизбежно. Но главное, чтобы эти отдельные человеческие цивилизации остались именно человеческими. Сохранили свою человечность. И они сохранят, и, как знать, даже умножат ее. И потому ваша правота здесь частичная, Билл. Точнее, у нее есть предел.
- Да нет у нее никакого предела! - вырывает руку Смит. - Я надеялся найти в вас единомышленника, а нарвался на абстрактные разглагольствования. Спасибо!
- В любом случае мы с вами не можем ничего изменить, - сам не понял, почему у меня настолько умиротворяющий тон, наверное, под впечатлением этих своих "разглагольствований".
- Да как раз кое-что и можем, Том. Еще как можем! - хватает, трясет меня Смит.
- Вот как! - он одержимый. И уж не свихнулся ли он на почве этой своей одержимости? Слава богу, что он меня уже отпустил.
- Вы вполне можете перепрограммировать вашу ремонтную автоматику, и она вместо профилактического осмотра корабля нанесет ему небольшой урон. Не фатальный, разумеется, но такой, что не позволит нашим первопроходцам продолжить полет к планете Глизе. Устранив с вашей помощью неисправности, они отправятся в обратный путь. Так сказать, тихим ходом вернутся на Землю.
- Получается, вы предлагаете мне, если прибегнуть к старинным аналогиям, открутить пару гаек от рельсов?
- Получается, да, - кивнул Смит.
- Но, наверное, из нашего нынешнего разговора вы уже поняли, что я этого не сделаю? Да если б и сделал. Что это изменит? Через сколько-то лет будет новый корабль, и только.
- Эти "сколько-то лет" могут изменить всё. На Земле маятник вполне способен качнуться в другую сторону.
- Неужто в сторону отказа от космической колонизации?
- Вполне. Тем более, что на нашей планете еще столько своих нерешенных проблем.
- Но колонизация все равно неизбежна, - говорю я. - Тут и перенаселенность, и... -обрываю свое начавшееся было перечисление, - ни прогресс, ни стремление человеческое за свой предел не остановить, да и Солнце наше в конце концов не вечно.
- Колонизация в случае неудачи нынешней экспедиции, вполне вероятно, начнется совсем в другие сроки, когда Земля мировоззренчески и технически будет готова переселиться разом, "всем домом" на одну планету, не распадаясь на локальные человеческие цивилизации.
- Фантастика, - говорю я, - причем не слишком научная.
- Когда я вернусь, то докажу им, - перебивает Смит, - у меня есть аргументы. Их не хотели слушать, но теперь, когда будет явственна неудача всей этой затеи с колонизацией Глизе...
И тут я вспомнил, что видел когда-то статьи некоего доктора Смита, требующего отказа от освоения экзопланет. Видел, но не вникал, ограничился заголовком. А мне и в голову не пришло, что на мою базу явился как раз тот самый Смит. Слишком уж распространенная фамилия.
- Я уже говорил вам, доктор Смит, о вашей правоте. Но вы неправы, считая ее тотальной и окончательной. А уж в выбранном вами методе вы неправы абсолютно.
- Но позвольте...
- Давайте не будем теоретизировать. Просто нет ни малейшего смысла. Я же все равно не буду "откручивать гайки от рельсов".
- Я уже понял это. - Смит успокоился вдруг и даже как-то смягчился. Открывает свой портфель.
- Послушайте, Билл, если вы хотите, видимо, в знак примирения достать еще одну бутылку коньяка, предупреждаю, я вряд ли справлюсь.
Смит достает из недр портфеля никелированный револьвер и упирается его длинным дулом мне в лоб.
- Ах вот оно как! Но я в любом случае не смогу перепрограммировать мою автоматику на нанесение ущерба кораблю. Изменения будут заблокированы немедленно. Помните, первый закон робототехники?
- Не врите, Том, тем более так неуклюже и топорно. Хотя в вашем положении вполне простительно. И не вздумайте меня надуть, имитируя перепрограммирование. Моей квалификации более чем достаточно, дабы распознать обман.
Этот отвратный запах ствола, оружия. Запах даже не столько смерти, как обезличивания.
- Пойдемте, Том, в ваш ангар. Ремонтные роботы уже заждались.
- Нет, Смит. - Я даже попытался сострить: - Как-нибудь в другой раз.
- Что? Вы действительно готовы сейчас умереть?
- Не готов, Смит. Но умру.
Сколько раз видел в старых фильмах - человек выхватывает направленный на него пистолет, но понимаю, мне не успеть.
- Подумайте, Том. Тем более, что ваша правота тоже частичная и тоже в своем пределе. А за частичное не умирают.
- Так и не стреляйте.
- У вас сейчас есть шанс спасти человечество. Пусть даже не человечество, а его универсальность. Но вы, на его беду, оказались мужественным.
- Я не мужественен. Даже не могу понять сейчас, обмочился или нет.
- Пойдемте в ангар! Прокрутите в мозгу все мои доказательства и поймите. Прошу вас.
- То есть вы хотите, чтобы я признал вашу правоту, а не просто подчинился силе оружия? Тогда ваша совесть станет спокойной.
- Совести моей попрошу не касаться, - заорал Смит. - В ангар, живо. Ну!
- У вас безвыходная ситуация, доктор Смит. Вам не убедить меня, и я не перепрограммирую своих роботов. А если вы меня убьете, тоже не перепрограммирую.
- Но получу моральное удовлетворение, вышибив тебе мозги.
Он взвел курок. Я закрыл глаза.
- А-а! - Смит отшвырнул револьвер (никогда не забуду звук падения револьвера в воду) и расплакался.
Раннее утро. Я провожаю Смита до космодрома. Вот мы уже возле люка его корабля, у самого трапа.
- У вас так холодно, - говорит Смит.
- А через час уже будет жара. Климат здесь довольно-таки немилосердный.
- Я не сразу на Землю, у меня есть еще кое-какие дела на Плутоне.
- Да, да, конечно, - киваю я.
- Хорошо, когда есть дела.
- Надо выдержать, Билл, пережить, - вряд ли нужны сейчас эти слова. - Свобода - и не столько от твоей идеи даже - от самого себя, попытайся.
- Да какое там, - машет рукой Смит. Ставит ногу на ступеньку трапа. - Мне пора.
Команда корабля "Новая эра" уже три дня как расположилась на моем постоялом дворе. Сам корабль превзошел все мои ожидания, без всякого преувеличения это новая эра в истории человечества: сотни лабораторий на борту, что будут служить на новой планете веками, а двигатель корабля обеспечит колонистов энергией тысячелетия. Новый принцип перемещения корабля в пространстве позволил сделать такой дальний перелет реальным и без погружения астронавтов в анабиоз. Сами же астронавты - обаяние молодости, творчества, дерзости, свободы. И это их предвкушение будущего. Будущее уже началось. И все бесконечные их споры о том, что предстоит им на новой нашей Земле, о смысле, сути, красках и ароматах мира, который им предстоит создать. За этими спорами они почти что не замечают меня. Я для них действительно содержатель постоялого двора, и только, а они заняты будущим. Ладно, я всё понимаю. Пускай. Лишь бы будущее сбылось. Лишь бы все эти ребята не надломились, не разочаровались, не возомнили себя всесильными, не встали бы над добром и злом, не сочли бы вдруг то главное, ради чего и задумано освоение планеты Глизе, лишь словами и абстракциями, лишь бы не... да тут много еще всяческих "не".
Вся команда не смогла уместиться в мотеле. Никак не рассчитан он на сто человек. А кто мог тогда, при строительстве базы, представить, что будут возможны такие космические экспедиции? Мне пришлось поселить ребят и в подсобных помещениях, и в своем офисе. Я убедил их не оставаться на корабле. Они не верили, что могут устать от замечательного своего звездолета, но все же со мной согласились. Отдал им гостиную и спальню, а сам устроился на кушетке в своем кабинете. Стенка, отделяющая кабинет от гостиной, тоненькая, и потому слышно всё. Получается, я могу подслушивать на совершенно законном основании. За стеной у меня Джон Браун, главный генетик проекта, и Лесли Браун, биохимик. Атлет Браун и стройная, хрупкая Лесли, невероятно большие глаза и копна золотистых волос.
- Не знаю, правильно ли мы поступаем, осваивая планету, на которой уже есть жизнь? - басит Джон.
- Боишься наступить тяжелой своей подошвой на чужую эволюцию? А что, если все эти одноклеточные организмы так и останутся на миллионы лет одноклеточными? - звонкий голосок Лесли. - Тамошние амебы вряд ли брали на себя обязательство непременно эволюционировать в какого-нибудь своего местного генного инженера Джона Брауна.
- Наверное, нужны законодательные ограничения, - продолжает свое Джон, - например, человечество не вправе осваивать планету, на которой уже есть многоклеточные организмы.
- Но мы же вполне можем не подавлять, не отменять чужую эволюцию, а, наоборот, помогать ей. Разумеется, так, чтобы она не вступила в противоречие с нашими планами по обустройству новой планеты. Ты же у нас вроде как гений. Так вот и встрой чужую эволюцию в общий наш замысел.
- Это всё слова, Лесли, - вздыхает Джон, - слова, и только.
- А я надеялась, что они хоть как-то успокоят твою научную и человеческую совесть, - смеется Лесли. Далее тишина, скорее всего, они начали целоваться.
Сегодня они улетят, продолжат свой путь. Все системы корабля в полной исправности, тестирование оборудования завершено, их больше здесь ничего не держит. А моя жизнь войдет в обычную, рутинную свою колею. Что же, буду сидеть у камина и читать старые книги, двадцатого ли века, девятнадцатого.
Ко мне подошла группка астронавтов. Оказывается, они еще не видели мой "павильон". А это мое детище превзошло всё, что я мастерил до того. (Я так старался, что пара строительных роботов вышла из строя.) Павильон представляет собой прямоугольник пятьсот метров в длину и сто двадцать в ширину, и в нем я построил "старую добрую Англию". Воссоздал провинциальный городок. Ну как воссоздал, викторианская Англия у меня получилась концентрированнее, романтичнее и добрее, нежели она была в действительности. Улочки, дома под черепичной крышей, на первых этажах магазины, мастерские, лавочки. Солидные продавцы за своими прилавками, дамы в кринолине делают покупки, прогуливаются по улице, экипаж, лошадка (андроиды и биоробот). А какие детали! Вот дама с брюзгливым выражением лица, вот леди с сентиментальным, мальчик, торгующий пирожками с лотка (кстати, пирожки настоящие). Вряд ли мои гости вникают в эти нюансы. Ничего, это я для себя. Крошечные палисадники, ароматы булочной, шпиль церквушки. И в каждый дом можно зайти, посидеть в креслах, пробежаться пальцами по клавишам пианино (что и сделал Джон Браун), попробовать поработать за старинным компьютером.
На выходе все говорят слова благодарности. Я счастлив, чего еще надо.
- Как вам, миссис Браун? - спрашиваю я Лесли. Она выходит последней.
- Хорошо, - кивнула она и разрыдалась.
- Что такое? - испугался Джон Браун. Обнял ее за плечи.
Лесли прижалась к нему, и рыдания ее стали горше, и плечи вздрагивают.
- Что ты? Что ты? - повторял сбитый с толку Браун.
Я в растерянности, то ли надо отойти из такта, то ли дать ей что-нибудь успокоительное или же просто воды. Да и нет у меня успокоительного.
- Я не могу, не могу, - наконец сумела выговорить Лесли.
- Чего не можешь, моя дорогая? - Джон целует ее в макушку.
- Бросить всё это, - Лесли кивает на мою "старую Англию", - вот так, безвозвратно.
- Лесли, это пройдет. Это минутное, это... пойдем, - берет ее за талию, и нежно так направляет на дорожку, что должна привести к кораблю. - Пойдем, моя дорогая.
- Я не могу, - отстраняется Лесли. - Пойми, Джон. И прости, попытайся простить.
- То есть ты хочешь сказать, что...
- Да, - кивает Лесли.
- Ну, это же просто смешно! - взрывается Джон. - Через час ты и сама будешь смеяться над этой своей, над этим своим, - Джон не находит слова. - Пойдем-пойдем-пойдем, - он снова берет ее за талию и теперь уже держит крепко.
- Джон! - взмолилась Лесли. - Я вдруг поняла.
- Да ничего ты не поняла, - обрывает ее Джон. - На Глизе мы построим тебе всё это, и даже в большем масштабе, в каком угодно масштабе. - Обращаясь ко мне: - Робинсон, можно попросить у вас чертежи?
- Безусловно. Но, с вашего разрешения, я хотел бы кое-что разъяснить миссис Лесли. - И сразу же: - Лесли, поймите, это всё бутафория, имитация, причем сделанная с множеством исторических ляпов. Такой Англии просто-напросто не было.
- Она вообще-то родилась и всю жизнь жила в Штатах, - ввернул Джон.
- Лесли, я конструировал всё это как шарж на Британию, пародировал наши штампы на тему викторианства, - это не так, я строил совсем с другой целью, но сейчас вдруг увидел, что это действительно шарж, в том числе шарж.
- Я понимаю, - сглатывает слезы Лесли, - но не могу всё это вот так потерять. А там, понимаете, там будут три солнца.
- Так ты же сама радовалась, что их три, - негодует Джон. - Хватит уже! - Берет ее за локоть. - На вот, прими, - дает ей таблетки. Лесли глотает две большие оранжевые пилюли. Я протягиваю ей бутылочку воды, чтобы было чем запить.
- Мистер Робинсон, я поняла, что не могу, не хочу становиться человеком планеты Глизе.
Джон хватает ее за плечи и поворачивает к себе, чтобы она смотрела только на него:
- Лесли! А как же наши планы? Все наши проекты, всё, о чем мы мечтали?
Лесли снова заплакала, давится слезами.
- Ну вот, - Джон вновь стал нежен и мягок, гладит ее по щеке, - пойдем, любимая. Всё наладится, станет на свои места, сама увидишь. Пойдем.
- Это ужасно, Джон, - Лесли осталась на месте. - Мне не по силам такой выбор. Но я его сделала, и он меня уничтожил.
- Я тебе помогу, - дрогнувший голос Джона. - Мы вместе, и всё получится. Верь мне.
- Мы не вместе, Джон. Теперь не вместе.
- Что?! То есть как? А любовь? Ты хочешь сказать, что ставишь меня перед таким выбором?!
- Нет, Джон. Где уж мне. Да и нет у тебя выбора. Я понимаю, для тебя важнее всего твоя наука, твои планы, твоя миссия... И ты прав, как мне ни больно, но прав.
- Вот и вся твоя любовь, - у Джона получилось зло.
- Прости, мой хороший.
- Ты любишь искренне, но неглубоко, - залепетал Джон. - Ты не виновата, нет... просто это твой предел, твоя мерка.
- Наверное, - кивнула Лесли. - Но я люблю.
- Может, стоит взять тайм-аут, успокоиться, - я сам не ожидал, что вмешаюсь. - До отлета корабля еще половина дня. Так что можно всё взвесить.
- Идите вы к черту, Робинсон, вместе с этой вашей пасторальной деревней и с постоялым вашим двором, - у него получилось устало, опустошенности было больше, чем злости.
- Когда здесь будет корабль? - спросила меня Лесли.
- Возвращающийся на Землю? Через год.
- Лесли, ты же будешь жалеть об этом всю жизнь. Что, я тебя не знаю?! - взмолился Джон. - Мы не увидимся никогда больше, неужели не понимаешь? Слышишь ты, ни-ког-да.
- Я буду с тобой на связи, - пытается Лесли.
- Не обманывай саму себя! - кричит Джон. - Может, еще скажешь, что, соскучившись, прилетишь следующим рейсом?! Только следующий рейс будет этак лет через сто, если будет вообще.
- Пощадите ее, - вырвалось у меня.
- Да не лезьте вы! - рявкнул Джон. И не глядя на Лесли: - У нас действительно есть еще половина дня.
В двадцать два часа по местному времени корабль "Новая эра" покинул мою планету. Его старт представлял собой совершенно фантастическое зрелище. Что же, постоялый двор опустел, то есть вернулся во всегдашнее свое состояние. Автоматика уже начала уборку территории. Андроиды, участвовавшие в сценках в моей "пасторальной деревне", уходят в свой ангар: леди с сентиментальным выражением лица теперь идет с выражением самоуглубленной отрешенности, биоробот, что был лошадкой, идет на задних ногах. Я возвращаюсь к себе в офис.
- Чай? Кофе? - улыбается мне Глория.
- Виски, - съязвил я.
- Я поняла ваш сарказм, босс. Но мне не ясна причина.
- Сарказм сарказмом, но рюмку все-таки принеси.
Я сел писать отчет для НАСА. Стандартный отчет, не надо, чтобы им было слишком уж интересно. А то, что интересно мне, я опишу в своем дневнике, когда будет желание, да и силы.
- Босс, я могу идти?
- Да, Глория, конечно.
- Доброй ночи.
По инструкции я должен всякий раз ее выключать на ночь. Но не хочу, чтобы она стояла тут у меня этаким чучелом-мумией. У нее есть своя комната. В НАСА это не одобряют. Называют "неправомерным очеловечиванием". Себя бы самого очеловечить, отшучиваюсь я. Да! строительных роботов надо будет починить, пусть я и вряд ли буду еще хоть что-нибудь строить. Андроида No 8 не забыть бы отправить на профилактику. В принципе, это надо было сделать раньше. Завтра проверю габаритные огни на космодроме, вдруг стартовавший сегодня звездолет чего-нибудь повредил. Габаритные огни космодрома, на который еще целый год никто не приземлится, м-да. Стук в дверь.
- Глория, ну что там у тебя еще?
На пороге Лесли.
- Вы? - Я встаю из-за стола.
- Вам нужен биохимик?
- Теперь нужен. - Я не сообразил предложить ей сесть. Она поняла эту мою растерянность.
Я заварил чай.
- Скоро наступит осень. - Разливаю по чашкам: - Вам с сахаром? А осень на этой планете намного безнадежнее и беспросветнее, нежели на Земле.
Ольга Сажина Чужого не надо
Мокрые пальцы не слушались, ключ не хотел попадать в гнездо домофона. Назойливая дождевая взвесь была повсюду: просачивалась за воротник куртки, холодила уши, собиралась в щекотавшие нос капли. - Как у Дойля, у Кона-а-ана, - на манер частушки выводил Николай заплетающимся языком, то тыча ключом в дверь, то пытаясь вытереть ладонью лицо. Другой рукой он придерживал выскальзывающий из-под мышки портфель. - Ваш, дескать, брат, Ватсон, расцарапал ключом все часы, как баба ногтями мужнину харю, а потом спился и умер. Братец спился, спился, да, ну и что такого? Как настоящий английский дж... джентльмен!
Николай воровато захихикал, по привычке прикрывая ладонью рот - радуясь собственному праву равняться с настоящим английским джентльменом вечером в пятницу. Тяжелый портфель упал с мокрым шлепком, перетягивающая его веревка лопнула, и книги веером скользнули в лужу. "Закон Архимеда для всех" скрылся в грязном месиве.
- Опаньки! - театрально развел руками Николай и выронил и ключ. Освободившимися руками с чувством протер глаза и огляделся. Отражения уличных фонарей беспорядочно множились в мокром асфальте, в трепещущих листьях темного парка, на крышах одинаково блестящих машин; дождь рисовал окраину ночного города на свой вкус, только черным и золотым.
Дверь подъезда открылась.
- Ой, здравствуй, Аленька!
В одной руке девочка держала зонтик, а в другой - пуделя в комбинезончике.
- Я сейчас помогу, дядя Николай. - Аля юркнула назад в подъезд, ловко заклинила дверь кусочком деревяшки, быстро привязала собачку к перилам, повесила на них зонтик и бросилась собирать рассыпавшиеся книги.
- Да не надо, маленькая, дядька сам справится, простудишься!
Николай, присев на корточки, шарил руками по грязи в поисках ключа и утонувшего "Архимеда". Старенькие брюки с треском разъехались сзади по шву. Не прислушиваясь к бормотанию Николая, девочка сложила книги в портфель, втащила в подъезд. Деловито спросила:
- Сами до квартиры дойдете?
- Дядька справится, Аленька, спасибо тебе, хорошая ты девочка!
Потрепав по голове Алиного пуделька, Николай зашаркал по ступенькам на пятый - последний - этаж. Поджав губки, девочка проводила взглядом его сутулую спину и немужественную цыплячью шею, торчащую из оттопыренного воротника тяжелой кожаной куртки. Перед квартирой стояло блюдце, на котором возвышалась горка чего-то поблескивающего. Николай зацепился за блюдце ногой, разметав по давно не стираной тряпке несколько темно-зеленых стекляшек, и нагнулся взглянуть, близоруко щурясь.
- А ну эй! - грозно гаркнул он. - Это кто тут бутылки бьет, а?
- Тишину нарушало только потрескивание тусклой лампочки под потолком. - Эй! - крикнул он еще раз. Николай качнулся ниже и поднял одну стекляшку, моргнул слезящимися глазами - круглая, размером примерно с ядрышко каштана, приятно гладкая с одного бока и немного ребристая с другого.
- Абажур кокнули, - подумав, заключил Николай. - Билли, как убавить свет? Паф! Паф! - Кое-как сгреб стекляшки в обе ладони и поплелся к соседней квартире. Неуверенно потоптался, что-то бормоча себе под нос, и постучал в дверь носком ботинка.
- Да, Николай? - Александра Иннокентьевна словно ожидала позднего вторжения, приоткрыла дверь наполовину, опираясь на косяк мощной обнаженной рукой. Туго облегающий кружевной фартук пестрел тропическими джунглями. Из ее квартиры буйно пахнуло жареным мясом и восхитительной домашней выпечкой. Она поджала пухлые губы, и эта гримаса придала ей удивительное сходство с ее дочерью Алей.
- А-александра И-и... - Он часто спотыкался на ее имени, она же всегда угнетающе долго молчала, выжидательно выпятив по-мужски тяжелый подбородок, - ... ик-кентьевна! Это не от вашего а-абажура?
- Какого абажура?
- Который вы хотели тут, перед квартирами повесить. Ну на потолке, где лампа, голая... - Николай отчего-то покраснел и прикрыл рот ладонью.
- Как все три жильца нашего подъезда сдадут деньги, так куплю абажур. - Она сделала многозначительное ударение на слово "все".
- Значит, э-это не ваше, не а-абажур?
- Нет.
- Вот, у-у меня под дверью лежало.
- Мне чужого не надо.
Взгляд Александры Иннокентьевны выражал вежливое презрение - не поздним вторжением Николая, но всей его пьяненькой персоной нищего библиотекаря.
- Что же мне с э-этим делать?
- Не имею понятия. Спросите профессора. - Она снова поджала губы, выражая презрение теперь уже в адрес профессора: далеко не нищий, но тоже запойный - другим пойлом, под названием "наука".
- Спасибо. И-извините, что я поздно. - Николай набрал в грудь побольше воздуха и выпалил на одном дыхании: - Доброй ночи, Александра Иннокентьевна!
- Доброй ночи, Николай.
Пьяно одержимый идеей дознаться правды, Николай героически потащил заплетающиеся ноги на два этажа вниз, к Родгеру Александровичу.
- Вот баба! Своего не дам, а чужого не надо! Бабы они и есть бабы, вот то ли дело мы, мужики... - бормотал он, досадуя, что сразу не догадался пойти к профессору.
Родгер Александрович занимал три этажа, то есть целых шесть квартир. Одно время Николай любил заходить к профессору, рассуждать о своих любимых звездах и фантастике. Все пламенные идеи Николая о революционном устройстве Вселенной, почерпнутые им из художественной литературы и доведенные до нелогичного завершения его собственной николаевской фантазией, Родгер Александрович всегда уверенно опровергал. Эти разговоры постепенно вводили Николая в крайнее уныние - и однажды увлекательная и романтическая наука о космосе предстала перед ним обычной сухой рутиной.
Открыв дверь, профессор не без труда сфокусировал на позднем госте большие бесцветные глаза, а тот, в свою очередь, пытался не забыть, зачем пришел. Так они неподвижно постояли некоторое время: Николай, в своей мокрой неопрятной куртке, и Родгер Александрович, в строгом костюме и накинутом поверх белом халате. За спиной профессора, в просторном зеркальном холле, едва заметно покачивалась разноцветная люстра. Наконец Родгер, вырвав себя из размышлений, хрипло бросил:
- Кофе?
- Не, - удивился Николай.
- Тогда что?
- Это ваше. - Николай протянул ему стекляшки.
Родгер взял одну, осторожно, двумя длинными узкими пальцами, и молча скользнул куда-то вглубь и вниз своей необъятной квартиры. На его лысой, как бильярдный шар, голове сверкнули и погасли разноцветные блики. Он довольно скоро вернулся и не без интереса спросил:
- Откуда это?
