Мазурик

Глава 16

Заметив, что Кот и Упырь вознамерились куда-то слинять, я решил их разочаровать — у меня на них были свои планы.

— Стоять! — поймал я взгляд Кота. Тот тут же подобрался, чуя недоброе.

— Чего опять? Мы ж вроде договорились — утром барина щупать пойдем.

— Барин до утра не прокиснет, — отрезал я. — А вот сырье нужно было еще вчера. Кот, Упырь, ночью дуете на Семеновский плац. К стрельбищу.

— На вал, что ли? — скривился Кот, словно глотнул уксуса. — Свинец копать? Имей совесть! Там сейчас грязи по колено, перемажемся как черти.

— Ишь ты, чистоплюй нашелся, — хмыкнул я. — Помни: дворяне мы пока только в мечтах, а на деле — бедные. Чтобы стать богатыми, придется потрудиться. Нам нужен свинец. Много. Пуда три, не меньше.

— Три пуда⁈ — охнул Упырь. — Мы ж надорвемся его переть!

— Не надорветесь. Своя ноша не тянет, — жестко отрезал я. — Возьмите в помощь пару шкетов из тех, что покрепче. Пусть впрягаются.

Кот демонстративно вздохнул, закатив глаза к прокопченному потолку сарая. — Ох и житуха… То веслами маши, то землю грызи.

— Не гунди, — усмехнулся я. — Колбасу жрал? Отрабатывай. И чтоб к рассвету свинец был здесь.

Больше не слушая их причитаний, я завалился поспать. Было ясно: Кот бурчит больше для порядка, чтобы набить себе цену, а дело сделает в лучшем виде.

Проснулся я в гордом одиночестве. Когда удалось выбраться на улицу, уже начало темнеть. Ветер с Невы усилился, швыряя в лицо мелкую водяную пыль. Самое время было навестить науку.

Идти предстояло недалеко — меньше версты. Пески — район специфический: не парадный фасад империи и не бандитское дно Лиговки. Здесь оседал мелкий люд: чиновники без места, отставные унтеры, вдовы и, конечно, вечные студенты, грызущие гранит науки на пустой желудок.

Четвертая Рождественская встретила ароматом жареной рыбы, квашеной капусты и стойким духом безысходности. Спустившись по лестнице в полуподвал, я постучал в нужную дверь. Уверенно, по-хозяйски.

В ответ — тишина, но я нутром чуял: за дверью есть жизнь. Кто-то там затаил дыхание, прижавшись ухом к доскам.

— Константин! — негромко позвал я. — Открывай.

За дверью звякнуло, словно что-то стеклянное задели локтем.

— Кто… кто там? — Голос был сиплый, нервный. — Если вы насчет оплаты, то я же говорил — во вторник! Во вторник непременно!

— Свои это. Или уже забыл?

Дверь приоткрылась на ширину ладони.

— А, это ты… — выдохнул студент. — Думал, забыл уже обо мне.

— Дела были, — коротко хмыкнул я.

— Заходи, заходи скорее! — зашептал он, втягивая меня внутрь и тут же запирая засов. — Тише только, соседи тут… любопытные больно. Новые въехали.

Зайдя в его жалкую квартиренку, сразу понял: за прошедшие дни здесь ничего не поменялось.

— Присаживайся. Чаю? Правда, заварки нет, но кипяток найдем. — Костя суетливо смахнул с табуретки стопку каких-то брошюр.

— Кипяток оставь себе, Костя. — Я отодвинул ногой табурет. — Не чаи гонять я к тебе пришел.

Костя тут же подобрался, поправил очки и посмотрел на меня с нескрываемым интересом. — Что за дело? — переспросил он, и глаза его за стеклами очков лихорадочно загорелись.

— Есть место одно. Охраняется собаками. Злыми, голодными и очень громкими. Нужно средство, чтобы их успокоить. Быстро, тихо и надежно.

Костя моргнул.

