Глава 9

— Что ж, неплохо. Неплохо!

За круглым столом в одном из бесчисленных кабинетов Кремля располагались Лаврентий Берия, Андрей Волков и ведущие конструкторы бронетехники. Те конструкторы, которые впоследствии скажут свое слово. Даже посмертно. Кошкин, Котин, Морозов, Ермолаев, Духов, Петров и будущий нарком тяжелой промышленности Вячеслав Малышев. Все талантливые. Все молодые и амбициозные. Старшему нет и сорока. Жозефу Котину в прошлом году исполнилось тридцать. Перед каждым эскизы их лучших творений: ИС-3; Т-34; Т-70. Все дали расписку о неразглашении. Михаил Кошкин мрачно пошутил, что это уже его шестьсот шестьдесят шестая расписка.

— Тихо, Ильич! — сказал Волков, — нужно будет — еще тысячу расписок подпишете. Это вам не на базаре брюкву щупать.

Берия исподлобья глянул на весельчаков.

— Развеселились, однако, молодежь! Дело серьезное. Вам пришлось дать подписку о неразглашении во избежание всяческих нелепых слухов, опасных в первую очередь… ладно, скажу! Опасных, в первую очередь, для кремлевских коридоров. Кто из вас читал Герберта Уэллса? Меня интересует роман «Машина времени»?

Оказалось, что все конструкторы читали Уэллса. Некоторые даже в оригинале.

— Что ж! Тогда нам будет проще. Товарищ Волков… Андрей Константинович послан к нам товарищами из недалекого, но будущего.

Волкова при упоминании о «товарищах» передернуло. Берия же продолжал обстоятельный доклад по серьезности момента, о пороге, на котором находится страна и о том, что как бы стране не споткнуться об этот порог.

— Простите, товарищ Берия! — вежливо, но решительно перебил его Кошкин, — так война… будет?

— Будет! — резко ответил вместо наркома Волков, — и наша с вами задача состоит в следующем: не допустить повторения того сценария, по которому Советский Союз когда-то был вынужден играть. Вы внимательно ознакомились с эскизами своих лучших творений?

— Но это — не мое творение! — возразил Котин, вглядываясь в контуры ИС-3.

— Пока не ваше. Но вы году так в сорок пятом все же придете к этому. И у вас, Михаил Ильич… на сегодняшний день ваш танк — просто не имеет аналогов (разве что немецкий Pz.IV может поспорить). Но нужно нечто большее. Хотя бы вот это!

На гладкую поверхность стола секретарь Берии положил красную кожаную папку с опечатанными сургучом тесемками. На сургуче красовалась личная печать Берии. После того, как чертежи танка будущего были тщательным образом скопированы с ноутбука на бумагу, Лаврентий Павлович потерял покой и сон. Ему часто мерещилось, что папка с чертежами пропала из его личного сейфа, и товарищ Сталин лично обвиняет его в шпионаже. В другом кошмаре он видел себя расстрелянным в лубянском подвале, точно по рассказу Волкова.

В полной тишине хруст раздирающих сургуч шнурков прозвучал как резкая автоматная очередь. Наконец, папка была развязана, и три копии чертежей разложены на столе так, чтобы всем было удобно. Несколько пар очень внимательных глаз впились в незнакомый, неземной чертеж.

— Что это? — потрясенно спросил Михаил Кошкин — самый старший в компании конструкторов.

— Это? — переспросил Волков, — это — дальнейшее развитие вашего детища — «тридцатьчетверки». Средний танк Т-54А. Будет выпущен тиражом в сто тысяч экземпляров. Это — мировой рекорд!

Александр Морозов, один из учеников Михаила Кошкина, спросил:

— А что за двигатель установлен на нем? Какая система вооружения? Бронирование? Запас хода? А марка брони…

— Все узнаете, — улыбнулся Берия, — теперь, товарищи конструкторы, ваша задача состоит в том, чтобы принять решение: реально ли в наших условиях наладить выпуск вот таких чудо-танков? Если уж нам предстоит воевать, то почему бы не подготовиться к войне капитально?

Цвет конструкторской мысли думал долго. Несколько дней. Ведущие конструкторы сидели в одном из кабинетов по соседству и изучали чертежи машины будущего. Наконец, уставший как черт Кошкин в сопровождении Котина и Ермолаева завалился в кабинет наркома и заявил, что в два года им не вписаться. Как пить дать. Чтобы начать производство дизелей В-54 и пушек Д10-ТГ, а так же прочих эжекторов для продувания ствола мало подготовить высокотехнологичное оборудование. В два года не позволит вписаться человеческий фактор: для производства столь высокотехничных изделий необходимы соответствующие специалисты. А их нет. Пока нет.

— Будем обучать, — сказал Берия, внимательно выслушав резюме, — вы идите, товарищи конструкторы, работайте.

Конструкторов долго упрашивать было не нужно. Опытный образец танка можно сварганить и без тысяч специалистов. В год управятся. Они сами неплохие специалисты. Вот когда придет пора пускать детище в серию — тогда пусть товарищ Берия чешется.

Товарищ Берия почесался, и они с Волковым снова засели за документы, которые для них по ночам копировали на бумагу два секретаря-машиниста. Прямо с ноутбука они переносили чертежи, эскизы и даже некоторые фотографии. Причем, так искусно, словно копировальный аппарат первого поколения. Как шутил Волков: «Ну, где этот наш «Ксерокс» в две лошадиные силы?» Необходимо было подготовить документы для производства АК-47, противотанковых и противопехотных гранатометов. Особый упор Андрей Константинович делал на средства доставки личного состава на поле боя.

— Видите ли, Лаврентий Павлович, — говорил он, загибая развитые пальцы, — без бронетранспортеров нам не сохранить людей. Немцы понимают это уже, поэтому у них в производстве уже находятся: СД 251 — «Ганомаг» для транспортировки личного состава; СД 231 для действий в разведке; СД 250 — многофункциональный механизм.

