Мазурик

Глава 22

Глава 22

— СТОЯТЬ!

Мой окрик хлестнул по ушам. Я вложил в голос столько ледяной злости, что станишники, уже рванувшие было к дверям, замерли. Кот застыл с занесенной ногой, Упырь сжал кулаки так, что побелели костяшки.

— Куда собрались? — Я медленно поднялся с тряпья. Голова гудела, но мысли были ясными и холодными. — На Обводный? Под мост?

— Они наше взяли! — огрызнулся Кот, оборачиваясь. В его глазах плескалась обида ребенка, у которого отобрали конфету.

— Я вам сказал туда бежать? Сказал?

Парни опустили глаза.

— Ну вот раз нет, значит, и не дергайтесь!

— Но они же… — торопливо заныл Шмыга. — Они же…

— Да, да, да. Мне это тоже не нравится. Ох, как не нравится. Мы горбатились, копали, плавили, а эти упыри пришли на готовое и все испоганили. Только я вас всех сразу предупредил: слушаете меня. Приказ бежать был? Приказа не было. Ну и все!

Босяки понурились. Мои слова немного сбили с них спесь.

— А приказа нет, потому что бежать туда сейчас — это бред сумасшедшего. — Я обвел взглядом их разгоряченные, чумазые лица. — Вы чем думаете? Шапкой?

— А чаво такого? — набычился Сивый. — Нас больше. Замнем их…

— Замнете? — перебил я жестко. — А ты забыл, что такое Обводный мост? Там народу полно, и казачьи разъезды постоянно крутятся. Вы там бучу поднимете, визг устроите. Думаете, никто не услышит?

Парни начали переглядываться, ища друг у друга поддержки.

— Если там драку затеять, через пять минут набегут свистки. И ладно бы просто городовые. А если Козырь или его кодла?

При упоминании Козыря пыл у парней заметно угас. Кот зябко передернул плечами.

— Вот уж кому в руки попасть не хочется, так это ему, — продолжил я, видя, что аргумент подействовал. — Из-за чего погорим? Из-за мешка свинца? Да хрен с ним. Мы сегодня куш взяли.

Упырь шумно выдохнул, разжимая кулаки.

— Денег недополученных жалко, конечно, — примирительно сказал я, пнув мешок в углу. — Но свинец не хлеб, не заплесневеет. Полежит неделю, уляжется шум, Карл этот свои запасы израсходует — и возьмет как миленький. Никуда он не денется.

— А Кремень? — глухо спросил Сивый. — Так и будет нам дорогу перебегать?

— С Кремнем мы посчитаемся, — пообещал я, и голос мой стал твердым, как тот самый свинец. — Отвадим так, что он десятой дорогой наши делянки обходить будет. Но сделаем это по-умному, тихо, без шума и пыли. И тогда, когда нам будет удобно и выгодно, а не когда моча в голову ударила.

Улыбнувшись, я дружески хлопнул Сивого по плечу, снимая напряжение.

— А сейчас есть дело поинтереснее, чем морды бить.

— Какое? — моргнул завхоз.

— Сейчас увидишь. Вот ради чего мы рисковали, сегодня.

Я достал из-за пазухи мешочек и шкатулку.

На грязные доски ящика, выкатился хабар. Тускло блеснуло тяжелое золото перстней, молочно засиял жемчуг, хищно сверкнули синие сапфиры в серьгах.

Весь сарай ахнул. Сивый застыл, разинув рот. Шмыга вытянул шею, глаза у него стали круглыми.

— Мать честная… — прошептал он. — Это ж сокровища… Настоящие, не бимбер какой!

Кот и Упырь расправили плечи, глядя на остальных с видом победителей. Мол, смотрите, с кем работаете. Это мы добыли. Мы — элита.

— Красота… — протянул кто-то из малышни.

— Красота, — согласился я. — Но опасная. Слушайте внимательно. Ни одной этой вещи сейчас продавать нельзя.

— Почему? — удивился Сивый. — Барыги с руками оторвут!

