Мазурик

Глава 21

Глава 21

Они беседовали. Неспешно, обстоятельно, как люди, у которых впереди целая вечность, а не три минуты до катастрофы. Городовой что-то рассказывал, лениво жестикулируя, дворник кивал, опираясь на метлу.

— Влипли… — выдохнул Кот, и его голос сорвался на сип.

Ситуация была патовая.

Выйти нельзя — окажемся прямо перед носом у полиции. Нас даже ловить не надо, просто протяни руку.

Ждать тоже нельзя. Если останемся здесь — нас возьмут тепленькими, когда начнут прочесывать лестницу.

Я перевел взгляд на своих подельников.

Упырь прижимал к груди серую офицерскую шинель и форму. Кот судорожно стискивал мешок, в котором позвякивала шкатулка. Мои карманы оттягивали деньги и документы.

Кого-то отправить вперед, чтобы отвлек, а мы бы выскользнули? Но это все равно привлечет внимание. Да и поймать могут, оставим как последний вариант. Надо попытаться уйти тихо.

— И что делать? — Упырь затравленно оглянулся на лестницу, ведущую наверх.

— Назад! — сдавленно хрипнул я, толкая Упыря в грудь. — На лестницу, живо!

Мы попятились, скрываясь за изгибом перил. Секунда — и мы уже на полутемной площадке между первым и вторым этажом. Сердце колотилось где-то в горле, отдаваясь в висках глухими ударами.

Внизу, за дверью, городовой рассмеялся над шуткой дворника. Этот смех хлестнул по нервам сильнее выстрела.

— Куда теперь? — Кот затравленно озирался.

— Никшни, — рыкнул я.

Взгляд уперся в узкое, высокое окно. Две створки. Оно выходило во двор.

Сквозь мутное стекло виднелись ветки. Старая липа, раскидистая. Внизу виднелся палисадник кусты, трава.

Дом стоял особняком, и за ним был сад.

— Высоко, — оценил Упырь, глянув через мое плечо.

Метра три до земли. Но под окном — мягкая земля и кусты сирени.

— Жить захочешь — не так раскорячишься, — рыкнул я. — Другого выхода нет.

И рванул шпингалеты. Они подались с противным, жалобным визгом. Внизу, в вестибюле, хлопнула дверь.

Времени не осталось совсем.

— Пошел! — скомандовал я, распахивая створки.

Первым полез Кот. Он юркнул в проем ужом, повис на руках и, оттолкнувшись, мягко спружинил в кусты.

— Кидай! — донеслось снизу.

Упырь, кряхтя, вывалил в окно шинель и мундир. Тряпки глухо шлепнулись на землю.

— Давай сам! — подтолкнул его я.

Упырь перевалился через подоконник неуклюже, как мешок с картошкой. Ветка липы хрустнула под его весом, смягчая падение, и он с глухим «ух!» рухнул в грязь.

Я полез следом. Вцепился в раму, повис. Прыжок.

Удар о землю выбил воздух из легких. Я перекатился, гася инерцию, и тут же вскочил. Земля чавкнула под сапогами.

Мы стояли в саду, скрытые от улицы густым кустарником.

— Быстро! — Я схватил валявшуюся шинель. — Выворачивай!

Упырь, сообразив, схватил мундир.

Я вывернул серую офицерскую шинель наизнанку — подкладка была темной.

— Куртку давай, — глянул я на Упыря, и он скинул куртку.

Запихнули внутрь шинель и мундир, туда же я сунул свою кепку, чтобы сбить приметы. Стянули рукава узлом. Получился бесформенный тюк. Тряпье.

— Морды кирпичом, — выдохнул я, отряхивая колени. И мы двинулись через сад. Быстро, но не бегом. Бегущий человек — мишень. Идущий — прохожий.

Хруст веток под ногами казался грохотом. Каждый шорох за спиной заставлял кожу на затылке сжиматься. Казалось, сейчас распахнется окно и оттуда раздастся вопль: «Держи воров!»

Впереди замаячила калитка в заборе, выходящая в переулок.

Мы замерли у дверцы, ведущей со двора в переулок.

— Пошли, — выдохнул я.

Кот судорожно кивнул, перехватывая поудобнее узел. Упырь, ссутулившись, чтобы казаться ниже, надвинул кепку на самые глаза.

Мы выскользнули из сада.

Двор, в который мы попали, был заставлен поленницами и сараями. И тут я едва не споткнулся на ровном месте.

В десяти шагах от нас, за углом покосившегося дровяного сарая, маячили две фигуры.

Они стояли к нам спиной, согнувшись в три погибели над грязной лужей у поленницы.