— Многофункциональный — это в разных вариациях? — уточнил нарком.

— Да. Есть модификации для подвоза боеприпасов, есть машины радиосвязи, есть машины разведки, а есть и самоходные минометы. Поймите, Лаврентий Павлович, что даже прошлую Мировую войну можно разделить на два этапа: война методами девятнадцатого века и война современными методами. И в нынешней войне предстоит сыграть огромную роль именно машинам и механизмам. А роль человека сводится именно к вопросам согласования действий механизированных частей, авиации и флота. Кстати, вы знаете, что Российский Флот после памятного Чесменского сражения ни в каких победных действиях больше замечен не был?

— Да ну?

— И не будет замечен, смею вас уверить! В конце этого века детишки будут уверены, что самый славный корабль нашего флота — это крейсер «Аврора», неведомо как оказавшийся приваренным к Петроградской набережной в Санкт-Петербурге. Да-да, батенька! Ленинград снова станет Санкт-Петербургом! Великий Мясник маршал Жуков выскажется о советском флоте так: «стоит флот дорого, жрет неимоверно — так стоит ли на него тратится?». Знаете, какое самое знаменательное событие я запомнил из послевоенных событий относительно флота? Взрыв на линкоре «Новороссийск»! Когда водолазы на учениях маленько ошиблись, и вместо учебной мины приварганили боевую. А собравшиеся на набережной адмиралы так успешно организовали спасательные действия, что шестьсот человек из личного состава погибло! Это неофициальная точка зрения…

Берия снял пенсне и протер его.

— И что, никого не наказали? — поинтересовался он.

— Отчего же не наказали? Наказали, конечно. Того, кто не имел отношения к аварии. Адмирала флота Советского Союза — Кузнецова Николая Герасимовича. Он в то время находился в больнице, то есть, был главным виновником произошедшего. Ладно! Не о Кузнецове сейчас речь. Я говорю о том, что мало иметь передовую для своего времени технику. Нужно еще и уметь на ней воевать. А когда в войсках нет согласованности — такая армия опасна в первую очередь для собственной страны. Где-то у меня здесь был один любопытный файл…

Волков принялся рыться в виртуальных просторах ноутбука, а Берия встал и задумчиво подошел к окну.

— Интересная штука получается, — сказал он, вдоволь наглядевшись на ведущую наступление весну, — получается, мы будем играть краплеными картами. Ну, выражаясь языком картежников. Но от этого нам не становится легче.

— А я разве говорил, что будет легче? — спросил Волков, подняв голову, — уже давно известно, что знание имеет мало общего со счастьем. Вот, кстати, сведения о механизированных соединениях на начало войны! Советские войска, механизированный корпус: бригада на БТ-7; бригада на Т-26; стрелковая бригада и вспомогательные части. Танковая бригада состоит из трех танковых батальонов и стрелково-пулеметного батальона. Всего в корпусе — четыреста девяносто танков.

— Что-то я не пойму, — произнес Берия, внимательно слушавший Волкова и записывающий за ним, точно секретарь, — это много или мало?

— Немцы! — вместо ответа продолжил Андрей Константинович, — состав танковой дивизии. Танковый полк, мотопехотная бригада, мотоциклетный батальон и артиллерийский полк. Среднее количество танков в дивизии — сто восемьдесят машин.

— Маловато, — подивился нарком.

— Они пришли… придут к этому оптимальному составу после военных действий в Европе. И дойдут до Москвы.

— Если их не остановить. А у вас есть данные по нашей танковой дивизии более поздних образцов?

— Танковая дивизия образца 1946 года, — вздохнул Волков, — есть такое дело! Есть также предвоенный штат (с учетом финской и польской кампаний, но мы его в расчет не берем). Итак, танковая дивизия: три танковых и один мотострелковый полк. В составе полка кроме трех танковых батальонов еще батальон автоматчиков. Собственно танков — 210 штук.

Берия закончил записывать и снял пенсне. Задумался. Хмыкнул.

— Определили опытным путем! Через понос и кровавые мозоли! — сказал он, — Андрей Константинович, я подозреваю, что и во всех Вооруженных Силах ситуация не лучше? У вас есть послевоенные штаты на остальные войска?

Волков с сожаление покачал головой.

— Только на авиацию. Ну, еще разве что мотострелки… я ведь не специалист по Второй Мировой. Просто, мое хобби — войска быстрого реагирования: танки, авиация, морская пехота. Мне довелось многое узнать об организации развед- и диверсионной деятельности. Мой бывший командир — специалист по диверсиям.

Берия брезгливо поморщился.

— Как-то все это звучит… бр-р! Непопулярно! Но, в принципе, для достижения успеха все средства хороши. Так говорил Владимир Ильич и неустанно повторял этот мерзавец Троцкий.

При слове упоминании фамилии Троцкого Волков оживился.

— Ну-ка, ну-ка! — сказал он, — всю жизнь интересовался, что стало причиной убийства Троцкого!

— Какого убийства? По нашим сведеньям этот негодяй проживает где-то в Латинской Америке. Предположительно, в Мексике.

— А почему бы не оставить его в покое? — осторожно поинтересовался Андрей Константинович.

— Этот сукин сын сдал половину нашей агентурной сети в Европе! — поджал губы нарком, — если бы он сидел, поджав хвост, то никто его бы и не трогал. Но Троцкий — это не та фигура, чтобы сидеть спокойно. Он живет интригами! В прошлом году по его инициативе начал созываться Четвертый Интернационал… кто его просил это делать? Он что, возомнил себя спасителем человечества?

