Магические осадки не ожидаются

Братец Асгард. О самцах и перчатках

— Вставай, парень. Ну же! — Изящная, но сильная женская нога пихнула меня, сонного и разомлевшего от уютного тепла родного человеческого тела. — Асгард, сдвигай свою тушу, я же так опоздаю к мастеру Шаму!

Я недовольно приоткрыл глаз и широко зевнул.

Вот что за вселенская несправедливость по отношению к хозяину дома и главе семейства? Я всю ночь, не жалея себя, не покладая…

— Фу-у-у, ты что опять ночью жрал?

Что жрал, что жрал… Что нашел, то и жрал. Вернее, кого нашел не спрятавшегося, тот сам виноват.

— Асик, я тебя очень люблю, но если опять меня поцарапаешь своими саблями, я тебе по башке настучу.

Вот, слышите? Опять! Между прочим, этими самыми саблями я денно и нощно экономлю наш семейный бюджет. Ей-то что. Какую-то сухую корочку перехватила по дороге домой, водичкой запила, яблочко сгрызла и поет, аки та птичка. А я мужик вообще-то. Самец! Защитник и добытчик! Мне мя-я-ясо нужно. Много мяса. А где его еще взять, как не на доброй честной охоте?

— Асгард, последний раз прошу по-хорошему, вставай, лежебока, иначе скину на пол, будешь потом обижаться.

Разумеется буду.

Лежебоку нашла. Посмотрел бы я на тебя после такой бурной ночки на службе во благо семьи.

Эх, сестренка, жаль, что понимание наше с тобой происходит в одностороннем порядке: я твой язык разумею, а ты мой нет. Собственно, в человеческих семьях порой именно так и получается: один все видит, все понимает, за все отвечает, а второму пока не ткнешь носом в очевидное — не осознает. Так и в нашей крохотной ячейке общества.

Работал я ночью. Ра-бо-тал. Ну и…

И вообще — я к тебе со всей душой, обнимаю, грею, в отличие от этого ветхого одеяла, убаюкиваю, чтобы сны хорошие снились. Кому как не мне знать, что в одиночестве ты по ночам до сих пор просыпаешься от дурных кошмаров, вся в горько-соленых слезах. А мне потом умывать, успокаивать, бормотать на ушко всякие нежности и ласковости.

— Ас-с-с-с…

Ладно, ладно. Все. Встаю уже.

Я открыл глаз. Потом второй. Лениво потянулся и поднялся на все четыре ноги. Лапы.

Ну, доброе утро, сестренка.

— Доброе утро, брати… Предивная! Что это с тобой?

Я уставился в расширившиеся от явного изумления глаза Мили. Она с недоверием потянулась ко мне и положила ладошку на спину.

Ш-ш-шас-с-с! Колется-то как!

Я недовольно дернул всей шкурой и взбрыкнул, нечаянно выпустив когти. Но Миля даже не ойкнула.

— Асгард, ты где ночью лазил? Ты что, поранился? Что с твоей спиной? Почему она такая… — девушка неопределенно повела в воздухе руками и беспомощно закончила, — странная.

Странная спина. Класс. А главное — очень информативно.

То есть ее спина — совершенно безволосая, с выступающими позвонками под тонкой бело-розовой шкуриночкой — нормальная, а у меня, как положено, покрытая огненно-рыжей шерстью с густым подшерстком — странная.

Я, конечно, не сова, башка у меня на полный оборот не вращается. Но на гибкость тоже никогда не жаловался. Соскочив на пол, извернулся и… Ну и ничего особо странного и не вижу, возможно, чуть темнее полоска по хребту стала. Может, испачкался, когда через свою потайную щель в заборе протискивался? Или это той утренней волной разноименных импульсов зацепило, что шарахнула от Погодной башни человеков после рассвета.

Вот уж сколько раз твердили миру — хватит вам экспериментировать с погодой и природой, остановитесь, человеки ни разу не разумные. Дождь идет не оттого, что хочет испортить ваш праздник, а по той простой причине, что температура содержащего водный пар воздуха понизилась и больше не может подниматься на восходящих воздушных потоках. Но эти дуралеи упорно долбят разнонаправленным вектором собственного электро-магнитного биополя, чтобы что? Вот чего хотите добиться? Отогнать нависшую тучу от города? Ну допустим. Так вы сперва потоки собственные должны синхронизировать и направление выбрать не по желанию левой пятки очередного экспериментатора, а в зависимости от географии пересеченной местности, флуктуации термальных потоков, вызванных деятельностью ваших предприятий, скорости и высоты текущего атмосферного фронта… Эх… Да о чем с ними, человеками этими, вообще можно разговаривать. Они только на второй сотке лет начинают хоть что-то понимать в гармонии окружающего мира.

Вот и в этот раз доэкспериментировались до того, что поток неоткалиброванных вибраций, столкнувшись с биополем случайно залетевшей чайки, развернулся и разрушил Z-матрицу сплава артефакта, а тот рванул, перед этим впитав в себя весь их потенциал. Ну и, раз уж рванул, то и всю накопленную энергию выпустил наружу. Соответственно.

И вот с того момента и началась вся эта ерунда.

Мне, на самом деле, не страшно, если и попало. Не очень хотел, конечно, ибо от такого термоядерного комбо энергий у меня шерсть долго дыбом стоит и аппетит проснулся ну совершенно дикий. Да и сбрасывать ее куда-то надо регулярно, а Милька моя ну никаким образом не способна впитать сей коктейль.

Я изогнул шею и провел языком по собственному загривку куда дотянулся.

Тьфу-тьфу. Кислятина какая. Редкостная ерунда. Вроде старался увернуться, а все равно досталось прилично.

— Асенька, солнышко, болит? Ты точно не поранился? — Миля снова потянулась рукой, но я успел отскочить. Тебе, сестренка, лучше начинать собираться на работу, а я пока поищу, куда сбросить излишки, чтобы тебя не шарахнуло электромагнитным импульсом.

