Мазурик

Глава 17

Глава 17

Выйдя на улицу, я первым делом глубоко вдохнул, выгоняя из легких спертый воздух студенческой кельи. Вечер окончательно вступил в свои права. Фонарщики уже начали обход, зажигая тусклые газовые огни.

Поплотнее запахнув куртку, быстрым шагом я направился в сторону Лиговки. В голове, как в хорошей бухгалтерской книге, выстраивались колонки: дебет, кредит и материально-техническое обеспечение. С химией вроде определились: Костя сварит все что нужно, если обеспечить его ингредиентами. А вот с железом предстояло побегать.

Следующий пункт в списке — медь и олово — заставил нахмуриться. Здесь было сложнее. Медь нужна для купороса и контактов, олово — для сплава, чтобы монеты не были совсем уж мягкими и проходили по весу. Да и цинк — где его брать? На помойке такое не валяется.

Вся надежда была на Старку. У него в мастерской этого добра должно быть навалом: старые самовары, кастрюли дырявые, припой. У лудильщиков всегда есть лом, который они годами копят на черный день. Придется договариваться. Но больше всего беспокоило само литье. Что-то мне подсказывало, что отлить хорошую монету на самом деле совсем не просто. Дело, можно сказать, ювелирное!

Студент, конечно, голова, но в практике — полный ноль. «Гипс, алебастр…» — мысленно передразнил его я. Вот я ни разу не литейщик, но сразу же, еще ни одного пятака не сделав, понял: лить металл в сырой гипс на коленке — это верный способ получить шершавую, кривую блямбу с раковинами, которую любой лавочник забракует с полуметра. Гипс по-любому дает усадку, рисунок поплывет, будет нечетким. Кустарщина! Ну а нам нужно приличное качество, чтоб ни одна любопытная сука не докопалась. Чтобы орел был гордым, а не ощипанным, и чтобы буковки на канте читались.

«Старку надо подписывать не только как поставщика сырья, — решил я, сворачивая в темный Свечной переулок. — Его надо брать главным технологом. У него руки золотые, он металл чувствует. Если удастся уговорить его изготовить нормальные формы — полдела сделано. Уж если он умеет лудить тем неуклюжим колуном, который здесь по какому-то недоразумению называют паяльником, то сделать хорошую отривку ему раз плюнуть. Он профи, знает, как лить без пузырей».

Но согласится ли мастер вписаться в уголовщину? Это вопрос. Одно дело — примус починить, другое — фальшивые гривенники клепать. Ладно. Война план покажет.

Впереди из окна мастерской горел приветливый, теплый свет. Дым из маленькой трубы тянулся в небо тонкой струйкой. Дверь открылась с протяжным скрипом. Старка сидел на табурете за верстаком. При свете чадящей керосиновой коптилки он колдовал над огромной медной кастрюлей, ловко орудуя паяльником. Руки, черные от копоти и мозолистые, двигались с точностью хирурга.

— Здорово, гвардия, — окликнул я, заходя внутрь.

Старка поднял голову, сощурился и, узнав гостя, кивнул.

— И тебе не хворать, Сеня. С чем пожаловал?

— Дело есть, Осип. Серьезное. Нужна печка.

— Печка? — Он отложил паяльник. — Клади кирпичи, зови печника. Я тут при чем?

— Мне не кирпичная нужна. Мне нужна железная, переносная. Буржуйка.

Старка уставился на меня как на умалишенного.

— Кто? — переспросил он, моргая. — Буржуйка? Это баба купеческая, что ли? Зачем тебе баба железная?

Тут я мысленно хлопнул себя по лбу. Тьфу ты, идиот, эпохи перепутал. Не знают здесь, что такое буржуйка.

— Не баба, Осип, — поспешил я исправиться. — Чугунка. Печь железная, времянка. Ящик с дверцей и трубой, чтобы в окно вывести. Сарай протопить надо, а то парни мерзнут.

Лудильщик почесал в затылке грязным пальцем.

— А-а-а… Времянка… Понял. Склепать-то можно, хитрости великой нет. Только железо нынче кусается, Сеня. Лист кровельный денег стоит, да и уголок нужен, заклепки. Если новую делать — в копеечку влетит. Рублей пять, а то и семь только за материал.

Невольно я присвистнул. Семь рублей за бочку с трубой — это настоящий грабеж. Впрочем, «материал» мы уже начали собирать.

— А дешевле?

— Дешевле — готовую рухлядь купить, — авторитетно заявил Старка, вытирая руки ветошью. — Тебе ж не для красоты, а для тепла?

— Именно, — кивнул я.