Берия умолк, раздраженный. Волков хмыкнул про себя и подумал, что во все времена находится некто, пытающийся уберечь Человечество. А как его зовут: Иисус ли, Адольф ли или Лейба Бронштейн — неважно. Главное, что «спаситель» уверен в своей непогрешимости и уникальности. Нынешние — тоже спасители, только кое-кто из них понимает, что и работать нужно. А не просто пустозвонить на площадях. Нарком внутренних дел пытается остановить маховик репрессий, запущенный несколько лет тому назад, и это оказывается ему не под силу. Пока. Огромная инерционность аппарата не позволяет менять курс так быстро, как хотелось бы. Поэтому приходится менять кое-какие звенья в самом аппарате. Но дело уже сдвинулось с мертвой точки: неделю назад начала работать специальная комиссия по пересмотру дел осужденных офицеров Красной Армии. Первым делом, конечно, начали с «верхушки». Планировалось освободить не менее пятидесяти процентов осужденных, чтобы лишенная «головы» армия не путалась в собственных соплях.

Сталин в ответ на предложение Волкова и Берии об освобождении семидесяти пяти процентов осужденных офицеров поджал губы и сказал:

— Пятьдесят процентов. Сейчас! И еще двадцать пять — в случае суровой необходимости. Пусть они будут нашим «стратегическим резервом». Явных «троцкистов» не выпускать вообще. Эта публика только и мечтает о том, чтобы посеять смуту в армии, а затем раздуть мировой пожар. Вы сомневаетесь в моих словах, товарищ Волков?

— Нет, Иосиф Виссарионович. Я прекрасно знаю историю зарождения интеллигенции в России…

— Вот-вот. «Интеллигентами» этих военспецов представить трудно, но действуют они по методике «народовольцев». Тем более, товарищ Волков, вы утверждаете, что Красная Армия перегружена командирским составом…

— Точно так, товарищ Сталин, перегружена. Можно для сравнения привести штаты любой зарубежной армии…

— А вот этого не нужно. Я осведомлен о штатах немецких и французских дивизий. Товарищ Берия, вы уверены, что мы сможем обойтись без комиссаров? Я лично — не уверен.

Волков поджал губы. В отличие от присутствующих товарищей, он служил в армии без комиссаров и замполитов. Причем, не в одной.

— Хорошо, — сказал он, — возможно, в этом что-то есть. Тогда давайте приведем комиссаров, замполитов и прочих политруков к нормальному количеству! Скажем, одна штатная единица на полк?

Теперь уже поджал губы Сталин.

— Политрук не капеллан. У него приход больше. Я думаю, что одной единицы на батальон будет достаточно. Если вы не боитесь, что бойцы Красной Армии будут политически неграмотны и сомневаться в своем правом деле. Но лично мое мнение, что вы, товарищ Волков, здесь ошибаетесь.

— Солдат не должен быть политически грамотен. Солдат должен быть мастером ратного дела. А если ему загружать голову всякими лишними идеями, то… Да вспомните вы, Иосиф Виссарионович, печальный конец Мировой войны, когда всяческого рода агитаторы разложили морально вполне боеспособную армию, и вместо лавров победителей Россия получила еще четыре года Гражданской войны! Уж давайте не будем касаться политической подоплеки и обратимся только к социальной! Разве этот народ не заслужил покоя и спокойной, мирной жизни? Заслужил!!! А я вам говорю, что при существующей организации Вооруженных сил Советскому Союзу обеспечено еще пять лет войны, разрухи, голода и прочих прелестей!

Лаврентий Берия почуял приближение грозы и испросил разрешения удалиться. Сталин молча кивнул и принялся гулять взад-вперед по кабинету. У них с Гитлером было много общего. В том числе и эта привычка — мерить кабинет шагами в периоды раздражения. Но если Адольф Алоизович носился, как угорелый, заставляя взлетевшие со стола бумаги кружиться в хороводе, то Иосиф Виссарионович гулял медленно, инертно. Волков даже подумывал, что ему, как резиденту высших сил, пришел логический конец. Наступило то мгновение, когда Вождь Народов мог попытаться избавиться от навязчивого советника и проверить его способности к естественной смерти. В самом деле? Почему нельзя подстроить обстоятельства, чтобы сомнений не было даже у Бога?

— Значит вы, товарищ Волков, утверждаете, что я виноват в смерти еще неубитых людей? — тихо спросил Сталин, остановившись напротив окна и набивая трубку.

Андрей Константинович пожал плечами. Что ему еще оставалось делать.

— По-моему, бессмысленно упрекать руководителя страны в жертвах среди его подчиненных. Эти жертвы были, есть и будут всегда, пока существует государство. Но вдвойне честь и слава императору, что теми или иными действиями уменьшает число этих жертв. Я лишь утверждаю, что наступил момент, когда нужно прекратить бить своих и нужно начинать учиться бить чужих. Если бы у нас было время, Иосиф Виссарионович, я бы смог вам рассказать и показать немало позорных моментов, которые отнюдь не прибавили славы нашей стране на мировой арене. Неужели вам не интересно узнать, в каких местах нам надают по шее… фигурально выражаясь?

Сталин раскурил свою трубку и уже успел сделать несколько затяжек. Стоя как ангел, окутанный клубами курений, он тихо произнес:

— Интересно. И время для этого есть. Заряжайте свою адскую машинку. И еще… запомните, товарищ Волков, я — не император.

— Прошу прощения, Иосиф Виссарионович, — хмыкнул Волков, — но традиции сильнее законов. Корона Российской Империи не есть вещь материальная, как впрочем, любая объективная реальность… апостериори.

В течение нескольких часов Волков знакомил главу государства с обстановкой накануне очередной мировой войны: рассказывал о грядущих успехах немецкого оружия, освещал промахи и провалы земляков и единоверцев. Подробному анализу была подвергнута Финская кампания и сражение при Халхин-Голе. На первый взгляд, удачная война в Монголии, была подвергнута особенно резкой критике со стороны Волкова.

— Закидали япошек шапками и уверовали в свою исключительность! — ядовито комментировал Андрей Константинович, — а, между прочим, так воевали еще при царе Горохе! Руководство возложат на «товарища Жюкова» — диавола в генеральской форме. У меня стойкое впечатление, что он не солдат ведет к победе, а гонит баранов на жертвенный стол.