— Да где ж он, шайтан… — бормотал один, шаря широкой ладонью по раскисшей земле. — Блестел же тута…

— Глаза разуй, — лениво наставлял его другой, ковыряя носком сапога глину. — Пятак не иголка.

Ирония судьбы. Мы, нагруженные, проскальзывали за их спинами с ворованным, пока они ползали в грязи ради пяти копеек.

Мы спокойно прошли мимо. Фарт был на нашей стороне. Искавший радостно хекнул, выуживая монету из грязи, и это заглушило наш мягкий топот.

Сырая, пахнущая кошачьей мочой и плесенью арка показалась мне вратами в рай. Мы пролетели ее за секунду.

И вывалились на улицу. Где-то вдалеке прозвенел трамвай.

— Вышли… — выдохнул Кот, и ноги у него подкосились. Он прислонился к шершавой стене дома, жадно глотая воздух.

— Не стоять! — шикнул я. — Ходу. Мы работяги, спешим на смену.

Ноги сами рвались перейти на бег, тело требовало немедленного, спасительного спринта, но я гасил эти порывы железной волей. Гончарная осталась позади.

Я вел ребят сложным зигзагом, избегая широких проспектов, где могли маячить полосатые будки городовых. Дворы-колодцы, сквозные проходы, грязные тупики, где пахло помоями. Выбирал маршрут интуитивно, стараясь держаться тени и стен.

С каждым кварталом, отделявшим нас от квартиры майорши, пружина внутри, натянутая до предела, начинала разжиматься. И это было хуже всего.

Накатил «отходняк».

Меня начало колотить. Руки, спрятанные в карманы, мелко дрожали. Зубы выбивали дробь, словно я простоял час на морозе в одной рубахе.

Сзади послышался странный, хриплый смешок. Потом еще один.

Это хихикал Упырь.

— Сеня… — выдавил он, всхлипывая носом. — Ты видел? Видел их рожи?

— Заткнись, — буркнул я, не сбавляя шага.

— Не, ну ты скажи! — Упыря прорвало, он захлебывался нервным, лающим хохотом. — Стоят… Жопы кверху… Пятак ищут! Мы мимо них идем, с рыжьем, а они в грязи ковыряются из-за пяти копеек! Ой, не могу…

Его смех становился громче, истеричнее. Он эхом отражался от каменных стен колодца. Кот тоже начал криво ухмыляться, заражаясь этим безумьем.

Я резко остановился, развернулся и с силой пихнул Упыря в плечо, припечатав к стене.

— Заткнись, сказал! — прошипел ему в лицо. — Жить надоело? Мы еще не дома. Мы посреди улицы с мешком краденого. Любой патруль, любой дворник — и этот смех тебе поперек горла встанет.

Упырь поперхнулся. Увидел мои бешеные глаза и сразу сдулся, шмыгнув носом.

— Да я так…

— Сопли в кулак собери. Смеяться будем потом. А сейчас — тихо. Как мыши.

Я огляделся по сторонам. Пусто.

— Вперед, — скомандовал уже спокойнее. — Почти пришли.

Мы снова двинулись в путь, растворяясь в лабиринтах питерских подворотен.

Сарай был уже близко, но я резко свернул в сторону, увлекая подельников в глухой тупик. Здесь, за высокой, почерневшей от дождей поленницей дров, нас было не видно ни с улицы, ни со двора.

— Стоять, — скомандовал я.

— Сеня, тут нам рукой подать… — начал было Кот, прижимая к себе мешок.

— Вот именно. Там пацаны. Шмыга, Сивый, мелкота. Увидят столько добра — с ума сойдут. Деньги любят тишину.

Я посмотрел на них тяжелым взглядом.

— Выворачивайте карманы. Все на бочку.

— Ты чего, Сеня? — обиделся Упырь. — Не доверяешь?

— Доверяю, — кивнул я. — Но проверяю. В суматохе всякое бывает. Может, колечко к пальцу прилипло или бумажка в подкладку завалилась. Чтобы потом косых взглядов не было, глянем сейчас. Высыпай.

Кот первым выдохнул и перевернул мешок. Следом я выгреб из карманов мятые пачки. Упырь добавил бумажник Сержа.

На грязной земле выросла гора. Мы склонились над добычей.

Первым делом — деньги.

Я взял пачку. Пальцы перебирали хрустящие бумажки.

— Синицы… — шептал Кот, глядя на синие пятирублевки. — Красненькие… Господи, Сеня, да тут червонцев больше, чем у меня блох!

Я считал быстро. К ассигнациям добавилось содержимое пузатого лопатника, там тоже водились деньги.

— Итого… — подбил я сумму и сам почувствовал, как пересохло в горле. — Пятьсот восемьдесят семь рублей.