— Успокоить? В смысле… убить?

— В смысле — обезвредить, — уточнил я. — Нужно что-то такое, что можно кинуть в пасть, чтобы они спокойно съели — и полная тишина.

Студент нахмурился, почесывая всклокоченную шевелюру. Он начал мерить шагами свою клетушку, едва не сшибая коленями стопки книг. Видно было, как в его голове закрутились шестеренки справочника по токсикологии.

— Ну… Если радикально, то стрихнин, — начал он рассуждать вслух, загибая тонкий палец. — Эффективно.

— Как быстро действует? — резко перебил я.

— Минут десять-пятнадцать. Но… — Он поморщился, представив картину. — Это ужасно, Сеня. Судороги страшные, пена изо рта. Собака будет биться в конвульсиях, выгибаться дугой. И выть. Перед смертью они воют так, что кровь в жилах стынет.

— Такое не подойдет. Мне концерт не нужен. Мне тишина нужна, а не предсмертные арии. Дальше.

— Тогда мышьяк. — Костя загнул второй палец. — Вкуса почти не имеет, запаха тоже. Можно подмешать в любую еду. Тихо, спокойно…

— Сколько ждать?

— Ну… Часа два, может, три. Зависит от веса животного и дозы. Сначала рвота начнется, потом слабость…

— Три часа⁈ — невольно хмыкнул я. — Мне нужно зайти сразу, а не ждать под забором до утра, пока бобик издохнет от несварения.

Костя растерянно развел руками.

— Ну а что ты хочешь? Мгновенных ядов почти не бывает, это только в бульварных романах так пишут.

— А если не яд? — направил я его мысль в нужное русло. — Если просто… усыпить?

— Усыпить… — Костя задумался, покусывая ноготь. — Водка? Если влить бутылку…

— Собака не алкаш, — возразил я.

— Верно… — пробормотал студент, уставившись в потолок. Взгляд его блуждал по полкам с пыльными пузырьками. — Вкус… Запах… Чтобы съела сама… И чтоб быстро…

Вдруг он замер, а затем размашисто хлопнул себя по лбу, так что очки съехали на самый нос.

— Опий! Ну конечно!

— Опий? — переспросил я. — Где ж тебе китайскую курильню найти?

— Не надо курильню. — Костя возбужденно замахал руками. — Лауданум! Или, как в народе говорят, капли датского короля.

— Грудной эликсир? — усомнился я. — Это ж от кашля вроде?

— Это чистый опий с эфирными маслами и анисом! — Глаза Кости горели фанатичным огнем. — Его даже детям дают по капле, чтобы спали и не кричали. А если дозу увеличить…

— На собаку подействует?

— Убойно! — уверенно заявил химик. — У псовых такой метаболизм, что опиаты валят их с ног моментально. А главное — запах аниса! Он резкий, сладковатый, перебьет любую горечь. Если пропитать кусок мяса или свежую булку… Проглотит, даже не заметит подвоха.

— И что будет? — деловито спросил я.

— Через пять минут у нее подкосятся ноги. Сначала нарушится координация, лаять перестанет, станет вялой, как тряпка. А потом — глубокий сон. Часа четыре хоть из пушки над ухом стреляй — не проснется. Может, и совсем не проснется, если с дозой переборщить. Но тебе же, насколько понимаю, ее здоровье не сильно важно?

— Мне важно, чтобы она заткнулась, — кивнул я. — Пять минут и глубокий сон — такой расклад устраивает. Тихо, без крови и визга. Гуманно, можно сказать.

Беглым взглядом я окинул его заваленный хламом стол.

— Теперь главный вопрос: где его взять? Ты сваришь?

— Я? Нет, что ты! Тут опий-сырец нужен, спирт чистый, масло анисовое… — Костя испуганно замахал руками. — Да и зачем варить? Иди в любую аптеку.

— В аптеку? — переспросил я. — И что, мне просто так его продадут?