В отличие, скажем, от Ленина, Сталин умел работать с цифрами. Он немедленно затребовал точные сведения о принявших участие в сражении, состав войск, привлеченных к операции, а также количество погибших с той и другой стороны. После этого он бегло пересмотрел отчет о Финской кампании.

— Ничего хорошего! — это на памяти Волкова было впервые, когда вождь обошелся без своего «карашо», — похоже, товарищ Волков, вам удалось меня загнать в угол. Мне придется уверовать в то, во что верить не хотелось. Что половина нашей техники морально устарела, не успев даже побывать в боях; что структура нашей Красной Армии далека от оптимальной, и нужной при развертывании войск оперативности не обеспечивает; и самое главное: противник нас превосходит в настырности, мастерстве и в умении учиться. Так ведь?

— Да, товарищ Сталин, — пока других преимуществ у него нет. Однако у меня есть сведения, что Гитлеру тайно помогает Америка. Точнее, кое-кто в Соединенных Штатах.

— У нас тоже есть такие сведения! — произнес вождь, — проклятие! Этот чертов Рузвельт является президентом, но из-за этой хваленой демократии ничего не может поделать со своими бонзами, что возрождают в Германии военную промышленность. Но как они на словах осуждают фашизм!

Уставший Сталин посмотрел на уставшего Волкова и взял трубку внутреннего телефона.

— Александр Николаевич, распорядитесь, чтобы доставили ужин на двоих человек!

На другом конце линии голос Поскребышева ответил, что буквально через десять минут ужин будет на столе. В ожидании его Иосиф Виссарионович предложил гостю выпить по стакану вина. Потянулась неспешная беседа: Сталин задавал вопросы о будущем, а Андрей Константинович честно отвечал. На вопрос о грузинском вине пришлось сообщать правду:

— В коммунистические времена будет страшным дефицитом. Народ станет потреблять в основном азербайджанский портвейн и плодово-ягодное местного разлива. После развала СССР для пополнения бюджета войдет в моду дешевое суррогатное вино — на основе ароматизаторов и спирта не самого лучшего качества. Дорогих вин будет хватать, но «партейцы» станут предпочитать водку. Есть такой Никита Сергеевич Хрущев… вот после него и войдет в моду употребление крепких напитков номенклатурой.

Сталин болезненно поморщился.

— Мои врачи говорят, что чрезмерное потребление крепких напитков плохо действует на печень.

Волков хмыкнул, но ничего не успел сказать, потому что внесли поздний ужин. Картофель с рыбным ростбифом. Сырные оладьи и неизменный вечерний кефир для Сталина.

— Что принести вам, товарищ Волков? — поинтересовался Поскребышев.

— Благодарю, — отозвался Андрей Константинович, — я поддержу товарища Сталина кефиром. Вещь полезная, особенно на ночь.

Сталин ничего не сказал, лишь усмехнулся в усы. Но когда Поскребышев вышел, спросил:

— А правда, товарищ Волков, что вам уже за шестьдесят?

Собеседник улыбнулся.

— Вам, товарищ Сталин, скажу как на духу. Где-то около шестидесяти. Плюс-минус несколько лет. Когда большую часть жизни проводишь в таких местах, где даже само понятие времени непостоянно, как-то возраст теряет свое значение. Четверть века — здесь, еще четверть — в другом месте, десять лет — в средневековье Геи… да, около шестидесяти лет. По местному летоисчислению.

— А самочувствие? — осторожно спросил Иосиф Виссарионович. Он очень осторожно касался личных тем, но вопросы здоровья и самочувствия для него были актуальны.

— Когда как, — осторожно ответил Волков, — но у меня улучшена регенерация клеток, так что об очень плохом самочувствии говорить не приходится.

Он говорил тоже тактично, ни словом не обмолвившись о личном враче-симбионте и не намекая на возможность собственного долгожительства. Понятно, что любой человек чувствует собственную ущербность рядом с родственником Мафусаила. Однако Иосиф Виссарионович не настаивал на подробностях и просто предложил выпить под рыбу белого вина — как оно положено у «проклятых буржуинов». Все это время он присматривался к Волкову с хитрым прищуром, а после доброго глотка вина заметил:

— Да вы никак робеете, товарищ Волков?

Сидящий напротив пожал плечами.

— А вы представьте себе, что вам выпала честь вот за просто так посидеть за столом с Петром Великим. Не оробели бы?

— Хм! — сказал Сталин, — вынужден признать… не только робел, но и предпочел бы вовсе уклониться от трапезы. Говорят, наш великий предок был за столом невыносим. А что, товарищ Волков, может и обо мне у ваших… хм, современников бытует подобное мнение?

Внезапно Вождь что-то вспомнил и пристально взглянул на собеседника.

— Андрей Константинович, а позвольте мне взглянуть на одну статью в вашей энциклопедии. Интересно было бы ознакомиться…

— С какой статьей? — чувствуя подвох, переспросил Волков.

— Коротенькое такое название, — желтые глаза Сталина загорелись мрачным огнем, — называется она… «Сталин»!

Андрей Константинович поперхнулся белым вином. Иосиф Виссарионович участливо протянул салфетку.

— Что с вами, товарищ Волков? Или в этом вашем «вместилище знаний человеческих» нет статьи с таким названием.

— Есть такая статья, — хмуро ответил собеседник, — только зачем портить такой хороший вечер?

— Покажите мне эту статью! — потребовал Сталин, — не нужно меня щадить.

И все-таки Волков попытался «умереть достойно».

— Имейте в виду! — предупредил он любознательного Вождя, — мнение составителей энциклопедии не всегда и не во всем совпадало с мнением народа…

— А еще частенько формировало его! — произнес Сталин в стиле Троцкого.