— Оторвут, — кивнул я. — Вместе с нашими головами. Вещи приметные, дорогие. В каждой скупке знают, что такое носят только господа с Невского. Если мы, оборванцы, принесем такое — нас сдадут городовым в ту же секунду, чтобы премию получить. Или дадут копейки, а потом ножом в спину, чтобы не болтали, или вытрясут все, а потом в реку или под землю. Поэтому я и запретил вам иметь дело с барыгами!

Станишники помрачнели, но слова мои дошли.

— Поэтому — в схрон. Спрячем до лучших времен. Это наш золотой запас. Пить-есть не просит, а цену имеет вечную.

Пока я говорил, мелкий Прыщ завороженно потянулся к часам Сержа. Блеск золотой крышки манил его, как сороку. Он не удержался и схватил луковицу.

— Тяжелые какие… — восхищенно выдохнул пацан.

Но пальцы у него были потные, дрожащие от волнения. Часы выскользнули, как живая рыбина.

ДЗЫНЬ!

Массивная луковица с грохотом ударилась о край ящика, отскочила и шлепнулась на пол, проехав по доскам.

— Ты чево творишь, криворукий⁈ — взревел Кот, давая Прыщу подзатыльник. — Разбил! Золото же, идиот!

— Я не нарочно… — захныкал мелкий, вжимая голову в плечи. — Они сами…

— Сами⁈ — рыкнул Упырь.

— Отставить! — гаркнул я, наклоняясь за часами и поднимая их с пола. Крышка не отлетела, стекло было целым. Но на боку, там, где корпус ударился об острый угол ящика, появилась царапина.

Я поднес часы к глазам, чтобы оценить ущерб. И замер.

— О как… — пробормотал я.

Кот склонился над моим плечом.

— Сильно побились? Цену сбавят теперь…

— Не сбавят, — усмехнулся я, проводя пальцем по царапине.

Под содранным слоем золота предательски желтел другой металл. Тусклый, не благородный.

— Латунь, — констатировал я. — Самая обычная латунь. Позолота сверху, а внутри — пустышка. Фармазон.

— Как латунь? — опешил Кот. — Они ж тяжелые…

— Подделка.

Я вспомнил листок из бумажника Сержа. Ломбардный билет. Ссудная казна… Залог — пятьдесят рублей.

В голове щелкнуло. Пазл сложился окончательно.

— Ай да Серж, ай да сукин сын, — протянул я с издевкой. — Красавец.

— Ты о чем, Пришлый?

— Промотал он настоящие часы. Снес в ломбард, пропил деньги. А чтобы маменька или сослуживцы не заметили — купил на толкучке копию. И ходил с ней, пыль в глаза пускал.

Усмехнувшись, я подбросил фальшивую луковицу на ладони.

— Так что не трогать Прыща. Он нам глаза открыл. Эта побрякушка не так и дорого стоит.

Пацаны переглядывались, переваривая новость. Богатые, оказывается, тоже плачут. И тоже носят липу.

— Ну и дела… — почесал затылок Сивый.

— А часы настоящие в ломбарде лежат. Я сам разберусь. Есть у меня мысль, как эту липу в дело пустить. Но это потом. Сегодня у нас праздник. Как ни крути, а мы живы, на свободе и при деньгах.

И снова полез в карман, доставая пару купюр. В сарае стало так тихо, что было слышно, как шуршит солома под ногами у крыс.

— Подходи, удальцы.

Каждому из старшаков я отсчитал четыре хрустящих синих бумажки.

— Сивый, держи. Кот. Упырь. — И, подумав секунду, протянул четвертую Шмыге. — И ты, заслужил.

Парни принимали пятирублевки благоговейно, как причастие.

Шмыга так вообще остолбенел, он таких денег отродясь не видел.

— Пришлый… — выдохнул он, прижимая бумажку к груди. — Это ж…

— Это вам на прокорм и на ход ноги, — перебил я, не давая начаться благодарственным речам. — Но предупреждаю сразу: рубахи цветастые не покупать. Хромовые сапоги тоже. Вы должны выглядеть как обычная шпана, а не как купцы первой гильдии. Лучше отъешьтесь. Жирок нагуляйте. А с одежей потом решим, централизованно.

Затем я повернулся к малышне, которая смотрела на старших с завистью.