— Свободно, — пожал плечами студент. — Это же лекарство, Сеня. Обезболивающее, успокоительное. Скажешь, у бабушки зубы болят или живот крутит — продадут без вопросов.

— Это хорошо, — пробормотал я.

— Только… — Костя запнулся и виновато поправил очки. — Есть нюанс. Стоит оно недешево. Аптекарский вес… Маленький флакончик — копеек сорок, а то и пятьдесят. Смотря какая аптека: у Феррейна дороже, в простых — подешевле.

Прикидывая в уме дебет с кредитом, я невольно поморщился.

Пятьдесят копеек. Полтинник. Для кого-то мелочь, один раз пообедать в трактире средней руки, а для банды сейчас — деньги серьезные. Если на барже бегает хотя бы пара собак, а барж много, то на одну уйдет рубля два. Тощий общак таял на глазах, как мартовский снег.

«Жаба душит, — пришлось констатировать про себя. — Но без вложений выхлопа не будет».

Тряхнув головой, я отогнал мысли об экономии. На тех баржах добра лежит на тысячи рублей. Мука, сахар, крупа. Потратить пару целковых, чтобы открыть дверь в этот продуктовый рай — сделка более чем выгодная.

— Ладно, — сдался я. — Деньги — пыль. Главное — результат. Значит, пойдем в аптеку. Полтинник найдем, чай не миллион.

Наступило молчание. Взгляд замер на мутной жидкости в какой-то колбе на столе. В голове назойливым молоточком стучала цифра: двести пятьдесят. Двести пятьдесят рублей в месяц, вынь да положи, иначе приют сдохнет. И это только на поддержание штанов. Никакие карманные кражи, никакие «гутен-моргены» у пьяных барчуков такой поток не обеспечат. Здесь требовался системный доход. Производство.

Подняв глаза на Костю, я заговорил снова:

— Ладно, студент, псов мы усыпим, — медленно произнес я, не сдвигаясь с места. — Это дело нужное. А теперь скажи мне вот что…

Со стола была взята тяжелая стеклянная палочка, которую я принялся вертеть в пальцах.

— Что конкретно нужно, чтобы наладить гальванопластику? Здесь, у тебя, на коленке.

— Гальванопластику? — Брови студента поползли на лоб. — Покрывать медью жуков или листья? Это сейчас модно, конечно, но…

— К черту жуков, — жестко отрезал я. — Оставим гербарии гимназисткам. Мне нужно другое.

Взгляд стал тяжелым, немигающим.

— Мне нужно превратить свинец в серебро. Покрыть так, чтобы слой был ровный, прочный, и чтоб ни одна лавочница, ни один меняла на зуб не отличил. Сделаешь?

Костя отшатнулся так резко, словно ему предложили выпить царской водки. Стопка книг за его спиной, задетая локтем, с сухим шелестом обрушилась на пол, подняв облако пыли.

— Ты… ты что такое говоришь, Сеня? — прошептал он побелевшими губами. Очки съехали на кончик носа, открыв полные ужаса глаза. — Свинец в серебро? Это же… Это фальшивомонетничество!

— А ты догадливый, — спокойно кивнул я, не сводя с него взгляда.

— Это каторга! — Голос студента сорвался на визг, и он тут же зажал рот ладонью, испуганно косясь на дверь. — Ты понимаешь? Это не булку с лотка украсть! За подделку монеты — лишение всех прав состояния и ссылка в Сибирь, на рудники! Навечно!

Он замахал руками, словно отгоняя наваждение.

— Нет! Нет и нет! Уходи! Я не буду! Я честный человек, наукой занимаюсь, а не уголовщиной!

Студент метнулся к двери, намереваясь, видимо, выставить гостя вон. Однако я не двинулся с места, перекрывая ему путь своей, пусть и подростковой, но полной уверенности фигурой.

— Сядь, Костя, — произнес я тихо, но с такой сталью в голосе, что он замер. — Сядь и послушай.