Спорить было не с руки. Волков молча отставил от себя столовый прибор и придвинул ноутбук. Программа энциклопедии загрузилась быстро, но еще быстрее набиралось шесть букв партийного псевдонима человека, сидящего напротив. Мысленно попрощавшись с этим светом, Андрей Константинович развернул ноутбук экраном к Вождю Народов, а сам встал и прогулялся к темному окну. Где-то внизу чернели силуэты елей Энгельмана, в простонародье — голубых елей. В темноте цвет их лапок был неразличим, лишь ощущалась излишняя пушистость по сравнению с обычной елью. Чуть дальше их возвышалась кремлевская стена, по которой прогуливалось несколько характерных силуэтов.

— Какой позор! Да в этой вашей энциклопедии свыше двух третей вранья! Какая чудовищная однобокость! Уходите, товарищ Волков! Уходите и вашу чудо-аппаратуру унесите с собой! Я в нее не верю!

Волков молча выключил ноутбук и засунул его в сумку.

— Мне очень жаль, Иосиф Виссарионович! — сказал он на прощанье.

За его спиной о стену разбился графин с недопитым вином. Поскребышев привстал в изумлении.

— Что это было? — спросил он.

— Товарищ Сталин очень обиделся, — кротко сказал Волков.

— На кого? На вас??? — на лице секретаря медленно проступал ужас.

— Нет! — ответил Андрей Константинович, — на проклятых империалистов. И, отчасти, на товарищей по партии.


В шесть утра в дверь его квартиры постучали. Явившийся полчаса тому назад Алеша Приходько открыл дверь. На пороге стоял Берия. Не говоря ни слова, он бросился к кровати Волкова и принялся ее трясти.

— Что вы наделали! — горько воскликнул он, — товарищ Сталин позвонил мне в три ночи! Что вы ему такого наговорили?

Мгновенно проснувшийся хозяин принял сидячее положение.

— Прекратите мне «дембельский поезд» устраивать! — строго сказал он, — говорите толком: что случилось?

— Я это и хотел бы знать! — разгоряченный Берия сел на стул и снял с головы шляпу с налипшей на нее мелкой порошей, — он сказал, что у него появились веские причины не доверять вам. Что вы натворили?

— По просьбе товарища Сталина я показал ему статью в энциклопедии. О нем. Просьба была весьма похожа на приказ.

— Черт возьми! — растерянный Лаврентий Павлович достал из бокового кармана футляр с пенсне и принялся его протирать носовым платком, — а я уж места себе не находил. Думаю, ошибся товарищ Берия в товарище Волкове…

Волков тем временем надел галифе и уже облачался во френч.

— Надеюсь, — произнес он голосом старорежимного полковника, — что вы, господин Главный комиссар Государственной Безопасности окажете мне честь и позавтракаете у меня? Как говорится, война войной, а обед по расписанию.

На кухне сержант госбезопасности Приходько уронил кастрюльку. На его памяти никто не обзывал наркома внутренних дел «господином». К его удивлению, Берия ничего не сказал. Только буркнул:

— Ну и нервы у вас, господин генерал-секретарь Её Величества!

Оба собеседника фыркнули, точно удачно нашкодившие коты. На кухне горевал Приходько. Кастрюлька с овсяной кашей упала так удачно, что испачкала ему сапоги по самые голенища.

— Беги, несчастный! — сказал ему Волков, появляясь на пороге, — отмой эту жуткую овсянку и неси нам с Лаврентием Павловичем яйца с беконом и что-нибудь из салатов. Не забудь про аперитив!

— А-пе-ри-что? — переспросил адъютант, — какое-то слово ненашенское…

— Двухсотграммовый графинчик с кислятиной, ё! — объяснил Андрей Константинович, — кислятина может быть любая: абсент, текила, глинтвейн, ром. Только не приноси граппу — у меня от нее изжога.

— У меня стойкое подозрение, — начал Берия, когда адъютант отправился в столовую, — что я зря вам рассказывал про грузинские вина. Судя по вашей осведомленности, товарищ Волков, вы до революции были половым в «Континентале».

— Разве что в прошлой жизни, — согласно кивнул Волков, — а то и в позапрошлой. Лакейство — не интеллект, просто так не выветривается. А давайте, любезнейший Лаврентий Павлович, сегодня надеремся и на работу не пойдем. Посмотрим, как старик без нас обойдется…

— Уж он точно обойдется, — уверенно ответил нарком, — так что двести грамм на двоих — это максимальная утренняя доза. Если кислятина, конечно, градусов под сорок. Вам то ничего, товарищ Волков, а вот я элементарно поплыву.

Быстрый на ноги Приходько быстренько доставил из кремлевской столовой французскую солянку и яйца «бенедикт». В никелированном металлическом судке плавало несколько колбасок. Берия скептически посмотрел на яйца без скорлупы, сваренные в крутом кипятке, но не сказал ни слова.

— А про а-пери-тив шеф ничего не знает. Вот, передал маленький графин коньяку-с…

— А с чего это ты расшаркался? — подозрительно посмотрел на него Волков.

— А от нас наслушался, — догадался Берия, — не обращайте на это внимания, сержант. Лучше накрывайте на стол — у нас с Андреем Константиновичем много работы.

Ближе к концу рабочего дня в кабинет Волкова заявился сам Сталин. Берия просматривал на ноутбуке биографии гитлеровских военачальников и зачитывал выдающиеся, по его мнению, подробности. Волков записывал подробности в школярскую тетрадочку грязно-фиолетового цвета и рассуждал вслух:

— Набор индивидуальностей! Как Гитлеру удалось с этими тараканами половину Европы захомутать — ума не приложу…

Появление Вождя внесло в мирный характер беседы известный дискомфорт. Иосиф Виссарионович это прекрасно знал, поэтому он сразу ответил на неоконченный вопрос Волкова.