Я выразительно зыркнул на нее и недовольно мотнул головой.

— Ну и подумаешь. Сам разбирайся. А мне надо заказ срочный нести мастеру Шаму.

Она заметалась по каморке, перед этим выложив на тумбу незнакомый сверток. Еще вчера днем его не было. Небось, опять работу на дом притащила и сидела, глаза ломала, при скудном свете вышивая. Вот испортит зрение мелкой работой в полумраке, потом придется гогглы носить, потому что человеческий глаз, в отличие от более совершенного кошачьего, не имеет светоотражающей тапетумовой пленки на сетчатке и не может фокусироваться при недостатке света.

Эх, какие же они все-таки несовершенные, эти «венцы творения».

Я грустно вздохнул и почесал за ухом. Что-то меня нынче с самого утра на отвлеченные философские темы тянет. Не к добру такой настрой, ох не к добру.

Но вернусь к подозрительному свертку. Хм, а вот ЭТО — действительно странно в отличие от моей спины, всего-навсего поменявшей цвет. Запах от свертка какой-то непонятный. Въедливый, непривычный и… противный немного. Похожие феромоны издает больной крысеныш. Я бы эдакого экземпляра и жрать не стал. И еще странное свечение вокруг свертка, словно нечто заставляет солнечные лучи преломляться и огибать ткань упаковки.

Интересненько. Надо бы повнимательнее рассмотреть это явление. И почему я раньше не обратил на него внимания?

Хотя… вымотался ночью, как в начале марта. Несмотря на то, что уже почти лето на дворе. Когда плюхнулся рядом с Милькой, лапы дрожали от усталости. Да и поспать толком она не дала — и крутилась, и ворочалась, и одеяло то скидывала, то натягивала. То-о-о-олько глаза прикрою, она дрыг-дрыг ногой. А коленки-то острые. То по ребрам зарядила, то промеж ушей — аж мушки в глазах зароились. Пришлось лечь ей прямо на грудь и лапой пасть ее смешную придавить сверху, только тогда и угомонилась.

Но вернемся к свертку.

Я вскочил на тумбу и присмотрелся повнимательнее. Кроме упаковки ничего не видно. Вот зачем так плотно узлы затягивать? Все равно развяжу. Потому что мне надо.

Вообще-то я, честное слово, порядочный и дисциплинированный филисапиенс. Меня сестренка отродясь ни за что не наказывала.

Ну-у-у, иногда просто не успевала.

Или не замечала.

Или доказательств не было.

Короче, так любопытство разобрало, что не удержался, расковырял-таки сверток и вытащил заинтересовавший предмет.

Ну и ничего особенного на первый взгляд. Опять эти смешные пустые защитные шкурки, которые люди надевают на верхние лапы. На нижние тоже смешные штуки натягивают, но не такие вот мягонькие, а жесткие. Я в принципе понимаю, для чего они это делают — уж больно их конечности не приспособлены природой к соприкосновению с твердыми поверхностями, не то что у нас, котов, да и прочих четвероногих. Но лично мне очень удобно с помощью этих человеческих аналогов копыт маркировать свои будущие территории — один раз пометил поядреней, и эти дылды разносят мой запах по всему городу. Красота. И бегать самому не надо, напрягаться лишний раз. Тут главное — сделать это незаметно, не попавшись никому на глаза.

Так, опять отвлекся. Надо уже выяснить, что не так с этим запахом и этой оптической иллюзией.

Я потянулся носом к заинтересовавшим меня предметам и…

Короткая искорка разряда ярко полыхнула перед глазами.

Ш-ш-шас-с-с! Да что ж так больно-то!

Я вздыбил шерсть на загривке и на всякий случай зашипел. Но очередного импульса не последовало. Наверное, небольшая порция разноименных потенциалов взаимонейтрализовалась.

Анализируем дальше.

Ага.

Зависть, гнев, жадность. Набор в принципе понятный. Но есть в нем какой-то мерзкий привкус. Такой, знаете, где-то под шкурой на затылке зудящий, как подкожный клещ. И хочется его выдрать, выгрызть, вычесать, а он, мерзкая тварь, все глубже внедряется. А что если попробовать использовать химическую нейтрализацию?..

— Асгард! Ты что делаешь, паршивец? Ах ты ж…

А я все равно успел. Вот тебе, мерзость фушная!

— Мохнатый негодяй! Меня же мастер Шам убьет! Это же перчатки для господина Сра ли Йож!

Я увернулся от брошенного в мою сторону предмета и стрелой метнулся в приоткрытую форточку. Когда Милька в таком настроении, лучше отсидеться в безопасном месте.

— Ну погоди у меня, братец! Хвоста я тебе все-таки накручу. Мы с мастером тебе еще разгромленную лавку не простили. А теперь придется еще и последний бытовой артефакт использовать, чтобы почистить перчатки от твоего запаха. И не вздумай провожать меня до работы! Нет, ну каков паршивец…

— Мау-мау-мау, — закатил я глаза на эту пламенную речь, сидя в укромном местечке.

Дождавшись, когда горестные вопли утихнут, я аккуратно пробрался на крышу соседского сарайчика, с которого начинал дневной обход владений, и притаился в густой тени раскидистой шелковии. И хотя наглые мыши демонстративно шебуршали прямо под лапами, не стал на них отвлекаться. Во-первых, не настолько я пока голоден, а, во-вторых, надо это двуногое чудо довести до места ее дневного обитания. Что бы девочкатам ни вопила на эту тему. Уж не единожды на моей памяти она влипала в какие-то неприятности. Так что я, добровольно взяв на себя обязанности главы и защитника, решил когда-то раз и навсегда, что за этим неразумным котенком нужно смотреть в оба.