— Не хочу я слушать! Это безумие!

— Безумие, студент, — это когда шестьдесят детей с голоду пухнут, — припечатал я.

Костя замер. Его рука, тянувшаяся к засову, так и повисла в воздухе.

— Что? Каких детей?

— Сирот. Приютских, — шагнул я к нему, загоняя обратно в глубь комнаты, к пробиркам. — Ты думаешь, это от хорошей жизни? На мне, Костя, сейчас висит приют князя Шаховского. Шестьдесят шесть душ. Мальчишки, девчонки, совсем мелкие.

Говорил я жестко, хлестко, без лишних соплей, но при этом точно бил по самым больным точкам его интеллигентской совести.

— Государство нас кинуло. Денег не дают. Попечители разбежались. Завтра утром мне их кормить нечем. Понимаешь? Нечем. У меня выбор простой: или идти с кистенем в подворотню и проламывать черепа прохожим ради кошелька, или нам с тобой тихо, интеллигентно, с помощью науки сделать так, чтобы дети выжили.

Костя опустился на табурет, снял очки и начал протирать их полой грязного свитера. Его пальцы дрожали.

— Но фальшивые деньги… Это же преступление против короны… — пробормотал он, но уже без прежнего запала.

— А дать детям сдохнуть — это преступление против совести, — парировал я. — И что страшнее, Костя? Обмануть лавочника на гривенник или похоронить ребенка?

Он молчал, глядя в пол. В его голове шла битва: страх перед законом боролся с вечным русским состраданием и ненавистью к несправедливости.

— Я не прошу печатать золотые империалы, — сбавил я тон, переходя на деловой лад. — Серебро, только серебро. Сделаем партию, прокормим ораву месяц-другой, пока я доход не налажу. Это временно.

Беглым взглядом я оглядел его убогую каморку.

— Да и тебе, как вижу, деньги не помешают. Вряд ли ты отцовы часы от хорошей жизни тогда заложил. За работу я заплачу. Процент с оборота. Сможешь штаны новые прикупить, да и не только!

— Не надо мне штанов, — буркнул он, надевая очки обратно. — Я за идею…

Он поднял взгляд. В нем все еще плескался страх, но к нему уже примешивался профессиональный интерес. Искушение применить знания на практике, да еще и ради «благой цели», оказалось сильнее ужаса перед жандармами.

— Гальванопластика, говоришь… — протянул он задумчиво, нервно теребя пуговицу. — Серебрение свинца… Это несложно. Свинец мягкий, тяжелый, по весу почти как серебро.

— Вот и я о том! — поддержал я. — Мне от тебя нужно само покрытие. Чтобы не стиралось и блестело как настоящее.

— Ну… — Костя встал и подошел к столу уже не как испуганный обыватель, а как химик. — Просто макнуть в раствор не выйдет, облезет. Нужен электролиз. Ванна. Источник тока. Анод серебряный нужен… Где мы серебро возьмем на расплав?

— Найду, — коротко кивнул я.

— Господи. Во что ты меня втягиваешь… — выдохнул он, снова ужаснувшись собственной смелости. — Если узнают — мы же пропали.

— Не узнают, — твердо сказал я, кладя руку ему на плечо. — Мы не будем жадничать. Мы будем аккуратны. И мы спасем шестьдесят жизней. Ты просто подумай об этом, Костя. Ты не преступник. Ты — Робин Гуд.

Студент криво усмехнулся.

— Робин Гуд… Скажешь тоже.

Тьфу ты. Ну, вроде получилось. Интеллигент сломался под грузом обстоятельств и навязанной ему роли спасителя. Теперь будет монетный двор — пусть маленький и кустарный, но свой.

— Ну хорошо, умник. Допустим — не дергайся, я говорю «допустим», — что я хочу наладить это дело, а ты так проникся судьбой бедных сироток, что жуть как желаешь мне помочь. Что для этого надо? Где достать и сколько будет стоить? Только давай реальную смету, чтобы выдавать качественный товар. Чтоб блестело, как котовое это самое, и не облазило в кармане через неделю.