- Под своей дверью, на тряпке, на блюдце нашел. Сегодня, как с работы пришел, - выдал Николай заготовленную фразу. - На тряпке на блюдце.
- Интересно. Нет, это не мое, но я с удовольствием купил бы это. Их все.
- Как не ваше?
- Не мое.
- У вас ж таких полно!
- Не мое. Так продадите?
- А что это?
- Изумруд.
- Чего?
- Это изумруд.
- Опаньки... Да господь с вами, откуда?
- Видимо, с тряпки с блюдца, нет?
- Да! Но откуда?
- Я констатирую факты, а не ищу их причины. Искать причины, - Родгер неопределенно пошевелил пальцами в воздухе, - имеет смысл, когда связанных между событий достаточно много.
- Чего, п-простите?
Дома у Николая стояла книга на немецком, одна из многих списанных книг, которые начальник позволял ему забирать себе. Почти не знающий немецкого Николай читал ее название как "Шверкрафт фюр думмиес" - книга была о законах Ньютона, объясненная, что называется на пальцах, для... неискушенных читателей. И вот теперь во взгляде Родгера отчетливо виделось это "фюр думмиес".
Родгер посмотрел на Николая внимательнее, разочарованно пошевелил пальцами.
- Вы сейчас не поймете.
- А, надо много изумрудов? Чтобы... чтобы искать... причины, да? - напрягая мыслительный процесс до предела, спросил Николай, как-то по-новому рассматривая лежащие на ладони "стекляшки".
- Нет. Надо, чтобы изумруды много раз появлялись на тряпке на блюдце.
- Не понял...
- Надо, чтобы они много раз появлялись на тряпке на блюдце. Тогда можно будет анализировать это событие статистическими методами.
Услышав знакомое слово, потерявший было нить рассуждения Николай снова оживился.
- Погодите... Какими еще статистическими? Просто кто-то пришел и положил их туда. Как у Буратино, помните? Некто взял два яблока...
- Возможно. Но вряд ли. Есть факт, а его причина, во-первых, сложна, поскольку касается прихотливых человеческих мотиваций, а во-вторых, в данном случае, еще и довольно абсурдна. Представьте, приходит некто и аккуратно ставит под вашей дверью блюдце с изумрудами.
Николай некоторое время помолчал, тихонько покачиваясь в такт люстре профессора.
- Но не из воздуха ж они появились, а? - уныло спросил он, несколько даже трезвея.
- Вот вы опять пытаетесь искать причину, - мягко укорил его Родгер.
- А как же...
- Продайте мне их.
- Зачем?
- Это уж мое дело.
- Сколько же они стоят?
Родгер назвал сумму.
- Ой... - У Николая вдруг заломило затылок. - Да вы что? Куда ж мне столько! Все, пойду хозяев искать!
Николай пошаркал наверх, кривя лицо от нарастающей головной боли - зря он просто не оставил это все лежать, где лежало. Проходя мимо единственной жилой квартиры на четвертом этаже, он все-таки заставил себя нажать кнопку звонка.
- Заходи, Коленька, - приветливо распахнула дверь Нина Никифоровна. - А я как раз чай заварила.
Он вздохнул - да этот день просто не желал окончиться! Старушка усадила Николая на маленькой уютной кухне, налила большую кружку крепкого травяного чая, пододвинула вазочку с вишневым вареньем, поставила карамельки. На стене - календарь с фотографией: какое-то кладбище, монахи... Николай тяжело сидел, опустив плечи. Страшно хотелось лечь, но не желая обидеть старушку, он все-таки взялся за кружку.
- Как Валя?
- Нормально, - буркнул он, поспешно отхлебнул, обжегся. Валя была студентка-художница, такая, из тихих отличниц. Часто брала книги и подолгу сидела в читальном зале. В прошлую пятницу она сидела так долго, что дождалась, пока Николай не закончит работу. Он проводил ее до дома. Он вдохновенно и смешно рассказывал ей про мумми-тролллей и почти совсем не заикался. У нее такие удивительные фиалковые глаза... С тех пор монументальная Александра Иннокентьевна в фартуке с джунглями почти перестала сниться Николаю по ночам.
- Позвал бы ее в гости как-нибудь.
- Зачем? - покраснел Николай и отчего-то разозлился.
- Да поглядела бы я, - тихо ответила старушка, ласково смотря на Николая, - все ж мы с твоей мамой-покойницей подругами детства были.
- Еще не хватало! И вообще, захочу, так сам у нее останусь! - развязано заявил он, не вспоминая, что таким же точно тоном разговаривал когда-то со своей матерью. И не видя, как жалко это прозвучало.
Старушка опустила глаза. Николай, ожидая упреков, демонстративно выскреб последнее варенье из вазочки. От чая боль немного успокоилась, и в голове прояснилось.
- Да, - засобирался Николай, вытянул руку, разжал ладонь, - не вы потеряли?
- Нет, - покачала головой старушка, глядя на мокрые от пота камешки. - Ты, Коленька, пил бы поменьше, а? Ботинки купил бы новые.
- Да ладно уж, не учите!
- И разобрался бы, хоть сам для себя, чего же ты хочешь, Коленька...
Он приостановился:
- В смысле?
- Чего ты от жизни хочешь?
- Ой, теть Нин, а? Спать я хочу, вот чего!
Спал он в эту ночь плохо. Под утро приснилось, что пришла в читальный зал женщина, просила у него какую-то книгу и все выкладывала и выкладывала на столик перед Николаем то какие-то ложки, то бублики, то будильник. "Мне нужен только ваш читательский билет!" - повторял Николай. "У меня его нет", - едва слышно сказала женщина. "Тогда чего пришла?!" - грубо гаркнул он. Женщина положила перед ним горсть мокрой жирной земли, а он вдруг увидел, что эта женщина - его мама...
И проснулся.
Долго сидел на пыльном подоконнике, разглядывал необъятные шкафы с книгами, тщательно думал, какой он счастливый: есть трехкомнатная квартира, есть постоянная тихая работа. Простукал и смолк первый утренний трамвай: "То-тэ-та-тэн, то-тэ-та-тен..."{11}
Николай включил телевизор - ему все казалось, что в тишине он различает дыхание родителей.
Следующая неделя промчалась стремительно, измотав Николая непривычным изобилием событий. Один камень он отдал на изучение знакомому-ювелиру - тот как услышал историю о странной находке, так не отставал, пока не заполучил экземпляр. Второй камень Николай вынужден был продать Родгеру Александровичу, очень уж его уговаривал профессор. Денег хватило на операцию библиотечной Нюше буфетчице; все сотрудники несколько дней убеждали растерявшуюся женщину, потом провожали ее в больницу, потом Николай бегал ей за каким-то особым кефиром...
Налетела пятница, завертелось чаепитие с дорогим коньяком и роскошным тортом. На оставшиеся последние две тысячи рублей Николай купил Нине Никифоровне коробку французских конфет и ушел с работы за полночь. Недалеко от дома на него внезапно наскочили, сильно ударили по голове, обыскали, и ничего не найдя, кроме измятой коробки, швырнули ее в грязь и скрылись так же внезапно, как и появились.
Снова, как и в прошлую пятницу, шел дождь. С трудом добредя до своей квартиры, Николай стянул липшую к телу рубашку и долго стоял в ванной, промывая кровоточащую ссадину на лбу. Тошнота подкатывала к горлу, сильно кружилась голова. Тишину нарушал шелест дождя и одинокое тиканье часов. Мучительно терзала обида - старушка так любила шоколад, а такого, французского, дорогого, никогда не могла даже попробовать.
Он вдруг представил себе ее неизменные вазочки с вареньем, простенькие карамельки, и его лицо исказила болезненная гримаса. Еще он думал, что было бы, принеси он эту коробку Александре Иннокентьевне: она, наверное, сказала бы: "Мне чужого не надо", - и неприступно поджала бы губы.
Впрочем, нет, ни за что - этой брутальной женщине не только коробку конфет, а просто цветочек к Восьмому марта подарить страшно. Вот и живет поэтому без мужа, вдвоем с дочерью... Валя же совсем не любит шоколад, она любит маленькие сахарные плюшки из кондитерской, что около остановки трамвая. Завтра - теперь уже сегодня - они договорились встретиться пораньше. Валя уезжает на практику, она хотела сказать Николаю что-то очень важное...
Раздался звонок в дверь.
- Аленька! - открыв дверь, машинально затянул Николай сладко гнусавым тоном, каким, по его мнению, следовало разговаривать с детьми. - Здравствуй! Дядька тут вот, маленько... - Он стыдливо отступил во мрак квартиры.
Девочка протянула Николаю что-то живое, пищащее, закутанное в одеяло. Аккуратно зевнула.
- Мать передать просила.
- Ночью-то?
Николай машинально взял протянутый кулечек, заглянул. И долго смотрел на маленького щенка с длинной и почему-то влажной шерстью, а щенок смотрел на Николая.
- Почему он мокрый?
- Мать его помыла. Он в краске перепачканный был.
- В краске?
- Ну да, фиолетовой. Очень плохо отмывается.
Николай помолчал.
- Ваша Вьюшка ощенилась?
Аля чуть усмехнулась. В полумраке лестничной клетки Николай, кажется, успел поймать на ее лице любимое выражение профессора. "Фюр думмиес". Он вообще часто видел такое выражение на лицах, быть может, потому что всегда его ждал.
- Нет, у нас же пудель, дядя Николай.
Девочка отступила, споткнулась обо что-то.
- Не вы забыли?
Николай проследил за ее взглядом - и увидел под дверью пару ботинок.
- Нет, - мрачно отчеканил он. - Так откуда щеночек, говоришь?
- Мать вчера под вашей дверью нашла, - вздрогнула от непривычного тона Аля, - а нам чужого не надо.
Безымянный щеночек тявкнул и сунул мокрый нос в ледяные ладони Николая.
- У нас тут совсем дурка?! Я сам вполне могу себе позволить купить новые ботинки, если сочту нужным! - страшно орал Николай спустя каких-то полчаса. Разбуженная Нина Никифоровна только причитала вполголоса, щурилась на свет.
- Коленька, как ж ты так...
- Вы мне ботинки на коврик положили, спрашиваю? Вы! Больше некому! А собака? Зачем мне чертова собака?
- Не я, Коленька. Твоя голова...
- Все с ней в порядке, с моей головой! Идите вы к черту с вашей благотворительностью!
Новые ботинки сочного апельсинного цвета отправились в мусорный бак. А Николай, заперев в своей квартире скулящего фиолетового щенка, решительно отправился к Родгеру, положив в карман все оставшиеся зеленые камни.
- Решили остальные мне продать? - с радостной ноткой поинтересовался профессор, отпирая дверь. Похоже, он вообще никогда не спал. На Родгере был темно-малиновый халат и тапочки на босу ногу. - А что у вас с головой?
- Что продать?
- Изумруды.
- Ах, это... - Николай небрежно потрогал повязку. - Да так, обычное дело, мужики кошелек попросили, ну я не дал, да так и пошло вот. Обычное дело! Я тоже в долгу не остался, у меня удар левой...
- Так продадите?
- Что?
- Изумруды, - терпеливо повторил профессор.
- Нет!
- Неужели хозяева нашлись?
- Да нет же!
- Тогда что?
- Ботинки, ботинки мне подкинули! И собаку! Вы что-то там говорили про статистику - вот вам статистика! Три раза - и все под мою дверь! А?
Родгер как-то судорожно дернул щекой. На его обычно невозмутимом лице появилось странное выражение - смесь удивления, радости и настороженности. Впрочем, Николай этого не заметил.
- Не кричите. - Родгер посторонился, жестом приглашая Николая войти. Квартира профессора всегда напоминала Николаю новогодний праздник, но какой-то абсурдный, навечно затянувшийся, как чаепитие мартовского зайца. И в жару, и в мороз, и днем, и ночью эта квартира была одинаковой. Комнаты с задернутыми плотными шторами освещались только узкими ленточками подсветки книжных полок, и этот свет искрился в разноцветных стеклянных шариках, как попало лежащих на книгах, а иногда и просто небрежно рассыпанных на широких чертежных столах и раскидистых креслах. О назначении шариков Родгер никогда не распространялся, а Николай и не спрашивал, полагая их чем-то вроде чудаковатых предметов интерьера. Шарики эти занимали странную, но исключительно важную нишу в жизни Родгера Александровича - иногда профессор мог прервать разговор на полуслове, внезапно сорваться с места, схватить какой-то шарик и долго молчать, просто держа его в руке, точно череп бедного Йорика.
Спустившись вслед за профессором по внутренней лесенке вниз, Николай оказался в большой зале без окон, в центре которой на низкой бетонной плите покоился гигантский куб - больше пяти метров по ребру. В нем в мутных разводах сновали рои разноцветных шариков. Вдоль стен тянулись полки с наполненными шариками кубическими сосудами поменьше. Роджер взял один куб, потряс. Крохотные блестящие шарики, как снежинки в новогодней игрушке, закружились в бесцветной жидкости и опали.
- Здесь доминирует только один закон - закон Ньютона, и поэтому все шарики ведут себя одинаково, - без всякого вступления сообщил он Николаю.
Николай тоскливо вздохнул. Никакой лекции сейчас не хотелось.
Родгер взял еще куб, с зеленой полосой жидкости внутри. На этот раз осела только часть шариков, а некоторые зависли в полосе.
- Часть шариков сделана из вещества, которое взаимодействует с этой вот зеленой жидкостью.
- И что? - рискнул поторопить профессора Николай.
- Это простейшая имитация понятия "цель". Для части шариков цель стала другой - остаться в зеленой полосе.
- Ага...
Родгер подвел Николая к центральному гигантскому кубу. Профессор заметно волновался, все время облизывал тонкие губы.
- Здесь множество жидкостей, которые взаимодействуют и которые не взаимодействуют друг с другом. Здесь множество шариков из разнообразных веществ...
Николай смотрел непонимающе. От пестрого движения шариков рябило глаза.
- Это имитация целей для самой сложной живой системы - для человеческого общества.
- А при чем тут мои изумруды, ботинки, щенок? - Оглядываясь по сторонам, он заметил большой люк в полу.
- Я сам выбираю состав шариков и жидкостей, и поэтому, казалось бы, я всегда могу совершенно точно сказать, как и куда будет двигаться каждый шарик. Казалось бы... но нет. Изредка происходит иначе. Иногда моя система ведет себя так, как если бы в моем кубе были еще шарики... которых на самом деле там нет. Как будто эти несуществующие на самом деле шарики как-то двигаются, как-то искажают пути других, подчиняются каким-то своим целям, понимаете?
- Пока не очень, - промямлил Николай, подмечая, наконец, нездоровый блеск в глазах профессора.
- Просто замените шарики людьми! Каждый из нас постоянно взаимодействует с огромным количеством других людей - посредством личного общения, книг, телевизора... Все наши цели, стремления, желания есть результат этого сложнейшего взаимодействия. Изумруды, собака, ботинки - да что угодно! - появились, как если бы их кто-то принес, хотя на самом деле никого не было, понимаете? Это первое реальное подтверждение моей теории! Вы не представляете... - Голос Роджера сорвался.
- Как может что-то быть принесено... никем? Сказка про Алису? - Николаю как-то не по себе было видеть профессора в таком волнении.
- А как могут звезды и галактики двигаться под влиянием невидимой темной материи?
- Не, ерунда какая-то, извините. И ваша темная материя - тоже. Зачем так сложно объяснять то, что можно объяснить проще?
- Да нельзя проще, нельзя! Тут все изначально сложно! Есть очень много шариков и очень много связей между ними - это очень сложная система, понимаете? Сложная система - это не просто сумма своих составляющих. Сложная система сама порождает нечто новое. Возникновение мира, невидимого, но влияющего на наш реальный мир - это следствие возрастающей сложности системы...
- "Так и есть, как ты говоришь..." - тихонько пробурчал Николай.
- Чем больше шариков в кубе, тем чаще происходят такие вот непредсказуемые, не укладывающиеся в начальные параметры аномалии. Человеческое общество - это очень сложная система, не так ли?
- Люди - не шарики.
- Да, людей значительно больше. Особенно мертвых.
- Что? - вздрогнул Николай.
- Достоевский, Лем...
- Книги, да, я понял.
- Так вот, людей больше, а значит, с людьми такое должно случаться еще чаще. Чаще - это означает, что статистическими методами можно легко построить закон распределения этой аномалии, - вдохновенно подытожил Родгер, посверкивая глазами. - Как только я пойму законы этой аномалии, которую пока для краткости обозначим господь бог, я смогу однозначно предсказывать поведение любого человека.
Люк в полу вдруг показался Николаю дверью в еще более обширный зал, пол которого был точно гигантский аквариум, заполненный миллиардами миллиардов шариков, с дном, уходящим куда-то в невообразимую глубь планеты. Под фундаментом его тихой пятиэтажки помещался некий Абсолютный Оракул, рассчитывающий все колебания каждой человеческой души, все поступки, все желания...
- А что у вас там? - ткнул пальцем в люк Николай.
- Банки с компотом, - упал с высоты научных рассуждений профессор. - Послушайте, Николай, если позволите, я очень хочу быть в курсе, если еще что-нибудь такое с вами произойдет. Хорошо? А еще лучше - вы все записывайте, записывайте подробнейшим образом. Мне бы хотелось, чтобы вы рассказали о ваших наблюдениях некоторым моим знакомым. И подумайте о ваших изумрудах - мне очень нужны такие, для новых шариков. Понимаете, их свойства...
Николай устало кивал. Он получил ответ на свой вопрос, но тот не удовлетворил его. Николай только понял, что ничего иного от профессора все равно не получит. С другой стороны, чем не ответ? Чем он плох? Тем, что не укладывается в рамки обыденного мировоззрения? В свое время теория относительности тоже не укладывалась. Да и потом, разве Родгер мог так уж сильно ошибиться в своей теории? Все-таки ведь профессор.
Родгер проводил его до двери. Суетливо замешкался у входа и смахнул с полки рукавом халата блюдце с горкой шариков. Они звонко разлетелись на осколки, упав на плитку прихожей.
Николай наклонился и поднял кусочек зеленой стекляшки. Поднял и упавшее блюдце, точно такое, как нашел у себя под дверью.
- Опаньки.
Они постояли некоторое время: Николай, хмуря брови, и Родгер Александрович, переминаясь с ноги на ногу.
- Хотели, значит, доказать свои теории, господин профессор? Обидно всю жизнь работать, а результатов иметь нуль, да? У меня, вы знаете, нет ни высшего образования, ни степени, ни званий, ни титулов, но я не и-идиот, господин профессор. Я не идиот! Да, ваши ботинки я, у увы, не смогу вам вернуть, а вашу шавку сегодня же выкину на улицу. А стекляшечки - нате! Бесплатно! - Он с силой швырнул "изумруды" под ноги профессору, они покатились в разные стороны.
До крайности изумленный Родгер не успел произнести ни слова, как Николай вылетел вон, шарахнув обитой дорогой красной кожей профессорской дверью. "И деньги ведь, деньги еще дал мне, подлец! Как возвращать-то ему теперь..."
Часы показывали четыре утра. Безымянный щенок встретил Николая радостным визгом и большой лужей на полу. Николай зло отпихнул его ногой, с грохотом захлопнул и запер дверь. От головной боли сводило челюсти и дергало затылок. Раздался телефонный звонок.
- Николай? Я про тот зеленый камень, что ты мне давал. - Приятель-ювелир тяжело дышал в трубку.
- Да какой еще камень, - процедил Николай, - плюнь и забудь. Это тут один решил со мной поиграться, сволочь интеллигентская.
- Этот камень...
- Оставь, а!
- Это изумруд.
- Да ну?
- Да послушай же! Дело не в том, что это изумруд, дело в огранке.
Следующие десять минут измученный Николай силился представить себе длинную полоску, "склеенную" из многоугольных ячеек, каждая из которых была меньше предыдущей. Полоску же затем следовало скрутить таким образом, чтобы получилась сфера без зазоров...
- А шел бы ты, а! - не выдержав, взревел разъяренный библиотекарь.
- Апельсин, апельсин ты чистил, не отрывая ножа?
- Да и-иди к черту со своим а-апельсином!
- Ячейки уменьшаются, до размеров кристаллической решетки, а возможно и дальше...
- Дальше? До многоугольных электронов, что ли? Перестаньте вы все делать из меня идиота!
- Послушай, я у физиков консультировался, они сказали...
- Боже, вот только избавь меня от терминов!
- Коротко говоря, такое невозможно, Николай! - выпалил ювелир.
- В смысле?
- Такую огранку невозможно сделать. Ну нет таких технологий. Нет теорий, нет инструментов. Послушай, а откуда ты этот изумруд взя...
Николай положил трубку. В его мозгу вся громоздкая конструкция теорий Родгера, точно тяжело нагруженная баржа, уйдя было за горизонт, начала вдруг разворачиваться назад. Каждое слово, сказанное профессором, теперь надо было вспоминать и интерпретировать иначе. У Николая не было на это сил.
Щенок ласково ткнулся было в щиколотку Николая, тихонечко заскулил.
- Пшел вон!
Достав с книжной полки бутылку водки и стакан, он налил и выпил. Потом еще раз налил и выпил. Дошел до подоконника и сел в любимой позе, подтянув колени к животу. Когда он был маленький, то часто прятался так от мамы.
- То-тэ-та-тэн, то-тэ-та-тен, то-тэ-та-тен, - проехал внизу трамвай.
В голове делалось пусто и приятно. Появившиеся вскоре мысли унесли Николая совсем в иную плоскость, подальше от сложных систем и многоугольных электронов.
- Вот взять ангелов-хранителей, так? - сказал он трещинке на оконной раме. - Люди верят, что они существуют. Когда происходит что-то особенно хорошее, то люди говорят, что это их ангел-хранитель постарался. Избежал человек аварии - значит, ангел-хранитель помог. Гмм... А если человеку нужны ботинки, то может ли ангел-хранитель доставить их ему к дверям квартиры? - Николай озабоченно нахмурился, такое поведение не вязалось с его представлениями об ангеле-хранителе, которые он время от времени получал от набожной Нины Никифоровны вместе с карамельками.
Он вылил в стакан остатки из бутылки.
- Тогда сам всемогущий... Господь Бог! - Он попробовал на вкус эти слова, но не ощутил ничего кроме горечи и тошноты. - Но не тот бог, который сидит невидимкой в родгеровых аквариумах и тихонько подпихивает разноцветные шарики.
Он снова потерял нить рассуждений и решил начать сначала:
- А как все началось? Изумруды, или что там это такое на самом деле, - в пятницу, потом щенок и ботинки - тоже в пятницу. В пятницу! О, никак Господь подает по пятницам? - Николай захихикал, поерзал. - Так, а в позапрошлую пятницу не подавали ли мне чего?
И замер. В позапрошлую пятницу он первый раз в жизни провожал до дома девушку. Валю. Николай надолго замолчал, напряженно смотря невидящим взглядом в окно на светлеющие силуэты деревьев. К черту родгеровы теории. Хотя бы потому к черту, что нельзя назвать случайными изумруды, ботинки, щенка. Тут налицо система, нацеленная лично на него, на Николая! Кто-то... то есть некто... Проклятье! Одним словом, тот, кто это все принес, знал о Николае достаточно много - знал, например, что ему нужны новые ботинки. Он, Николай, не смог воспользоваться ценностью - изумрудами - чтобы обратить их в деньги для собственной пользы, и тогда этот некто принес ему вещи первой необходимости... в натуре.
И собаку, собаку принес - для души, что ли, когда понял, что ему, Николаю, нет дела даже до вещей первой необходимости - ну как же, ведь он, Николай, даже дыру в брюках на заднице зашить не сподобился. Логичные рассуждения? Да уж не хуже, чем у профессора!
Валя... Что, неужели Валя - это предмет первой необходимости, подсунутый ему, Николаю, неким всемогущим добреньким созданьицем, темной материей человеческого общества, внеземным мастером по огранке изумрудов...
- Все, значит, можешь, - зло забормотал вдруг Николай, - все можешь, все знаешь, знаешь, чего хочу, да?! Тогда слушай, ты, пусть здесь и сейчас будут мои родители, а еще пусть я буду снова маленьким, снова будет тот Новый год, когда мне подарили первые санки, пусть будет шоколадный торт, пусть будут мои друзья... Нет! Не смей! Я не хочу этого! Я не хочу, чтобы они увидели, во что я превратился. Хотя пусть! Пусть видят! Но нет, не надо, слышишь, не надо их сюда, слышишь... Валенька... а что Валя? Все равно она ведь скоро узнает, какое я ничтожество, и уйдет, и бросит меня. Так что зря ты старался, кто ты там ни на есть, слышишь? И не нужно мне твое сочувствие и вспомоществование. Мне ничего от тебя не нужно!