— Не нужно недооценивать Гитлера, товарищ Волков. Набор индивидуальностей может увести за собой еще более яркая индивидуальность. Вы считаете, легко было товарищам Ленину и Троцкому организовать октябрьский переворот? Чего стоит только одно выступление Каменева и Зиновьева в газете «Новая Жизнь»! После Октября многие из этих «индивидуальностей» показали свое истинное лицо.

По Сталину было все просто. Было два мнения: его и неправильное. И тот, у кого мнение было неправильным, попал под каток Истории. А не нужно деткам разгуливать по проезжей части! Иосиф Виссарионович как будто прочувствовал эти мысли Волкова и тяжело присел на один из стульев.

— В той статье я выставлен в очень неприглядном свете. Товарищу Сталину тоже бывает больно, не забывайте. Товарищ Сталин тоже человек. Я был вчера с вами резок, Андрей Константинович. Прошу вас: примите мои извинения… мы не имеем права сердиться на потомков, ибо сами подсказываем им методы борьбы с неугодным элементом.

Было заметно, что извинительная речь непросто далась Сталину. Извиняться Хозяин Кремля не очень-то привык и не очень умел. Чтобы разрядить обстановку, Берия позвонил и попросил чаю. Волкову захотелось кофе, но он промолчал. Сталину хотелось вина, но он тоже промолчал. Все трое пили чай с лимоном и овсяным печеньем. Иосиф Виссарионович расспрашивал Волкова о том, какой он видит позицию Советского Союза на политической арене в обстановке надвигающейся экспансии Германии. Андрей Константинович признался, что единственное, что ему приходит в голову — это подчеркнутая нейтральность на дипломатическом фронте, а в реальности — «тактика мелкого фола». Причем, не со стороны Советского Союза, а со стороны Великобритании.

— Понимаете, товарищ Сталин, — говорил он мягко, но убедительно, — мы применим против британцев их собственную тактику: мелкие подлости Германии от анонимных источников с подчеркнутым английским акцентом; шалости в Северном море с применением радиоуправляемых мин; непонятные пожары на румынских нефтепромыслах; неожиданные обвалы на шведских рудных шахтах и диверсии на заводах «Бофорс», где плечом к плечу нынче трудятся шведские и немецкие пушкари. Добрая тетушка по имени «Голландия» исправно предоставляет мощности своих предприятий небезызвестной фирме «Фоккер», а нейтральная Швейцария поставляет господину Гитлеру зенитные автоматы системы «Эрликон».

Сталин молчал. Допил чай, в раздумьях закурил. Лицо у него было непроницаемое.

— А вы, товарищ Волков, случайно не подскажете нам с Лаврентием Павловичем, как нам вырастить скороспелых высококвалифицированных работников тяжелой промышленности. У нас половина лицензий на высокоточное производство валяется без дела — советским людям это пока не по плечу. Помните, намедни мы это уже обсуждали?

Волков хмуро ответил:

— А на моей памяти нам так и не удастся конкурировать с Западом. Разве что в области вооружений. И это отчасти из-за проклятой Второй Мировой войны. А сколько лжи, связанной с ней, выльется на голову потомков…

— Верю! — пробурчал Сталин из своего угла, — хотя нападение Германии мне по-прежнему представляется маловероятным. То-то Шапошников поломает голову, когда я ему предложу разработать стратегический мобилизационный план без учета начальной фазы. Неужто немцам удастся скрытно подвести войска к границе? А что наша разведка? А зачем, товарищ Берия, нам такая разведка, которая не замечает перемещения огромных масс неприятеля у себя под носом. Может, пошлем такую разведку подальше — подымать Нечерноземье?


Почти целый месяц для Волкова вечера протекали в форме вопросов и ответов. Вождь уподобился самому скрупулезному и дотошному следователю с какой-нибудь Лубянки: пытался поймать Андрея Константиновича на противоречиях. Иногда они с Берией как будто в шутку устраивали перекрестные допросы, но за милыми улыбками Волков видел настороженные взгляды. Нарком был моложе и еще не растерял всего отпущенного ему Богом человеколюбия и гуманизма. Но Иосиф Виссарионович являлся тертым калачом. В молодости ему довелось поработать и налетчиком, и просто экспроприатором, а также приобрести другие полезные навыки профессионального революционера. Господь Бог ему более не являлся во сне, поэтому он предпочел о происшедшем забыть и даже ни словом не обмолвился Волкову. Поэтому с позиций здорового прагматика (словосочетание было абсолютно не в ходу) пытался понять: где он и что упустил.

В конце-концов, Андрей Константинович «фишку просек». Посоветовать Сталину воспользоваться услугами психиатра не осмелился бы никто, сам он навыками психовоздействия на личность почти не обладал. Пришлось воспользоваться тактикой перманентного убеждения. Ему приходилось выворачиваться из собственной шкуры, чтобы Сталин четко усвоил несколько истин. Первое: воевать Красная Армия пока не умеет. Второе: Гитлер — человек больной (с прогрессирующей манией величия), беспринципный и непредсказуемый. Третье: победить немецкую армию на раннем этапе военных действий можно только еще более совершенными формами борьбы. Четвертое: работа с кадрами. С любыми. С военными, гражданскими — без разницы. В стране слишком мало специалистов, даже хреновых.

В один из первых мартовских дней вернулись к старому больному вопросу о количестве офицеров в Красной Армии. Старый мудрый вояка, Борис Михайлович Шапошников, закончивший Мировую войну в качестве полковника, был с Волковым не согласен.

— Да, вы совершенно правы, товарищ Волков — в Красной Армии имеется переизбыток офицеров. Но это только одна сторона медали. По сравнению с любой из европейских армий у нас наблюдается превышение количества офицеров в полтора-два раза в процентном соотношении. Причины этого кроются в откровенной слабости унтер-офицерского… сержантского состава. И такая ситуация наблюдается вот уже чуть ли не полвека.