Пробежался по привычному маршруту, проследил, как Миля скрылась в низкой дверце черного входа в лавку того старого человеческого самца, который мою сестренку вечно представляет своим клиентам как «смышленого и услужливого юношу Эмиля с золотыми, таки не поверите, действительно золотыми ручками. И если вы не имеете веры словам старого Шама, поимейте ее своим молодым глазам! Только посмотрите, какая тонкая работа!». Пф! Уж эти двуногие. Да даже слепой на оба глаза я бы по набору феромонов отличил самку от самца. А эти… Я, конечно, сильно сомневаюсь, что сам старый пройдоха действительно не знает, кто на него работает. Слыхал, и не раз, как он бурчал, что до Мильки никак не мог найти подходящего помощника и ученика — уж больно нынешние юноши нетерпеливы и не имеют нужной усидчивости, столь необходимой в деле пошива «пер-ща-ток», или как они там называют эти смешные шкурки. Но вот его посетители охотно верили в то, что перед ними юный котенок, а не молодая самочка, скрывающая свой пол.

— Асгард, паршивец этакий, я все равно тебя заме… хм… заметил, — буркнула Миля в мою сторону, заходя в лавку. — Но я все равно зла… злюсь на тебя. Так что беги обратно. Дома увидимся.

Что ж, первый пункт из ежедневного списка дел я выполнил — Милю до работы проводил. Раньше-то я, бывало, с ней там и оставался до самого вечера, пока однажды сестренка, ругаясь с каким-то молодым самцом, не наступила мне на хвост. Что б вы понимали — хвост это святое. Милю я простил, родня все ж таки, но вот выпустить пар пришлось, бегая по всей лавке. Уж не знаю, что там там грохотало и билось в процессе, но с тех пор мастер Шам, завидев меня, начинал брызгать слюной и звать злодеем и тварью с Той стороны.

В общем, после того случая я благоразумно решил пока не попадаться на глаза старику, аи заодно самой Миле, и осуществлял процесс контроля за ее перемещением издалека.

Ладно. Первый пункт ежедневных обязанностей выполнен. Можно уже и позавтракать.

По давным-давно проторенной дорожке прошмыгнул до ближайшего рынка, где в это время есть шанс полакомиться рыбными и мясными обрезками. Пока дурные псы грызутся за брошенную им подачку, ловкий кошак всегда успеет ухватить сладкий кусочек со стола зазевавшейся торговки, что я, собственно, и провернул. Ну и, разумеется, не удержался и подразнил одного из своих вечных гонителей — пакостного мелкого кобеля, из этих, знаете, вечно голодных, всем недовольных брехунов, что первыми начинают свары, а потом под шумок улепетывают с поджатым хвостом. Улегся с независимым видом на обшарпанную тумбу, нагретую ласковым весенним солнцем, и спустил хвост — достаточно низко, чтобы он попал в поле зрения шавки, но слишком высоко, чтобы можно было куснуть. Люблю наблюдать, как дворняга ярится в бессильной злобе и тщетных попытках достать меня.

И уж приготовился было на славу развлечься, но тут пес, обычно кидающийся на мой хвост, как обезумевший, изрядно удивил. Вот он уже было подскочил, ощерив старые желтые зубы, но, словно ткнувшись носом в толстое стекло, шлепнулся на мостовую с круглыми от ужаса глазами и, испуганно поскуливая, кинулся наутек.

Не понял. Эт чё это такое было?

Покрутил башкой, никого рядом не заметил. Даже наверх посмотрел — тоже никого.

Сел. Призадумался. Принюхался: рыбьи потроха, потная торговка, застарелый птичий помет, ядреный запах специй от лавки в дальнем конце торгового ряда — обычный набор ароматов, присущий этому месту. Чего он вдруг задал стрекача? Неужели тоже почуял энергоизлишки? Вот же… незадача. Надо срочно искать, где их можно сбросить.

— А ну, брысь отсюда, рыжий воришка! — Я метнулся с теплого местечка буквально за секунду до того, как в него смачно врезался огрызок яблока, пущенного рукой торговки, только что обнаружившей пропажу целой рыбьей головы с прилавка.

Ой, да можно подумать, я не найду, где погреться на солнышке. А тебе, жадина, я это еще припомню. И ведь сама же выбросила бы ее, все равно донного жаборыба даже в уху не используют — человекам, видите ли, его аромат не нравится, лишь ради икры ловят по весне. И потом эту икру только портят своими дурацкими специями и солью.

Бр-р-р, как вообще после этого можно в рот брать подобную гадость, от которой в носу свербит так, что хочется…

— Пхись-пхись-пхись, — прочихался я, уловив в очередной раз тот самый запах, который утром так разозлил меня в собственном доме.

Нет, ну это же совсем никуда не годится!

Что ж тут за хозяин территорий такой бестолковый, что позволяет перебить свою метку какой-то мерзости? Или у него нарушена биполярность чувствительных нейронов, отвечающих за распознавание одорантов?

Эх. Все самому, все самому приходится делать.

Обычно я никогда никуда не спешу. Пф! Вот еще. Уважающий себя филисапиенс, во-первых, гуляет сам по себе, во-вторых, делает это в удовольствие. И даже помойные драные маргиналы умудряются прошмыгнуть между ног зазевавшегося человеческого нищего не только быстро и незаметно, но изящно и грациозно. Это тебе не жалкие представители вульгарного племени канис, шлепающие по грязным лужам и не умеющие лазить по деревьям.

Если на пути моего следования встречается нечто любопытное, то я, ни на секунду не задумываясь, обязательно суну туда свой нос. И пусть глупые человеки считают, что кошку любопытство губит, я вам скажу — этим миром правит информация и владеющие ею, а игнорирующие сей факт индивиды так и остаются в самом низу пищевой цепочки. Да, да.

Итак, имеем любопытный факт — совершенно новый, ранее незнакомый запах, который сегодня утром буквально вынудил расправиться с его источником самым радикальным образом. И снова тот же самый запах второй раз за день, в совершенно другом месте. Хм. Весьма специфический набор одорантов. Сложно поверить в простое совпадение. А значит что? Правильно. Значит, надо отвлечься от обычного маршрута и сделать крюк.

В три прыжка преодолев забор, дерево и еще один забор, я притаился за печной трубой и приготовился некоторое время наблюдать за происходящим.