Костя схватил огрызок карандаша и придвинул к себе обрывок газеты.

— Ток мы добудем сами. Соберем гальванический элемент. Батарею Даниэля-Якоби.

— Пиши список, — скомандовал я, и он начал быстро набрасывать схему: какие-то банки, пластины, провода.

— Первое — вслух комментировал свои записи Костя. — Нужен цинк. Листовой или лом, — пойдет на «минус».

— Найдем, — коротко кивнул я. — Есть у кого спросить. Еще?

— Дальше. Медный купорос, в народе — «синий камень». Серная кислота, она же «купоросное масло». Это для электролита батареи. И тара — глиняные цветочные горшки, неглазированные. Они пористые, будут работать как диафрагма.

— Это все копейки, — прикинул я в уме. — В москательной лавке купим. Давай дальше.

Костя замялся.

— А вот дальше, Пришлый, начинается химия драгоценная. Ванна серебрения. Нужен ляпис. В просторечии — «адский камень». Азотнокислое серебро. Продается в аптеке, но стоит…

— Дорого?

— Прилично. Рубль пятьдесят за унцию, не меньше.

— А дальше?

— Электролит. — Костя понизил голос. — Настоящие мастера используют цианистый калий. Он дает идеальное покрытие, зеркальное. Но это смертельный яд, и нам его никто не продаст.

Я хмыкнул.

— Но есть замена! — поспешил успокоить меня химик. — Желтая кровяная соль. Железистосинеродистый калий. Звучит страшно, но на деле безвредна. Ею ткани красят в синий цвет. Покрытие будет чуть матовым, но, если полирнуть суконкой, засияет.

— И последнее, — он ткнул карандашом в центр схемы, — анод. Нам нужен источник серебра, которое перейдет на монету. Придется пожертвовать настоящей монетой. Полтинником или рублем. Мы его расплющим в пластину и растворим.

Пришлось поморщиться: инвестиции росли как на дрожжах. Впрочем, все это должно было окупиться сторицей. Но тут вставал совершенно другой вопрос — где брать сами заготовки, которые пойдут под покрытие?

— Слушай, Костя, а как монеты-то делать? Штамповать?

— Лить, разумеется! — пояснил тот, кажется, удивившись такому неведению.

— А формы где брать будем? Лить мне негде и не во что!

— Гипс, — пожал плечами студент. — Обычный алебастр. Берешь настоящий гривенник, вдавливаешь в мокрый гипс, сушишь — вот тебе и форма. Кустарщина, конечно, гурт может поплыть, пузырьки проявиться… Но, если работать аккуратно, сойдет.

— Ясно. Ну и во что все это обойдется?

Костя начал суммировать цифры в столбик.

— Ляпис — полтора рубля. Кислота, купорос, соль, горшки — еще рубль набежит. Олово — полтинник за фунт. Плюс полтинник серебряный на анод.

Он поднял глаза.

— Итого, Сеня, нужно рубля четыре. Минимум.

Бюджет трещал по швам.

— Пиши список, Менделеев, — мрачно сказал я, вспоминая пьяного барчука и его хлипкую дверь. — Попробую все раздобыть. Есть у меня на примете один… меценат, который проинвестирует наш маленький монетный двор.

Когда я поднялся, собираясь уходить, Костя вдруг схватил меня за рукав.

— Погоди. Еще одно. С ляписом… осторожнее.

— Взорвется?

— Хуже. Если раствор попадет на кожу — останутся черные пятна. Въедаются намертво, не смываются неделями. Это профессиональное клеймо фальшивомонетчика. Увидят руки — сразу поймут.

С интересом я посмотрел на свои ладони, покрытые ссадинами и сажей.

— Значит, будем работать в перчатках, — хмыкнул я. — Бывай, химик. Готовь лабораторию.