Парни замерли. Для них, привыкших считать копейки и алтыны, это была астрономическая сумма. Цена небольшого дома в пригороде. Или цена их жизней, умноженная на десять.

— Пятьсот… — эхом повторил Упырь. — Это ж…

Я сгреб купюры в одну кучу и перешел к «рыжью».

Шкатулка майорши оказалась настоящим кладом.

— Жемчуг. — Кот осторожно, двумя пальцами, поднял тяжелую молочно-белую нить. — Натуральный, крупный. Денег стоит немерено, но приметный.

— Серьги. — Я подцепил массивные подвески. — Сапфиры. Камни чистые.

Пять золотых перстней с разными камнями. Два тяжелых, литых браслета. Серебряный портсигар с гравировкой, изящная табакерка.

И, наконец, золотые часы Сержа на увесистой цепи.

— Богатый улов, — констатировал Кот, и его глаза блестели ярче сапфиров. — По самым скромным прикидкам, если барыге сдавать за треть цены… Еще сотни на три-четыре потянет. А то и больше.

Я кивнул и потянулся к бумагам, которые тоже лежали в секретере.

— А это что? — Упырь ткнул пальцем в пачку плотных листов с водяными знаками.

— Векселя. И облигации государственного займа, — пролистал я их. — Бумага серьезная. Номинал огромный, но нам с ней мороки много. Пойдешь обналичивать — сразу повяжут.

Среди облигаций затесалась какая-то сложенная квитанция и плотный конверт с сургучной печатью. Я не стал вскрывать его здесь, просто сунул всю макулатуру во внутренний карман.

— Бумаги я беру на себя.

И посмотрел на парней.

— Все чисто, — подытожил. — Никто не скрысил. Молодцы.

Я быстро, по-деловому начал распихивать добро обратно. Деньги — мне, золото — в мешочек, тоже мне. Коту оставил мелочь Сержа, чтоб карман грела.

— Теперь слушайте внимательно. В сарае — молчок. Скажем, что взяли пальто и по мелочи. Основной куш светить нельзя. Такая сумма вскружит голову. Делов могут натворить. Поняли?

— Могила, — кивнул Кот.

— Зуб даю, — буркнул Упырь.

— Вот и ладушки, сначала отдохнем. А потом все остальное, двигаем. Нас заждались.

— Ты голова, Сеня. Тебе виднее.

Я уже собирался застегнуть куртку, когда мой взгляд зацепился за мятую бумажку, выпавшую из пузатого бумажника Сержа вместе с мелочью. Свернутый вчетверо желтоватый листок.

Поднял его и развернул.

«Санкт-Петербургская ссудная казна». Номер, печать, дата…

Ломбардный билет.

Пробежал глазами по строчкам. Сумма залога была приличная, описание предмета — скупое, но интересное.

— Любопытно… — хмыкнул я.

Выходит, не только пропивал жалованье, но и вещички из дома таскал? Или свои закладывал?

Разбираться сейчас времени не было. Я сунул квитанцию в карман, отдельно от денег. Позже изучу. Может, эта бумажка стоит дороже, чем сам бумажник.

— Все. — Я хлопнул себя по бокам, проверяя надежность «инкассации». — Сворачиваем лавочку. И помните: лица попроще.

Дорога до сарая показалась удивительно легкой. Мы миновали пустыри, хлюпая по грязи. Впереди, у самой кромки воды, темнел покосившийся лодочный сарай.

Едва мы подошли к периметру, тишину прорезал короткий, заливистый свист. Соловьиная трель с хрипотцой.

Из кустов вынырнул Шмыга. Он был мокрый, нос красный, но глаза горели бдительным огнем, а рядом с ним крутилась шавка.

— Свои! — сипло крикнул.

Он подскочил к нам, а рядом уже терся пес.

— Ну чего? Как оно? Я уж извелся, думал, замели вас…

— Типун тебе на язык, — усмехнулся я, хлопнув пацана по плечу. — Живы. И даже на свободе. Открывай ворота.

Шмыга радостно шмыгнул носом и метнулся к двери — мы ввалились внутрь.

После уличной промозглости воздух сарая показался почти домашним.

Внутри царило сонное царство. На кучах тряпья вповалку дрыхла малышня. Сивый, услышав скрип двери, резко сел, протирая кулаками заспанные глаза.

— Чего там? — пробасил он спросонья.

— Того, — отозвался Упырь, с наслаждением сбрасывая на пол узел. — Принимай пополнение.

Сивый, окончательно проснувшись, вскочил на ноги. Увидел нас — грязных, уставших, но с тем особым блеском в глазах, который бывает только у фартовых людей, вернувшихся с дела.

— Вернулись… — выдохнул он, и широкая улыбка расползлась по рябому лицу.