Это место не числилось в списке «моих». Ничего интересного: ни рыбки, ни сосисок, ни сливок тут не водилось — лишь какие-то блестящие на солнце тряпки за огромным стеклом и смутно различимые силуэты человеков в глубине лавки. Но нечто странное тут все же происходило в данный момент, и то усиливающийся, то почти исчезающий ТОТ САМЫЙ запах и ТА САМАЯ дымка заставляли меня всматриваться до рези в глазах.

Одна человеческая самка. Один самец того же вида. Запах усилился, а оптическая иллюзия окутала самку плотным коконом, не тронув самца, но чуть позже словно стекла с нее. Разговаривают. Самец явно не прочь размножиться. Вот и в чем дело? Чего он топчется? Надо хватать за загривок и… О! Еще один самец. И тоже не против размножиться. А первый где? А вопить и хлестать по земле хвостами будут? Ух ты! Теперь подрагивающее марево, похожее на то, что обычно заметно над раскаленным на солнце булыжником мостовой, намоталось на второго, а первый вышел из какого-то, очевидно, укрытия. И на этот раз первый вместе с самкой тащат куда-то второго. Третий? И снова самец? У самки март что ли? Нет, вы только гляньте. Они уже и третьего спеленали и куда-то потащили.

Я выпрямился и в задумчивости почесал за ухом.

Нет, Милька моя тоже самочка со странностями, и размножаться категорически не желает, но хотя бы не складирует в кладовке потенциальных претендентов. Может, она у меня просто слишком молодая и не знает каких-то особых правил на этот счет? Это у нас, котов, сильнейшему достается право на котят. А тут, возможно, сильнейшей самке поставляют варианты на выбор? Что-то по типу самки мохнатого черного паука?

Мяум-м-м… Не могу назвать себя великим знатоком человечьих обычаев и раньше о подобном не слышал, но человеки и не такую глупость способны придумать.

Я заметил, уже особо не удивившись, что в дверь лавки вошел четвертый подряд самец, и услышал шум явно начинающейся драки. По хребтине словно пробежала стая кусачий блошек, заставив шерсть встать дыбом. Но не успел я осознать этот вопиющий факт резкого скачка энергопотенциала, как слабо мерцающую за стеклом дымку накрыло плотное, искрящее так, что глазам стало больно, злое облако.

Так.

Мы, кошаки, конечно, не прочь подраться, выясняя наши территориальные и брачные споры. И новая информация, безусловно, позволяет делать это с минимальными потерями. Но лезть в разборки человеков, запросто швыряющихся вот этими кусачими и болючими импульсами, что попутно задевают не только цель, но и сидящих на траектории выстрела фелисапиенсов, мне не позволяет самый главный мой закон и инстинкт — самосохранения.

Так что я что лучше просто запомню это место и попозже забегу посмотреть, чем дело закончилось. Я тихо попятился и глянул на небо и пролетающую мимо стайку радостно щебечущих птичек.

Щебечут они. Радуются чему-то. Небось, сытые, вот и радуются. Я не то чтобы тоже захотел пощебетать. Но порадоваться сытости мне определенно не помешало бы. Сожранная голова жаборыба была мала и одинока, найти ей компанию помешала жадная торговка, чтоб ей пусто было. Да и во время последних наблюдений за брачными играми человеком мне столь интенсивно было «любопытно», что в результате не менее интенсивно стало «голодно».

Поэтому настала пора вернуться на маршрут тщательной инспекции тех мест, обитателей которых я решил допустить в круг своих почитателей и обожателей — пусть и не таких близких, как сестренка, но однозначно заслуживающих благосклонности, хотя бы за то, что в должной степени выражали восхищение моей великолепной особой.

Одним из таких пунктов на моей карте передвижений было милое заведение, в котором человекам давали пить и есть нечто сладкое. Не мой любимый вкус, надо сказать. От него жажда только усиливается всегда. Однако я уже давненько привык к необъяснимому стремлению человеков страдать самим и заставлять страдать окружающих, поэтому просто принимал это как данность. Зато сливки у местной хозяйки всегда были на высшем уровне.

Я подошел к знакомой двери и требовательно поскреб, а потом, для верности, еще и боднул головой. За дверью что-то всхрюкнуло, всхлипнуло, и дверной замок щелкнул, впуская меня внутрь.

— Ну привет, наглая морда! Ты как раз вовремя.

Владелицу самых вкусных в городе сливок зовут Тафна. И, судя по ее благоуханию, она отчаянно хочет завести котят от самца. Причем — нет, я никогда не пойму этих глупых человеков — тот самец хочет совершенно того же самого. А котят нет.

— Хочешь, я покажу твоему самцу, как надо брать тебя за шкирку, чтобы вам удобнее было? — с жалостью спросил я у человечки и степенно прошествовал к уже приготовленному прохладному угощению.

Зуб даю, она не поняла ни слова из сказанного мною. Лишь сидела, пошмыгивая покрасневшим носом, и рассматривала меня.

Ну, кстати, достойное занятие — недаром же говорят, что, глядя на прекрасное, сам становишься лучше.

Я специально тянул время, тщательно лакая подтаявшие сливки. Чем дольше эта грустная самочка посмотрит на меня, тем быстрее начнет улыбаться. А если я еще разрешу ей погладить себя… вот так… Я выгнул спину, почувствовав легкое, ставшее уже привычным, покалывание от ее прикосновений, и вытянул шею, прикрывая глаза от удовольствия — ох, как же хорошо, когда хоть немного сбрасываешь излишки этой неотфильтрованной энергии.

— Красавец, — поблагодарила одаренная моей милостью человечка. — Приходи вечером. У нас сегодня богачи — наверняка сливок из пирожных останется.

— Постараюсь, но обещать не могу. У меня Миля, хозяйство, мыши непуганные, — ответил я уже у самой двери. А когда скрылся за мусорными баками, она вдогонку крикнула:

— И подружку приводи!

В смысле? То есть просто объяснить им недостаточно? Надо показать?