Волков молча кивал головой и слушал. Все было правильно. В Советской Армии девяностых годов наблюдалась та же картина. Многочисленность офицеров и прапорщиков компенсировала чисто номинальные функции младших командиров, к которым относится весь сержантский состав. И не поселишь сверчка-командира отделения в казарму вместе с личным составом, потому как и «в падлу» это, да и «сверчков» нет. Зарплата у лейтенанта — командира взвода не превышает 220 рублей. Он ночует дома (где хочет), а по утрам отправляется на службу. Сколько должны платить «сверчку», который тянет лямку наравне с солдатами и ночует там же? 180? А нахрена ему это надо?

Андрей Константинович раскрыл ноутбук и глянул в свежевнесенные данные.

— Товарищ Шапошников, а вы считаете, что сержанта подготовить тяжелее, чем офицера?

— Глупый вопрос! — хмыкнул генерал армии, — прошу прощения, не хотел вас обидеть.

— Какие, к дьяволу, обиды! — махнул рукой Волков, — просто получается, что за неимением серебра мы используем золото. Сколько нынче получает командир взвода, рублей пятьсот?

Сталин молча курил, Шапошников вздохнул, Берия поскребся в затылке.

— Точно знаю, что среднее денежное довольствие командира батальона с этого года будет около восьмисот пятидесяти рублей.

— Так! — удовлетворенно крякнул Волков, — допустим, командир взвода получает пятьсот. Будет получать. Значит, в процессе увеличения численности армии (а от этого никуда не денешься) оставляем пятьсот рублей, как оклад для вновь изобретенного «сверчка», а командиру взвода положим рублей шестьсот пятьдесят — семьсот. На сегодняшний день по моим данным в Красной Армии насчитывается около ста сорока тысяч офицерского состава. Даже если перед войной нам придется увеличить численность войск до двух — двух с половиной миллионов, то количество офицеров мы сохраним на прежнем уровне. Увеличение командного состава будет прежде всего за счет «сверчков-контрактников».

— Каких еще «сверчков»? — не понял Сталин, — что-то вас, товарищ Волков, заносит из военной науки в какую-то энтомологию.

— «Сверчок», то есть — сверхсрочник, — пояснил Берия.

— Не из числа же «наиболее подготовленных солдат» мы будем набирать унтеров! — хмыкнул Андрей Константинович, — это же вечный геморрой на тему «а чо я?»

Сталин на время прекратил мучить трубку.

— Вы все же считаете, что на двух миллионах можно остановиться? Не маловато ли? А, товарищ Волков?

Вместо ответа Андрей Константинович вызвал на ноутбуке послевоенную политическую карту мира. Вздохнув, как водолаз-ассенизатор перед погружением в канализацию, он принялся терпеливо объяснять.

— В 1948 году на территории Палестины согласно резолюции Генеральной Ассамблеи ООН создано первое в мире еврейское государство — Израиль — площадью около 20 тысяч квадратных километров. Понятное дело, что палестинцы, сиречь арабы, были недовольны. Не буду касаться остальных конфликтов, но в 1967 году окрестные арабы вновь задумали водрузить над синагогами Израиля зеленое знамя ислама. При солидной поддержке Советского Союза войска Египта, Иордании, Сирии, Ирака, Кувейта и Алжира сосредоточились у границ Израиля. В такой обстановке армии Израиля и ее главнокомандующему Моше Даяну ничего не оставалось, как нанести превентивный (упреждающий) удар. За шесть дней боев силы арабской коалиции были разбиты наголову, а армия Израиля залегла в обороне на вновь завоеванной территории. Правительство Советского Союза чувствовало себя в полной заднице, но все же правильных выводов не сделало и продолжало выбрасывать деньги на ветер — помогать арабам.

Генерал армии Шапошников промокнул носовым платком вспотевший лоб. Его лишь неделю назад приобщили к «тайне номер один» и ввели в святая святых. Ему, как и всем, объяснили, что товарищ Волков послан «товарищами из Будущего». Теоретик от Бога, он молча принял такое объяснение и попытался сразу же включиться в работу.

— Предлагаете подождать, пока немцы отмобилизуют силы, а затем ударить по ним? — спросил он, покашливая в кулак.

— Не совсем. Предлагаю всеми возможными способами оттягивать начало войны, используя все доступное время с целью повышения обороноспособности. Думаю, что если нам удастся продержаться еще лет пять, то войны можно будет избежать вообще. Если немцы, конечно, раньше времени ядерного оружия не изобретут.

Сталин недовольно поморщился. Относительно ядерного оружия у Волкова наблюдался стойкий пунктик, но Вождь уже отдал распоряжение братьям Курчатовым, чтобы не зацикливались на строительстве первого циклотрона, а занимались более серьезными изысканиями. Из разговоров с Волковым хитрющий Сталин уловил, что для проекта «Ядерное оружие» необходима не только лаборатория по обогащению урана, но и конструкторское бюро по разработке систем доставки ядерного заряда к месту подрыва (применения). В срочном порядке с берегов Колымы был доставлен и тщательно обследован врачами тридцатидвухлетний Сергей Королев. Памятуя о словах Волкова, что «равной ему по масштабу личности так и не появилось ни в России, ни в США», Сталин особым приказом вернул ему его Реакивный институт и в личной встрече высказал пожелание, что «отныне ничто не помешает его работе на благо Родины».

Повторимся, Андрей Константинович об этом не знал. А если бы и узнал, то ничем бы не смог воспрепятствовать. Скорее всего, и не стал бы. Моральную ответственность за это сомнительное дело возложил на себя Вождь, поэтому ему оставалось лишь умыть руки. Ядерное оружие — это сверхмощный сдерживающий фактор. И еще. Сталин десять дней назад все же пересилил себя и передал ему привет от Хранителя. Ожидая, что Андрей Константинович лишь недоуменно пожмет плечами, он был поражен переменой в лице своего «Советника по чрезвычайным ситуациям». Волков круто развернулся и живо спросил:

— Где вы его видели?

