Коммерсант 1985

Глава 23

Утро последнего дня было серым, мокрым, с капающей с крыш водой и тяжелым, неподвижным воздухом. Максим не спал всю ночь. Лежал на койке, глядя в потолок, и прокручивал в голове одно и то же: Сомов, контракт, клетка с золотыми прутьями. Рядом тихо посапывал Сергей — ему удалось уснуть под утро, и Максим завидовал этой способности отключаться, когда мир рушится.

В семь утра он встал, умылся ледяной водой, побрился. Оделся в чистую рубашку — ту самую, серую, которую купил на первые деньги. Посмотрел на себя в мутное зеркало в коридоре. Из зеркала смотрел чужой человек с пустыми глазами и твердо сжатыми губами.

«Ты еще здесь», — сказал он себе. — «Ты еще не подписал. У тебя есть несколько часов».

Сергей проснулся, когда Максим уже завязывал шнурки.

— Ты куда? Рано еще.

— Прогуляюсь. Подумать надо.

Сергей сел на койке, потер лицо ладонями. Посмотрел на Максима долгим, внимательным взглядом.

— Макс, что происходит? Ты третьи сутки сам не свой. Лариска вчера приходила, спрашивала. Я ей сказал — не знаю. А она сказала — спроси. Вот я и спрашиваю.

Максим замер. Сказать? Не сказать? Впустить его в это — значит сделать соучастником. Не впустить — значит снова врать, снова отгораживаться, снова делать вид, что всё нормально, когда всё летит в пропасть.

— После расскажу, — наконец выдавил он. — Если смогу.

— Если сможешь? — Сергей встал, подошел вплотную. — Ты пугаешь меня, Макс.

— Я сам себя пугаю, — честно ответил Максим. — Иди в «Диалог». Работай. Я приду позже.

Он вышел, не дожидаясь ответа. Спустился по лестнице, вышел на улицу. Холодный, сырой воздух ударил в лицо, но не принес облегчения. Мысли путались, натыкались друг на друга, как слепые котята.

Он пошел к «Диалогу». Не потому, что там было дело. Просто ноги сами несли туда, где было тепло, где пахло кофе, где стены помнили их с Сергеем первые робкие шаги. Может быть, в последний раз.

«Диалог» уже открылся. За стойкой суетилась пожилая женщина, тетя Зоя, которую они наняли на подмену. Увидев Максима, она всплеснула руками.

— Ой, Максим Александрович, а мы уж думали, вы не придете! Тут продукты привезли, я без вас принимать побоялась, все в подсобке оставила.

— Хорошо, теть Зой. Я посмотрю.

Он прошел в подсобку, сел на ящик с консервами. Сидел, глядя на стены, заставленные коробками, и думал. Если он подпишет, «Диалог» останется. Будет работать, приносить прибыль. Сергей будет управлять, Лариса будет заходить. Всё будет как прежде. Кроме него самого.

Если откажется — «Диалог» закроют. Сергея заберут. Лариса… про нее думать было больно.

Выбор был очевиден. И от этого тошнота подступала к горлу.

Он просидел в подсобке до обеда. Вышел, когда услышал голос Сергея — тот пришел на смену, спорил с тетей Зоей о чем-то бытовом. Увидев Максима, замолчал.

— Ты здесь? А чего в подсобке сидишь?

— Думаю.

Сергей подошел, встал рядом. Помолчал, потом сказал тихо:

— Лариса звонила. Просила передать, чтоб ты зашел к ней после обеда. Сказала, дело есть.

Максим кивнул. Лариса. Она обещала быть рядом. Вот и зовет.

— Пойду.

Он вышел, не оглядываясь.

Лариса жила в той же сталинской пятиэтажке на Луначарского, где он когда-то впервые увидел «Паркер» на бархатной подушечке. Дверь открыла она сама — бледная, с красными глазами, но собранная.

— Проходи. Папы нет, на кафедре.

Он вошел в знакомую гостиную. На столе — та же турка, те же чашки. И раскрытая тетрадь, в которой Лариса что-то писала.

— Садись, — сказала она. — Рассказывай.