Обычно после сливочек мне хочется спать. Желательно на солнышке. На рынке вздремнуть не дали, рядом с местом странного происшествия было неуютно, а в этом районе для богачей все как-то слишком пафосно. Поэтому я, подумав с минуту, решил прогуляться до одной таверны, где можно было и прикорнуть на сеновале, да и перехватить в общем зале пару кусочков вкусной дикой утятины.

Не дошел я буквально пару кварталов, чуть не споткнувшись на металлическом заборе о материализовавшийся на моем пути аромат. Тот же самый.

И я решительно развернулся в сторону источника дурного запаха.

Верные лапы, направляемые носом, принесли меня к заведению, не представляющему из себя ничего интересно. Ну, по крайней мере для меня — всего навсего кузня какая-то. Поживиться здесь было нечем, ибо обитающий тут человек совершенно безответственно возомнил, что кормить он должен только своего серого бестолкового прихвостня. Да и кормил так, что… Пф! Подумаешь, молоко с хлебом. Да я только что лакомился такими жирными сливками, мне твое пустое молоко что вода!

А вот вода бы сейчас как раз не помешала.

Потому что в этом помещении было жарко.

Нет. Не так.

Рядом с человеком, что играючи грохотал здоровой холодной железякой по маленьким горячим железякам, царило просто адское ПЕКЛО. В воздухе стоял специфический терпкий аромат неживого металла, угольной золы и ядреного человеческого пота.

Скривившись от брезгливости — вот почему, почему человеческие самки не учат своих котят с младых когтей вылизываться? — я прокрался по потолочной балке, аккуратно переступая тяжелые металлические звенья цепей, на которых были закреплены непонятные для меня громоздкие штуковины, в направлении источника мерзкого запашка. И дошел. Почти дошел. Потому что дрянная вещица, смердящая, как больная крыса, и окруженная мутным маревом, лежала аккурат подо мной — на невысоком металлическом столике. По хорошему, с ней бы поступить так же, как я утром сделал с теми погаными штуками, что Милька притащила домой. Но для этого же надо подкрасться поближе.

Спрыгнуть?

Опасно. Там огонь рядом и мужик этот снует туда-сюда. А его серый лодырь растянулся на пороге и даже ухом не ведет. Он что, даже не заметил меня?!

Болван!

Еще и одноглазый.

В этот момент мужик потянул какой-то рычаг, и мне пришлось попятиться, потому что цепь рядом со мной заскрежетала и начала проворачиваться на балке.

А, ну и славненько. Значит, можно использовать ее примерно как те штуки, которыми глупые человеки разносят мой запах по городу.

И плевать на этого серого дуралея. Раз он так беспечно относится к священным для любого фелисапиенса границам, значит, эта территория по праву сильнейшего должна быть помечена моей меткой. Вот так.

Я задрал хвост и обильно оросил проскрежетавшую цепь.

Уже выбравшись на крышу, услышал злобный вопль:

— Ах ты ж наглая серая морда! Я тебя, значит, кормлю, а ты мне тут гадить надумал в кузне? Вот я ужо тебя!

Ха!

Знай наших, серый недомерок.

Я гордо шествовал по крыше, довольный провернутой операцией, как вдруг меня словно шмякнуло по башке пыльной тряпкой.

Этот день с самого утра был странным.

Сперва эти дурацкий взрыв в Погодной башне, впитанная, но не фильтрующаяся, вернее, очень трудно фильтрующаяся разноименная энергия, постоянно жалящие в нос колючие искры разрядов, затем непонятная оптическая иллюзия, выборочно окружающая некоторые предметы. Потом не менее удивительное поведение кобеля на рынке и встреченных человеков. Опять же, эта полоска на спине, которая не вылизывается, хоть ты тресни. И все это сопровождается тем неприятным набором одорантов. Который я впервые услышал где?

В собственно доме! В свертке, принесенном Милькой!

Надо с этим срочно что-то делать.

Я плюнул на запланированные на этот день дела и изо всех сил поспешил обратно к сестренке.

Ее срочно надо спасать!

Когда я, чуть не стерев подушечки лап от прыжков по старым черепичным крышам, домчался до лавки мастера Шама, то понял, что вот-вот случится нечто как минимум забавное. Это предчувствие висело в воздухе каким-то почти осязаемым звоном — как противный писк мелкого москита, которого ты еще даже не видишь, но уже понимаешь, что он где-то рядом.

— Господин Йож, это честь для меня — принимать Вас в моей скромной мастерской.

— Ну-ну, мастер, полно вам прибедняться, — благодушно протянул посетитель, отдуваясь и распуская узел шейного платка. — В этом городе все знают, что перчатки от Шама — признак изысканного вкуса. Можно сказать, элитный штучный товар, подобного коему нигде не найти. Они уникальны и неповторимы, как настоящее произведение искусства. За такими не грех и самому зайти.

— Ох, милостивый господин ли Йож, Ваши слова — мед и бальзам на душу старого мастера. Но что же это я зубы Вам заговариваю. Давайте же скорее примерим Вашу долгожданную новинку, — всплеснул руками порозовевший от похвалы мастер и махнул скромно стоящей в углу сестренке: — Эмиль, мальчик мой, неси скорее перчатки господина Сра ли Йожа.

Милька, закусив губу и, кажется, затаив дыхание, с почтительным полупоклоном передала своему учителю… те самые растреклятые шкурки, которые я… того… почистил от мерзкого душка.

Упс…

— Вы только взгляните на эту дивную вышивку. Она само совершенство.

— А кожа! Пресвятая… Нежная, как лепесток розы, — вторил толстяк, рассматривая вещицу. — И какой чудесный аромат…

О да.

Аромат у меня действительно чудесный. Такой ядреный, что в жизнь не выветрится. Да еще и с кожи.

— Эм-м-м… Да, да, — как-то неуверенно покивал головой мастер, подслеповато щурясь. — Старые семейные секреты, знаете ли.