Последние слова он проорал в голос - и вдруг вспомнил, что приятель-ювелир знаком с Родгером: он, Николай, сам их как-то и познакомил. Ай да профессор! Подумать только, какая сложная игра. И почти ведь добился, что Николай поверил во весь этот гадкий розыгрыш...
Скрежет поворачиваемого ключа заставили кровь прилить к голове. На мгновение Николаю стало трудно дышать от какого-то липкого ужаса. Входная дверь открылась и захлопнулась. Николай кубарем слетел с подоконника. Выбежав на лестничную клетку, он увидел промелькнувшего щенка, услышал дробный топоток маленьких лапок и, едва не полетев вниз головой с лестницы, побежал следом.
Холодный воздух ударил в лицо, когда Николай распахнул дверь на улицу. Ошалело огляделся, щуря близорукие глаза. Щенок был уже далеко. Только это уже был не щенок. Большой, выше Николая, ком чего-то пестрого быстро катился по безлюдной улице вдоль ограды парка и через мгновение исчез за поворотом.
Не в силах вымолвить ни слова, Николай обхватил виски ладонями и медленно поплелся домой. На полу перед квартирой Александры Иннокентьевны стоял огромный букет нежных фиолетовых ирисов.
Давид Азоф Две весны
В ночь с субботы на воскресенье зима попыталась вернуться в город. Воспользовавшись наступившей темнотой, она минусовой температурой и изморозью на асфальте прокралась в город и самодовольно обложила его тяжелыми свинцовыми тучами, готовыми пролиться дождем, а может, и мокрым снегом. Проснувшиеся утром горожане выглянули в окно, разочарованно вздохнули и разбрелись по своим воскресным делам. Казалось, весна, давеча порадовавшая город несколькими солнечными днями подряд, проигнорировала выпад зимы. Однако ближе к полудню подул ветер. Сначала тихо, робко, а потом все сильнее и сильнее. Хоть ветер и дул с юга и был не теплым, некоторые горожане все же смогли уловить в нем намеки на забытые за долгую зиму запахи, и сердце у них радостно ёкнуло от приятных предчувствий. Непонятно, что было в этом ветре. Может, это был запах пыльных среднеазиатских дорог? А может, горожанам почудилось, что ветер принес с собой терпкий запах африканской саванны? Так или иначе, ветер дул все сильнее и сильнее. Весна пыталась оттеснить Зиму дальше на север. Но Зима не хотела сдаваться. На город полился холодный дождь. Пытаясь удержать себя над городом, тучи, как медузы, вытянули вниз на город щупальца дождя и пытались ухватиться ими за дома и деревья. На протяжении нескольких часов Зима поливала город дождем, а Весна ветром пыталась отогнать от города тяжелые тучи. Около шести вечера терпение у обеих дам закончилось. Высоко в темном небе они схлестнулись над городом так яростно, с таким грохотом, что вниз полетели искры. Противостояние за город длилось всю ночь. Сверкали молнии, гремел гром и лил дождь. Только под утро Зима сдалась и отступила. Наступила тишина, от которой я на несколько минут проснулся. А может, я проснулся оттого, что мне приснилась юная стройная дева с венком из полевых цветов на голове? У нее были голубые смеющиеся глаза, веснушки и золотистые волосы до пояса. Наверное, это была Весна. Она улыбалась. Она победила Зиму. А я, кажется, влюбился. Во сне. В принцессу Весну. Я лежал в темноте, пытаясь вспомнить и удержать в памяти ее ускользающий образ, и все же незаметно для себя заснул.
А наутро был понедельник. Яркий, весенний, без единого облачка. Вымытый с ног до головы ночной бурей город сверкал в золотистых лучах утреннего солнца. Воздух был прозрачен и пах мокрой землей. Он был такой вкусный, что его хотелось есть ложечкой. Я сделал глубокий вдох перед тем, как нырнуть в метро, спустился на эскалаторе на перрон и стал ждать поезда. Часы над тоннелем показывали 8:35. Табло, показывающее время, оставшееся до прибытия поезда, высвечивало 1:05. Из тоннеля подул теплый пахучий ветер.
Несколько месяцев назад я устроился на работу в проектный институт и на работу каждое утро ездил в метро. От дома до работы ехать четыре остановки, на пятой я схожу, прохожу пару кварталов и попадаю в свой проектный институт - девятиэтажное здание на проспекте. Седьмой этаж, комната 720. Там я провожу примерно девять часов своей жизни, участвуя, как могу, в проектировании морских месторождений нефти и газа. После работы я опять ныряю в метро и еду домой. В будние дни все это повторяется изо дня в день. Когда каждый день едешь в одно и то же время, по одному и тому же маршруту, в одном и том же вагоне метро, то через какое-то время начинаешь замечать завсегдатаев. Некоторые из них уже стояли на перроне. Некоторые будут в вагоне, а другие зайдут на следующих станциях. Рядом со мной стоял один из таких "знакомцев", который даже и не подозревал о моем существовании. Это был солидного вида мужчина лет пятидесяти, в шляпе, с дипломатом в руке. Одет он был в плащ, из-под которого был виден костюм и галстук. Вот сейчас придет наш поезд, он сядет в него, вытащит из дипломата книжку и будет читать. Я сойду раньше, и куда он поедет дальше и зачем - мне неведомо. Наверное, это какой-нибудь чиновник, у которого все в этой жизни хорошо и размеренно. Жена, дом, дети. Может, уже внуки. Каким я буду в его возрасте? Кто знает? Ну, да ладно, будет это ещё не скоро.
Прибыл поезд, с шипением открылись двери вагона. К счастью, эта ветка метро не очень сильно нагружена, в вагонах нет давки, и большинство пассажиров почти всегда удобно располагается в вагонах. Можно было бы сесть, но я по привычке устроился сбоку от противоположной двери, прислонившись к боковине пассажирского дивана. Мой знакомый господин в шляпе зашёл следом, удобно расположился на сиденье, достал из дипломата книжку и стал читать. Как все предсказуемо!
На следующей станции двери вагона открывались уже с той стороны, где стоял я. На этот раз в вагон вошла необычно большая группа людей. Пожилая пара, несколько молодых людей, по виду студентов, большая группа спортсменов в спортивных костюмах и с большими сумками через плечо. Все вошедшие пассажиры разошлись по вагону, только напротив меня осталась стоять высокая, почти с меня ростом, девушка. Была она одета в джинсовую куртку-"варенку" с поднятым воротником. У нее не было веснушек и венка на голове, а золотистые волосы, похоже, были собраны на затылке. Но в остальном это была принцесса Весна, которую я видел прошлой ночью во сне.
Я думал, что, зайдя в нашу комнату на седьмом этаже, я поздороваюсь с коллегами и, перекинувшись с ними парой обыденных, ничего не значащих фраз, уткнусь в свой чертеж. Меньше всего мне сейчас хотелось с кем-то разговаривать. Хотелось побыть одному. Чтобы никто меня не дёргал. Мои мозги сейчас были заняты другим.
Принцесса Весна сошла на той же станции, что и я, и так получилось, что примерно половину пути к своему институту я невольно шел за ней. Потом она свернула налево, а я пошел своей дорогой. "Неужели я сейчас наяву видел человека, приснившегося мне всего несколько часов тому назад? Как? Хотя ничего мистического в этом нет. Наверное, видел ее на перроне или в вагоне, в толпе. Подсознание ее запомнило, а потом нарисовало мне ее во сне. Наверное". Мои размышления прервал телефонный звонок. Звонил начальник отдела, попросил меня зайти. Как некстати...
- Можно? - спросил я, заглядывая в полуоткрытую дверь в кабинет шефа.
- Да, заходи. Садись.
Я сел. Начальник затушил сигарету в переполненной пепельнице и сказал:
- На четверг планы есть? Намечается небольшая поездка в море. Сможешь?
- Да, не проблема.
- Ну хорошо. Начинай собираться тогда.
- А на сколько дней?
- День, может, два.
- По какому проекту? На какую платформу?
Начальник назвал платформу и проект.
- Ясно, - сказал я, хотя ясного было немного. - Что взять?
- Ну, как всегда, ты уже в море был пару раз, знаешь. Еды желательно такой, чтобы пару дней не портилась, водки бутылку. Литр. Я тоже возьму. Вечера коротать. Черновой бумаги побольше бери, эскизы делать. Оденься потеплее. Не смотри, что в городе солнце светит. Море ещё холодное. Вчера видел, что творилось?
Я кивнул.
- А на чем пойдем? На вертолете или...
На месторождении, которое назвал начальник, я ещё не был. Да и немудрено. Месторождений разных, которыми занимался наш институт, было довольно много, а я только пару месяцев как начал работать в этой проектной организации и побывать или ознакомиться даже поверхностно со всеми объектами не успел.
- На то месторождение вертолеты не летают. Обычно. Поэтому на кораблике.
- Ясно...
В командировке в море до этого я был всего пару раз. Первый раз до платформы добирались на вертолете, второй раз - на "кораблике", как говорит начальник. И если честно, вертолет мне понравился больше. Вертолет - это мощь! Когда начинается посадка, подходишь к нему, он яростно жужжит рулевым винтом, крутит лопастями, и звук такой: тью!-тью!-тью!-тью!-тью!-тью! И чувствуется, что рвется в небо, видно, что пилот с трудом удерживает его на земле. И кажется, оказавшись рядом с этой мощью, сам заражаешься ею. Мне тогда даже захотелось закричать от охватывавшего меня возбуждения. Все равно никто не услышал бы моего крика. В общем, вертолет - это супер! Крутая вещь! Да и садится сразу на платформу, так что никаких проблем с высадкой.
На кораблике тоже неплохо, но высадка может быть немного рискованной. И укачало меня в прошлый раз немного. Погода была, самая что ни на есть, дурацкая. Ветер с дождем. Кораблик наш кидало с волны на волну. Волны были небольшие, правда. Но меня все равно с непривычки замутило. Хорошо сообразил, что мне лучше встать, а не сидеть. На ногах качка никак на меня не влияла. Но стоило сесть, как в желудке начинало крутить. Уж не знаю почему. Может, со временем привыкну?
Мне действительно нравилось ходить в море. Где ещё можно так забесплатно покататься на вертолете или на кораблике? Да и приключение своего рода. В прошлый раз пришлось высаживаться на эстакаду при качке. После нескольких часов несильной, впрочем, болтанки наш кораблик подошёл к эстакаде, развернулся кормой и стал подходить на тихом ходу к причальной площадке. Мы уже стояли на корме, готовые высадиться. Мы - это я, инженер из нефтегазодобывающего управления и один из экипажа кораблика. Моторист? Механик? Не знаю. Он первым шагнул на причал и приготовился подстраховывать нас. Корма кораблика то поднималась на волнах выше уровня причальной площадки, то опускалась ниже, и чтобы высадиться, надо было поймать тот короткий момент, когда корма окажется на одном уровне с причалом, и сделать шаг. Или это называется прыгнуть?
- Не боишься, молодой? - спросил меня инженер, стоящий рядом.
- Нет, - я мотнул головой.
А в голове мелькнула мысль: "А ведь нам в институте не говорили, что по работе придется делать такие акробатические трюки".
- Смотри, это несложно. Самое главное - шагай на платформу тогда, когда корма идёт вниз, а не поднимается вверх. Только не мешкай, - сказал инженер.
Я кивнул. Он встал совсем у края на корме и в подходящий момент просто сделал шаг. Совершенно спокойно. Он сразу же повернулся ко мне и жестом пригласил повторить его действия. "Хорошо бы не опозориться и сделать все правильно", - подумал тогда я. Я встал ближе к краю, волна подняла корму над площадкой, потом стала опускаться; в нужный момент я шагнул правой ногой на причал, инженер и матрос подхватили меня за руки, и сразу же корма кораблика ушла из-под моей левой ноги. Получилось! Не осрамился! О том, что я мог бы запросто свалиться в холодную воду или нога моя могла бы застрять между кормой и причалом, я не думал. Мы стояли на насквозь ржавой, мокрой площадке. Дул холодный осенний ветер. Моросил дождь. Инженер махнул рукой, и кораблик с вернувшимся на него матросом отошёл от причала на безопасное расстояние.
- Ты самое главное смотри под ноги. Видишь, здесь все прогнило. Настил может провалиться под ногой.
- Хорошо, - ответил я и осмотрелся.
Вокруг, куда ни глянь, - море. На небе свинцовые тучи. На горизонте вышки. Но их из-за тумана почти не видно. Темное море, не переставая облизывает со всех сторон облепленные водорослями и ракушками сваи, на которых стоит кажущаяся бесконечной ржавая эстакада. От осознания того, где я нахожусь, у меня даже голова закружилась. Или это от того, что больше нет качки?
- Ну что, молодой, знаешь, что будешь делать, и зачем приехал? - спросил инженер.
"Молодой"... Понятно было, что для него я был неопытным юнцом, только окончившим институт и нуждающимся в постоянной опеке. Да и вообще, для всех, связанных с моей работой, я был "молодой". Сокращённо от "молодой специалист".
- Да, - сказал я, хотя полной уверенности не было.
- Ну, пошли тогда.
И он поднялся по ржавой лестнице на уровень самой эстакады. Там, где непосредственно лежали трубы. Все, что мне тогда нужно было сделать, - это замерить расстояние между трубами, их диаметр и расстояние до опор под ними. И из-за этого мне пришлось переться из города час на автобусе сначала на полуостров, где находилось нефтегазодобывающее управление, а потом часа два или три на кораблике только в одну сторону с полуострова до эстакады. Все для того, чтобы потратить минут сорок на ржавой эстакаде посреди осеннего сурового моря.
- Надо тебе набираться опыта, - сказал начальник, вытаскивая меня из воспоминаний, в которые я провалился. - Видишь, в отдел по блату набрали девиц, в море пойти некому.
- Да я с удовольствием. Мне интересно, - ответил я.
- Отлично, - похвалил меня начальник и вдруг засмеялся. - До того, как ты пришел к нам, мне пришлось поехать на месторождение с Анной. Знаешь ее?
- Да, - сказал я.
Анна была женщиной средних лет из соседней комнаты. Я ее, как и многих других, часто видел в коридоре во время перерыва. Больше ничего я о ней не знал.
- Представляешь, эта дура умудрилась надеть юбку! Для поездки в море!
- Н-да... - протянул я.
Я решил не комментировать поступок Анны. Сам даже не знаю почему. Хотя, конечно, понимаю, что юбка не очень подходит для того, чтобы ездить на морские месторождения.
- Хорошо, не надела туфли на каблуке, - проворчал начальник. - Вообще-то нам положена спецодежда для поездок по объектам. Каска там, сапоги, комбез... Но, сам понимаешь, все разваливается и строится заново...
Я кивнул. Несколько минут начальник сидел в задумчивости, потом продолжил:
- Н-да... Хотя пока только разваливается... Мы тогда прибыли на платформу на вертолете, - начал рассказывать начальник.
Он сделал паузу, чтобы сделать последнюю сильную затяжку, задержал дыхание, затушил сигарету в переполненной пепельнице и, выпустив струйку к потолку, продолжил:
- А когда наступило время возвращаться, оказалось, что вертолета нам не дадут. Оказалось, пока мы осматривали оборудование, к платформе подошло крановое судно и стало демонтировать проржавевшую причальную площадку. Чтобы поставить новую. Стрела крана теперь возвышалась рядом с крышей жилблока, там, где вертолетная площадка. И поэтому вертолет там уже не мог сесть, чтобы нас забрать.
- И вы решили остаться? - предположил я.
- Не-е... Как я останусь? Мы планировали однодневный визит.
Начальник встал, включил в розетку самодельную электроплитку, на которой стоял старый, видавший виды, когда-то электрический алюминиевый чайник. Снял крышку, налил из трёхлитровой банки в чайник воды, сел за стол, закурил очередную сигарету и продолжил:
- Я, конечно, стал выяснять, какие у нас варианты. Тут мне механик платформы говорит, мол, им по плану положено провести испытание спасательных шлюпок. Их все равно надо будет спускать на воду. Так вот, они нас на спасательной шлюпке отвезут на соседнюю платформу, и уже оттуда нас заберёт вертолет. Ну, я согласился, конечно. Лето, погода - полный штиль. Никакого риска я не видел. В общем, спасательную шлюпку в подвешенном состоянии завели, чтобы убедиться, что двигатель работает, и опустили на воду. Мы с Анной в сопровождении главного механика спустились к причальной площадке - не ту, которую демонтировали, а другую, что с противоположной стороны. Там нас уже ждала спущенная на воду шлюпка, и тут...
В дверь постучали и, не дожидаясь разрешения, открыли.
- Можно? В дверном проёме стояли ГИПы - главные инженеры проектов. Сейчас должно было начаться совещание.
- Я пойду? - спросил я, вставая.
- Да, в общем, как договорились. Готовься к поездке в четверг. И уже обращаясь к ГИПам:
- Проходите, товарищи... Проходите, господа. Садитесь.
Каждое утро двух последующих дней перед поездкой в море, то есть во вторник и среду, я видел Принцессу Весну в вагоне метро. Каждое утро она входила в вагон на следующей станции и становилась напротив меня. За эти два дня мы ни разу не встретились глазами, и мне казалось, она не подозревает о моем существовании. Боясь, что она перехватит мой взгляд, я старался на нее не смотреть. Только косился на ее отражение в темных окнах вагона. У нее были правильные черты лица ожившей эллинской статуи и ещё что-то от лебедя. Трудно сказать что. Не знаю. Так или иначе, все эти дни в моей груди горело пламя, мешавшее мне дышать. Каждое утро она выходила из вагона на нашей станции, а я, замешкавшись на секунду, выходил следом и, пока была возможность, шел за ней. Все время, когда мои мозги не были заняты работой, а часто даже во время работы, я думал о ней.
В среду утром начальник, увидев меня в коридоре, сказал:
- Звонили из НГДУ, завтрашняя поездка переносится на пятницу.
- Да, хорошо, - ответил я.
- Ты чертежи из архива заказал?
- Сейчас как раз иду, - соврал я.
- Не мешкай с этим, можем не успеть.
Первое, о чем я подумал, было то, что теперь я смогу увидеть Принцессу Весну ещё один раз. В архив, находящийся на первом этаже, с нашего седьмого я стал спускаться пешком по лестнице. Неохота было вызывать лифт. Лестницей в основном пользовались, когда лифт не работал или когда в здании вдруг отключался свет. Почти на каждой лестничной площадке курили, поэтому воздух здесь был горький, отвратительный, но мне не хотелось сейчас ехать в тесной кабине лифта, хотелось побыть немного одному. Значит, завтра я опять ее увижу. Интересно, где она работает? Мне ни разу не пришло в голову проследовать за ней до конца и выяснить, куда она идёт. Хотя зачем мне это? Что это мне даст? Может подсказать мне, кем она работает. И что? Я вдруг спохватился. Надо позвонить домой маме и сказать, что наша командировка откладывается на один день. А то сегодня она собиралась нажарить мне картошки с котлетами для поездки на платформу. Теперь это лучше сделать завтра вечером. Свежее будет. Папа смог раздобыть палку копченой колбасы на завтрак и на ужин. Мне осталось только купить бутылку водки и хлеб. Я спустился в архив, заказал чертежи и, вернувшись в комнату, позвонил домой маме.
На следующее утро я встал пораньше и, доехав до станции, где обычно в вагон садилась Принцесса Весна, стал ждать ее на перроне. Мне хотелось продлить наше совместное путешествие в три станции. Может, произойдет что-то такое, что позволит нам перекинуться парой слов? За минуту до прибытия нашего поезда на перроне появилась она, встала в трёх шагах рядом. Я видел её боковым зрением. Все прошло как обычно. Прибыл поезд, я пропустил ее вперёд, и мы заняли свои обычные места напротив друг друга. Только на этот раз я позволил нашим взглядам пересечься несколько раз. Доехав до нашей станции, мы одновременно вышли из вагона и параллельными курсами пошли в сторону эскалатора. Вокруг нас никого не было. И тут я неожиданно для себя сделал шаг в ее сторону и, оказавшись рядом, сказал:
- Простите, девушка, я очень извиняюсь, можно с вами познакомиться?
"Господи! Что я делаю?!" Кажется, мой голос дрожал. Я видел её лицо. Оно было каменным. На меня она даже не посмотрела. Мое сердце бешено стучало.
- Я спешу, - бросила она.
И все! И это все, на что меня хватило! Я остановился, позволяя ей уйти. От охватившего меня нервного возбуждения я чувствовал слабость. Мои руки и ноги дрожали - не в моих привычках приставать к девушкам на улице. "Ну все! В следующий раз я ее увижу уже после командировки, - подумал я. - Интересно, как это будет?"
В ответ на ее "Я спешу" надо было сказать: "Давайте спешить вместе" и завернуть какую-нибудь шутку, чтобы разрядить обстановку, но... Я стоял на палубе идущего к платформе "кораблика" и все "пережевывал" и "пережевывал" свое вчерашнее фиаско в метро. С одной стороны, я сделал то, что должен был сделать. Честно, предельно вежливо подошел и сказал, что хотел бы познакомиться. С другой стороны, настоящие мачо делают это не так прямолинейно, но эффектно, так что добиваются успеха мгновенно, сразу же сражая возлюбленную наповал своим чувством юмора и остроумием. Ну да, я ведь не мачо, я простой инженер. И действовал я спонтанно... Ну, почти спонтанно... Эх... Хотя чего ты хочешь, в любом случае она отреагировала так, как должна была отреагировать.
"Кораблик" наш, на котором мы в этот раз шли по морю, был большой, и качка на нем чувствовалась мало. Это был корабль обеспечения морских месторождений. Передняя часть у него была очень высокой, там помещался мостик, машинное отделение, каюты, камбуз, он же кают-компания. А задняя часть, довольно низкая, предназначалась для крупногабаритных грузов - контейнеров, труб, всякого оборудования - и сейчас пустовала. Со стороны корабль выглядел как какой-то огромный головастик, по конфигурации напоминая грузовик, и фактически им и являлся. Так как от причала до платформы идти было где-то часа три, никаких кают нам не полагалось.
Погрузившись на корабль на пристани, мы с начальником вначале сели на камбузе, но даже на таком большом и тяжёлом корабле меня начало укачивать. Поэтому я всё время ходил или стоял. От нечего делать и из любопытства я облазил корабль везде, где только можно. А можно было, конечно же, не везде. Конечно же, я не пытался подняться на мостик, там где капитан, или спуститься в машинное отделение, но я несколько раз постоял на самой передней части корабля и смотрел, как корабль носом рассекает волны. На грузовой палубе мне показалось интересным то, что настил палубы был деревянным. Наверное, это было сделано для того, чтобы не повредить грузы и предотвратить скольжение. И ещё, на корме совершенно не было перил или каких-либо барьеров, только натянутая грязная верёвка. То есть, подойдя к самому краю, можно было запросто поскользнуться и упасть за борт в холодную воду, но, похоже, никого это не волновало.
В начале нашего пути мы сначала проплывали мимо эстакад, и я тогда понял, насколько далеко они простираются в море. Потом эстакады пропали за горизонтом, осталось только море - невообразимое количество тёмной воды вокруг. Я смотрел вниз на непрозрачную тёмную воду за бортом и чувствовал, насколько здесь глубоко, и всё удивлялся тому, как может быть такое количество воды в одном месте.
Погода была холодная, пасмурная, иногда накрапывал дождик, и я время от времени заходил погреться в кают-компанию, но для этой поездки я оделся очень тепло, а в кают-компании было очень жарко и накурено, и поэтому надолго я там не задерживался. Начальник, похоже, был знаком с некоторыми нашими попутчиками и сел резаться с ними в домино, совершенно обо мне забыв. Мне уже давно хотелось кушать, но, похоже, никто здесь не собирался обедать, а доставать свои припасы и кушать, когда никто вокруг не ест, было как-то неудобно. Кроме того, провиант надо было растянуть на всю командировку. Вроде бы позавтракал я плотно - мама утром встала и сделала мне яичницу, - но путь, который мне пришлось преодолеть, был довольно длинный. В полшестого утра я нырнул в метро, вынырнул на другом конце города, где на автобусной остановке встретился с начальником. Потом вместе с ним на автобусе минут сорок ехали на полуостров в нефтегазодобывающее управление. Там начальник поговорил с местным руководством, потом на пристани мы прождали час, чтобы погрузиться наконец-то на корабль, идущий в море. Уже там я был голоден. Особенно хорошо я это почувствовал в тот момент, когда вслед за нами на корабль внесли большой мешок свежеиспечённого хлеба для персонала, работающего на платформах. Мне показалось, такого вкусного запаха хлеба я ещё никогда не ощущал.