— Тогда не дури голову. Сходи на Сенную, в Обжорный ряд, там у старьевщиков битой утвари полно. Или лучше на Александровский рынок дуй. Там черта лысого найти можно. Бывает, печки с прогоревшим дном за бесценок отдают. Дно я тебе за полтинник залатаю, еще сто лет прослужит.

— Александровский… — мысленно повторил я, запоминая нехитрое название. — А еще где?

— На Апрашке, в Ягодном ряду, погляди. Там иногда имущество разорившихся с торгов пускают. Можно за гроши взять вполне годную вещь. А новое железо переводить на времянку — это барство.

Соглашаясь с его доводами, я кивнул.

— Добро, с теплом разобрались, — подался я вперед. — Теперь металл нужен, Осип. Цветной.

— Какой именно?

— Медь. И олово.

Старка подозрительно прищурился.

— Самогонный аппарат, что ли, ладить собрался? Смотри, дело подсудное.

— Хуже, — усмехнулся я. — Гальванику для сирот налаживаю. Учить их буду уму-разуму. Есть у тебя лом? Куплю.

Лудильщик хмыкнул, но лишних вопросов задавать не стал. Покряхтывая, он развернулся на табурете и потянулся к деревянному ящику в глубине верстака. Загремели железки.

— Медь, говоришь… — бормотал он, перебирая хлам. — Ну, вот, гляди. — Он выудил на свет старый, обугленный паяльник с массивным, позеленевшим от времени жалом. — Жало чистое, красная медь. Фунта полтора весом будет. И вот еще… — Мастер указал на сплющенный в блин дырявый медный таз под верстаком. — Таз никуда не годный, только в переплавку. На вес отдам. Пойдет?

— Пойдет, — снова кивнул я. — А олово?

Старка порылся в коробке с обрезками.

— Чистого олова мало, нынче дорого оно. Вот, третник есть. — Он показал несколько тусклых прутков припоя. — Тут олово со свинцом пополам. И ложки вот… Две штуки. Клиент принес лудить, да так и не забрал, уж год валяются. Оловянные.

Весь предложенный товар я быстро сгреб в кучу.

— Забираю все. Сколько?

Старка прикинул на глаз вес добычи.

— Ну… Таз тяжелый… Жало… Ложки… Полтора рубля давай.

Высыпав монеты на верстак, я забрал драгоценный лом. Таз, жало, ложки, прутки. Теперь у нас были анод, сырье для сплава и, главное, надежда на то, что монетный двор заработает.

— А цинк? Нет у тебя цинка?

— Цинка нет, — развел руками мастер. — Весь вышел. Но его достать проще пареной репы. У нас пол-Петербурга цинком крыто.

— Оцинковкой? — уточнил я по привычке из будущего.

— Какой еще оцинковкой? — не понял Старка. — Листом цинковым.

Поняв свою оплошность, я быстро кивнул. Крыши из чистого цинка? Ну да, девятнадцатый век, технологии другие. Тут, оказывается, кроют дома «по-богатому» — сразу цветным металлом. Нужно помнить, где находишься!

— Спасибо, отец, — искренне сказал я. — Выручил.

— Иди уж, «гальваник», — махнул он рукой, возвращаясь к своей кастрюле.

— Осип… — начал я, значительно понизив голос. — Тут такое дело… Еще один вопрос есть.

— Ну? Говори, коль не шутишь.

— Если мне нужно отлить… — запнулся я, подбирая слова, чтобы они звучали безобидно, хотя понимал, что это дохлый номер. — Кругляши. Из свинца с оловом. Небольшие такие, аккуратные.

Сделав паузу, я добавил самую опасную деталь:

— Размером, скажем, с гривенник. Но чтобы совсем чисто было. Гладкие, ровные. И главное — с гуртом. Чтобы ребро было… насеченное.

В мастерской повисла тишина. Только фитиль в коптилке тихо потрескивал да где-то в углу скреблась крыса. Рука Старки, державшая паяльник, замерла в воздухе. Он медленно, очень медленно опустил инструмент на подставку. Шипение остывающего жала показалось мне оглушительно громким.

Лудильщик вытер руки о фартук — тщательно, каждый палец, словно смывал с себя услышанное. А потом поднял голову.

На меня смотрел не добрый ремесленник, который только что продал лом за полцены. На меня смотрел старый солдат. Ветеран Шипки, видевший кровь, грязь и смерть. Его выцветшие, слезящиеся от дыма глаза вдруг стали тяжелыми и колючими. В этом взгляде не было ни удивления, ни вопроса.