— Я хочу их немедленно надеть, — вдохновился клиент и принялся стаскивать с толстых пальцев-сосисок слегка потертую пару.

Попыхтев пару мгновений, он таки натянул на обе руки эти самые «пер-щат-ки» и покрутил обновку перед лицом, рассматривая.

А я тем временем прижал уши и на всякий случай вздыбил шерсть, заметив, как тонкая пленка марева окутывает не только толстяка, но и пожилого галантерейщика.

— Только вот… Не знаю, может, показалось из-за освещения… Это что на них такое? Грязь?

— Помилуйте, мой господин, — схватился за сердце старик. — Шагреневая замша, тончайшая выделка, невесомая, как пух, и нежная, как шелк. Эти переливы на свету только украшают ее, а…

— Какая-то она шершавая внутри, да и тесные слишком, — хмыкнул мрачнеющий на глазах толстяк.

— Господин, категорически невероятно. Я сам снимал с Вас мерки, а я никогда не ошибаюсь.

— Нет, они определенно тесные. Жмут вот здесь… И тут…

— Господин ли Йож, перчатки сидят на Вас как влитые, — сверкнул глазами мастер Шам. — Что вы такое говорите тут мне.

— Это что Вы мне тут говорите! Я же чувствую, что они жмут. А в запястье болтаются, как панталоны моей жены на…

— Это язык у вас болтается, — вдруг рявкнул мастер и, похоже, сам испугался своего непочтительного рыка.

— Да от них еще и чешется теперь все внутри! Снимите их с меня немедленно!

Рассерженный мастер схватил толстяка за руку и принялся тянуть несчастные шкурки, которые на удивление легко обнажили бледную кожу посетителя.

— Это что? Сыпь? Ты заразил меня, мерзкий негодяй? Кто тебе велел устроить это покушение? Отвечай! Кто заплатил! Ты хотел меня убить?

— Да я бы сам приплатил тому, кто избавит наш славный город Фритан от такого жадного скупердяя, как ты! Жадного и хитрого! Думаешь, я не знаю, что ты давненько занимаешься этим непотребством — обвиняя уважаемых мастеров в изготовлении некачественного товара, а потом требуя неустойку?

— Я-а-а? Я жадный и хитрый? Да если бы не я, вы бы все с голоду подохли! А ты — старый пройдоха! Наверняка делаешь свои мерзкие поделки из гнилых шкур, а шьешь их прелыми нитками! Да еще и требуешь за работу две тысячи фритов! Да за такие деньги я не то что перчатки — повозку купить могу! — брызгал ядовитой слюной краснощекий толстяк, потрясая под носом мастера парой перчаток.

— Колесо от тачки ты купишь, и то поломанное! — не менее эмоционально отвечал обычно спокойный старик разъяренному клиенту. — Жадность ли Йожа в этом городе вошла в поговорку. Всего две тысячи фритов за неделю работы, при том, что каждая твоя сигарилла стоит пятьсот!

— А ты мои сигариллы не считай!

— А ты в мою работу не лезь. Не нравится — иди в другие лавки, купи себе что-то лучше того, что делаю я, бывший Глава Гильдии Галантерейщиков. Да я эту кожу закупаю у самых дорогих поставщиков из Империи. Мне на перчатки подходит лишь шкура новорожденных волояков, которых ты от быкорогов не отличишь. А нитки мне под заказ привозят из королевства Гауз, где прядением занимаются в монастырях Пресветлой Ловии. Ты хочешь сказать, что монахини-ловиссы прядут свои нити из прелой листавии?

— Да лысого шмырга тебе в глотку, вместе с волоярами, быкорогами с ловиссами! Я не буду платить две тысячи фритов за негодный товар и вообще — подам на тебя иск в Гильдию! Я разорю тебя, жалкая сидонская рожа!

— Закрой свою жаборыбью нору, богохульник!

Милька стояла с открытым ртом и выпученными глазами. Признаться, я сам недоуменно прядал ушами. Второй раз за два года я слышал, чтобы мастер так разорялся. В первом случае виновником был ваш покорный слуга. Но даже сестренка не раз говорила (она всегда делилась со мной тем, что случилось за день в лавке, с кем ей еще поговорить, как не с родным существом), что терпению старого сида может позавидовать и Погодная башня. А уж та на своем веку чего только не перетерпела, бедная.

В общем скандал все набирал обороты. Эти двое, похоже, прошли стадию ора и хлестания хвостами по бокам и вот-вот готовы были сцепиться в тугом клубке самцовых разборок — в конкретном случае совершенно бессмысленных, но от того не менее беспощадных, и я уже примерялся, как бы так незаметно проскочить к подопечной и вынудить ее сбежать из этого бедлама. Но тут дверь с грохотом распахнулась и в лавку зашел знакомый персонаж.

— Инспектор Грон, магическая полиция. Что тут у вас происходит, уважаемые?

Громкие бу-бу-бу и бла-бла-бла двух человеков сплелись в нечленораздельное, но постепенно стихающее бормотание, а вошедший тип, которого я, разумеется, узнал по первой нашей с ним встрече этим утром, угрюмо выслушивал их, водил тускло мерцающим человечьим артефактом над их головами и с каждой секундой все больше и больше мрачнел.

— Итак, вы оба утверждаете, что ссора началась внезапно и ранее вы друг к другу претензий не имели?

— Именно так, господин инспектор, — оглядываясь в легкой растерянности, признался толстяк. — Я зашел к мастеру Шаму, у которого всегда покупаю самые лучшие перчатки в городе, хоть и баснословно дорогие…

— Но они того стоят, — ввернул Шам, потирая переносицу. — То есть я использую самые лучшие материалы и беру только за свою работу. И причем справедливую цену.

— Да, да. Цена за работу справедлива, и качество всегда отменное…

— Тогда с чего началась ссора? Можете ли вы назвать ее необычной? — настаивал мужик, оглядываясь по сторонам. И тут его взгляд уперся в мою сестренку. — А это кто?