Уже два часа мы шли по морю на платформу под мерное гудение двигательной установки. Время от времени ветер приносил густой запах дизельного выхлопа, который на несколько минут перебивал запах свежевыловленной рыбы и моря. До платформы оставался вроде только час, но её всё ещё не было видно. Вокруг на все триста шестьдесят градусов вообще ничего не было. Вода и только вода и свинцовые тучи над головой.
Я почувствовал, что устал всё время находиться на ногах. Впереди ещё был целый день. Надо было немного отдохнуть. Вернувшись на камбуз, я сел, запрокинул голову и, прислонившись затылком к переборке, закрыл глаза. Может, так меня не укачает? Мне вдруг в голову пришла странная мысль. Вот было бы здорово, если бы Принцесса Весна вдруг оказалась здесь, рядом со мной на этом корабле! Не среди этого мужичья в этом грязном прокуренном помещении, а вот если бы у меня был бы такой же корабль, только свой собственный, чистый, свежевыкрашенный, и было бы лето, и я бы пригласил бы Принцессу Весну на морскую прогулку. Мы бы вышли в море на рассвете, а к полудню пристали бы к какому-нибудь небольшому необитаемому острову с золотистым пляжем и чистой прозрачной водой... На камбузе было тепло, я согрелся и незаметно для себя задремал.
Меня разбудил начальник:
- Просыпайся, молодой, прибыли!
Секунду я соображал, где я, потом схватил свою сумку и вышел вслед за начальником на грузовую палубу и чуть было не ахнул - в метрах пятидесяти впереди возвышалась платформа. Нет, две. Они стояли рядом и были соединены мостиком. А наш корабль на тихом ходу подходил к платформе, повернувшись к ней кормой.
Я ожидал, что наш корабль подойдёт к платформе, и мы просто перешагнём с кормы на причальную площадку, но меня ждало новое испытание. Когда наш корабль приблизился на достаточно близкое расстояние, кран платформы спустил на грузовую палубу нашего корабля странную коническую штуковину. Основание штуковины было в форме кольца, а бока были образованы из сетки, сплетённой из довольно толстого каната. Штуковина села основанием на палубу, но корабль покачивался на волнах, трос крана, на котором висела эта штука, то натягивался, когда палуба корабля уходила из-под этой штуки, то ослабевал, когда палуба поднималась на волне и поднимала основание. К нам подошёл матрос из команды корабля и вручил каждому по старому потрёпанному спасательному жилету.
- А это зачем? - спросил я начальника.
- Надевай, сейчас полетаем. Высоты боишься?
Кажется, я начал догадываться... Начальник надел спасательный жилет, я попытался последовать его примеру - застегнул молнию куртки до горла, чтобы не мешала, просунул левую руку в жилет, но запутался в лямках - жилет был громоздкий и одновременно очень лёгкий и поэтому легко перекрутился. Подошёл матрос, молча, ни говоря ни слова, помог надеть жилет, затянул лямки. Был он давно небрит, одет в старый-престарый потрёпанный комбез, и пахло от него дешёвыми сигаретами.
- Готов?
- Да, - ответил я, хотя я даже не совсем понимал, к чему я должен был быть готовым.
- Пошли.
Он подвёл нас к этой штуковине и стал объяснять:
- Значит, так. Становитесь вот сюда.
Он встал на край кольцевого основания, демонстрируя, как надо встать.
- Просовываете руки сквозь сетку, левой рукой хватаетесь за канат справа от вас, правой - за левый канат. Фактически обнимаете сетку и грудью ложитесь на неё. Представьте себе, что вы обнимаете свою девушку и не отпускаете. Понятно?
Не дожидаясь ответа, он отстранился от сетки и продолжил:
- Вниз не смотреть. Если закружится голова, не паникуйте, просто закройте глаза. Для равновесия встаньте на кольцо напротив друга. Во время подъёма ни в коем случае не отпускайте канаты!
Под присмотром матроса мы с начальником встали на кольцо друг напротив друга. Я обхватил, обнял канаты, как до этого показывал матрос, и лёг грудью на сетку. Моё лицо оказалось в одной из ячеек сетки. Корабль покачивался на волнах, и от этого сетка подо мной то натягивалась, то немного опускалась. Мне было непонятно, почему нельзя было встать внутри конуса, ведь внутри кольца основания была натянута сетка, куда побросали наши сумки. Мне казалось, что так будет безопаснее, но я ничего спрашивать не стал - не хотелось показывать свою неопытность и волнение. Надо стоять снаружи - значит, так надо. Здесь никто шутить не станет с такими вещами.
- Готовы? - спросил матрос.
Я кивнул. Не отворачиваясь от нас, матрос отошёл назад на несколько шагов, поднял руку с вытянутым вверх указательным пальцем и покрутил над головой. Это команда для крановщика на платформе, догадался я. Сетка, за которую я держался, дёрнулась, и палуба корабля стала стремительно уходить куда-то вниз.
"Вы с ума сошли!" - вспомнил я сразу фразу Остапа Бендера, когда тот проснувшись увидел Ипполита Матвеевича с зелёными усами. Глаза я закрывать не стал, но почему-то на начальника, вцепившегося в канаты с противоположной стороны, я не смотрел. Почему-то мне казалось, что от этого мне станет страшнее. В течение нескольких секунд корабль где-то там внизу стал вдруг маленьким, мы же поднялись высоко над горизонтом, и теперь было видно другие платформы вокруг, и почти сразу же всё поле зрения заняла платформа, на которую мы прибыли. Сбоку и снизу появилась палуба, над которой быстро заскользило наше коническое транспортное средство. От основания нашего конуса, на котором мы стояли, до палубы под нами было где-то полметра, не больше, и если бы я решил разжать руки и упасть, я бы упал на твёрдую палубу и ничего бы со мной не стало. На секунду движение вбок остановилось, потом наш конус скользнул вниз и коснулся палубы.
- Прибыли, молодой! - сказал начальник. - Слезай.
Удивительно, сумасшедшая на первый взгляд транспортировка с корабля на платформу произошла так быстро, что я даже не успел испугаться. Нет, меня это, конечно, взбудоражило, возбудило, но совсем чуть-чуть. Когда мы сошли с кольца, к нам подошло два человека. Один из них был начальником смены, второй, наверное, его помощник. Оба пожилые, лет около шестидесяти, небритые, в старой изношенной грязной одежде. Вообще весь персонал здесь был одет в свою сильно изношенную одежду. Не было ни одного, одетого в рабочий комбез или ещё какую-нибудь униформу.
Мы поздоровались, и нас провели в какую-то бытовку, стоящую прямо на палубе. Там начальник смены, большой, грузный дядька с густой седой шевелюрой, сел за свой рабочий стол, предложил сесть нам. Мой начальник представил ему меня. Опять прозвучало слово "молодой", к счастью, в этом случае в сочетании со словом "специалист".
- Теперь он сюда будет ездить от института, - сказал обо мне мой начальник.
Вот это поворот! А мне об этом никто не говорил! Начальник смены взглянул на меня оценивающе. Пару секунд мы смотрели друг другу в глаза, и мне показалось, что тот хотел, чтобы первым отвёл взгляд я, хорошо, что в это время нам подали чай в немного мутных гранёных стаканах и у меня появился повод посмотреть в сторону. Поговорив немного и сделав пару глотков горячего чая, мы втроём осмотрели обе платформы. Мне уже было с чем сравнивать. Платформа, на которой я был в предыдущей командировке, имела более сложную конструкцию. Она состояла из нескольких палуб. А эти две оказались очень простыми, одноярусными, соединённые между собой мостиком. В основном все технологические процессы на платформе сейчас были приостановлены, и малочисленный персонал здесь был в основном только для поддержания порядка. В некоторых местах на палубах были круглые дыры разного диаметра, в которые было видно море внизу. Как объяснил мой начальник, когда-то через эти дыры проходили трубопроводы, но потом трубы демонтировали, а дыры остались. Они не были настолько большими, чтобы сквозь них провалиться в море, но в них запросто могла бы провалиться или зацепиться нога, и это было бы больно. В целом всё было старым, ржавым, давно некрашеным. Дул несильный ветер, гудел генератор, вырабатывающий электричество для платформы, было холодно, пахло иногда тиной и рыбой, иногда - дизельным выхлопом, смазочными маслами и старым ржавым железом. Мы обсудили предстоящую модернизацию платформы, я записал предложения начальника смены. Когда мы проходили по мосту обратно, я вдруг заметил какую-то белую птицу внизу на волнах около основания одной из платформ.
- Это что, лебедь? - удивлённо спросил я.
- Да, я тоже сегодня его с утра заметил, - ответил начальник смены. - Вчера его не было.
- Странно, что один. Обычно они парами живут, - сказал мой начальник.
А я вдруг вспомнил Принцессу Весну. В ней тоже было что-то от лебедя. Не знаю, что, может, движения? "Как там она - подумал я - Интересно, что она обо мне подумала вчера?"
- Может, потерял пару. Может, не нашёл ещё. Не летит никуда, сидит на волнах. Может, ранен или болен. Я попытался покормить - не ест. Здесь вообще часто бывает, прилетают какие-то птицы, не характерные для моря. Я даже дятла видел. Иногда бывает, на корабль садятся измождённые перелётные птицы.
- Да, я тоже видел. Но если лебедь не ест, значит, болен. Наверное, - подвёл итог мой начальник.
- Ну а мы-то с вами здоровы! Так что пойдёмте обедать, - пригласил начальник смены.
Мы вернулись к бытовкам, но на этот раз зашли в другую, большую, служившую столовой и, наверное, кают-компанией. Здесь было тепло, но помещение было прокуренным и пахло, как в старом грязном рейсовом "Икарусе". В углу под потолком висел старый обшарпанный чёрно-белый "Горизонт". Судя по изображению, на котором был виден только сильно искажённый тёмный силуэт диктора, телевизионный сигнал сюда почти не доходил. Под телевизором на журнальном столике были разбросаны кости домино, у стенки кто-то прислонил нарды. У каждой стены было по столу, на одном из них стоял большой таз, полный маленьких рыбешек.
- Это что, килька? - спросил я.
- Килька, - подтвердил мой начальник. - Солёная.
- Вчерашний улов, - сказал начальник смены.
- А вы что, здесь рыбу ловите? - удивился я.
Начальник смены ничего не ответил, посмотрел на часы на запястье и вышел. Вместо него ответил работник платформы, который находился рядом:
- Конечно, жрать что-то надо, домой семьям тоже отвезти можно. Зарплату уже второй месяц задерживают.
Зарплату у нас в институте тоже задерживали. Уже как три месяца. Но я жил с родителями и не очень-то ощущал на своей шкуре эти задержки. Той небольшой зарплатой, которую я получал, я помогал родителям, и немного хватало на мои карманные расходы. Жили мы небогато, не голодали, но в стране были перебои то с хлебом, то с электричеством, а за продуктами надо было бегать, доставать.
- И что вы с ней делаете, с этой рыбой?
- Можно пожарить, можно закатать в банки. Рыбу солишь, потом в банку. Слой репчатого лука колечками, слой кильки. Потом опять лучок, килька. Лаврушку можно добавить, перчика. Вот так вот слой за слоем, слой за слоем...
Он поводил одной рукой над другой, демонстрируя воображаемые слои.
- Когда банка заполнится, заливаешь всё подсолнечным маслом... Знаешь, какая закуска! М-м-м!
Он улыбнулся и сглотнул слюну. Я украдкой тоже. Я давно не ел. С самого утра. Солёный морской ветер, холод, новые впечатления сделали своё дело - я был чертовски голоден.
- У нас тоже зарплату задерживают, - сказал я, чтобы работнику платформы не казалось, что я в лучшем положении.
Наш разговор прервал мой начальник.
- Молодой, не в службу, а в дружбу, принеси, пожалуйста, сумки, - попросил он.
Я сбегал за сумками и помог накрыть выдвинутый на середину стол - выложил пару своих банок с порциями котлет и жареной картошки, колбасу, хлеб. Начальник выложил свою провизию. Я украдкой показал ему на бутыль в сумке, мол, доставать? Он кивнул и, довольно улыбаясь, потер руки. Вообще, пока накрывался стол, он всё время кружил вокруг, как казалось, в нетерпении и постоянно потирал руки. Начальник смены появился на пороге ровно в тот момент, когда я ставил литровую бутыль водки на середину накрытого стола.
- Ого! А молодой-то, у нас с понятиями! - сказал он.
- Воспитываем, - сказал, довольно улыбаясь, мой начальник. - Новое поколение специалистов. Он хороший парень.
Я промолчал.
- Ну, всё, садитесь, - пригласил начальник смены.
Мы сели за стол, я вспомнил, что давно не мыл руки, но, подумав секунду, мысленно махнул рукой. Мне почему-то показалось, что если я вдруг сейчас встану и пойду мыть руки в то время, как остальные сидят уже за столом, то это будет как-то... неправильно. Не по-мужски.
- Молодой, - обратился ко мне мой начальник, - будешь разливать.
- Охотно, - ответил я.
Я откупорил бутылку, разлил по рюмкам. За столом, да и вообще в бытовке, нас было четверо - я со своим начальником и начальник смены со своим заместителем. Тот работник, который объяснял мне, как закатывать кильку в банки, с нами не сел. По-видимому, младшим работникам платформы пить водку сегодня не полагалось.
- Ну, рады видеть вас на нашей платформе. За вас! - сказал тост начальник смены.
Мы все вчетвером чокнулись и выпили. Я выпил почти всё, что было в рюмке. Огненная жидкость обожгла горло и горячим потоком влилась в пустой желудок. Прислушиваясь к своим ощущениям, я понюхал кулак, а потом закусил выуженной из банки котлетой. Хорошо!
- Хорошо! - озвучил мою мысль мой начальник и, запустив руку в таз с килькой, положил себе на тарелку несколько рыбешек.
- А разве её уже можно есть? - спросил я. - Она же сырая.
- Не сырая, солёная. Смотри!
Он взял одну рыбку, оторвал ей голову, потянул. Вслед за головой потянулись грязные рыбьи внутренности. Очистив таким образом рыбку, он отправил тушку себе в рот.
- Видал? Попробуй сам.
- Не вредно так, толком не вытащив внутренности, не промыв?
Сидящие за столом усмехнулись.
- Не боись! - сказал начальник смены. - Водка всё продезинфицирует.
- Я не боюсь, просто не очень-то хочется заболеть здесь животом.
- Ты прав, - поддержал меня мой начальник. - Имеешь право заботиться о себе. Наливай!
"Хороший мужик мой начальник"- подумал я.
- И пей ровно столько, сколько тебе хочется и можешь. Не смотри на то, как мы пьём, - добавил он.
- Нам больше достанется, - сказал помощник начальника смены.
Все засмеялись, и я тоже улыбнулся. Ничего обидного в сказанном я не видел, но, честно говоря, смешного тоже было мало.
- За тебя, молодой! - поднял рюмку мой начальник. - За твои успехи! Нашей теперь независимой стране нужны молодые специалисты. Да и хорошие люди! За тебя!
- Спасибо, - сказал я, и мы опять выпили.
Мы поочерёдно пили друг за друга, говорили разные тосты, последние из которых мой оглушённый выпивкой мозг не смог запомнить. Во время обеда я в основном молчал. Чувствовал, что я с этими людьми не на одной волне. Разный возраст, разный жизненный опыт, другая среда. Когда бутыль опустела, я встал из-за стола и вышел на воздух. Мужики за столом продолжали что-то обсуждать, но мне уже было трудно следить за нитью разговора. Хоть и старался пить не всё налитое, я был пьян. Лицо онемело. Во рту было горько. Мир вокруг плыл. Дул освежающий холодный ветер. Некоторое время я стоял у края платформы, смотрел на море. Как может быть столько воды в одном месте?! И нет ничего, кроме воды. От горизонта до горизонта. На все триста шестьдесят градусов. Только вдали видна какая-то другая платформа. "Железные острова" - подумал я. И почувствовал, что начинаю переохлаждаться. Холодный свежий воздух помог мне немного протрезветь. Я вернулся в бытовку, надел куртку. Делать было абсолютно нечего. Я даже не знаю, почему наша поездка должна была длиться целых два дня. Ведь всё можно было сделать за один день и к вечеру успеть вернуться в город. От нечего делать я решил немного прогуляться. На противоположной стороне платформы я наткнулся на того самого работника, который объяснял мне, как закатывать кильку в банки. Он стоял над одной из многочисленных дыр на палубе и, похоже, удил рыбу. У ног его была какая-то жестяная посудина, в которой трепыхалась мелкая рыбёшка.
- Закидушка? - спросил я. - Что ловите?
- Бычки здесь в основном.
Он посмотрел на меня внимательно, чуть улыбнулся. Кажется, он понял, что я немного под шафе. Вроде меня не шатает, и веду я себя нормально. Говорю вроде тоже вроде. Вроде. Глаза, наверное, красные.
- Хорошо посидели?
- Да, неплохо. На что ловите?
- На червяка.
- И на какую глубину вы отпускаете крючки?
- На самое дно. Здесь двадцать метров глубина. И до поверхности воды ещё метров десять. Хочешь попробовать?
- А можно?
Мужик дал мне закидушку, червяков в банке, показал, как и что делать, и ушёл. Я насадил червяков на крючки (их было три) и стал опускать леску в воду. Сначала медленно, поначалу я боялся уронить чужую закидушку в море, потом стал спускать леску быстрее, под конец наживка спускалась уже с такой скоростью, что леска обожгла и порезала кожу на складке пальца между первой и второй фалангами. Наконец грузило ударилось о дно. Оно оказалось неожиданно твёрдым. Я немного поднял леску, чтобы грузило и крючки не лежали на дне, а висели над ним, и стал ждать. Минут через пять леска неуверенно дёрнулась раз, потом через несколько секунд ещё пару раз. Я выждал немного, дождался, когда леска задёргается, и резко дёрнул её вверх. Леска стала вибрировать без остановки. Подсек! Что-то есть! Я потащил леску вверх. Ух ты! Судя по сопротивлению и вибрации, там на крючок попалась большая рыбина. "Сейчас мы тебя!" -подумал я, вытягивая леску. Я тянул, тянул, рыба сопротивлялась, и я боялся, что леска чужой закидушки сейчас может лопнуть, но когда крючки появились из-под воды, я увидел, что только на двух из трёх крючков билась какая-то мелкая рыбёшка. Это были бычки. Всего-то?! А ощущение было такое, как будто акулу поймал.
Внизу на волнах мелькнуло что-то белое. Лебедь! Отверстие в палубе, через которое я ловил рыбу, было небольшим, и лебедя там видно было только несколько мгновений. Я опустился на колени и посмотрел вниз. Лебедь был у причальной площадки внизу. Туда, наверное, можно как-то спуститься. Я огляделся по сторонам. Где-то здесь должна быть лестница, ведущая вниз. И действительно, выход лестницы оказался рядом, за каким-то неработающим поршневым насосом. "Будет ли лебедь есть бычков?" - подумал я. Он может быть ранен, может болен. Надо накормить. Я смотал закидушку, положил на возвышающуюся поверхность какого-то оборудования рядом, пойманных бычков положил в баночку с червями, а баночку - в карман куртки. Встав перед лестницей, ведущей вниз, я задумался, можно ли мне туда? Наверняка ведь нет. С другой стороны, барьера или какого-то предостерегающего знака здесь тоже не было. Два пролёта ржавой, давно не крашенной лестницы над морем. А внизу - двадцатиметровая толща тёмной, непрозрачной холодной воды. Как давно не пользуются этой лестницей? Начальник смены говорил, что кормит лебедя. Может, просто бросает корм сверху? Стоит прогнившей ступеньке под моей ногой сломаться - и я скорее всего упаду в холодное море, и никто больше меня никогда не увидит. А если и найдут труп, то, сделав экспертизу, подумают, что я пьяным упал в воду и утонул. Сам виноват. Моё руководство и руководство платформы затаскают по инстанциям, потому что пить водку на платформе на рабочем месте не полагается, а мои бедные родители навсегда погаснут от постигшего их горя.
Потом я мысленно махнул рукой и сказал себе: "Не бзди! Чему быть, того не миновать". И стал осторожно спускаться вниз. Всё обошлось. Нигде ничего не сломалось, поручни и ступеньки оказались достаточно прочными, чтобы выдержать мой вес. Я стоял на решетчатом настиле причальной площадки, сквозь которую было видно тёмную, никогда не останавливающую своё движение воду. Она была совсем близко. Всего, наверное, в полуметре ниже того уровня, где я стоял. И вокруг была вода. Только вода, если не считать колонн основания, на которых стояла платформа. Это было удивительное ощущение. Моряк видит море почти всегда сверху, с уровня палубы корабля. На берегу тоже ощущения не те. Ты всегда знаешь, что за тобой суша. А здесь вокруг было море. Море и только море - тёмная бездна под ногами. И лебедь.
Увидев меня, лебедь сделал плавное и одновременно быстрое движение шеей и, наклонив голову, посмотрел на меня одним глазом. А я вспомнил Принцессу Весну! Нет, конечно, она никогда не смотрела на меня одним глазом, но движения! "Какая ты красивая!" - подумал я. И мне самому было непонятно, к кому относятся эти слова - к Принцессе Весне или белому грациозному созданию, сидящему сейчас на воде передо мной.
- Нежная, - прошептал я тихо.
И я опять не знал, к кому это я говорил. Два образа теперь как будто слились в моём сознании. Образ любимой девушки и образ лебедя.
- Как же занесло тебя сюда, одну? И вокруг ведь никого.
Здесь действительно никого не было. Только я, лебедь и море. И всё же я шептал. Я вытащил из кармана баночку с бычками, схватил одного бычка за хвост и бросил в воду перед лебедем. Лебедь покосился на рыбёшку, но есть не стал. Некоторое время я стоял на площадке, любовался грацией белой птицы и думал о своей любимой. Потом стало смеркаться. Я почувствовал, что окончательно замёрз и протрезвел.
- Я ещё вернусь, - сказал я, - принесу тебе хлеба.
Птица опять посмотрела на меня, а я махнул ей рукой и стал подниматься. Было холодно, и я вернулся сразу в прокуренную бытовку. Все трое всё ещё сидели за столом, с азартом резались в домино. Ещё двое работников платформы наблюдали игру стоя.
- Ты куда пропал? - спросил начальник.
Он и помощник начальника смены обернулись ко мне. В руках у них были зажаты кости домино.
- Да... Рыбу ловил.
- Молоток, - сказал начальник смены. - Стемнеет, я тебе кое-что покажу. Как рыбу ловим мы.
- Много поймал? - спросил начальник.
- Две-три штуки. Холодно.
Я залез в свою сумку, не вынимая из неё, отломил кусок хлеба и украдкой положил к себе в карман. Посидел, погрелся. Потом вернулся к лебедю. Но лебедь уже спал, укрывши голову под крыло. Я увидел это сверху и поэтому вниз спускаться не стал.
Ужинали мы опять вчетвером. На этот раз на стол литровую бутылку поставил начальник. На этот раз водка вызывала у меня отвращение, "не шла", но мужики за столом пили. Я тоже. Как мог. Когда бутыль опустела, кто-то из работников платформы поставил на стол поллитровку.
- И вот... Он им говорит, вы же там, в столице, на должностях. Похлопочите. Я тоже хочу... Должность... А они ему... Поставишь нам ящик водки "Распутин", сделаем тебя мэром.
- И что?
- А мой одноклассник не поленился, взял, да и поставил. Ящик... "Распутина". А эти... Ну, ребята... Столичные, позвонили куда надо...
- И что?
- Что "что"?! Мой одноклассник - мэр. Второй год уже.
.......
- А у нас на одной платформе одна повариха была... Однажды что-то на неё нашло... Бешенство... Она всем решила дать... Двадцать человек в очереди стояло... Весь персонал платформы!
......
- А я говорю, ты чего делаешь?! Это оборудование, оно требует тонкой настройки, его сюда ставить нельзя...
- Да погоди ты со своим оборудованием! А любовница у тебя есть? Там, в институте.
- Есть...
- Как зовут?
- А тебе зачем?
- ...Знаю я, чем вы там в институте занимаетесь...
.......
- Послушай, молодой! Тебе сейчас знаешь, как повезло?! Ты сейчас здесь, на платформе, всё видишь своими глазами: оборудование, людей... Как всё реально работает, а не как в книжках... На картинках... У нас здесь такие специалисты! У вас в проектном институте таких нет! Пра-актика! Она такой опыт даёт! Ни один твой академик не...
.......
- А мы один раз такую рыбу поймали... Молодой, я тебе сегодня такую рыбалку организую! Айда рыбу ловить!