Он сел. Рассказал. Всё. Про Сомова, про контракт, про выбор, про последний день. Она слушала молча, только пальцы теребили край платка.

— Ты уже решил? — спросила она, когда он закончил.

— Решил. Подпишу.

— Почему?

— Потому что если откажусь, они заберут Сергея. И тебя. И отца твоего. У них длинные руки, ты сама говорила.

Она кивнула. Помолчала. Потом сказала тихо:

— А если я скажу, что есть другой выход?

Максим замер.

— Какой?

— Я не знаю точно. — Она встала, прошлась по комнате. — Но папа вчера вечером… он пришел какой-то странный. Говорил, что в горкоме какие-то движения, что кто-то наверху недоволен Сомовым. Что у него есть враги. И что если правильно сыграть…

— Лариса, о чем ты?

— О том, что система не монолитна. — Она повернулась к нему, и в глазах ее горел тот самый огонь, который он видел на заводе, когда говорил об «узких местах». — Сомов сильный, но не всесильный. Если найти тех, кому он мешает, и дать им информацию… не анонимно, а через верных людей… они могут его прижать. А вместе с ним — и весь этот контракт.

— Это слишком рискованно. — Максим покачал головой. — У меня нет времени. У меня есть несколько часов.

— А у меня есть связи. — Лариса подошла к нему, села рядом. — Папины знакомые. Один человек в горкоме, другой — в обкоме комсомола. Они не любят Сомова. Он слишком самостоятельный, слишком много на себя берет. Если им дать компромат… не на тебя, а на него…

— Какой компромат?

— Тот, что у тебя есть. — Она посмотрела на него в упор. — Ты же собирал. На Полозкова, на Широкина, на склад. Там мелькали номера машин, которые вели в никуда. А если они вели не в никуда, а к Сомову?

Максим смотрел на нее и не верил. Она предлагала то, что он сам когда-то сделал с Полозковым, но на другом уровне. Играть в системе против системы. Использовать ее внутренние противоречия.

— Это безумие, — сказал он.

— Это единственный шанс. — Она взяла его за руку. — Ты не один, Максим. Я с тобой. Сергей — с тобой. Мы вместе это сделаем.

— Сергей не знает.

— Так расскажи ему. — Она сжала его пальцы. — Хватит тащить всё на себе. Ты не железный. И потом… он имеет право знать. За него же ты идешь подписывать.

Максим молчал. Внутри боролись страх, надежда и отчаяние.

— А если не получится? — спросил он.

— Тогда подпишешь. — Лариса ответила спокойно, будто речь шла о погоде. — Но сначала попробуем. У тебя есть несколько часов. У меня есть адреса и имена. У Сергея… у Сергея есть его батя, который знает людей в области. Мы соберем всё, что есть, и ударим. Не в одиночку. Вместе.

Он смотрел на нее и видел не просто девушку, не просто дочь Широкова. Он видел союзника. Стратега. Человека, который, как и он сам, умеет видеть щели в системе.

— Ладно, — сказал он. — Давай попробуем.

Через час они сидели в пустом «Диалоге» втроем. Максим, Сергей, Лариса. На столе — тетради Витьки, записная книжка Клавдии Матвеевны, собственные заметки Максима, схемы, цифры, имена.

Сергей слушал, и лицо его менялось. Сначала — непонимание, потом — шок, потом — злость, потом — странная, спокойная решимость.

— Ты всё это тянул один? — спросил он, когда Максим закончил. — И молчал?

— Не хотел втягивать.

— Дурак. — Сергей покачал головой. — Мы же вместе начинали. Вместе и заканчивать будем.

Он взял тетради, начал листать. Лариса разложила свою карту — лист бумаги, на котором были написаны имена, адреса, должности.

— Вот этот, — сказала она, тыча пальцем в одну фамилию. — Иванов, заведующий отделом в горкоме. Он терпеть не может Сомова. У них давний конфликт из-за распределения фондов. Если дать ему информацию, что Сомов прикрывает хищения на заводе, он вцепится.

— А этот? — Сергей ткнул в другую фамилию. — Петров? Мой батя про него рассказывал. Он из нашей области, из станицы. Свой человек. Если до него дойти через батю…

— Дойдешь? — спросила Лариса.