— Это мой самый лучший ученик, мой золотой мальчик Эмиль. Но он тут совершенно ни при чем! — всполошился сид и засеменил к углу, словно наседка, старательно пытающаяся скрыть под своим крылом неразумного птенца.

— Мальчик, значит? Эмиль, говорите? Это прям интересно, — зловеще пробормотал тип и прищурился.

Ого. А глаз-то у него, похоже, не в пример остальным, наметанный. Вот и по запаху чую, что признал он в ней самочку.

— А ну-ка, кхе, мальчик Эмиль, давай поговорим.

— С г-г-глазу на г-г-глаз? — со страхом и затаенной надеждой в голосе пискнула Миля.

— Ну а почему бы и нет. Где тут у вас, мастер Шам, можно побеседовать со свидетелем в приватной обстановке?

Я кинулся в обход лавчонки, чтобы успеть проскочить в единственное возможное для проведения подобных «приватных» бесед место в этом здании — небольшой склад, где мастер Шам под семью замками хранил свои драгоценные шкуры и не менее драгоценные нитки. И только я прошмыгнул по потайному лазу под стеллаж, как в двери клацнул замок и на пороге выросла внушительная фигура мрачного мужика в сопровождении побледневшей сестрицы.

— Так что же такого секретного — с глазу на глаз — вы хотели мне сказать, юная барышня? Эмилия, полагаю?

— Пожалуйста, не наказывайте мастера Шама. Он на самом деле не знает, что я… я… не мальчик, — тихо, но страстно затарахтела Миля.

— Хей-хей, барышня, вы меня на самом деле за дурака принимаете? Во-первых, ваш мастер прекрасно все знает и юлит как ужень на горячем противне. Во-вторых, просто объясните мне, к чему этот цирк. Ну а затем мы перейдем к собственно допросу. Начинайте, — повелительно кивнул он и, осмотревшись, сел на припыленный сундук.

— Меня на самом деле зовут Эмилия. Эмилия Га-Ноуз.

— Вы из королевства Гауз?

— Нет, мои родители были оттуда, а я родилась уже здесь. Они погибли два года назад. Пожар. Внезапный. И… страшный. Мне показалось, что наш дом загорелся сразу со всех сторон. Но ма… мама… — сестренка закашлялась, будто прочищая горло, но на самом деле я знал, что она с трудом сдерживает слезы. — Мама успела вытолкать меня в окно вместе с моим братце… то есть моим котом, с которым я всегда сплю, и шкатулкой, где хранились самые важные документы, оставшиеся от родителей. И среди них — завещание. Оно вступит в силу в день моего совершеннолетия — по законам королевства Гауз, чьей поданной я до сих пор являюсь, — в двадцать один год. По этому завещанию я получу долю своего отца в семейном предприятии и доступ к его банковскому счету. Но только в том случае, если не выйду замуж. Иначе все это получит мой супруг.

— И?

— Об этом условии завещания знали наши соседи. И когда случился пожар, госпожа Орди приняла меня в своем доме, обласкала, помогла организовать похороны, а потом… Потом я случайно услышала, как она велела своему гадкому противному сыну залезть ко мне в спальню и совратить, чтобы я была вынуждена выйти за него замуж.

— И?

— И я сбежала поздно вечером. Вместе со шкатулкой. Шкатулка дорогая была. Я ее продала, а на вырученные деньги купила мужскую одежду, потому что в ней проще спрятаться. Да и бежать, если что, тоже в брюках удобнее. И вот… — она развела руками. — Хорошо, что мне мастер Шам почти сразу попался. Я вышиваю быстро, у меня тетушка в монастыре Ловии Светозарной служит, она меня научила. Вот мы с мастером Шамом и договорились, что я буду работать у него под видом мальчика. А он мне посоветовал, где можно комнатку снять недорогую и спокойную. Мне совсем недолго осталось, всего пару месяцев продержаться.

— И что же вы планируете делать со своим наследством?

— Как что? — искренне удивилась Миля. — Будем с мастером Шамом развивать предприятие вместе. Он уже старенький совсем, даже гогглы не помогают. Шить в основном мне все приходится. Я хотела, когда получу наследство, оборудовать мастерскую машинками швейными, мастер Шам мечтает о таких. Но сам не разберется во всех этих премудростях, да и вообще без меня не справится, а я его не брошу. Ведь он меня не бросил, когда я оказалась в беде?

— Так, — устало потер переносицу тип, назвавшийся Гроном. — То есть мальчиком вы давно уже прикидываетесь и только исключительно в целях собственной безопасности. А что с сегодняшним происшествием? Что можете сказать о нем? В деталях?

— Все началось после того, как господин Сралёж, ой, простите, Сра ли Йож примерил перчатки…

— Какие именно перчатки?

— Шитые ему на заказ. По его меркам, из выбранной им замши.

— Где сейчас эти перчатки?

— Так там и остались, в лав… — сестренка не успела договорить, как хмурый тип, бормоча под нос ругательства кинулся обратно в помещение, откуда до сих пор доносились отзвуки разговора мастера и незадачливого клиента.

Через полминуты тип вернулся, держа поникшие «шкурки» какими-то щипцами типа тех, которыми Миля в камине угли зимой ворошит.

— Эти?

— Да, именно они.

Тип хмыкнул и начал водить своей гудящей и воняющей артефактиной.

— А что вы можете мне рассказать про сами перчатки? Кроме мастера Шама кто к ним прикасался.

— Ну, я, разумеется. Я же говорила вам, что шью, особенно такие дорогие изделия, уже я. И вышиваю тоже. Брала их с собой вчера, чтобы закончить вышивку к сроку. Знала, что Сралё… ли Йож сегодня придет сам или пришлет посыльного за ними. Ну и провозилась над ними полночи.

— А до которого часу, говорите, провозились?

— Да, пожалуй, часов до трех. Еще даже светать не начало.

— Угу. А потом, закончив вышивку, просто принесли сюда и отдали мастеру? Просто я тут вижу следы двойного магического воздействия на них. Так что рассказывайте все без утайки.