Пить было уже нечего. Закуска кончилась ещё раньше. Мы все встали и пошли за начальником смены. Ловить рыбу. Похоже, все были пьяны. И я был пьян. Второй раз за день. И на этот раз сильнее, чем в первый. Снаружи была уже ночь. Вдоль перил горело несколько тусклых лампочек, и это было всё освещение платформы. За перилами была просто чёрная бездна. Не было видно ни моря, ни неба, ни звёзд на небе. Начальник смены повёл нас в сторону мостика, соединяющего две платформы. Оттуда шло какое-то сияние, кажется, снизу. Как только мы подошли к краю платформы, я увидел! Источник света был под водой! Это было очень красиво. Нечто очень ярко светилось в воде, и вода в радиусе примерно десяти метров стала прозрачной и светилась изумрудным светом! Все остановились, чтобы полюбоваться.
- Что это? - обратился я к начальнику смены, стоящему рядом.
Тот отвечать ничего не стал. Как будто не слышал вопроса. Вместо него ответил один из работников платформы. Язык у него немного заплетался, кажется, он тоже был навеселе.
- Вот так вот мы ловим рыбу, - сказал он. - В основном мелкую... Ну, как килька. Но крупная иногда тоже попадается. Красиво, правда?
- Да... Но как?
- Берёшь обруч. Обруч. Ну, девочки крутят, знаешь? Пришиваешь к нему сеть. Конусом. Внутрь лампочку... Сто ватт... И в тёмную воду! Ночью рыба сама идёт на свет... Сама! Залазит в сетку. Остаётся только поднять... её. Быстро. Чтобы не... убежала. Пошли!
Начальник смены первым ступил на мостик, и мы все последовали за ним. Ровно на середине моста, над центром сияния, идущего из-под воды, стояло уже двое, которых я видел впервые. В руках у одного был... Я не поверил глазам - гарпун. Скорее всего, он был сделан из тяжёлого заточенного лома, к которому приварили крюк, а к другому концу была приделана верёвка. Одна из панелей решетчатого настила была убрана, и тот, который держал в руках гарпун, стоял, широко расставив ноги, прямо над проёмом. На нас шикнули, приглашая вести себя потише.
- Тюлень? - очень тихо спросил начальник смены.
- Тюлень, - тихо ответил держащий гарпун. - Не шевелитесь!
- Вытащить, если что, сможешь?
- Он небольшой вроде. Поможите.
Мы все затаили дыхание. Ночь. Море. Сияние снизу подсвечивало группу давно небритых, нечёсаных мужиков в рваной изношенной одежде. Один из них напряжённо держал гарпун. Все стояли почти не шевелясь. Был во всём этом какой-то сюрреализм, что-то дико далёкое от реальности, в которой я как городской житель привык существовать. Всё было так, как если бы я вдруг переместился во времени на несколько столетий назад и попал бы на какой-нибудь пиратский корабль. По крайней мере, небритые мужики с гарпуном в руках вызывали у меня именно такие ассоциации.
Некоторое время ничего не происходило, потом в воде мелькнула какая-то тень, держащий гарпун как-то резко выдохнул и толкнул гарпун вниз. Снизу раздался всплеск, потом, судя по звуку, что-то начало биться в воде.
- Есть! - крикнул начальник смены. - Тяни! Только без рывков! Помогайте!
Мужики, до этого старающиеся не шевелиться, быстро сгрудились над проёмом. Нас с начальником оттеснили.
- Давай!
- Осторожно, не дёргай!
- Не отпускай!
- Тяжёлый, зараза!
- Плавно! Сорвётся!
Потом группа расступилась, и на решетчатый настил рядом со мной вывалили какой-то большой тёмный мешок, из которого торчал лом. Мешок дёргался, бился, издавал какие-то непонятные звуки, я разглядел ласты. Это был тюлень, пронзённый насквозь гарпуном.
- Молоток, молоток давай!
Кто-то передал начальнику смены молоток.
- Дай мне, - попросил гарпунщик. - Я за этим гадом давно охочусь! Он столько нашей рыбы съел из сетки!
- На! - начальник смены передал гарпунщику молоток.
Тот размахнулся и что есть силы ударил молотком по голове тюленя. Раздался звук, как будто треснула игрушечная пластмассовая чашка из кукольного набора, и невнятные звуки, издаваемые раненым тюленем, прекратились.
- Ну всё! Тащите на палубу, там мы его освежуем.
- Зачем он вам? - спросил я.
- Как зачем? - ответил кто-то из за спины. - Жир тюленя целебен. Особенно для суставов. Смажешь так больное колено... Или при бронхите. Натереть грудь. Это самое то!
Двое мужиков, каждый со своей стороны, схватились за гарпун и понесли тушу куда-то на палубу. Мы всей толпой последовали за ними. Но на палубе мы с начальником переглянулись и пошли в отведённую нам бытовку. Здесь были две койки. Я снял куртку, свитер и завалился спать. Смотреть, как свежеют тюленя, мне совершенно не хотелось.
Заснуть не получилось. Начальник храпел на соседней койке, но даже в тишине я не смог бы уснуть. Я был настолько отравлен водкой, что голова кружилась постоянно, хотя я и старался лежать и не шевелиться. Такое состояние называется "вертолёт", и это был третий "вертолёт" в моей жизни. Кроме того, меня начало тошнить. Я пытался успокоиться, как мог, но меня накрыло холодным липким потом, и в какой-то момент я просто выбежал из бытовки. Благо, мы были на краю платформы, я врезался в перила, и меня стошнило за борт. Несколько минут после этого я ещё некоторое время, обессилев и тяжело дыша, держался за перила, ожидая следующего приступа, потом сполз и сел на холодную железную палубу. Хорошо, не видит меня сейчас Принцесса Весна... Хорош ухажёр... Воды! Я собрался с силами, встал сначала на четвереньки, потом, держась за перила, выпрямился во весь рост. Господи, как же мне плохо! Зачем я столько выпил? Хорошо, меня сейчас никто не видит. Я посмотрел на часы на запястье. Было полпервого ночи. Или второго. Стрелки и циферблат плясали перед глазами. В любом случае все, наверное, спят. Платформа заглушена, и здесь нет ночной смены. Кажется. Всё равно! Воды!
В большой бытовке, служившей столовой, я нашёл чайник с водой и стакан. Выпив, я посидел немного, приходя в себя. Потом меня опять стошнило, теперь одной желчью. Прямо на пол. До раковины я не добежал. Блин! Вот нахрена столько пить?! Некоторое время я сидел, положив голову на стол, борясь с желанием выпить воды ещё, но потом стал пить понемногу, осторожно, маленькими глоточками. Это помогло. Всё ещё чувствуя слабость, я положил голову на стол и забылся в дрёме.
Я почувствовал себя лучше, когда проснулся. Надо было найти какую-нибудь тряпку, чтобы вытереть пол, замести следы моего позора. До сих пор никто на платформе не знал, как мне стало плохо после выпивки, и пусть и дальше не знают. Раз уж я сюда буду ездить, то лучше заработать хоть какой-нибудь авторитет, а не прослыть слабаком. В помещении ничего подходящего для того, чтобы вытереть пол, не нашлось. На часах было половина пятого утра. Я открыл окно, чтобы проветрить, потом вышел на палубу в надежде найти что-нибудь, чем можно вытереть лужицу желчи на полу.
Я шёл вдоль края платформы, где тускло светили лампы, время от времени заходил вглубь почти не освещённой части в надежде найти что-нибудь подходящее. Тряпки были, но они были сильно пропитаны то ли машинным маслом, то ли нефтью. Стало холодно. Я вернулся за курткой в бытовку и потом продолжил поиски. Мои глаза привыкли к темноте, и впереди я заметил какое-то движение. Почти на противоположной стороне платформы. Сначала я подумал, что это какая-то тряпка на ветру. Но уже через несколько шагов я начал догадываться. Ускорил шаг, подошёл поближе и... Увидел... Это был лебедь! Он был заперт в какой-то клетке, сделанной из деревянных брусков и металлической сетки. Клетка была поставлена на поверхность какого-то оборудования и была такая тесная, что лебедь не мог полностью вытянуть шею. Клюв у птицы был замотан изолентой. При виде меня птица притихла, характерным движением повернула голову и посмотрела на меня. Взгляд у птицы был почти человеческий. Этот взгляд опять напомнил мне Принцессу Весну. Чёрт! Зачем её посадили в клетку? Кто это сделал? Хотя понятно кто! Начальник смены со своими работниками. Но зачем? Рыбу - на консервы, тюленя - на мази, а лебедя? На подушки?! Вот же сволочи! Птицу надо было спасать! Клетка была заперта на небольшой висячий замок. Нужно было сорвать скобы, на которых он висел, либо каким-нибудь инструментом резать сетку. Нет, лучше сорвать замок. Края порезанной сетки могут поцарапать птицу. Нужен был инструмент. Монтировка, плоскогубцы, молоток, ножовка... На худой конец - обрезок какой-нибудь трубы. Здесь, на платформе, этого добра должно быть навалом. Но где - я не знал. Надо было освободить птицу прежде, чем все проснутся, сделать это как можно тише, чтобы не разбудить людей раньше времени. Хорошо, гул генератора маскирует многие шумы. И ещё. Я не хотел выпускать птицу в абсолютную темноту, в эту чёрную непроглядную бездну за бортом. Я не был уверен, что в темноте лебедь сможет сориентироваться и улететь, куда надо. Было бы хорошо выпустить её на рассвете.
- Потерпи, малышка, потерпи, красавица, я сейчас! - сказал я птице. - Я тебя сейчас освобожу.
И опять я не знал, к кому обращены мои слова: к белой птице в клетке или Принцессе Весне.
Я стал искать что-нибудь, чем бы я смог сорвать замок. Ничего подходящего в темноте не находилось. Инструменты, наверное, где-то хранятся, их, наверное, запирают, чтобы не растащили. Черт! Черт! Что делать?! Я прошел немного вперёд и наткнулся на цепь, свисающую откуда-то сверху. На ее конце был крюк, на палубе под цепью - какая-то грязная лужа, и пахло рыбьим жиром. "Тут, наверное, свежевали тюленя", - догадался я. Что они хотели сделать с лебедем? Звери! Здесь, наверное, что-то должно было остаться после того, как они разделали тюленя. И действительно, я нашел большой, выпачканный в какой-то засохшей слизи кухонный нож. Но что можно сделать с помощью ножа? Поддеть несколько гвоздей, которыми прикреплена сетка? Я пошарил вокруг. Ничего другого не находилось. Часы показывали четыре сорок пять. На платформах подъем обычно в шесть утра. Иногда даже раньше. Надо спешить! Я взял нож и вернулся к ящику с лебедем. Было темно. Я попробовал поднять клетку. Она оказалась не очень тяжёлой. Я всё ещё чувствовал слабость, сильно хотелось пить, и надо было спасать лебедя. Я поднял клетку, осторожно положил ее на палубу и вытолкал ее под свет ближайшей лампочки, горящей на перильном ограждении. Бедная птица, представляю, какой ужас она сейчас испытывает. Потерпи, лебедушка, потерпи... На противоположной стороне от висячего замка были петли. Каждая петля была привинчена четырьмя шурупами, два на каждой половине петли. Если их отвинтить, то замок можно не открывать. Я попробовал кончиком ножа отвернуть один шуруп, но нож был слишком большим, кончик его был слишком острым. Я пошарил по карманам. В кармане нашлось несколько монет. Попробовал самую мелкую. Она оказалась толще, чем канавка шурупа. Я изо всех сил прижал монету к шурупу и попытался покрутить. Безрезультатно. Попробовал покрутить шуруп обухом ножа. Под пальцами засохшая слизь растаяла, стала скользкой, но у меня получилось! Шуруп поддался, очень тяжело, но все же начал проворачиваться и вскоре выпал из отверстия. Пять часов! Второй шуруп оказался более упрямым, нож - слишком скользким, и обухом открутить его не удалось. От неудобного скользкого инструмента у меня болели пальцы, я все время боялся порезаться, не хотелось занести в кровь какую-нибудь тюленью инфекцию. Шуруп не поддавался. Хорошо, попробуем шуруп на другой петле. Но и здесь два шурупа отказывались проворачиваться. Я просунул кончик ножа под половинку петли и, пользуясь ножом как рычагом, попытался приподнять петлю вместе с шурупами. Нож гнулся, но я смог немного приподнять петлю. Я просунул нож глубже, ещё раз поднял. Через несколько повторений образовался зазор между древесиной и половинкой петли. Пять часов пять минут. Я достал из кармана связку ключей от нашей квартиры, вставил в образовавшийся зазор под петлей ключ и сильно потянул за другие ключи. Ключи больно врезались в ладонь, но зато петля поднялась немного, вытягивая за собой шурупы. Если кто-то из работников платформы пройдет сейчас мимо, то я не смогу объяснить, что я делаю. Вернее, зачем. Я снял с себя куртку, свитер, обмотал связку ключей свитером, потом протолкнул ключ дальше в увеличившийся зазор и, уперевшись ногой в ящик, потянул ещё раз, с корнем вырывая шурупы и петлю. Теперь то же самое надо было сделать с другой петлей. Тут мне даже для удобства пришлось завинтить обратно тот шуруп, который я сумел вывинтить до этого. Я опять упёрся ногой в клетку и вырвал и эту петлю. Все! Часы показывали пять пятнадцать. Светало. Я уже мог различить море и светлеющую полоску на востоке. Теперь можно было открыть ящик. Но сначала надо было размотать изоленту, намотанную на клюв птицы. Это надо было сделать осторожно, чтобы не упустить случайно птицу с перевязанным клювом. Я чуть-чуть приподнял крышку, чтобы просунуть туда руку, дотянулся до клюва, но лебедь увернулся и не давал мне возможности коснуться изоленты.
- Ну что ты, малышка, я друг, не бойся!
Но напуганная птица не понимала. Она продолжала уворачиваться, поэтому мне пришлось быстро откинуть крышку, положить одну голень поперек клетки, одной рукой схватить птицу за горло, а второй попытаться найти конец намотанной изоленты. Хорошо, клетка была не такая большая, чтобы позволить птице полностью расправить крылья и улететь, но даже в таком положении лебедь крутил головой туда и сюда, препятствуя мне. Но я все же изловчился схватиться за кончик изоленты и размотать его. Клюв открылся, и птица закричала! Для птицы это был крик о помощи, а для меня это был крик радости! Победа! Не убирая голени с клетки, я обхватил бьющуюся птицу руками, поднял и поставил на палубу. Потом поспешно оттащил сломанную клетку и сам отошёл подальше. Белая птица, недолго думая, расправила крылья и, разбежавшись вдоль перил, улетела в ещё светлеющее небо. Победа! Несколько минут я смотрел вслед улетающей птице потом поднял пустую клетку, положил на перила и, смакуя момент, толкнул ее за борт. Несколько раз кувыркнувшись в воздухе, клетка ударилась об воду и очень медленно пошла на дно.
- Что здесь происходит?! - услышал я вдруг голос за спиной.
Я обернулся. Передо мной стоял начальник смены.
- Здрасьте, - от неожиданности сказал я.
- Я спрашиваю, что здесь происходит!
- Ничего, я освободил лебедя.
- А кто тебе сказал это делать? - и, не дождавшись ответа, цедя сквозь зубы: - Иди за мной!
Я взял валяющийся на палубе свитер, куртку и пошел следом. Мы пришли в бытовку, служившую столовой, в ту, в которой меня стошнило. Начальник посмотрел на лужицу желчи на полу, смерил меня гневным взглядом, сел за стол. Я остался стоять перед ним.
- Итак, почему ты сломал и выбросил клеть, принадлежащую государству, за борт и выпустил лебедя?
- Потому что не хотел, чтобы лебедя...
- Ты здесь вообще кто?!
- Я... - начал я.
- Ты приезжаешь на платформу, жрешь водку без меры, дебоширишь, заблевал здесь мне все! Это что такое?! Здесь тебе что, ресторан?! Бар?! Ты где себя вообще ощущаешь?!
- Я не дебоширю. А что вы...
Я хотел спросить: "А что вы собирались сделать с лебедем, поймав и посадив его в клеть?", но начальник смены опять меня перебил:
- Ты вообще понимаешь, что эта платформа - это стратегический объект, что здесь нельзя ходить, куда хочешь, и делать, что хочешь! Ты почему спускался под палубу, на причальную площадку без разрешения?! Да и ещё в нетрезвом виде!
"Откуда он знает про то, что я спускался на причальную площадку?! - подумал я. - Кто-то видел, наверное, и настучал. Вот же сволочи! А могли бы и предупредить, что туда нельзя. Хотя я и сам догадывался..."
- Я хотел посмотреть на лебедя...
- А здесь тебе что, зоопарк?! А на морское дно ты посмотреть не хотел?! А если бы туда, будучи пьяным, упал?! Утонул?! Кто бы отвечал за твою смерть?!
Я почувствовал тяжесть вины в груди. Он сидел, сверлил злобно меня глазами, потом вдруг резко грохнул кулаком по столу так что я невольно вздрогнул.
- Я здесь начальник смены! Я здесь за все отвечаю! Ты, даже если из института приехал, должен мне подчиняться!
- Я подчиняюсь...
- Прежде чем что-то сделать на платформе, куда-то пойти, надо спрашивать разрешения!
- Я лебедя выпустил, потому что не хотел, чтобы вы его так же, как и тюленя... И тюлень, и лебедь занесены в Крас...
- Какого тюленя? - удивился начальник смены.
- Которого вчера вы поймали... Гарпуном... Потом освежевали...
- Что?! - взвизгнул он. - Молодой, ты что, совсем?! У тебя что, белая горячка?! Какой ещё тюлень, гарпун?! Книжек про пиратов начитался?! Мальчишка! Тебе, наверное, не стоит больше пить. Да и вообще сюда на платформу приезжать. Я думаю, мне придется написать докладную в ваш институт о том, что ты здесь нарушил трудовую дисциплину, о том, что привез с собой водку, выпил и дебоширил, а теперь несёшь какой-то бред.
Я вдруг понял. Он зол на меня, потому что я выпустил лебедя. И думает, что, если я так поступил, значит, я чистоплюй и стукач. Он боится, что я расскажу где-нибудь у начальства о том, как они здесь охотятся на животных из Красной книги. Поэтому и наезжает на меня. Работает на опережение... Да и вообще хочет сломать меня, хочет, чтобы я боялся и подчинялся. Вот же скотина! И свидетелей среди его подчинённых не найдется, а мой непосредственный начальник... Неизвестно, на чью сторону встанет он.
- А лебедя вы зачем поймали и посадили в клеть?
- Потому что, - злобно, медленно, цедя каждое слово, сказал начальник смены, - лебедь занесен в Красную книгу. У нас договор с комитетом по охране окружающей среды. Судя по всему, это был больной лебедь. Что-то с ним было не так. Мы с вами должны были отправить его на сушу. Чтобы с ним там ветеринары разобрались... В зоопарк определили бы! Какой-нибудь!
А вот это уже было явной ложью для совсем наивных простаков. На это даже я не куплюсь.
- Давайте так, - сказал я.
Придвинул себе стул, сел напротив начальника смены и продолжил:
- Я здесь напачкал. Согласен. Я сейчас уберу. Посвоевольничал. Понимаю. Но вы не будете писать докладную, а я не буду рассказывать про то, как вы здесь ловите...
- А кто тебе поверит? Свидетели есть?
- А то, что я здесь дебоширил, свидетели, конечно же, найдутся.
Я не спрашивал, я утверждал.
- Да. - Право ваше. Делайте что хотите!
Я встал. Я освободил лебедя. Это самое главное. Остальное неважно. Пусть выгоняют с работы.
Дверь открылась, и на пороге появился начальник. Вид у него был помятый и заспанный.
- Доброе утро, - сказал он.
- Доброе, - ответил я и вышел из бытовки.
Где-то часов в восемь утра нас с начальником с помощью той же корзины перебросили на тот же корабль, на котором мы пришли сюда. Перед самой отправкой я разыскал работника, у которого одалживал закидушку, и вернул её ему. Только теперь почему-то на закидушке было всего два крючка. Один куда-то пропал.
- Это крысы, - сказал мужик.
- Крысы?! - удивился я.
- Ты, наверное, оставил на крючке червя, вот ночью крыса и проглотила червя вместе с крючком. А потом, чтобы освободиться от закидушки, отгрызла леску. Но от крючка ей теперь не освободиться...
- Откуда здесь, глубоко в море, крысы?
- С грузами приходят. Стоит где-нибудь на суше, на складе, какой-нибудь ящик с оборудованием или запчастями. Годами стоит или месяцами. Залезет туда крыса, устроит гнездо, а потом ящик транспортируют на платформу... - объяснил он.
А потом добавил:
- Молодец, что выпустил лебедя.
Я пожал плечами.
- Ладно, счастливо тебе - сказал он
Мы пожали друг другу руки и разошлись. "Интересно - подумал я - Это не он настучал начальнику смены, что я спускался вниз, к причальной площадке, к лебедю?".
На этот раз на корабле из пассажиров никого, кроме нас с начальником, не было. После бессонной ночи я чувствовал себя всё ещё неважно. Я нашёл удобное место, лёг и попытался расслабиться, и хотя ещё некоторое время мне мешало беспокойство, которое я испытывал после разговора с начальником смены мне, всё-таки удалось заснуть.
- Ну ты и любитель поспать! - растолкал меня начальник.
Я сел, потёр лицо, посмотрел на часы. Ого! Казалось, я только на минутку закрыл глаза, а прошло почти два часа! Я посидел несколько минут, приходя в себя, и вдруг почувствовал, какой я грязный, мятый, как пропах старым ржавым железом, грязными прокуренными гальюнами и вонючими бытовками. Поскорее бы домой - принять горячий душ, выпить чаю!
- Мы уже почти прибыли, - сказал начальник.
Мы взяли свои сумки и вышли на палубу. Ярко светило солнце, море было спокойным, гладким, без единой волны. Город был совсем близко - нам повезло: вместо того чтобы отвезти нас обратно в нефтегазовое управление на полуостров, откуда начиналась морская часть нашего путешествия, корабль привёз нас к одному из причалов в промышленной зоне в западной части города. Отсюда до центра было рукой подать.
Когда мы сошли по трапу на пирс, я вдруг почувствовал себя матёрым матросом, сошедшим на берег после долгого плавания. Хотя наше путешествие туда и обратно заняло немногим больше суток, оно теперь казалось мне длилость вечность. Казалось, я так давно не был в городе! И как же здорово было сюда вернуться! Здесь уже по-настоящему было тепло, во всю светило солнце, что-то уже цвело, мне хотелось дышать полной грудью, и где-то здесь жила моя прекрасная Принцесса Весна! Меня охватила какая-то эйфория. Мы с начальником шли к остановке автобуса, и я шёл улыбаясь. Просто так. Без всякой причины. Хорошо, что начальник этой моей улыбки не замечал.
В понедельник утром я принял душ, побрился, надушился. С вечера брюки были выглажены так, что о стрелку можно было порезаться. Зубы почищены дважды - один раз до завтрака, второй после. Обувь, начищенная ещё накануне, сверкала, как антрацит в книге "Двенадцать стульев". Мама посмотрела на меня внимательно и сказала:
- Женишься - не забудь пригласить нас с папой на свадьбу.
Я отвёл взгляд.
- Какая ещё свадьба? - буркнул я тихо и торопливо вышел за дверь.
Мне было не до маминых шуточек. Всё утро от нетерпения и волнения в животе щекотно.
Ожидая поезда на перроне, я сверил наручные часы с электронным табло над туннелем. Мои часы спешили на одну минуту. Время в то утро было вязким, тягучим, невыносимо медленным. В противоположность этому бабочки в животе продолжали неистово махать крылышками.
Приехал поезд, я вошёл в вагон и встал на своё обычное место, рядом с дверью.
"Минут через десять она войдёт. Что я ей скажу?" У меня совершенно не было плана, как с ней познакомиться. Накануне я мысленно перебрал несколько вариантов, но все они показались мне глупыми. Я даже не знал, захочет ли она теперь занять своё обычное место напротив меня. "Попытаться поговорить с ней в вагоне? Но это значит, возможно, выставить свою неудачу на обозрение скучающим пассажирам. Нет, мне, наверное, стоит встать где-нибудь в другом месте".
Я перешёл и встал у соседней двери. Отсюда было видно то место, где обычно стояла Принцесса Весна. Поезд прошёл оставшиеся две станции, и теперь мы подъезжали к третьей, где в вагон должна была сесть она. Автомат объявил название станции, поезд остановился, двери открылись. Но... среди вошедших её не оказалось. Придерживая рукой дверь, я выглянул из вагона - если она опаздывает, я задержу для неё поезд. Но её нигде не было. Я оглянулся назад - может, она вошла через другую дверь? Но и там её не было. Автомат объявил следующую станцию, дверь попыталась закрыться, но я не пускал. Ещё раз выглянул на перрон.
- Отпустите дверь! Не задерживайте движение! - раздался сердитый голос машиниста из громкоговорителей.