— Дойду. — Сергей встал. — Прямо сейчас поеду. Успею на вечерний поезд.

— А я пойду к Иванову, — сказала Лариса. — У меня есть вход через папиного знакомого. Примут сегодня вечером.

Они посмотрели на Максима. Он сидел, сжимая в руке монету.

— А я?

— А ты будешь ждать, — сказала Лариса. — И готовиться к встрече с Сомовым. На всякий случай. Если мы не успеем, тебе придется идти.

— А если успеем?

— Тогда завтра утром всё решится. — Она улыбнулась — впервые за долгое время. — Не бойся. Мы справимся.

Они разошлись. Максим остался один в «Диалоге». Сидел за стойкой, пил остывший кофе и смотрел на часы. Стрелки ползли медленно, издевательски медленно.

В семь вечера пришла записка от Ларисы: «Иванов заинтересовался. Жду встречи. Л.»

В девять — звонок от Сергея (чудо, что дозвонился из автомата на вокзале): «Батя всё организует. Завтра утром Петров будет в городе».

В одиннадцать Максим закрыл «Диалог» и пошел в общежитие. В комнате было пусто — Сергей еще не вернулся. Он лег на койку, уставился в потолок. Трещина стала еще длиннее. Скоро доползет до люстры.

Он не заметил, как уснул.

Разбудил его стук в дверь. Резкий, настойчивый. Максим вскочил — за окном уже светало. Часы показывали половину седьмого.

— Кто?

— Я, — голос Сергея.

Он ввалился в комнату — замерзший, но с горящими глазами. В руках — плотный конверт.

— Есть! — выдохнул он. — Петров дал. Там документы, что машины с теми номерами числились за ведомством Сомова еще полгода назад. Списание — липа. Он их не списывал, он их использовал. Если это вскроется…

— Сомову крышка, — закончил Максим.

— А у меня есть! — Лариса появилась в дверях, запыхавшаяся, раскрасневшаяся. — Иванов дал добро. Если будут документы, он выходит на прямую линию с Москвой. У него там свой человек.

Они стояли втроем посреди тесной общажной комнаты, и Максим смотрел на них и не верил. Еще вчера он был один. Сегодня у него была команда.

— Что теперь? — спросил Сергей.

— Теперь я иду к Сомову, — сказал Максим. — С вашими документами. И с ультиматумом.

— Это опасно, — нахмурилась Лариса.

— Это единственный шанс. — Максим взял конверты, спрятал во внутренний карман. — Если я не вернусь…

— Ты вернешься. — Сергей положил руку ему на плечо. — Мы с тобой.

— Я пойду с тобой, — сказала Лариса. — До входа. Буду ждать.

Максим хотел отказаться, но посмотрел в ее глаза и понял: бесполезно.

— Пошли.

У того самого серого здания без вывесок они остановились. Лариса сжала его руку.

— Помни: ты не один. Что бы он ни говорил, что бы ни обещал, ты не один.

— Помню.

Он вошел. Длинный коридор, зеленая краска, знакомая дверь. Волков уже ждал — стоял у входа в кабинет Сомова, курил, глядя в окно.

— Явился, — сказал он без эмоций. — Заходи. Полковник ждет.

Максим вошел. Сомов сидел за столом, перед ним — тот самый контракт, уже отпечатанный в двух экземплярах.

— Садитесь, Карелин. — Он указал на стул. — Время пришло. Решение приняли?

— Принял. — Максим сел, положил руки на стол. — Но сначала послушайте меня.

Сомов приподнял бровь.

— Слушаю.

Максим достал конверты, разложил перед полковником. Документы, схемы, копии, показания. Сомов смотрел, и лицо его медленно менялось. Из надменного становилось напряженным, из напряженного — бледным.

— Это вы откуда взяли? — спросил он тихо.

— Неважно. Важно то, что у меня есть копии. И что через час, если я не выйду, эти копии уйдут по адресам. В горком, в обком, в Москву. К людям, которые, как мне сказали, вас не очень любят.

Сомов молчал долго. Потом откинулся на спинку стула.