Он все понял. Гальваника, медь, олово, «кругляши с гуртом». Я буквально почувствовал, как в его голове с громким щелчком, как затвор винтовки Бердана, весь мой словесный пазл сложился в единую четкую картинку.

— И думать не моги, парень, — тихо, но так, что у меня мурашки по спине пробежали, произнес Старка. — Забудь. Плюнь и разотри!

— Осип, ты не понял, — попытался я вставить слово. — Это для дела, для…

— Да все я понял, — перебил он меня, и в голосе звякнул металл. — Я, Сеня, солдат. Я присягу давал. Императору и Отечеству. Кровь проливал не для того, чтобы на старости лет государеву казну подрывать.

Он сплюнул на земляной пол.

— Воровать — грех, оно конечно. Но голод не тетка, украсть кусок хлеба или мешок с воза — это одно. Тут Бог судья. А вот монету портить, лик государев подделывать — это преступление против державы. Это, брат, иудин грех.

Старка ткнул в мою сторону почерневшим пальцем.

— Кастет тебе сделал? Сделал. Потому как оружие — это честно. Это для драки, для защиты. Мужское дело. А фальшак — это гниль, крысиная возня. Обман, от которого душа пачкается хуже, чем руки от сажи.

Он посмотрел мне прямо в глаза.

— Не проси, Сеня. Не буду мараться. И тебе не советую. На каторгу загремишь — полбеды. Совесть потеряешь — вот где беда.

Я смотрел на него и понимал: бесполезно. Никакие аргументы про голодных сирот, про высшую справедливость здесь не сработают. У этого обрубка человека внутри был стержень, который не согнуть ни деньгами, ни жалостью. Для него фальшивомонетничество стояло в одном ряду с изменой.

Это была «красная черта», за которую он не переступит, даже если ему приставят пистолет к виску.

— Я понял тебя, Осип, — медленно кивнул я, поднимаясь с ящика. — Нет так нет. Извини, что спросил.

— Бог простит, — буркнул он, снова берясь за паяльник, давая понять, что аудиенция окончена. — А про печку не забудь. На Александровский рынок иди.

Конечно, я был разочарован — профессионального литья не будет. Старка прав по-своему, и осуждать его я не мог. Принципы — вещь дорогая.

Значит, придется работать по плану «Б» — то есть по плану Кости. Гипс, алебастр, «коленка». Будем лепить формы сами, шлифовать вручную, материться и переделывать. Качество будет хуже, риск — выше, но выбора нет.

Я уже взялся было за дверную скобу, собираясь уйти, когда голос Старки остановил меня.

— Погоди, Сеня, — окликнул он. — Ты думаешь, я просто артачусь да тебя отговариваю? Ты ведь, дурья башка, многого не знаешь, молодой ишшо, глупый, наглый. Поди себя самым умным мнишь, а остальных дураками. Тебя повяжут на первом же полтиннике.

Порылся где-то в недрах своих необъятных карманов и извлек на свет тускло блеснувший кругляш. Настоящий серебряный целковый.

— Гляди сюда. И слухай обоими ушами враз.

Старка небрежным движением подбросил монету, и та, сверкнув в свете коптилки, упала плашмя на маленькую стальную наковальню.

Дзы-ы-ынь!

Звук был чистый, высокий, долгий. «Хрустальный», можно сказать. Он висел в воздухе, дрожал, пел, не желая затихать. Это был голос благородного металла, который ни с чем не спутаешь.

— Слышишь? — прищурился лудильщик, поднимая монету. — Так поет серебро. У него голос есть. Звонкий, долгий.

Он спрятал рубль обратно и посмотрел на меня как на несмышленыша.

— А твой сплав… Свинец с оловом, поди… Знаешь, как он звучать будет? Как мокрая тряпка об стену. Или как плевок. Глухо. Бум — и все.

Старка постучал костяшкой пальца по свинцовой чушке, лежавшей на столе. Звук вышел тупой, ватный.

— Свинец — металл мертвый, вязкий, он звук в себе гасит. Олово немного звонкости добавит, но настоящего серебряного голоса ты не добьешься никогда.

Он назидательно поднял палец.

— Любой лавочник, Сеня, даже глухой как тетерев, первым делом монету на прилавок бросает. Это в плоть въелось. Услышит глухой стук — сразу городового кликнет. На крупных монетах, на рублях и полтинниках, ты погоришь сразу. Мгновенно.

Я молчал, переваривая услышанное. А ведь он прав. Черт возьми, прав. Про звон я как-то не подумал.

— Спасибо за науку, Осип, — глухо произнес я. — Учту.