- Молодой человек, не хулиганьте! - сказала какая-то пожилая пассажирка.
Я отпустил дверь. Поезд тронулся и вполз в туннель. И я вдруг понял: больше она здесь никогда не появится.
Вечером воскресенья зима контратаковала весну мокрым снегом и ветром. В окна палаты было видно, как раскачиваются верхушки деревьев. Промокшие, замёрзшие, они подобострастно и трусливо кланялись внезапно вернувшейся зиме.
Пришедшие в тот вечер проведать меня коллеги принесли цветы и конфеты. В мокрых от дождя плащах они выглядели смущённо, говорили тихо, отводя друг от друга и от меня озабоченно-встревоженные взгляды.
- Молодой... - начал было мой начальник.
- Да какой я теперь молодой... Я уже пять лет как "молодой", - попытался пошутить я.
Начальник сокрушённо мотнул головой, машинально вытащил из кармана пачку сигарет, спохватился, положил обратно, уставился в пол.
- Ничего, ничего. Всё в порядке. Спасибо, что пришли, - сказал я.
Молчание затягивалось, и я добавил:
- А хорошо мы с вами по месторождениям в море поездили. Будет что вспомнить.
- Да, брат, да...
- Ну как там, установили насосы по нашему проекту?
- Да монтажники напутали... - оживился было начальник.
Он начал рассказывать про проект, обрадовавшись, что нашлась тема. Но меня знобило, я закрыл глаза. Видимо, он это заметил и прервал себя.
- Ну ладно, - сказал он. - Это всё глупости. Самое главное...
Наверное, хотел сказать "выздоравливай", но промолчал.
- Постараюсь, - ответил я.
Они попрощались и ушли.
Кажется, вчера у меня был день рождения. С утра мама с папой принесли большой букет, торт и корзину фруктов. Так что теперь в палате стояло два букета. Держатся они при мне, конечно, молодцом, но я же всё вижу: как ссутулился отец, как вдруг постарела мать.
Обычно в нашей маленькой семье перед днём рождения мы спрашиваем именинника, что бы он хотел бы получить в подарок. И давеча, мне показалось, что мама опять хотела задать этот вопрос, но не решилась.
- Мам, - сказал я.
Говорить ничего не хотелось. Вообще ничего не хотелось. Меня всё время клонило в сон, и я отдавался ему без сопротивления.
- Мам, послушай... - начал я, но не продолжил.
А что я мог сказать? Бедные мои родители...
- Что? - прошептала она.
Она поочерёдно массировала и дышала на мои кисти, пытаясь согреть их своими мягкими горячими руками. Мне теперь часто было холодно.
- Мы ведь просто как растения, понимаешь?
Говорить было трудно - воздуха не хватало, да и кислородная маска не располагала к долгим беседам.
- Рождаемся, цветём, плодоносим...
Я сделал паузу, вдохнул поглубже.
- А потом наши листья опадают... И весь мир такой. Вся вселенная... Считай, что я в командировку уехал...
Мама отвернулась, и плечи её задрожали. А я опять заснул. А что я могу?
Ночью дверь в палату открылась, и кто-то вошёл. Меня немного лихорадило. Я разлепил глаза. Настенные часы показывали половину десятого. Вошедшим был священник. Он часто заходит к нам - исповедовать, отпустить грехи, помолиться или просто поговорить, утешить. Когда посетители уходят и в палате выключают основной свет, наступает самое тоскливое время - остаёшься один на один со своей совестью, тоской, болью и страхами. И именно в это время часто появляется отец Серафим.
Он сел между моей койкой и пустующей со вчерашнего дня койкой соседа, положил свою холодную руку мне на лоб, словно проверяя температуру.
- Я не побеспокоил тебя своим приходом, сын мой?
- Нет, наоборот.
- Как ты? - спросил он тихо.
- Плохо, - невольно прошептал я.
По моей щеке скатилась слеза. При отце Серафиме я мог себе это позволить.
- Терпи, сын мой. Верь. Бог всегда рядом.
- И рядом с моей мамой?
Отец Серафим кивнул:
- Он всегда рядом. Со всеми. Только надо уметь увидеть Его проявления, захотеть услышать Его.
Он огладил бороду. Мне хотелось закрыть глаза, но я старался не проваливаться в сон.
- Хочешь, я расскажу тебе одну историю?
Я кивнул.
- Это из моей жизни, - сказал отец Серафим. - В юности я часто совершал один и тот же грех. Я воровал сигареты и мелочь у отца, пока тот спал после обеда. Тайком курил на балконе, а мелочь копил и покупал всякую всячину. Я знал, что поступаю дурно, и каждый раз, докуривая очередную украденную сигарету, обещал себе и - в какой-то мере неосознанно - Господу, что это в последний раз. Но на следующий день всё повторялось. На цыпочках пробирался в спальню, лез в карман... И вот однажды, когда я уже собирался запустить руку в отцовский карман, за спиной вдруг отчётливо раздался строгий мужской голос: "Бог не любит тех, кто даёт Ему обещание и не выполняет его!". Я замер как вкопанный.
- Это был голос Бога? - спросил я с закрытыми глазами.
- Это была моя маленькая сестрёнка. В тот момент она в другой комнате включила телевизор, и по какому-то каналу герой фильма произнёс эту фразу. Для меня она прозвучала как гром среди ясного неба.
- И вы думаете, это был Бог?
- Я уверен.
- Но почему через телевизор, почему не...
- А как ещё? Если бы меня застукали старшие и наказали, я бы воспринял это просто как обычное людское наказание. А тут... никто, кроме Бога, не знал, сколько раз я уже воровал и обещал, обещал и снова воровал...
Он помолчал, потом добавил:
- Никто до сих пор не слышал эту историю. Считай, это моя исповедь тебе.
- Я не смогу отпустить вам грехи.
- Знаю. Никто не может. Грех, если ты осознал его как грех, - это урок. Если захочешь понять его как урок.
Я сделал глубокий вдох и сказал:
- Вы же священник, вы можете отпускать грехи.
- Тебе по секрету скажу, я знаю, ты никому не скажешь: я не со всякой церковной догмой согласен.
Точно. Я никому не скажу.
- И в загробную жизнь не верите? - задал я самый актуальный для себя вопрос.
- Верю. Знаю. Но это не то, что все думают. Суд, рай, ад... В одной книге сказано: смерть - это дверь. А что за той дверью?
Он вдруг встал, подошёл к двери, приоткрыл её и тихо сказал в коридор:
- Сестра Пелагея, позовите, пожалуйста, Марию. На минуточку... Да, спасибо.
Оставив дверь приоткрытой, он вернулся. Через минуту в палату, прихрамывая и опираясь на трость, вошла высокая женщина средних лет в монашеском одеянии. Подошла, поздоровалась, пожелала исцеления, перекрестилась и перекрестила меня.
- Это сестра Мария, - представил её отец Серафим.
"Это Принцесса Весна, - узнал я девушку из метро. - Вот наконец-то мы и встретились".
- Сестра Мария, помните, вы нам рассказывали?..
- Да.
- Можете?
- Могу, - сказала она.
Некоторое время она молчала, потом, словно решившись, сказала:
- Вам может показаться, что мне легко это рассказывать.
И опять воцарилось молчание.
- Я рассказываю это только тем, кто может меня понять... Тем, кому это может помочь, - вдруг сказала Принцесса Весна.
- Тем, кому скоро умирать, - сказал я, открывая глаза.
"Сейчас начнётся обычная церковная проповедь. Неужели ей так промыли мозги?" - подумал я.
- Да, тем, кому скоро умирать, - согласилась она. - Потому что пять лет назад умерла я.
- Вот значит почему...
- Что?
- Нет, ничего. Продолжайте.
- Меня сбила машина...
По её щекам вдруг потекли слёзы. Она не плакала в обычном смысле слова - голос ее не дрожал, всхлипов не было, глаза не тёрла. Просто рассказывала, глядя в одну точку над моей головой, а по ее щекам текли слёзы.
- Меня сбила машина... Я переходила дорогу... Машина выскочила из-за поворота, ударила, протащила несколько метров, переехала и только потом остановилась.
Она сделала паузу.
- Это очень страшно... Очень подлое чувство. Огромная неподвластная сила тащит тебя по асфальту... И ты беззащитна, ничего не можешь... Я чувствовала, как ломаются кости, как рвётся плоть. Меня вытащили. Отвезли в больницу... Дальше не помню... Была кома. Потом, как мне сказали, клиническая смерть.
Она вытерла слёзы.
- Сначала была темнота. Просто темно. Но я чувствовала, что двигаюсь в этой темноте. Меня словно раскачивало: вверх-вниз, вверх-вниз... Потом из темноты появилось лицо. Некто смотрел на меня спокойно, будто я была его собственностью. Глаза этого существа словно имели невидимые жёсткие щупальца, которыми оно ощупывало и изучало меня. Я не знаю, кто это был. Может, сам сатана?
- Сестра... - тихо сказал отец Серафим.
- Ничего, продолжайте... - сказал я. - Мне пока не страшно... Я думаю, я должен знать, что меня ждёт там...
Страха действительно не было. Была только тоска, слабость, апатия и приглушённая морфином боль.
- Я полагаю, это индивидуально, - сказал священник.
- Может быть... Продолжайте, сестра Мария... - попросил я.
"Пусть выговорится. Может, ей станет легче. Бедная Принцесса..."
- И оно завладело мной. Наступила полная темнота. Движение прекратилось. Я потеряла контроль над телом, я не могла пошевелиться, не могла издать ни звука. Меня как будто завернули во что-то темное и оставили умирать. Было трудно дышать. Казалось, это длилось вечность.
Она помолчала.
- Потом появился кто-то ещё. Он поднял меня обездвиженную и понёс... Понёс к свету. Свет лился сверху. Это был не тот всепроникающий свет любви, о котором обычно рассказывают. Обычный желтоватый свет... Как от лампочки.
Пауза.
- А тот, кто нёс меня, был огромный. Больше дома. Меня трясло, мотало из стороны в сторону. Мне было страшно, но я не могла даже кричать.
Я открыл глаза. Слёзы опять текли по её лицу.
- А потом... Я почувствовала... Себя, как будто с меня сняли сдерживающие тряпки, в которые я была завернута. Я вдруг стала дышать. Как будто до этого вообще не дышала. Я поняла, меня ждёт освобождение. Этот огромный хочет мне помочь. Я дышала всё глубже и глубже... Он взял меня своими руками - я почувствовала, он любит меня, хочет помочь. Он поднял меня и...
- И вы улетели, - сказал я.
- Да! Он отпустил меня, как отпускают голубя. Мрак стал рассеиваться. Я увидела себя со стороны. Я была большой белой птицей.
- Лебедем, - прошептал я, но меня никто не услышал.
- Скорее большим белым лебедем, - сказала она. - Я летела, и вокруг становилось всё светлее, пока не стало ослепительно светло. Мир вокруг растворился в этом свете. А потом я увидела другое лицо - склонившегося надо мной доктора, который светил мне в глаза фонариком. Вокруг стояли люди, и кто-то сказал: "Слава Богу, она приходит в себя". А потом была боль. Много боли.
- Слава Богу, вы выжили, - сказал я.
- Да, Бог спас меня.
- Вы рассказали это мне...
- Есть нечто, что любит нас, - сказал отец Серафим. - Нечто, что спасает нас. Позволяет делать ошибки, хочет, чтобы мы учились на них. Ради какой-то пока неведомой нам цели. Мы все когда-то пройдём через эту дверь. Нам будет страшно, но этот страх - лишь вопль умирающей плоти. За дверью есть продолжение.
Мы помолчали. Утомлённый разговором, я провалился в сон.
Ночью меня разбудила усилившаяся лихорадка. В палате уже никого не было.
"Как связать события той ночи в море и то, что рассказала Прин... Сестра Мария? Может, пока её тело было мертво, кто-то поместил её душу в тело лебедя - как во временное хранилище? Почему именно в того лебедя, которого суждено было освободить мне? Какая тут связь? Какая была моя в этом роль?" Я не знал. Была во всем этом какая-то нечеловеческая логика. Но так ли это теперь важно? Может я скоро всё узнаю?
Медсестра сделала мне укол, и я опять заснул.
А в последний раз я проснулся, когда за окном уже светало. Похоже, зима, владевшая городом последние дни, отступила. В город снова пришла весна. Она опять победила. Она всегда побеждает.
Восходящее солнце дарило мне какую-то надежду, и я умер во сне через несколько часов.
Но это была уже другая история, у которой, как оказалось, не было конца.
Дэн Шорин Пластинка для звёзд
Под куполом над Темзой всегда стоял ровный серый свет - ни закатов, ни полуденных бликов, только идеально выверенный день. Сквозь него мерцали рекламные ленты, словно медленные кометы, а внизу, между старых кирпичных фасадов, шли пешеходы в экзокостюмах, переплетаясь с потоком автономных такси.
Лондонский космопорт "Саутварк" прятался за реконструированным викторианским вокзалом. Вместо паровозов - тихие шаттлы с угольно-чёрными бортами, готовые унести пассажиров к орбитальным станциям. Здесь запах кофе смешивался с лёгким озоном от посадочных полей, а голоса сливались в фоновый шум, похожий на дыхание огромного города.
Лиам Кросс шагал сквозь толпу, держа руки в карманах куртки и сканируя лица. Он не любил встречи вне студии, но на этот раз сделал исключение. Ему нужна была Лейла Коррен - и её корабль.
В двадцать втором веке люди летали к звёздам, словно в соседние города, и наука шагнула так далеко, что космические перелёты перестали казаться чудом. Но найти частный корабль было куда сложнее, чем купить билет на орбитальный лайнер. Большинство судов принадлежало научным институтам, туристическим гигантам или транспортным корпорациям, где каждая минута в расписании была продана на много месяцев вперёд.
Частная команда, которая мается без дела, - редкость. Лиам потратил неделю, просеивая базы лицензий и неофициальные списки фрахтовщиков. Имя Лейлы всплыло сразу в нескольких источниках: сухие записи о рейсах, пара слухов в пилотских чатах, заметка в отраслевой сводке о споре с заказчиком. Всё указывало на то, что она - из тех, кто живёт вне расписаний, вне гарантий, но всегда готова сорваться в полёт, если цена и условия ей подходят.
Она сидела в углу кафетерия для экипажей, спиной к стене и лицом к залу - привычка тех, кто регулярно летает в места, где разговоры нередко заканчиваются выстрелами. Высокая, в поношенной куртке пилота, с волосами, собранными в небрежный хвост, Лейла выглядела так, будто могла посадить корабль в шторм, не пролив кофе. Лиам встречал этот спокойный, чуть прищуренный взгляд раньше - у тех, кто проводит больше времени наверху, чем в гравитационном колодце.
- Всего пару прыжков за край, - сказал Лиам, едва присел. На столик между ними он положил кредитный чип, блеснувший в мягком свете кафетерия. - Недалеко, недолго.
- Недалеко - понятие относительное. За край чего? - она не притронулась к чипу.
- Солнечной системы, - ответил он так, словно приглашал на воскресную прогулку. - Когда вернёмся, в баках ещё останется топливо.
- За край Солнечной системы - это не виток по орбите, - она наклонилась вперёд. - Заправка, допуск, страховка... и ещё кое-какие вещи, которые в смете не пишут.
- Например?
- Например, риск остаться там навсегда, - Лейла усмехнулась. - Или риск вернуться, но уже с другим экипажем.
- Я понимаю. Сколько?
Она назвала цифру. Лиам приподнял бровь, потом кивнул.
- За пределы системы ради чего? - спросила Лейла.
- Личный проект, - он подвинул к ней стакан с кофе. - Нужно, чтобы всё выглядело красиво. Корабль, космос, хорошие кадры.
- Вы - турист?
- Можно и так сказать. Турист с аудиторией.
- Медиакастер? - она поморщилась.
- Предпочитаю термин "стример". Это звучит солидно и исторично.
- Знаете, мистер стример, из-за пределов Солнечной системы вести прямой эфир не позволяют законы физики. Так ради чего вы туда летите?
- Я плачу вперёд. И я не задаю лишних вопросов, - он посмотрел ей в глаза. - Жду того же от вас.
- Это вряд ли, - она поставила чашку на стол. - Что ищем?
- Приватная информация, - Лиам подтолкнул к ней кредитный чип. - Половина суммы сразу, остальное - по возвращении.
- Нет, - Лейла качнула головой. - Сто процентов вперёд.
- Дерзко.
- Практично, - парировала она. - Я должна выйти в плюс, даже если вы ничего не найдёте. Слишком много умников думают, что расплатятся с добычи, и пропадают.
Лиам помолчал пару секунд, потом сдвинул к ней чип.
- Ладно.
Она посмотрела на него чуть прищурясь.
- И ещё. Если это что-то... - она сделала паузу, подбирая слово - интересное, придётся обсудить бонус за молчание.
Лиам рассмеялся.
- Я стример. Всё интересное пойдёт в эфир.
- Ваши проблемы, - сказала Лейла, проверяя чип и убирая его в карман. - Завтра в восемь. Двадцать третья площадка. Если передумаю - вы первый узнаете, - Лейла откинулась на спинку стула.
- Не передумаете.
- Самоуверенный, значит, - она усмехнулась, покачивая пустую чашку.
- Иначе бы я не пришёл, - Лиам улыбнулся той широкой улыбкой, с которой обычно выходил в эфир. - И вы бы не слушали.
Лейла встала, закинула ремень сумки на плечо и двинулась к выходу, не оглядываясь.
Он проводил её взглядом, отметив лёгкую пружинистую походку - шаги человека, который привык рассчитывать лишь на собственные силы.
Лиам остался сидеть за столиком ещё пару минут, прислушиваясь к ровному шуму космопорта за стенами кафетерия.
Сделка была заключена. Она назвала цену, он - маршрут. Остальное предстояло выяснить уже в пути.
Башня "Эксет" тянулась в серое небо, словно гигантская игла из стекла и карбона. В её верхних уровнях кипела жизнь медиаиндустрии - редакции, студии, хабы, в которых медиакастеры и инфохосты соревновались за внимание миллионов зрителей. Лиам любил это здание за тишину внутри и за вид из окон: город под метеокуполом казался идеально собранной декорацией, где даже облака двигались по сценарию.
На тридцать восьмом этаже, в середине коридора с мерцающими световыми дорожками находился стримерский хаб "OrbitCast Studios", откуда шли студийные трансляции канала "Звёзды на ощупь".
Вернувшись в свой блок, Лиам прошёл сквозь прозрачные двери. Внутри было тише: приглушённый свет, мягкие дорожки навигации на полу, полупрозрачные панели с логотипом:
"Звёзды на ощупь. Реальность - вопрос интерпретации".
На интерфейсном столе вспыхнула проекция инвентаря. Лиам проверил оборудование: два складных дрона, стабилизаторы для камер, запасные батареи, шлем с интегрированным проектором.
- Всё на месте? - спросил он.
- На месте, - отозвался юный, чуть насмешливый голос. Один из дронов моргнул синим индикатором. - Камеры откалиброваны, батареи заряжены. А вот макияж у тебя хромает.
- Я же просил, без комментариев, Нова, - устало сказал Лиам, убирая дрон в кейс.
- А я просила - без затяжек с выходом в эфир, - парировала Нова. - Подписчики уже гадают, куда ты собрался.
На интерфейсном столе коротко мелькнуло сообщение в прямую ленту:
- "Звёзды на ощупь" выходит в эфир завтра. Не проспите.
Подписчики взорвали чат лайками и смайлами-ракетами.
Ночь Лиам провёл в апартаментах на тридцать восьмом этаже "Эксета". На рассвете он уже был в космопорту "Саутварк". Сквозь утренний туман на стартовой площадке чернел силуэт "Астролябии" - длинный, обтекаемый корпус с боковыми гондолами двигателей и полосой термостойких камер вдоль носового сегмента. Стыковочный трап был опущен, а вокруг вяло суетились несколько техников в оранжевых скафандрах.
Лиам прошёл досмотр, отнёс дроны в грузовой отсек, закрепил камеры и штативы, проверил питание. Уже в кресле, пристёгнутый ремнями, он настроил камеру на первый кадр.
Вибрация ударила по корпусу, словно корабль не взлетал, а стряхивал с себя тяготение. Снаружи метеокупол Лондона растворялся в дымчатой белизне, уступая место иссиня-чёрному небу. Резко увеличился вес.
Он подцепил микрофон, в голографическом объёме вспыхнул логотип канала, а в окне интерфейса уже отсчитывались последние секунды обратного таймера. Лиам вдавился в кресло, чувствуя, как перегрузка прижимает его к спинке. Для него это не было в новинку - прямые эфиры он вёл и в студиях, и в шаттлах на старте, и даже при посадке по баллистической траектории.
- "Звёзды на ощупь" снова на линии, - голос Лиама Кросса был ровным и уверенным, с тем самым оттенком, который зрители любили: чуть интимный, словно он обращался лично к каждому.
Нова активировала камеру: дрон был жёстко зафиксирован на штативе у панели, словно птица на насесте. Объектив дрогнул, настраиваясь, и поймал угол так, чтобы зрители видели и лицо Лиама, и дрожащие от вибрации панели позади.
"Звёзды на ощупь" смотрели десятки миллионов - от студентов лунных кампусов до навигаторов грузовых караванов в поясе Койпера. Каждый новый стрим ждали, как личное письмо. Теперь это письмо отправлялось прямо из кабины "Астролябии". Камера медленно отъехала назад, показывая огромный голубой диск на обзорном экране.
- Друзья, мы покидаем Землю. Наш курс - за границы Солнечной системы. Цель - найти символ начала космической эры и вернуть его домой. Речь идёт про легендарную алюминиевую пластинку с "Пионера-10".
Лейла скосила глаза в его сторону.
- Если б я знала, что ты в прямом эфире, надела бы что-нибудь с логотипом спонсоров, - буркнула она.
- Отличная мысль для следующего полёта, - Лиам перевёл камеру на штурманское кресло.
Ишана Патель сидела неподвижно, но взгляд её метался по голографической карте звёздного неба. Она проверяла расчёты уже в третий раз - привычка, оставшаяся после того, как одна ошибка стоила ей прежнего места и репутации. Смуглое лицо с жёстко сжатыми губами выдавало напряжение, хотя руки двигались уверенно и точно.
- Я в кадр не лезу, - сказала она, не поднимая глаз.
- А я - всегда, - отозвался из-за пульта связи Коул Меррик, специалист по связи и поисковым системам. - Но только за гонорар.
Он сидел, развалившись, словно и не было перегрузки, одной рукой покручивая регулятор приёмника, другой - помечая что-то на планшете. Когда-то он ловил межпланетные сигналы для научных проектов, теперь - для тех, кто платит лучше. Седые пряди в тёмных волосах и прищуренные глаза делали его старше, чем он был, но циничная ухмылка выдавала азарт игрока, который всегда надеется урвать свой куш.
В голографическом объёме ожило изображение: старый космический аппарат с длинной антенной, диском отражателя и асимметричными блоками.
- Это - "Пионер-10". Первый в истории зонд, который покинул Солнечную систему. В 1972 году он был запущен с Земли, в 1973 прошёл мимо Юпитера и отправился в сторону звёзд. В апреле 1973 за ним последовал его близнец - "Пионер-11", который в 1974 побывал у Юпитера, а в 1979 у Сатурна.
Проекция сменилась архивными кадрами запусков: ракеты на стартовых столах, инженеры в рубашках с коротким рукавом, чёрно-белые фотографии удаляющейся Земли.
- Эти зонды были первыми посланниками человечества в межзвёздную пустоту. За ними последовали "Вояджер-1" и "Вояджер-2". Четыре маленькие машины, которые открыли нам внешний космос.
В голографическом объёме появились траектории - тонкие линии, тянущиеся за пределы Солнечной системы. Лиам сделал паузу, а в этот момент картинка сменилась на кадры с Луны - огромный купол музея космонавтики, под которым стоял аппарат с полированными до блеска антеннами.
- "Пионеру-11" повезло: пару лет назад он был обнаружен. Его доставили в Лунный музей космонавтики. Теперь он - экспонат.
Кадры вновь сменились картой траекторий.
- Но "Пионер-10" до сих пор летит. И оба "Вояджера" тоже. Радиосвязь с этими аппаратами потеряна. Сейчас они находятся где-то далеко за орбитой Седны - в холодной пустой темноте, где нет ни маяков, ни карт.
- Найти конкретный зонд в межзвёздной пустоте, - сказала Лейла громче, чтобы перекрыть голос Коула, - всё равно, что выловить в океане бутылку, выброшенную триста лет назад. Если не хуже.
- Ты поэтому взяла сто процентов вперёд? - ухмыльнулся он.
- Именно, - Лейла скользнула взглядом по приборам и добавила: - И не жалею ни секунды.