Малышня тоже зашевелилась, поднимая лохматые головы. Вожак вернулся.

Адреналин, державший на ногах последние сутки, схлынул, оставив после себя чугунную тяжесть. Тело стало ватным, в ушах тонко звенело. Я посмотрел на подельников: Кот клевал носом, прислонившись плечом к балке, а Упырь просто присел на пол, тупо глядя в одну точку и баюкая узел с вещами.

Батарейки сели. Мы выжаты досуха.

— Все… — выдохнул я, чувствуя, как язык заплетается. — Мы — в отруб. Не будить, даже если Зимний дворец гореть будет, а корабли по нему палить.

И повернулся к Сивому:

— Видишь мешки в углу?

— Ну?

— Чтоб вы со Шмыгой без дела не маялись, пока мы спим. Займитесь. Свинец промыть в реке. Землю сбить. Потом переплавить все в слитки или лепешки. Главное — чтобы форму пуль потеряли. Понял?

— Понял, — кивнул здоровяк. — Чтоб вид имел.

— Точно. А как остынет… — Я потер лицо ладонями, пытаясь прогнать дурноту. — Грузишь все это добро и тащишь в типографию «Слово». На Садовую. Ты там со мной был, когда мы первую партию носили. С Кремнем еще. Дорогу помнишь?

— Помню конечно, — басисто отозвался Сивый. — Через двор, в подвал.

— Вот. Найдешь мастера Карла. Рыжий такой немец, вечно в чернилах. Скажешь — от Пришлого. Свинец чистый, мягкий, для шрифтов. Цена та же, что и в прошлый раз. Торговаться не надо, лишнего не даст, но и своего не упустит.

— Сделаем.

— И смотри мне… — Я погрозил ему пальцем, но рука бессильно упала. — Осторожнее. Не светитесь.

— Спи, командир, — усмехнулся Сивый, легко закидывая тяжелый мешок на плечо. — Мы тут сами управимся. Эй, Шмыга! Пошли к реке! — подхватил Сивый мешки.

Я только махнул рукой.

Добрался до своего угла. Упал, как в пуховую перину. Рядом, с кряхтением, завалился Упырь, мгновенно начав сопеть. Кот свернулся калачиком чуть поодаль, подложив под голову руку.

Сквозь накатывающую тьму сна я слышал, как звякнуло ведро и Сивый начал раздавать команды малышне. А потом свет выключили.

Разбудил меня грохот и отборная ругань.

Спросонья я дернулся, рука сама потянулась к стилету. Рядом завозились, продирая глаза, Кот и Упырь.

Дверь сарая была распахнута настежь. На пороге стоял Сивый.

Он выглядел страшнее грозовой тучи. Лицо красное, потное, рот перекошен от злости. Рядом с ним стояли полные мешки.

— Ты чего? — Я сел, тряся головой, чтобы прогнать остатки сна. В голове гудело. На дворе, должно быть, три или четыре пополудни. — Чего принес обратно? Карл заболел? Или типографию закрыли?

— Здоров он, немецкая морда. — Сивый смачно сплюнул на пол, вытирая лоб грязным рукавом. — Чтоб его черти на сковородке жарили. Не взял он свинец.

— Как не взял? — удивился Кот, зевая во весь рот.

— А вот так. Говорит, склад полон. «Нихт, — говорит, — найн, приходите через неделю».

Сивый пнул мешок сапогом, вымещая злость.

— Я к подмастерьям сунулся, пока Карл не видел. Оказывается, до нас, еще в обед, там Рыжий крутился, да и Штырь с Кремнем.

Я напрягся.

— Гниды. Приволокли два пуда слитков. И, главное, сука, сдали по дешевке. Карл ему цену назвал смешную, а этот и рад — лишь бы взяли. Сбил цену на треть, падла!

В сарае повисла тишина. Злая, звенящая тишина.

Карл Иванович, как рачительный хозяин и немец, естественно, взял то, что дешевле. А Сивому дал от ворот поворот: либо отдавай за копейки, либо проваливай.

— Это что ж получается… — Голос Кота задрожал от обиды. Сон с него слетел мгновенно. — Это наша делянка! А эти крысы…

Он вскочил на ноги, сжав кулаки.

Новость взорвала сонное царство почище динамита.

— Сеня! — Сивый шагнул ко мне, раздувая ноздри. — Пошли сейчас их найдем! Под мостом.

— Точно! — подхватил Кот. — Пойдем и забьем гадов! Кровью умоются! Чтоб неповадно было чужое брать! Я всю ночь этот чертов свинец ковырял. В земле копался.

Сарай наполнился гулом ярости. Толпа требовала возмездия. Здесь и сейчас.