— Значит, про рубли забудь, — подытожил Старка, видя, что урок я усвоил. — А вот мелочь…

Он порылся в кармане и выудил горсть темных, потертых кругляшей.

— Мелочь. Гривенник, пятиалтынный, двугривенный…. Вот их подделать — дело плевое. В них и так серебра-то кот наплакал, остальное — медь. Оттого они и звенят глухо, как горох в бочке, и чернеют быстро, и затираются так, что орла от решки не отличишь. На них мало кто смотрит, особенно на рынке, в грязи да суете.

Слушая мастера, я мотал на ус: логично. Мелочь — это действительно выход.

— Но тут другая беда, Сеня, — прищурился лудильщик. — На рубле навар большой. А на гривеннике? Чтобы заработать, тебе их надо тысячи отлить. Тысячи! Это завод нужен. А сбывать как? Придешь ты к купцу с мешком новеньких пятаков — он сразу неладное почует. Скажет: откуда у голодранца столько мелочи одной чеканки? И свистнет городового.

Старка замолчал, давая время осознать глубину ямы, в которую я собрался прыгнуть. Потом он наклонился ближе, так что прокуренная борода почти коснулась моего лица. Голос его упал до зловещего шепота.

— И вот тут мы подходим к главному. К цене риска.

— Тюрьма? — спросил я.

— Бери выше. За кражу, Сеня, если поймают, тебе розги дадут или в тюрьме помаринуют пару месяцев. В работный дом сошлют — не сахар, но жить можно. А фальшак… — Мастер сделал паузу, весомую, как удар молота. — Это подрыв государевой казны. Почитай, политическое дело, каторга. Бессрочная. В кандалах, в Сибирь, на Нерчинские рудники. Сгниешь там заживо! Загремишь на цугундер — костей не соберешь.

— На цугундер? — переспросил я незнакомое слово.

— Это мы так в армии говорили, — криво усмехнулся ветеран. — Сотня палок шпицрутенами, после которых мясо со спины лохмотьями летит. В общем, конец один — могила без креста. Подумай, Сеня. Стоит ли оно того?

Слушал я внимательно, не перебивая. Страх, конечно, холодил затылок, но отступать было некуда. За спиной — шестьдесят голодных ртов.

В голове тем временем щелкал невидимый калькулятор.

«Значит, рубли не льем — палево. Льем двадцатки, двугривенные. Самый ходовой номинал. Берем объемом. Сбывать мешками не будем — дураков нет. Раздам пацанам, пущу через рыночных торговок, через трактиры, поштучно, на сдачу. Конечно, сбыть такую массу мелочь трудно будет. Ну, что-нибудь да придумаем. Растворимся в массе».

— Спасибо, Осип, — спокойно ответил я. — Спасибо за предупреждение.

— Значит так, парень. Я тебе этого не говорил, ты меня не спрашивал. Медь тебе продал — чайник паять. Олово — кастрюли лудить. Понял?

— Понял, батя, — серьезно кивнул я, завязывая узел. — Спасибо за науку. И за металл. Твою доброту не забуду.

— Иди уж, — махнул он рукой, отворачиваясь к своему примусу. — И не попадайся.

Вышел в темноту переулка я, ощущая тяжесть узелка в руке. Ветер рвал полы куртки, но от мыслей было жарко.

Итак, расклад ясен. Металл есть — медь и олово на горбу. Цинк найдется на любой крыше. Теория гальваники от Кости получена. Предупреждение от Старки принято к сведению.

Чего нет? Без химии весь этот металлолом так и останется ломом. А еще нужно купить опий для собак. Запас денег еще теплился в кармане, но такими темпами завтра или послезавтра в нем останется одна пыль.

Значит, пора идти на дело. Образ пьяного барчука Сержа и его прихожей с богатой шинелью сам собой всплыл перед глазами. «Гутен-морген» — вспомнил я словечко Кота.

Но лезть наобум было нельзя. Следовало узнать расписание. Когда просыпается маменька-майорша? Когда уходит на рынок кухарка? Когда дрыхнет без задних ног сам Серж? Требовалась информация. А кто знает все о жильцах? Правильно. Соседи.

Те самые соседки Вари — Прасковья с Анфисой. Языки у них длинные, злобные, но за пару копеек или просто из желания перемыть кости господам они выложат все под чистую. Можно, конечно, и у самой Вари спросить, но вмешивать ее не хотелось. Тем более такие «информаторы» и в будущем пригодятся. Пора налаживать связи.

И, поправив узел на плече, зашагал в сторону Гончарной улицы. Операция «Гутен-морген» переходила в стадию разведки.