Она чуть повернула голову, и в её голосе появился сухой интерес:
- Хотя, если вспомнить, на лунном аукционе вторая пластинка - с "Пионера-11" - ушла за сумму с неприличным числом нулей. После этого десятого "Пионера" не искал только ленивый.
Лиам чуть понизил голос, но не выключил запись:
- У меня есть зацепка.
- Надеюсь, не из раздела "мне приснилось", - фыркнул Коул, не отрываясь от монитора.
- Всё серьёзно, - Лиам посмотрел в объектив и улыбнулся своей фирменной "я всё знаю, но вам пока не скажу" улыбкой. - Подробности позже. А пока - немного истории, - он чуть отодвинулся, и в воздухе появилась проекция золотистой пластины - стандартный визуальный пакет, который он подгрузил в систему ещё на Земле.
- Это пластинка "Пионера", - начал он, глядя в камеру. - Материал - анодированный алюминий. На нём - силуэты мужчины и женщины, карта положения Солнца относительно четырнадцати пульсаров и центра Галактики, схема нашей системы и траектория полёта зонда. Сообщение в духе: "Вот мы. Вот где мы. Вот куда мы летим".
Изображение сменилось крупным планом гравировки с пульсарами.
- Красиво, правда? Но в своё время её критиковали. Слишком антропоцентрично: мы показываем себя такими, какими привыкли видеть, в наших мерах и пропорциях, в логике, понятной именно нам. Для кого-то это будет просто набор случайных царапин. И через тысячелетия попавшая в руки чужой цивилизации табличка может оказаться просто странным артефактом, смысл которого неизвестен. Некоторые учёные до сих пор спорят: может, стоило отправить универсальные алгоритмы или чистую математику? Но лично я не вижу в этом смысла. Даже если таблички попадут в руки инопланетян и их расшифруют, ответа мы, скорее всего, не дождёмся, - он на секунду замолчал. - Наверное, это неизбежно. Всё, что мы создаём, однажды забудут или поймут неправильно.
В этот момент в объектив попала Лейла, она бросила взгляд на камеру и усмехнулась:
- В любом случае, сама табличка - это символ желания быть понятым. Даже если её не поймут. И это уже достойно. Хоть и глупо.
Перед глазами Лиама на мгновение промелькнули реплики зрителей: "+100 к философии", "Красотка", "А не боитесь, что поймут?". Где-то между смайликами пролетело "Лейла жжёт" и "Коула в кадр!", а рядом уже спорили о том, что лучше отправить в космос - википедию или кота. Он скользнул взглядом по этим строкам, едва заметно усмехнулся и обернулся вслед Лейле:
- Спасибо за поддержку, капитан. Вы делаете мне рейтинги.
Корабль упрямо карабкался из гравитационного колодца, под его брюхом крошечная голубая планета медленно уплывала во тьму. Она уже не занимала всё поле зрения, как в начале подъёма, и теперь была лишь сияющим диском, окружённым тонким ореолом атмосферы. С каждой секундой ускорения этот диск становился всё меньше, пока не начал походить на драгоценный камень, подвешенный в чёрной пустоте. За этим в режиме онлайн наблюдало двадцать миллионов человек.
Лиам сидел во втором ряду рубки, развернув к себе интерфейсный блок, и вёл прямой эфир. Его задача была банальна: подвести аудиторию к мысли, что пластинка бесполезна, и её надо вернуть в музей. Лейла же мешала этому со всей искренностью энтузиаста. Лицо стримера освещал мягкий свет проекционной рамки, на которой бежали строки чата и один за другим мелькали донаты. В результате Лиам решил сменить тему.
- "Звёзды на ощупь" всё ещё в эфире, - сказал он, переключая трансляцию на вид с хвостовой камеры. - Мы выходим на рабочую орбиту. За моей спиной - планета, которую вы, возможно, никогда не покидали, но с этого ракурса она кажется хрупкой и одинокой. А сейчас я вам покажу что-то интересное.
Он вывел на экран изображение с бортовой камеры: тёмно-багровая точка вдалеке мерцала в холодном свете Солнца.
- Вот он - Марс. Да, с этого расстояния он кажется просто яркой искрой, но под этим светом - целый мир со своими пыльными бурями, каньонами глубже Гранд-Каньона и горами выше Эвереста. Там когда-то текли реки, и, возможно, жизнь заглядывала в их воды.
Камера сместилась, улавливая бледную искру.
- А вот Сатурн. Его колец вы не увидите - мы на таком участке орбиты, что они повернуты к нам ребром. Эти гигантские структуры толщиной примерно в километр становятся почти невидимыми, когда смотришь на них под таким углом. Но каждая из этих линий - миллиарды частиц льда и камня, вращающихся в танце, которому сотни миллионов лет. А ещё на северном полюсе у него есть странная штука - идеальный шестиугольник из облаков, Гексагон. Мы его, конечно, отсюда не разглядим, но поверьте - он там, и планетологи до сих пор спорят, почему он такой ровный.
Лиам вернул кадр на общий план, где в бархатной черноте мерцали сотни звёзд.
- Всё это - наш задний двор. А мы сегодня собираемся выйти за калитку. После прыжка сильно вырастет задержка сигнала, так что мы скоро прервём стрим.
Чат сразу загудел: "А как это вообще работает?", "Правда, что можно застрять?", "Корабль не разваливается?"
Лиам хмыкнул и повернулся к экипажу:
- Ну что, просветите моих подписчиков?
Лейла даже не подняла головы:
- Когда включается прыжковый двигатель, "Астролябия" буквально распадается на набор вероятностей. В суперпозиции мы оказываемся сразу во всех точках. А потом при помощи якоря мы выбираем ту, где остаёмся.
- То есть, включив двигатель, мы как бы окажемся сразу везде? - уточнил Лиам, чуть приподняв бровь.
- Не везде, - поправила Ишана, склонившись над пультом. - Просто во множестве возможных положений.
- Кот Шрёдингера, только размером с корабль? - не удержался Лиам.
Лейла фыркнула:
- Только кот в коробке, а у нас коробка - вся Вселенная.
Чат захлебнулся от смеха: "Мурчик в гиперпрыжке!", "Всем привет из коробки!"
- Объяснение звучит сложно, - сказал Лиам в камеру, - но на практике это выглядит как мгновенное перемещение. Главное - доверять команде.
Он улыбнулся своей фирменной улыбкой:
- Подписывайтесь на канал "Звёзды на ощупь", ставьте лайки, отправляйте донаты. Звёзды ближе, чем вы думаете.
Чат взорвался комментариями и эмодзи ракет. Лиам прервал трансляцию.
Ещё секунду в студийной тишине рубки стоял едва слышный гул систем. Лиам снял гарнитуру, протянул руки, разминая пальцы, и поднялся из кресла. На экране уже не было синего диска Земли - только разбросанные звёзды и тонкая линия маршрута на боковом экране.
- Ты опять превращаешь космос в скучный справочник. "А вот Марс, а вот Сатурн", - подала голос Нова. - Думаешь, это держит внимание? Даже я чуть не упала в режим ожидания.
Ишана хмыкнула, не отрываясь от пульта:
- Тут я согласна. Когда начал про наклон оси Сатурна, я уже думала, что усну прямо на сенсорах.
- Когда на тебя давит перегрузка - это нормально, - вставил Коул, лениво поворачиваясь в кресле.
- Перегрузка - не оправдание, - не унималась Нова. - Зрителям интересно новое. А где Марс и Сатурн - это они ещё в школе проходили.
Лейла сидела в капитанском кресле, локоть на подлокотнике, взгляд - на трёхмерную проекцию маршрута. Тонкие визуализации векторов тянулись через систему и дальше, в серую пустоту между звёздами.
В рубке висела тишина, нарушаемая только мягким жужжанием вентиляции и редкими щелчками пультов. Несколько минут все занимались своим: Коул что-то мерил по экранам связи, Лейла просматривала бортовые логи, а Лиам, убрав оборудование, разглядывал звёзды за стеклом.
Спустя ещё немного Лейла оторвалась от карты и, не глядя в сторону штурмана, произнесла:
- Ишана, проверь стабильность якоря.
- Уже четвёртый раз, капитан, - откликнулась штурман, пальцы скользили по управляющим контурам. На полупрозрачной проекции возникла мерцающая сфера - текущее распределение вероятностей локализации "Астролябии". - Колебаний нет, когерентность держится в пределах нормы. Но окно стабильности всё равно сузится через час.
Лейла приподняла бровь:
- Хочешь сказать, что, если мы будем слишком долго торчать на этой точке, якорь начнёт шуметь?
- И тогда прыжок может вывести нас куда угодно, - буркнула Ишана. - Я не собираюсь объяснять потом, почему мы "прыгнули не туда".
Рядом Коул Меррик нахмурился, вслушиваясь в шорох в наушниках.
- Радио в норме? - спросила Лейла.
- Нормы не существует, - буркнул он. - В диапазоне двадцати мегагерц опять какой-то скверный фон. Либо Солнце шалит, либо кто-то из наших коллег не научился отключать антенну.
- Главное, чтобы прыжковый канал был чист, - заметила Ишана.
- Канал чист, - вздохнул Коул, - но если этот хрип влезет в телеметрию, я не отвечаю за ваши красивые графики.
Лейла пробежала взглядом по контрольному списку.
- Вероятностный фронт ровный, шумов нет. Ишана, по сигналу синхронизируешь якорь с целевой точкой.
- Есть, капитан.
Нова мигнула индикатором и спросила с детской прямотой:
- А что будет, если двигатель сломается?
Коул даже не поднял головы от приёмника:
- Мы умрём быстро, а ты останешься болтаться в случайной точке Вселенной одна. На сотни лет.
В рубке воцарилась тишина, Нова моргнула, будто переваривая ответ. Лейла, чуть жёстко, но спокойно, перебила:
- Хватит её пугать.
Она поднялась с ложемента и сказала уже тише:
- Знаешь, раньше у людей не было этих ваших прыжков. Летели десятилетиями. На ковчегах, в тесных отсеках, без надежды вернуться. Но зато они были уверены: даже если не доберутся сами, их дети или внуки откроют новый мир.
Она помолчала, глядя сквозь проекцию навигационных отметок, будто в другом времени.
- Мне в Академии старый инструктор рассказывал, - продолжила Лейла. - Его бабка родилась на ковчеге. Не знала ни неба, ни моря, ни даже обычного ветра. Только стены коридоров и рециклированный воздух. Но они пели. Представь: тысячи людей, летящих в стальном чреве, и каждую ночь они собирались в центральном отсеке и пели, чтобы не забыть, что они - люди.
Коул хмыкнул, но промолчал. Ишана подняла глаза от расчётов, слушая.
- Они добрались, - Лейла качнула головой. - Первые поколения умерли в пути, но дети их детей колонизировали экзопланету. И построили города, которые стоят до сих пор. Потому что у них было время и вера. А у нас что? Нажали кнопку - и через час мы уже "там". И при этом никто не верит, что "там" - надолго. Чем дольше путь - тем результат более ценен.
Она замолчала, но в рубке ещё какое-то время висела тягучая тишина, словно отголосок той песни, которую никогда здесь не услышат.
Основной свет погас, остались только мягкие отблески приборов. Лейла сжала подлокотники кресла, Ишана замерла над пультом.
- Три... два... один, - произнесла капитан.
Мир снаружи потянуло в стороны, как ткань, потревоженную сквозняком. На долю секунды звёзды превратились в бледные дуги, а потом снова собрались в привычные точки. Лиам почувствовал лёгкое сжатие в груди и странную тяжесть в затылке.
Солнце теперь было лишь яркой звездой в глубокой черноте. Никаких близких объектов - только пустота, редкие блики далёких тел, слишком малых и далёких, чтобы различить их форму. Пояс Койпера встретил их тишиной и расстояниями, которые невозможно охватить взглядом.
- Я думал, здесь всё должно быть завалено камнями, - сказал Лиам, разглядывая экран.
- Так и есть. Просто между ними - миллионы километров, - ответила Ишана. - Если что-то попадёт в кадр, это будет скорее везение, чем норма.
Лиам запустил запись - этот кадр, где их родное Солнце стало крошечной точкой, безоговорочно свидетельствовал: они действительно ушли на край системы.
Он ещё несколько секунд держал изображение, а затем поток сменился видом рубки.
Лейла сидела в капитанском кресле, наблюдая, как на карте мерцала полупрозрачная сфера гелиопаузы - границы, за которой Солнечный ветер сдаёт позиции межзвёздной среде. Ишана медленно прокручивала проекцию, проверяя узлы маршрута.
- Если будем прыгать сюда, - штурман отметила точку чуть за краем сферы, - получим гарантированно пустое пространство и стабильный якорь.
- Скучно, - вмешался Лиам, высунувшись из-за её плеча. - Надо дальше.
- Дальше? - Лейла приподняла бровь. - Ты знаешь, сколько топлива уходит на коррекцию курса после слишком дальнего прыжка?
- Знаю, - он открыл на своём интерфейсе модель траектории "Пионера-10". - Помните аномалию?
- "Эффект Пионера"? - уточнил Коул, не отрываясь от настройки радиоканалов. - Малое, но стабильное замедление аппаратов, которое не могли объяснить лет пятнадцать, пока не решили, что это тепловое излучение двигателя толкает их назад?
- Это общепринятая версия, да, - Лиам кивнул. - Но у меня есть своя. - Он повернулся к Лейле и Ишане, словно собирался выдать секрет. - Я думаю, что скорость света за пределами гелиосферы чуть выше. Ненамного, но достаточно, чтобы сигнал, идущий от аппарата, приходил быстрее, чем мы ожидали. Нам казалось, что он замедляется, а на самом деле он шёл ровно, просто связь "разгонялась".
Лейла хмыкнула:
- Звучит как бред.
- Личный бред, - согласился он. - Но если я прав, то "Пионер-10" ушёл гораздо дальше, чем сейчас считают. Поэтому его и не могут никак найти. И чтобы его догнать, нам нужно прыгнуть сюда. - Он указал на пустоту, далеко за сферой гелиопаузы.
- А если там ничего нет? - спросила Ишана.
- Тогда мы просто посмотрим на звёзды, - Лиам улыбнулся. - И вернёмся.
- Под такие гипотезы корабли не отправляют, - вполголоса сказал Коул.
- И точно не за свой счёт, - ответила Ишана. - Похоже, у нас на борту или гений, или...
- Или стример, - закончил Коул с усмешкой.
Лейла вздохнула и кивнула Ишане:
- Прокладывай.
Лиам остановил запись. Рубка на мгновение погрузилась в сосредоточенную тишину: голографические слои мягко подсветились, каждый проверял свои данные - никто не спешил ломать паузу.
Голограмма мгновенно возникла перед ними: полупрозрачная сфера гелиопаузы, пунктирный вектор.
- Курс подтверждён, - сказала Ишана. - Прыжок через тридцать секунд.
Линия маршрута погасла, оставив в воздухе только мерцающую сферу гелиопаузы - тонкую оболочку, отделяющую Солнечный ветер от холодного дыхания межзвёздья.
- Последний шанс остаться в тепле, - пробормотал Коул, не поднимая головы от консоли связи. - Дальше - только пустота.
- И то, что нам нужно, - отозвался Лиам, пристёгиваясь.
Двигатели загудели в низком диапазоне, пол ощутимо дрогнул. Лейла, проверяя показатели, бросила короткий взгляд на гостя.
- Всё ещё уверен? - спросила она.
- Иначе бы я вас не нанял, - усмехнулся он.
В рубке воцарилась рабочая тишина, в которой тихое потрескивание каналов связи и мерный гул систем звучали почти как дыхание корабля.
Побежал обратный отсчёт. Ишана ровно произнесла:
- Три... два... один.
Казалось, что невидимая рука сжала корпус корабля и самих людей внутри, заставив внутренности на миг тяжело провалиться вниз. Звёзды вытянулись в тонкие дрожащие нити, и пространство вокруг стало зыбким, словно на него смотрели сквозь толстое стекло, залитое водой. В висках возникла глухая пульсация, дыхание стало чуть сбивчивым, а пол под ногами будто ушёл на полшага в сторону. Этот прыжок длился дольше, чем первый.
В какой-то миг всё вокруг вернулось в прежнюю чёткость. Линии стали точками, тьма за бортом вновь обрела глубину, но теперь они находились в межзвёздном пространстве.
Системы сразу вышли на новый режим: "Астролябия" развернула сенсоры, и голографический объём наполнился потоком информации: спектры, эхо-отклики, тепловые картины в градациях, которые обычно не видны невооружённым глазом. Коул с ухмылкой ковырялся в приёмнике, переводя внимание от одной полосы к другой.
- Пусто, - пробормотал он через минуту. - Космос сегодня работает в фоновом режиме.
Они не стали делать ещё один прыжок: расход топлива был слишком велик для импровизаций. Вместо этого Лейла выстроила маршрут так, чтобы "Астролябия" описывала витки по поверхности воображаемой расширяющейся сферы. Это была не плоская спираль, а траектория, позволяющая просканировать максимальный объём пустоты.
Корабль двигался ступенчато: плавный рывок, пауза, доворот, снова рывок. Каждый новый виток смещал их чуть дальше от стартовой точки, и скоро рутина показала своё лицо. Система отображала сотни графиков, и чем дольше смотрели на них, тем более бессмысленными казались точки и линии: почти всё - статистический шум.
Ишана, не отрываясь от голографической сетки, тихо пробормотала:
- Иногда кажется, что мы движемся, а на самом деле стоим на месте.
Лиам повернул голову:
- В каком смысле?
- Ну... - она прищурилась. - Даже если пройти тысячу астрономических единиц, это всё равно меньше пылинки в Галактике. Представьте: Млечный Путь - это диск диаметром в сто тысяч световых лет. Наши прыжки - это... всё равно что шаг по пыльной дороге.
Коул хмыкнул, не отрываясь от приёмника:
- Шаг, за который кто-то заплатил очень дорого. И ради чего? Чтобы доказать, что человек всё ещё может потеряться в пустоте.
Лейла бросила взгляд на проекцию:
- В пустоте мы всегда были. Просто раньше строили себе иллюзию центра мира. Сначала - Земля, потом - Солнечная система. А космос каждый раз напоминал: вы не в центре. Вы на обочине.
Лиам усмехнулся:
- Хороший слоган для эфира. "Добро пожаловать на обочину Вселенной".
- А ты его и используй, - отрезала Лейла. - Всё равно зрителям больше нравятся красивые слова, чем голая статистика.
Нова мигнула синим индикатором и вставила:
- Значит, мы даже сейчас почти никуда не улетели?
- Почти, - подтвердила Ишана. - Мы всего лишь травинка, которая пытается пересечь океан.
Разговор быстро иссяк. "Астролябия" методично описывала витки, сенсоры раз за разом сканировали пустоту, выводя на панели одно и то же: фоновые шумы, слабые следы космического излучения, отголоски далёких пульсаров.
Часы шли, но вокруг ничего не менялось. Лиам сидел в стороне, молча глядя на экран. В голове крутилась мысль: что если они так и вернутся ни с чем? Деньги он потеряет не в первый раз, спонсоры переживут. Но пустой эфир, история без находки - это будет настоящим провалом. Миллионы зрителей ждали сенсации, а он сможет показать им только чёрный космос и усталые лица экипажа. И только когда казалось, что надежда уже почти иссякла, Коул вдруг поднял голову от приёмника и нахмурился.
- Погодите... - пробормотал он. - Тут что-то есть.
Коул медленно крутил ручку приёмника, и в рубке раздался слабый скрип - как будто кто-то ногтем провёл по стеклу. Он нахмурился сильнее, взглянул на спектр.
- Это не фон. Сигнал отражается от чего-то металлического.
Ишана тут же вывела картинку с дальнего сенсора на голографическую сетку. На краю экрана возникла крошечная искра - ни формы, ни чётких контуров, просто точка чуть ярче фоновых шумов.
- Объект размером метров пять, может меньше, - пробормотала она. - Не похоже на астероид.
- Любая железяка в вакууме так выглядит, - скептически заметила Лейла. - В космосе полно мусора.
Камера медленно приближала изображение. Сначала казалось, что это всего лишь осколок породы с вкраплениями металла. Но на одном из витков сенсор зацепил странный отблеск - прямая кромка.
- Камни такими не бывают, - тихо сказал Лиам, и его голос прозвучал сдержанно, почти без фирменной улыбки.
На экране проступили очертания: вытянутый корпус, словно коробка, покрытая рваными кратерами; тонкая антенна торчала под углом, искривлённая и изломанная. Никаких солнечных батарей, никаких опознавательных знаков - только исковерканный силуэт.
- Похоже на... - начал Коул и замолчал.
- Зонд, - закончила Ишана, не отрывая глаз от изображения.
Лейла сжала подлокотник кресла, потом коротко кивнула:
- Тяга на минимуме. Курс на сближение.
"Астролябия" медленно потянулась к объекту. Маневровые двигатели выдали короткий импульс, и корпус корабля чуть дрогнул. Металлический обломок плавно разрастался на экране, становясь всё чётче. Крошечные вспышки указывали, где микрометеориты выбили дыры в корпусе. Поверхность напоминала ржавую губку, изрешечённую ударами. Когда дистанция сократилась до сотен метров, сомнений почти не осталось. В темноте висело нечто рукотворное: каркас, изъеденный временем, и знакомая геометрия антенн.
- Это он, - выдохнул Лиам, и камера поймала блеск в его глазах. - "Пионер".
- Или то, что от него осталось, - сухо поправил Коул.
Лейла не отводила взгляда от панели:
- Подготовить захват. Шлюз номер два. Дроны на сопровождение.
Манипуляторные рукава вышли из пазов, вытянулись, как щупальца. Медленно, почти ласково, они сомкнулись на искорёженной конструкции. Треснувший корпус подался внутрь, но удержался.
- Контакт, - отчеканила Ишана.
На внешней камере объект исчез, и через несколько секунд он уже покоился в замкнутом отсеке. С тихим гулом люки шлюза сомкнулись. Металл корпуса был покрыт слоем тёмной пыли, а антенна казалась обломанной часовой стрелкой.
В рубке воцарилась тишина. Никто не спешил говорить первым: все смотрели на голограмму шлюза, где лежал этот маленький исковерканный призрак из прошлого.
Лейла медленно выдохнула:
- Ну что ж... добро пожаловать домой.
В голообъёме внутреннего наблюдения появился объект: тёмный обломок, пойманный захватами. Его поверхность была покрыта рытвинами от микрометеоритов. Тонкая антенна торчала под странным углом, переломленная почти у основания. Под светом дежурных ламп он выглядел действительно старым - аппарат, слишком долго находившийся в пустоте.
Лиам первым приблизился к голообъему, на который транслировалось изображение внутренней камеры.
- Вот он... легендарный "Пионер". - Его голос дрожал от того странного трепета, который случается, когда миф внезапно обретает форму.
Ишана, щурясь, провела пальцами по панели увеличения. Картинка приблизилась, высветив искорёженную поверхность.
- Подождите. У него корпус странный. - Она замолчала, подбирая слова. - "Пионер-10" был почти квадратным, с большими антенными панелями. А здесь вытянутый блок, и плата креплений не совпадает.
- Микрометеориты искажают геометрию, - отрезала Лейла. Она стояла чуть позади, руки на поясе. - Века в открытом космосе могут изуродовать что угодно.
Коул хмыкнул, не отрывая взгляд от голообъёма.
- Всё равно что смотреть на раздавленную консервную банку и гадать по изгибам, что в ней было.
- Других вариантов просто нет, - упрямо возразил Лиам. - В эту сторону больше ничего такого древнего не запускали. Ни "Вояджеров", ни военных аппаратов, ничего. Только "Пионер-10".
На секунду в рубке повисла тишина, словно каждый невольно подумал об этом "а вдруг".
Ишана, всё ещё изучая изображение, покачала головой:
- Просто... что-то в пропорциях не сходится.
- Мы отметим это в отчёте, - сказала Лейла тоном, который не допускал возражений. - Но пока это наш "Пионер".
Металлический силуэт в шлюзе лежал неподвижно, и казалось, что он сам слушает их спор. Антенна, изогнутая, как сломанная кость, тянулась к стене шлюза, а корпус, весь в кратерах, казался окаменевшим от времени.
- Он вернулся. Или, может быть... ждал нас.
Нова, моргнув синим индикатором, произнесла:
- Может, это не он. Но ведь зрителям будет интереснее, если мы скажем, что нашли "Пионер".
Лейла спорить не стала. Она только коротко произнесла:
- Герметизация шлюза подтверждена. Готовьтесь к вскрытию.
Шлюз продули, давление выровнялось. Створки раскрылись, и астронавты увидели зонд собственными глазами. В захватах висел вытянутый корпус с обломанной антенной, поверхность которого была вся изрыта рытвинами от микрометеоритов.