— А вы чего рты разинули? Мелочь, подставляй ладоши! — Раздал Прыщу и остальным по рублю.

Сарай наполнился радостным гулом. Кто-то прятал деньги в сапог, кто-то в подкладку. Атмосфера сменилась мгновенно — с нервной и злой на праздничную.

— Но деньги деньгами, а брюхо к спине прилипло. — Я выудил еще одну синюю пятерку и протянул ее Сивому. — Это на стол.

— Чего брать? — Парень деловито спрятал свою долю и принял казенные.

— Мяса. Хорошего. Овощей, лука, хлеба ситного. Сыра возьми, голландского, если будет. И посмотри у старьевщиков котелок побольше, чугунный. Еще соли и перцу.

— Сделаем! — гаркнул он, и глаза его заблестели. — Ух, закатим пир!

— А пить что будем? — тут же вклинился Кот, хитро прищурившись. — По такому случаю… Может, беленькой? Ну, хоть по шкалику, для аппетиту?

Молча сжав кулак, я сунул ему под нос. Иногда кулак красноречивей любых слов.

— Видишь? — спросил я ласково. — Это тебе вместо закуски будет, если я запах сивухи учую.

Кот отшатнулся, криво ухмыльнулся и примирительно поднял руки:

— Все, понял, понял! Молчу.

— Водки не покупать, — отрезал я, обращаясь к Сивому. — Кваса возьми. Лимонада или еще чего. Вот и отпразднуем. Нам завтра головы свежие нужны, а не чугунные.

Сивый кивнул, подхватил Шмыгу за шкирку, и они рванули к выходу.

— На Сенную только не суйтесь, — успел я крикнуть вдогонку.

В сарае остались только мы с Котом и Упырем да счастливая малышня. Народ оживился, пошли разговоры, смешки. Кто-то уже мечтал вслух, какой кусок съест первым. Жизнь налаживалась.

Мешочек с золотом и шкатулку я решил спрятать в другом схроне. Сарай — место ненадежное, с собой таскать глупо, а вот старый чердак приюта — другое дело.

— Я скоро, — бросил я Коту. — Следи за порядком. — И вышел на улицу.

Идти было легко. Карманы грела не просто тяжесть металла, а возможности. Я подумывал отщипнуть от пачки пару «красненьких» и подкинуть приюту.

По дороге снова достал ломбардный билет.

«Санкт-Петербургская ссудная казна…»

В голове закрутились шестеренки.

Прошло уже полдня с момента нашего визита к майорше. Сейчас там, наверное, дым коромыслом. Полиция, протоколы, нюхательные соли.

А что, если они начнут копать глубоко? И Серж с перепугу или под давлением расколется, что снес в заклад и что билет пропал?

Тогда в ломбард нагрянут легавые.

Выкупать надо. Ведь часики стоят явно дороже, да и деньги есть. И выкупать срочно… Прямо сейчас, пока полицейская машина только скрипит и разгоняется.

Затормозив у витрины аптекарского магазина, я глянул на свое отражение.

Из стекла на меня смотрело пугало.

Кепка засаленная, надвинута на брови. Куртка вся в пятнах грязи и глины после ползания по садам. Сапоги стоптаны, под глазами круги. Типичный босяк с Лиговки.

Тут же я живо представил, как захожу в таком виде в солидное заведение ссудной казны.

Меня даже на порог не пустят. А если и пустят, то, едва я достану пачку денег и квитанцию, как минимум отберут…

Здесь нужен другой подход, человек с приличным лицом. Тот, кто умеет говорить правильно, носит чистый воротничок и не вызывает желания перекреститься при встрече.

В памяти всплыло лицо. Очки в тонкой оправе, вечно голодный, но интеллигентный взгляд, студенческая тужурка. Костя.

Он идеально подходит. Из бывших, язык подвешен, вид жалостливый, но благородный. Студент, закладывающий или выкупающий вещи, — дело житейское, никто и бровью не поведет.

Я резко развернулся на каблуках, меняя маршрут. Приют подождет. Сначала к Косте.

Двадцать минут бега, и вот я возле его двери, в которую тут же начал стучать.