Милька замялась, густо покраснела и потупилась.

— Мне пришлось их чистить. Сегодня утром. Бытовым артефактом. Весь заряд на них извела. Теперь только через неделю смогу зарядить.

— А чем испачкали? Чем-то необычным?

— Асгардом.

— Чем, простите? Это какой-то артефакт или алхимическое вещество?

— Хуже, — мрачно буркнула сестрица. — Это мой бра… то есть кот.

Тип глупо хлопнул глазами пару раз и переспросил:

— Кот? Вы испачкали перчатки котом?

— Кот испачкал перчатки собой. Обоссал… простите за грубость.

Мужик, который в это время приблизил «шкурки» почти к самому носу, тщательно их рассматривая, выпучил глаза и резко отдернул голову.

А я говорил, что я ядреный.

— Так, Эмилия. Правильно ли я понял, кто готовые перчатки подверглись сперва воздействию… э-э-э… органического вещества, продуцируемого вашим питомцем, а затем вы почистили их с помощью артефакта. Что за модель, кстати?

— Обыкновенный, самый простой, «Сандела-М15», на дорогой у меня фритов не хватает, я и этот-то заряжая раз в полгода, до середины лета должно было хватить, если бы не этот мохнатый зассанец, ой… Простите.

— Ничего, прощаю. А где сейчас ваш кот?

— Да у вас за спиной сидит, на стеллаже, за рулоном кожи.

Ну, Милька! Ну, предательница!

Я зашипел и низко, утробно заурчал, когда инспектор повернулся в мою сторону.

— Инспектор, только не вздумайте его трогать!

Ишь ты, о чужом мужике заботишься? От когтей моих острых его бережешь? Я к тебе… А ты…

— Если вы хотите посмотреть поближе, я лучше сама его на руки возьму. Он сегодня ночью поранился где-то, вы можете сделать ему больно. Пожалуйста. Он единственное, что у меня осталось в память о моих родителях.

А-а-а.

Ты в этом смысле «не трогать»…

Сестренка протянула мне руки и ласково промурчала:

— Асюня, золотко, иди ко мне.

Я потянулся носом и лизнул ее в бледную щечку. Ладно. К тебе на ручки пойду. Так и быть.

Мужик сперва растопырил свои лапы, но я так выразительно прижал уши и оскалился, что он, закатив глаза, надел собственные, потрепанные и побывавшие явно не в одной переделке «шкурки» и приложил мне ко лбу свою дрянную вещицу.

— Пхись-пхись-пхись, — снова расчихался я и, не выдержав щекотки, просвербившей от самого носа до кончика хвоста, вырвался из сестринских рук и сиганул в лаз.

Ну я вас… двуногие гады!

А вслед мне послышалось вроде как утешительное:

— Не переживайте, барышня. Все с вашим драгоценным котиком будет хорошо. Амулет вытащил из него излишки магии, которые он случайно подцепил после сегодняшнего инцидента с Погодной Башней. Никакого вреда, клянусь вам.

Излишки, говоришь, вытащил?

Ох уж эти дубоголовые человеки.

Даже просто кот знает, что векторы направленности этой самой энергии, которую они называют магией, для человеков и фелисапиенсов РАЗНЫЕ!

Не вытащил ты нифига, дубина.

А влил в меня все, что за день впитал в себя твой амулет.

Я выскочил на улицу, обиженный и злющий на всех этих недоумков хомо. Но больше всего на ту, что считал своей сестрой. Да, она не фелис, но относилась ко мне всегда как к родному, как и я к ней. А тут! Какому-то чужому полицейскому позволила шмякнуть в меня своим дурацким артефактом! Бр-р-р.

Мрау-у-у!

Да что б тебя… оглобля! Ну вот взяла и чуть не наступила на МОЙ ХВОСТ!

Я рявкнул на какую-то полоумную молодку, идущую по улице, словно в тумане. Но, совершив еще несколько прыжков, резко затормозил и оглянулся.

Человеческая самка была необычной. Настолько необычной, что задетая гордость фелисапиенса, глухо мявкнув, заткнулась, потесненная взыгравшим любопытством. А что говорит мое любопытство в таких случаях? Правильно. Надо проследить за ней.

А эта глупышка, хоть и явно уставшая была, все куда-то сворачивала и сворачивала, зашла куда-то, вышла, снова пошла… Какое-то время спустя я уже готов был плюнуть на слежку и вернуться домой. Но потом вспомнил, но все еще обижаюсь.

И оказался прав.

Ее всю будто бы окутывало то самое марево, но при этом оно было изломанным и неравномерным. Она виделась мне как мушка в неограненной капле застывшей смолы, истертой в некоторых местах до состояния блеска и грязно мутной в других. Это что же это с ней такое? Такое впечатление, что ее каналы энергии не просто спаяны, а еще переплетены в хаотическом порядке. Это же… Это же просто издевательство над живым существом.

Человечка зашла в неприметную ночлежку и договорившись явно об отдыхе — понятное дело, едва на ногах стоит, бедная — поплелась в темное полуподвальное помещение, где тут же рухнула на дурнопахнущий соломенный тюфяк. Я хотел просто посмотреть и понаблюдать, но, засыпая, она всхлипнула. Точно так же, как моя Милька, когда ей снился пожар, после которого мы с ней осиротели.

И мое сердце дрогнуло.

Я прошмыгнул в приоткрытое окно и подкрался к ней.

Спит. И плачет. И ей больно. От этих чертовых, туго спеленавших ее, искореженных чьей-то злой волей каналов энергии.

Эх. Ладно. Все равно мне некуда девать излишки. А тут они на хорошее дело пойдут.

Я прыгнул на тюфяк, потоптался, устраиваясь поудобнее, и замурчал ей любимую колыбельную Мильки.

Прости, сестренка. Сегодня я не приду ночевать. Этой незнакомой человечке я сейчас нужнее. А завтра я приду и мы с тобой помиримся. Как всегда.

Ведь мы же родня.