Перед тем как шагнуть внутрь, Лиам коснулся запястного интерфейса. В визоре вспыхнул символ записи, и голографическая рамка очертила поле съёмки. За его спиной порхала Нова: дрон описывал плавные дуги, ловя самые выразительные ракурсы.
- Запись пошла, - произнёс Лиам тем ровным голосом, который всегда использовал перед камерой. - Экспедиция "Звёзды на ощупь". Давайте пощупаем наш объект.
Сходство с "Пионером" бросалось в глаза: общая форма, характерные узлы, пропорции корпуса. Но вблизи это сходство только усиливало ощущение странности. Металл выглядел не просто старым - древним, будто он провёл в пустоте существенно больше, чем полтора столетия.
- Я не понимаю, - пробормотала Ишана, проводя сканером вдоль корпуса. - Профиль повреждений слишком глубокий. Такое впечатление, будто он дрейфовал десятки миллионов лет.
Лейла качнула головой:
- Наши датчики не предназначены для таких оценок. Мы астронавты, а не археологи. Делать выводы о возрасте мы не можем.
- Но следы явно не совпадают с тем, что должно быть, - настаивала Ишана.
- Значит, повреждения сильнее, чем ожидали, - спокойно сказала Лейла. - Всё равно это ближе всего к "Пионеру".
Лиам дотронулся перчаткой до изрытой поверхности. Под светом ламп аппарат казался реликтом не только прошлого, но и какой-то чужой эпохи.
- Он похож на "Пионер", - сказал он почти шёпотом. - Только слишком старый, чтобы им быть.
Лейла посмотрела на него сквозь визор и чуть мягче добавила:
- Для нас он будет "Пионером", пока не появятся серьёзные доказательства обратного. А их мы в этом отсеке не найдём.
Нова, зависнув чуть в стороне, сняла общий план: фигуры в комбинезонах, мягкий свет ламп и обломок, висящий в шлюзе, словно немой свидетель времени.
Перенос оказался сложнее, чем думали: зонд скрипел под захватами манипулятора, цеплялся за стены. Его аккуратно провели через коридор, и люки шлюзов закрылись за ними один за другим. В исследовательском отсеке лампы зажглись мягким белым светом, отражаясь от матового металла.
Лиам дал знак, и запись продолжилась. Нова плавно переместилась к потолку, выбирая лучший угол, чтобы захватить одновременно и людей, и аппарат.
- Начинаем вскрытие, - сказала Лейла. Её голос прозвучал глухо через гарнитуру.
Коул включил резак: узкий поток энергии зашипел, разрезая сплав, который сопротивлялся дольше, чем следовало бы. Слои металла отходили неохотно, будто спаянные временем и пустотой. Когда первый сегмент корпуса наконец поддался и его убрали в сторону, в воздухе запахло озоном и чем-то едва уловимо горьким.
- Вижу контейнер, - сообщил Коул. - Размер совпадает с эталоном.
Нова плавно снизилась, приблизив объектив. Внутри корпуса блеснуло что-то золотистое. Пластинка лежала в гнезде, чудом уцелевшая среди разрушенного механизма.
Лиам протянул руку в перчатке и осторожно вынул её. Свет ламп заскользил по поверхности, и на ней проступили выгравированные линии. В первое мгновение все приняли их за привычные силуэты человеческих фигур. Но контуры были чуждыми: вытянутые морды, хвосты, когтистые лапы. Два динозавра, стоящие бок о бок, были нарисованы с той же аккуратностью, что и некогда люди на пластинке "Пионера".
- Не может быть. - голос Лиама дрогнул.
Ишана, всматриваясь, тихо проговорила:
- Значит, это не наш "Пионер". Но чей тогда?
Нова зависла прямо над пластинкой, выхватывая каждую царапину, каждый штрих гравировки. Лейла молчала, прижимая руки к поручню, словно опасаясь, что всё происходящее рассыплется, если его назвать словами.
В отсеке стояла тишина, наполненная только шорохом систем жизнеобеспечения. А золотистая пластинка смотрела на них, как послание из невозможного прошлого.
Лиам держал пластинку обеими руками. Поверхность мерцала в свете ламп, линии силуэтов динозавров казались почти издевкой. Он молчал, но по выражению его лица было ясно: восторга здесь не было. Только тень раздражения.
- Ну, это же сенсация, - осторожно сказала Ишана. - Доказательство... чего-то, чего мы даже вообразить не могли.
Лиам усмехнулся, но смех вышел сухим:
- Сенсация? Возможно. Но не ценность. Пластинку "Пионера" купили бы с аукциона за такие деньги, что хватило бы на новый корабль. Она понятна, она в учебниках, за неё передерутся музеи. А это... - он кивнул на выгравированных динозавров, - выглядит как чья-то глупая подделка. Никто не заплатит за сомнительный артефакт доисторической цивилизации, о которой ничего неизвестно.
Нова медленно кружила над ним, фиксируя каждое слово. В объектив попал уголок рта Лейлы: не улыбка и не усмешка - что-то среднее между раздражением и жалостью.
Лиам положил пластинку обратно в контейнер и произнёс в камеру:
- За историю платят большие деньги. Но историю пишут историки. А то, что не вошло в их книги, чаще всего не стоит и медного гроша.
Он выключил запись.
Евгений Добрушин
Позвони мне, позвони!..
Как всегда, в шесть вечера, Аркаша вышел из дому, держа под мышкой кусок картонной коробки. Картонка предназначалась для изоляции его худощавой задницы от холодного железа скамейки в парке за столиком, где они по вечерам играли в домино. Аркаша был уже не молод. Скоро ему должно стукнуть 85...
Дедок пересек аллею и вышел к месту их встречи. Все были уже в сборе: Сережа, Алекс и Витек. В Израиле всех называют по имени: "Здесь нет отечества, и отчеств тоже нет..." Впрочем, эта страна давно уже стала для него настоящей Родиной. Такой, какой она ДОЛЖНА быть: доброй, щедрой и заботливой. Город своего детства - Ленинград - Аркаша давно видел уже только во сне. И каждый раз, просыпаясь, думал: "Какое счастье, что я в Израиле, а не там!"
Сегодня он тоже прекрасно выспался - дрых, аж, до трех часов дня.
- А вот и он! - воскликнул Витек, завидев приятеля издали.
- Шалом лэ кулам! - произнес Аркадий дежурное приветствие, что, в переводе с иврита, означало: "Мир всем!"
- И тебе шалом! - отозвался Сергей, размешивая косточки домино.
- Сегодня опять хамсин... - Алекс промокнул пот на лбу бумажной салфеткой.
- Жар костей не ломит!
Аркадий положил картонку на уже успевший остыть в тени деревьев металл скамейки и важно расселся за столом.
- Слышал новость? - появились в продаже квантовые мобильники! - Виктор, как всегда, был в курсе всех новинок.
- А это что еще за хрень? - спросил Аркадий.
- О! Это клевая вещь! - Саша многозначительно ткнул пальцем в небо.
Не зря говорят, что мужчины всю жизнь остаются мальчиками - только игрушки у них становятся дороже. Всем четверым было уже хорошо за 80, но и сленг, и привычки были как во времена их молодости - восьмидесятых прошлого столетия.
- У кого "дубль-один"? - спросил Сергей. Все уже разобрали косточки домино, и игра началась.
- У меня! - радостно воскликнул Аркаша и выложил черную доминошину на стол.
- Так что это за вещь? - спросил он опять у Алекса.
- Квантовый мобильник?
- Да.
- Ты про теорию Мультиверса Эверетта что-нибудь слышал?
- Нет...
- Темнота!.. Это теория, по которой в космосе есть множество вселенных. Все они параллельны друг другу и отличаются только событиями, которые в них происходят.
- Это как?
- Ну, допустим, в этой вселенной тебе выпал "дубль-один", а в другой он выпал мне. А в третьей - Витьку. Сечешь?
- Не совсем...
- Ну, события, которые могли произойти здесь, но не произошли, происходят там, в параллельных мирах. И наоборот.
- А причем здесь квантовые мобильники?
- Так вот, недавно удалось создать системы, которые устанавливают связь с параллельными мирами. Как обычная мобильная связь. Это делается с помощью квантовых компьютеров, вмонтированных в мобильные телефоны. Так что можно позвонить своему двойнику в параллельный мир, и узнать у него, как ему там живется.
- Фига се! И сколько стоит такая игрушка?
- Дорого. Пять тысяч баксов!
- Ого! Это моя пенсия за месяц!
- А ты думал! Зато, какие возможности! Прикинь - позвонить в параллельный мир!
- А мне это и нафиг не нужно! - сказал Аркадий. - Рыба!
- Вот, гад! - Сашок оказался в большом проигрыше.
Сергей опять размешивал домино.
- Зря, батенька, зря! - Виктор мечтательно закатил глаза. - Я бы хотел позвонить своему двойнику...
- Зачем? - Аркадий пожал плечами. - Мне и здесь хорошо живется! Зачем мне знать, как там у моих двойников?! Может их уже и нет в живых... Расстройство только одно будет...
- А мне вот интересно узнать, а что было бы, если бы я женился на Светке Одинцовой?.. - продолжил свою мысль Витя.
- Да ничего хорошего бы не было! - сказал Алекс. - Бросила бы она тебя через год. И еще на алименты вставила...
- Да забудь ты эту свою школьную любовь, наконец! - Серега насмешливо посмотрел на друга. - Сидит она у тебя в башке всю жизнь - никак от нее избавиться не можешь!
- "Возлюбленные наши никем так возлюблены не будут!"
- "Позвони мне, позвони!.." - пропел Алекс цитату из известной советской песни. Его явно веселила создавшаяся ситуация.
Виктор вскочил из-за стола и потер затылок.
- Надо купить этот мобильник! Я видел - в магазине на Трумпельдор они уже продаются...
- Ты играть будешь?! - разозлился Серж.
- Подожди, Серега!
Виктор нервно заходил туда-сюда.
- Слушай, Аркаша, ты из нас самый богатый - одолжи мне тысчонку до двадцать восьмого числа!..
- Тааак... Начинается... - помрачнел Аркадий.
- Знаешь, что, Витек?
- Что?
- У меня с банком "Апоалим" негласное соглашение: они не торгуют семечками, а я не даю взаймы.
- Иди ты в жопу, жмот старый!
- Сам иди! Идиот!
- Дети, не ссорьтесь! - Встрял в разговор Алекс. - Я тебе подарю прялку!
Это была цитата из детского фильма "Волшебная лампа Алладина". Саша очень похоже сымитировал героиню.
- Успокойся, Витька! Я одолжу тебе тысячу долларов, только садись уже играй!
- Спасибо, Серега! Ты настоящий друг! Не то, что некоторые! - Витя сразу повеселел и снова уселся за игровой стол.
- Не будем указывать пальцем, хотя, это Слоненок! - опять процитировал Саша, на этот раз мультфильм про Удава, Мартышку, Слоненка и Попугая.
Воспоминания детства - великая вещь! Они нас питают всю жизнь.
- Ходи, Аркадий! Ты сделал "рыбу" - ты и ходишь!
Они играли допоздна...
На следующий день Виктор притащил на встречу свой новый мобильник. Квантовый. За пять тысяч долларов.
Аркадий это понял еще издали: над их столиком в парке виднелось голографическое изображение их визави из паравселенной.
Подойдя поближе, старик увидел, что "тот" Виктор, практически, ничем не отличается от "этого": так же одет, так же говорит, те же движения. Казалось, теперь тут присутствовало сразу два Витька - один в реале, а другой - в виде голограммы. А потом к ним присоединились и другие "Витьки" - из других вселенных. Вот, цирк! Всех настолько захватила эта забава, что о домино забыли напрочь! Но вот что странно: в процессе разговора с паравселенными, выяснилось, что большого отличия в судьбах "тех" Витей не было! Все такие же старые деды, живут в Израиле, в социальном жилье, адрес - один и тот же, пенсия - одинаковая, даже номер удостоверения личности такой же! У "нашего" Виктора нет семьи, и у "тех" - тоже. Наш гол, как сокол, и те - живут на пенсию от Народного Страхования. Так, нафига было огород городить и выбрасывать пять тысяч неизвестно на что?!
"Нет ничего нового в подлунном мире!" Как в этом подлунном мире, так и в том!
Тем не менее, мода на квантовые мобильные телефоны начала набирать обороты. Уже и Серега приобрел эту игрушку, и Сашок. И только Аркадий по-прежнему просиживал целыми днями у телевизора, не увлекаясь всеми этими гаджетами - компьютерами с интернетом, планшетниками и плейстейшенами. Даже телефон у него был обычный - кнопочный, стационарный, от "Безека". Он был консерватор во всем - в еде, в одежде, в привычках, в политике...
"Все новое - хорошо забытое старое!"
Это было кредо его жизни.
Каждый вечер в шесть часов они по-прежнему собирались в парке за домино. Только теперь все разговоры крутились вокруг квантовой связи с паравселенными.
- Прикиньте, - начал травить свои байки Витек, - у меня сосед по хостелю оказался педофилом!
- Да ну?!
- Ага. Его двойник из паравселенной склеил какую-то малолетку, и познакомил их всех, двойников, то есть, с их любовными утехами. Такая, полувиртуальная групповушка у них получилась...
- Тьфу, гадость какая! - Сергей был, как всегда, на стороне закона. - Их не посадили?
- В том-то и дело - посадили! Всех! Во всех вселенных! Полиция теперь мониторит это дело на раз!
- То есть - трахал малолетку один, а сели все?!
- Ну, это же один и тот же человек, на самом деле. Только в разных мирах!
- Но ведь твой сосед закона не нарушал!
- В том-то и дело, что нарушал - раз был свидетелем и не донес!
- На кого ему было доносить?! На самого себя?!
- Знаешь, чем отличается педофил от педагога? - спросил Алекс.
- Чем?
- Педофил ПО-НАСТОЯЩЕМУ любит детей...
- Слушайте, ребята! Кончайте эти разговоры! - Сергей опять размешивал домино.
- А еще был случай с этими мобилами,.. - продолжал Виктор.
- Опять что-то сексуальное?
- На этот раз нет. Один вор созвонился со своими двойниками из паравселенных в момент вскрытия сейфа в одной из частных квартир. И они все, сообща, подобрали к нему шифр! Прикинь! Миллионы двойников набирали разные шифры и потом, когда один из шифров, наконец, совпал с шифром сейфа, тот, кто его нашел, сообщил остальным об этом, и во ВСЕХ вселенных сейфы были вскрыты!
- Ннндааа... Новая эра в уголовной практике.
- Техника! В период реконструкции решает все Сталин...
- Ты все со своими совковыми анекдотами, Саша...
Шли дни, недели, месяцы...
Под Новый Год Виктор пришел на встречу чернее тучи.
- Что случилось? - спросил его Аркадий.
- Сегодня я наблюдал гибель Израиля.
- Что-оо?!
- В паравселенной. Там леваки были у власти. Миротворцы чертовы. Ну, и Иран шарахнул по ним атомной бомбой. Я это наблюдал "в прямом эфире" - тот Виктор мне показывал все по видео. Ядерный гриб над Тель-Авивом. А потом все исчезло. Погиб он.
- Я всегда говорил, что мы поступили правильно, когда дали по Ирану! Всего два заряда по пятьдесят килотонн - один на Бушер, другой на Тегеран - и нет проблем!
- Теперь я точно буду голосовать за правых...
- И я...
- Кстати, я скачал новое приложение для квантовых мобильников. Теперь я могу в десять раз увеличить "отклонение от реальности", - сказал Виктор.
- И что тебе это даст? - спросил Аркадий.
- Не знаю. Может, я смогу найти ту вселенную, где я женат на Светке...
- Нохамол! - Сережа перешел на идыш. - Опять старые песни о главном!
- А давай это сделаем прямо сейчас! - предложил Александр.
- Что сделаем? - не понял Витя.
- Ну, врубим твою программу на максимум - и посмотрим! Бьюсь об заклад - везде все одинаково!
- Что, везде я такой лузер?!
- Ну, почему лузер? Может, ты живешь еще и в лучшем из миров! Вон, в той вселенной, где бомбили Израиль, уже тебя нет! А в этой - все ништяк!
- Нет предела совершенству...
- Так вот и давай посмотрим на деле - где из ху!
- А давай! - Виктор достал из кармана телефон и нажал ряд кнопок...
Тут же вспыхнуло объемное изображение логотипа "Мультиверс Инкорпорейтед" - компании, представляющей услуги связи между вселенными, - и раздались длинные гудки. И вот, на том конце ответили...
Да, это был наш Виктор! Но как он выглядел!
Это был вальяжный господин в шелковом китайском халате с драконами, сидящий в большом мягком кресле на фоне прекрасного сада с апельсиновыми деревьями. Во всем его виде чувствовалось достоинство и респектабельность. Рядом на траве играли маленькие дети - то ли внуки, то ли уже правнуки "параллельного Виктора".
- Здравствуй... те! - Сказал "наш" Витек, чуть запнувшись.
- Привет, дорогой! - отозвался "тот". - Рад тебя видеть.
- Аналогично...
- Ты не болен?
- Нет. Все в порядке.
- Это хорошо. А где Света?
- Какая Света?..
- Как какая? Она что умерла?!
- Ты о ком говоришь, вообще?..
- Ты женат?
- Нет.
- Ах вот как... А был женат?
- Нет. Ну, женщины были, а так - нет.
- И детей нет?..
- Нет...
- А у меня пятеро. Сын, как и я - физик-теоретик. Тоже лауреат Нобелевки...
- Что значит - "тоже"?!
- А ты что, не...
- Да лузер я, лузер! - наш Витек перешел на крик. - Меня еще в девятом классе в драке покалечили! Я на инвалидности с 92-ого года!
- Ой, ничего себе...
- А ты женат на Свете? На Одинцовой?!
- Ну, она давно уже Гринбойм... Гиюр тут прошла...
У "нашего" стали трястись руки...
- Вить, заканчивай разговор... - попытался вмешаться Сашка.
- Заткнись, Алекс!
Виктор вскочил. Он весь был белый, как мел.
- Так, рассказывай все по порядку! - сказал он "тому" Виктору.
- А чего рассказывать-то? С чего начинать?
- С седьмого класса. Или позже?
- Ну да. В седьмом это и было. Я тогда получил записку...
- Я тоже. Неподписанную.
- Да. Помнишь, что в ней было?
- Как не помнить... "Витя, я тебя люблю".
- Да. Это Света написала!
- Так я и знал!
- А ты не догадался сверить почерки?!
- В голову не пришло! Я так тогда растерялся...
- А мозги на что?
- Ну, откуда я мог знать, кто написал эту записку?! Она же не была подписана!
- Кретин! Честное слово, ты кретин!..
- Сам кретин! Не забывай, что ты - это я!
- Ладно, проехали...
- Так что было потом?..
- Ну, это было на уроке географии, если не ошибаюсь... После урока я сразу подошел к Свете и посмотрел на ее тетрадку.
- Ты сразу о ней подумал?
- Да.
- А я - нет. Не помню. Я, вообще, тогда, похоже, ни о чем не думал...
- Короче, почерк совпадал. Я ее в лоб и спросил: "Это ты написала?"
- А она?
- Призналась.
- А ты?
- Ну, я ей сказал, что тоже давно ее люблю...
- А потом?
- После уроков я ее проводил домой, и мы впервые поцеловались...
- Черт побери!
- Она до этого ни с кем не целовалась.
- А как же Петька?
- Да, там у них просто дружба была... Чисто детская... Я у нее первая любовь... А она у меня...
- И единственная...
- Единственная. Мы же с тобой однолюбы...
- Где она сейчас?
- Она дома. Обед готовит. У нас сейчас малыши гостят - вмиг все съедают...
- Какие малыши?
- Правнуки наши. У нас их больше шестнадцати человек уже! Ну, разных возрастов, конечно - от пяти до семнадцати лет.
- Фигасе!.. А где ты живешь?
- В Кейсарии. У нас огромная вилла.
- А дети где?
- Кто где. В основном - в Израиле. Только младшенькая все по миру гастролирует. Она известная певица.
- Нормально... А когда вы со Светой поженились?
- В десятом классе. Она тогда была беременна нашим первым ребенком.
- Так рано?!
- Да мы уже в восьмом жили, как муж и жена...
- А родители как на это смотрели?
- Нормально смотрели. Учились мы "на отлично", вели себя хорошо. Так, какие проблемы?..
- Вы триста сорок четвертую физмат закончили?
- Нет. Двести тридцать девятую... Это лучшая физматшкола Ленинграда была.
- Знаю. Твое счастье. Меня именно в триста сорок четвертой избили. Второгодники. Шпана из восьмого класса.
- А чего ты туда поперся?
- Да за Светкой... Он туда пошла, так и я тоже.
- Подожди! Так что, ты ей так и не признался в любви?!
- Потом признался. Когда уже в Израиле жил. В письме.
- А она?
- Она уже была замужем и беременна от мужа первым ребенком.
- Ясно. Короче, не срослось у тебя ничего в твоем мире...
- Ну, бабы у меня потом были...
- И много?
- Штук двадцать...
- Ого! А я всю жизнь со Светой. Никогда ей не изменял.
- А она тебе?
- Что за дурацкие вопросы, Витя? Мы же с ней любим друг друга.
- А я так никого и не смог полюбить, кроме нее. В меня влюблялись, а я - нет...
- ...Мы уехали в Израиль в восемьдесят девятом году...
- А мы в девяностом...
- Я стал ученым. Света - следователем ШАБАКа. Потом я Нобелевку получил по физике. За исследование "темной материи".
- А сын за что?
- Да вот за это самое! - он показал на квантовый мобильник.
- Как, так у вас это открыл твой сын?!
- Ну да! Он разработал всю теорию квантовых переходов между вселенными. Кстати, и мои идейки ему пригодились тоже... Причем, он не только разработал теорию, но и внедрил ее в практику. "Мультиверс Компани" - его компания.
- У нас она называется "Мультиверс Инкорпорейтед". И возглавляет ее Шмуэль Дорфман. Он же и теорию создал. Тоже получил за нее премию...
- Ну, "свято место пусто не бывает"...
- Ты сейчас на пенсии?
- Нет. Преподаю в Хайфском Технионе. Теоретическую физику.
- А Света?
- Света доросла до главы ШАБАКа, но уже десять лет, как на пенсии.
- Слушай, Вить, позови ее!
- Может, не надо?..
- Надо! Позови!..
- Ладно. Сейчас! Хаймочка, позови бабушку Свету! - это он обратился к правнуку, игравшему поодаль.
Да, это была старушка. Обычная старушка с крашенными под блондинку волосами, чуть полноватая, но с ясным, открытым взором ярко-голубых глаз.
Это уже было выше сил Виктора!
Увидев свою возлюбленную, он сразу выключил мобильник, и все погасло. Даже не попрощался. Его трясло.
По его щекам текли слезы. Он даже не думал их вытирать. Потом развернулся и пошел прочь. Его квантовый мобильный телефон остался лежать на столе рядом с костяшками домино.
- Надо его догнать, - тихо сказал Алекс.
- Пусть идет! - остановил его Сергей. - Ему сейчас лучше побыть одному...
- Как бы он не натворил чего...
- Все будет нормально... Придет в себя, успокоится... Завтра опять в домино будем дуться...
- Чертов гаджет! - Аркадий зло смотрел на электронную "игрушку".
- А ты бы не хотел увидеть свою жену живой? А, Аркаш? - спросил Саша.
- А разве это возможно?
- Ну, может, в другой вселенной она жива. И живет с тобой, вернее - с твоим двойником - в мире и согласии.
- О, господи! - Аркадий обхватил голову руками. - Не дай бог такое пережить опять!
- Что пережить?
- Ее смерть! Ведь если я ее увижу живой, а потом - она опять "там" - то это, как второй раз ее похоронить!..
- Черт бы его побрал, этот Мультиверс! - Сергей поднялся и стал собирать домино в коробочку.
- Ладно. Я пошел домой, - сказал Александр. - Завтра опять здесь. В то же время. Аркадий, забери мобилу Витька - завтра ему отдашь!
- Хорошо...
А на следующий день они хоронили Виктора Гринбойма, их закадычного друга. Он выпрыгнул из окна своей комнаты на тринадцатом этаже хостеля для инвалидов. Его квантовый телефон так и остался у Аркадия. Но тот его не включал. Принципиально...
ТЕЛЕГРАМКанал с обзорами, анонсами новинок и книжными подборками
Книжный Вестник
Бот для удобного поиска и скачивания книг
Книжный Бот
Свежие любовные романы в удобных форматах
Любовные романы
О психологии, саморазвитии и личностном росте
Саморазвитие
Детективы и триллеры, все новинки
Детективы
Фантастика и фэнтези, все новинки
Фантастика
ВКОНТАКТЕ