Изнутри послышались торопливые шаги, и створка приоткрылась.

— А, Пришлый! — Костя распахнул дверь, и его лицо озарилось радостью.

Он был в домашней, потертой жилетке, волосы взъерошены, руки в чернилах.

— Заходи, заходи! — засуетился он, освобождая стул от стопки книг.

Заодно схватил со стола какой-то исчерканный листок.

— Я тут размышлял над твоей идеей… Даже схему накидал, смотри! Если взять раствор и…

— Тормози, Менделеев. — Я мягко, но решительно отвел его руку с чертежом. — Гальваника — это хорошо, это мы обязательно обсудим. Но потом.

— Потом? — Костя растерянно моргнул, поправляя очки на носу. — Но ты же сам говорил, что это перспектива… Сироты…

— Перспектива никуда не убежит. А вот деньги — могут.

Сев на стул, я уставился на студента в упор.

— Дело есть, Костя. Прямо сейчас. Можешь заработать червонец. Чистыми, на руки.

Студент поперхнулся воздухом.

— Червонец? — переспросил он шепотом. — Десять рублей? Сеня, ты шутишь? Это же… это же два месяца за комнату платить!

— Я серьезно, как никогда. Но действовать надо быстро.

Костя сразу подобрался, радость сменилась настороженностью. Интеллигентская совесть зашевелилась.

— А что делать надо? Это… это не криминал? Я в бомбисты не пойду, Сеня, и воровать не буду…

— Да успокойся ты. Никаких бомб и никакого воровства. Наоборот. Мы идем возвращать людям их собственность.

Я выдержал паузу, наблюдая, как жадность борется в нем со страхом. Жадность побеждала — кушать студенту хотелось всегда.

— В общем так. Двигаем в ссудную казну. В ломбард.

— Зачем?

— Выкупать залог. — Я похлопал по карману. — У меня есть квитанция и деньги. Но сам я туда пойти не могу. Посмотри на меня.

Я красноречиво развел руками, демонстрируя свой грязный, уличный прикид.

— Если я в таком виде выложу на прилавок пачку денег и потребую вернуть заклад, меня тут же скрутят. А ты — человек приличный. Студент, интеллигенция. Тебе поверят.

— То есть я должен… просто выкупить? — Костя все еще сомневался.

— Именно. Ты будешь изображать барчука. Молодого повесу, который промотал денежки, а теперь маменька прислала перевод, и он идет выкупать свои цацки. А я буду при тебе — так, дворовый мальчишка, посыльный. Сумку донести.

Костя замялся, теребя пуговицу на жилетке.

— Ну не знаю, Сеня… А если спросят, откуда квитанция?

— Скажешь — твоя. Или друга. Там всем плевать, главное — плати проценты и забирай. Ну так что? Десять рублей за полчаса. Или будешь дальше схемы рисовать на голодный желудок?

Студент тяжело вздохнул, глянул на свой пустой стол, где лежал засохший кусок булки, и решительно кивнул.

— Ладно. Была не была. Пошли.

— Погодь. — Я придирчиво осмотрел его. — В таком виде нельзя. Ты выглядишь как… ну, как студент-нигилист. Слишком бедно. Есть у тебя рубашка посвежее?

— Есть, на выход берег…

— Надевай. И сюртук почище.

Пока Костя переодевался, я прокручивал в голове детали.

Он вышел в чистой сорочке и форменном студенческом сюртуке. Выглядел уже лучше, но все равно…

— Очки снимай, — скомандовал я.

— Зачем? Я же видеть буду плохо…

— Вот и отлично. Будешь щуриться. Это придает загадочности и высокомерия. А очки слишком запоминаются.

Костя послушно стянул очки, сразу став каким-то беззащитным и близоруким.

— И прическа. — Я подошел к нему, плюнул на ладонь и пригладил вечно торчащие вихры, зачесывая их назад на манер золотой молодежи. — Вот так. Теперь ты не Костя-голодранец, а Константин Платонович, сын статского советника. Голову выше держи. Смотри на всех как на говно… пардон, как на плебеев.

Костя выпрямился, близоруко щурясь в зеркало.

— Ну… похоже, — неуверенно усмехнулся он.