Лучше бы он не спрашивал. Угрюмо поглядывая по сторонам, Иосиф Виссарионович признался, что чувствует себя последним идиотом. Хранитель вошел в его сон, как будто не знал, что явление Господа атеисту — это нечто из ряда вон выходящее. Волков спрятал глаза и хихикнул про себя. Уж больно сконфуженный вид был у Вождя.

— Он ничего больше не говорил.

— Говорил! — нехотя выдавил Сталин, — просил передать, что он про вас помнит и заберет при первой же возможности. Со своей стороны надеюсь, что произойдет это не слишком скоро, уж простите за откровенность.

— Как же, как же, — отозвался Андрей Константинович, — у каждого свои интерес в этом деле. Прошу вас, товарищ Сталин, не считать, будто мне не дорога судьба моей страны. Мы хотя из космополиты, но родом из русского племени.

За прошедший месяц Сталин прочел около двадцати книг с анализом Второй Мировой войны. В совместных беседах с Берией и начальником Генерального штаба подробно рассматривались все ошибки, делались соответствующие выводы с пометками в блокнотах, намечались планы будущих операций. Сталин расстроено качал головой:

— Какая чудовищная недооценка противника! Ну почему нельзя было перегруппироваться в марте сорок второго? И я подписывал эти приказы!!! Еще одно «Головокруженье от успехов!» Товарищ Шапошников, как же могло оказаться, что мы в такой степени не готовы к войне? Ведь на протяжении чуть ли не десяти лет мы ожидали чего-то подобного. Помните, еще Владимир Ильич предупреждал о том, что империалисты не угомонятся.

— Но если материал товарища Волкова верен, то получается, что Франция с Англией оказались к войне не готовы вовсе! — осторожно заметил Шапошников.

— Прошу прощения, — они оказались не готовы к «такой» войне, — заметил Волков, — вспомните, ведь германский фронт еще в предыдущую войну едва удерживали французская, английская и русская армии. А еще прошу учесть, что в эту войну на территории Германии практически не велось боевых действий. Солдаты никуда не делись, они просто сложили оружие. Теперь Гитлер при полном попустительстве англичан им его вернул. В германской армии полным-полно толковых командиров, которые буквально с тридцать третьего года с радостью передают свой богатый опыт молодому поколению.

— Вы говорите так, словно в Красной Армии нет толковых командиров, — упрекнул Волкова Берия.

— Отчего же нет, — сказал Волков, — но воевать эта армия не умеет. Во всяком случае, пока не умеет. Вы ведь даже в самом страшном сне не могли себе представить, что немецкое нашествие растянется на четыре года. И три с половиной года мы будем выкуривать гадов с территории нашей Родины.

— Товарищ Волков прав! — произнес Сталин, — судя по прочитанной мною литературе, наша армия не научится воевать даже к сорок пятому году. И с февраля по май наша доблестная, непобедимая армия будет преодолевать шестьдесят километров, разделяющий польско-германскую границу и Берлин. И в сражении за Берлин два наших выдающихся маршала положат почти миллион бойцов. Хм!

— Учитывая, что теряя одного бойца мы к девяностому году лишаемся почти десятерых человек общего населения, — уточнил Волков, — это же вместо двухсот восьмидесяти миллионов нас было бы полмиллиарда!

Сталин молчал. Шапошников молчал. Берия думал, что в результате бестолкового руководства страна в будущем недосчитается двухсот миллионов человек. Волков мыслил более глобально.

«На кой хрен меня забросило именно сюда и именно в такое собачье время! Легче обучить лошадь кузнечному ремеслу, нежели русских — искусству сражаться в строю. Вон, наши и в послевоенное время практически ни разу у немцев в футбол не выиграли. Бразильцев обыгрывали, итальянцев тоже, родоначальников футбола англичан — почти всегда, а вот немцев — нет. Если только в несерьезных матчах. Русские не умеют играть в команде, если их больше пяти. Под них специально заточили хоккей. Поэтому только подвижные подразделения: диверсанты, группы проникновения, мобильные отряды. Немцы в хоккей и за сто лет играть не научились. Нет! Только хоккей… никакого футбола!»

Говорят, что у русских не было рабовладельческого строя. Раба нужно ведь всю зиму кормить, а нахрена лишний рот. Проще весной купить, а осенью продать. Постоянных рабов на Руси не было. А вот с перерывом в стаже — были. Так и перед Волковым вставала геркулесова задача: научить советскую армию сражаться по правилам 21 века. Армия эта не умела сражаться по правилам века двадцатого, да и не особенно отличилась в предыдущем, девятнадцатом веке. Преследовать по морозу голодных французов — это ли доблесть, господа. Потом Наполеон рвал, как Тузик грелку, войска русско-прусско-английской коалиции и с ним ничего не могли поделать ни Кутузов, ни прославленные европейские военачальники. Лишь в «битве народов» под Лейпцигом совместно русско-прусско-шведско-австрийские войска смогли обуздать неистового корсиканца.

К чему все эти мысли. Не умеем мы воевать, господа! И никогда не умели. Всегда брали числом, а неожиданные победы приписывали полководческому гению очередного старца. И при ближайшем рассмотрении просто оказывается, что все наши полководцы косят мастерством под Ивана Таранова: пиво «Пит», водку жрат и баб е…ат.

Точно такие же мысли были нарисованы на лбу у Иосифа Виссарионовича, о том же думал выпускник еще старой академии Генштаба Шапошников. Не обладавший военным опытом Берия знал изнанку любой артели: два вора, три пьяницы и один работник. Который на своем горбу тащит жбан с дегтем — смазку для колес русской государственной машины. Он слегка придурковат, от него ушла жена, его обсчитывает бухгалтерия, но он все идет и тащит.

И в глазах всех присутствующих Волков видел, что в роли этого мужика придется выступать ему.

Загрузка...