— Не похоже, а точно. Все, время не ждет. Двигаем.

— Стой, барин, — шепнул я, когда мы завернули за угол, и перед нами выросла массивная дубовая дверь с бронзовой табличкой «Санкт-Петербургская ссудная казна».

На пороге ломбарда я сунул Косте в руку, сжатую в кулак, свернутые трубочкой деньги и квитанцию.

— Деньги не пересчитывай на людях. Там ровно шестьдесят рублей, на выкуп и на проценты. Держись уверенно. Я за тобой, как тень.

Костя поправил воротничок, глубоко вздохнул, щурясь без очков, и толкнул тяжелую дверь. Звякнул мелодичный колокольчик.

Внутри пахло нафталином, старой бумагой и чужим горем.

Публика здесь была разношерстная: какая-то старушка в трауре, нервный господин, теребящий трость, и мы.

Костя, стараясь не споткнуться с непривычки, прошествовал вперед. Я, ссутулившись и стянув кепку, встал чуть позади, изображая дворового парня, приставленного к молодому шалопаю.

За латунной решеткой сидел старик, похожий на сушеную воблу в жилетке. На носу у него сидело пенсне, а глаза были цепкими и холодными, как у стервятника.

— Слушаю-с, — скрипуче произнес он, не поднимая головы от гроссбуха.

— Выкупить желаю. — Голос Кости дрогнул, но он тут же выправил его, добавив барских, ленивых ноток. — Вот квитанция. И деньги-с.

Он небрежно бросил на стойку бумажку и пачку ассигнаций.

Ломбардщик медленно, двумя пальцами подцепил квитанцию. Долго изучал ее через пенсне, словно проверял на фальшивость. Потом так же медленно пересчитал деньги.

— Номер четыре тысячи восемьсот двадцать один… — прошамкал он. — Подождите-с.

Он слез с высокого стула и скрылся в недрах хранилища.

Пока Костя нервно барабанил пальцами по стойке, я скосил глаза в сторону. Вдоль стены стояли застекленные витрины с «просроченным» товаром — тем, что владельцы так и не смогли выкупить. Тут были портсигары, табакерки, подсвечники, серебряные ложки — все, что можно заложить за деньги.

И тут мой взгляд прикипел к одной полке.

Оружие…

На красном бархате лежали револьверы. Новенький, хищный «Смит-Вессон» с переломной рамой. Массивный, короткоствольный «Бульдог», убойная вещь для стрельбы в упор. Чуть дальше поблескивала сталь клинков — офицерские шашки, парадные сабли в ножнах.

У меня аж руки зачесались. Вот чего нам не хватало. С хорошим стволом разговор с любым Козырем был бы совсем другим. Но цены на бирках кусались, да и не продадут мне сейчас, без паспорта.

Старик вернулся, неся небольшую коробочку.

— Извольте проверить-с.

Он открыл коробочку. В полумраке ломбарда блеснула золотая луковица.

Костя близоруко сощурился, делая вид, что осматривает.

— Да, — кивнул он важно. — Благодарю.

Подхватил часы за цепочку и сунул в карман сюртука.

— Пошли, — бросил он мне через плечо, входя в роль.

Мы развернулись и направились к выходу. Дело было сделано. Я чувствовал, как тяжесть в Костином кармане греет душу. Студент потянулся к массивной дверной ручке.

В этот момент дверь рывком распахнулась снаружи, впуская уличный шум и сырость. Мелодичный колокольчик над входом тревожно звякнул.

Мы едва не столкнулись лоб в лоб с входящим посетителем.

Я инстинктивно отпрянул, а входящий замер, загораживая проход.

Это был… Серж!

Выглядел он ужасно. Лицо серое, одутловатое, глаза красные и безумные. От него разило перегаром, да так, что казалось, мухи дохнут на лету. Видимо, обнаружив пропажу нашей утренней инкассации и поняв, что разорен, он примчался сюда.

Мы стояли нос к носу. Костя с часами в кармане, я — в роли слуги, и ограбленный нами.

Серж скользнул по Косте мутным взглядом, потом мазнул по мне.

Время, казалось, остановилось.