— Вы понимаете, что вы делаете? Вы объявляете войну системе.

— Нет. — Максим покачал головой. — Я объявляю войну вам. Лично. Система останется. А вы… вы можете либо отступить, либо погибнуть. Выбирайте.

Тишина в кабинете стала плотной, как вата. Сомов смотрел на него, и в его маленьких, колючих глазах мелькнуло что-то, чего Максим не ожидал — уважение.

— Вы рискованный парень, Карелин. — Он усмехнулся, но усмешка вышла кривой. — Ладно. Забирайте свои бумаги. Контракт аннулируется. Но запомните: я этого не забуду.

— А я не забуду, что вы пытались меня сломать. — Максим встал, собрал документы. — Думаю, мы квиты.

Он пошел к двери. У порога остановился, обернулся.

— И еще, товарищ полковник. Передайте Волкову, что наше сотрудничество закончено. Я больше не его источник.

— Передам, — глухо сказал Сомов.

Максим вышел. Волков стоял в коридоре, курил уже вторую сигарету. Увидев его, выпустил дым и спросил:

— Ну?

— Ну, — ответил Максим. — Прощайте, капитан.

Он пошел по коридору, не оглядываясь. За спиной молчали. Только шаги гулко отдавались в пустом пространстве.

На улице его ждала Лариса. Увидев живым и невредимым, она рванула к нему, обняла, прижалась.

— Получилось?

— Получилось.

Они стояли посреди серого, мокрого утра, обнявшись, и мимо шли люди, и никто не обращал на них внимания. А они смеялись и плакали одновременно, потому что сегодня, в этом городе, в этой стране, они победили. Хотя бы один раз. Хотя бы на один день.

Вечером они сидели в «Диалоге» втроем. Пришел Широков, принес бутылку шампанского — настоящего, советского, с пробкой, которую Сергей запустил в потолок. Пришла Клавдия Матвеевна с банкой варенья — той самой, смородиновой. Зашел даже Петров с Уралмаша, посидел, выпил за успех.

Максим смотрел на них и не верил. Еще вчера он был один. Сегодня у него была семья. Странная, сборная, но семья.

Поздно ночью, когда все разошлись, он остался в «Диалоге» один. Достал из кармана монету — пять копеек 1984 года. Посмотрел на нее, на стертого орла, на выщерблину на ребре.

Потом подошел к стойке, высыпал мелочь из кассы, нашел среди пятаков и копеек такую же монету. Положил их рядом. Две монеты. Два начала. Одно — старое, другое — новое.

Он взял старую монету, сжатую в кулаке в тот первый день в парке Маяковского, и положил в конверт. Запечатал. Написал: «На память. 02.12.84». Спрятал в ящик.

Новая монета осталась в кармане. На удачу.

Он вышел на улицу. Ночь была теплой, пахло весной. Где-то вдалеке гудел трамвай. Жизнь продолжалась.

А в кармане у него лежала новая монета и старый конверт с деньгами, которые он так и не потратил. Напоминание о том, через что он прошел. И о том, что впереди — новая жизнь. Другая. Своя.

Он улыбнулся и пошел в общежитие.

Завтра будет новый день. И в этом дне будет всё: работа, друзья, Лариса, «Диалог», борьба, победы и поражения. Но главное — в этом дне будет он сам. Целый. Не сломленный. Живой.

И этого достаточно.

Когда все разошлись и «Диалог» опустел, Максим ещё долго сидел за стойкой, перебирая в памяти события этого дня. За окном уже давно стемнело, фонари отбрасывали жёлтые пятна на мокрый асфальт, и город готовился ко сну.

Он уже собрался уходить, когда в дверь постучали. Тихо, неуверенно.

— Кто?

— Это я, — голос тёти Зои.

Он открыл. Пожилая женщина стояла на пороге в стареньком пальто, кутаясь в вязаный платок. В руках она держала авоську с чем-то круглым, завёрнутым в газету.

— Забыла вот, — сказала она виновато. — Пирожки. С капустой. Я напекла с утра, хотела вас с Серёжей угостить, да закрутилась, убежала. А они так и остались в подсобке, на полке. Думаю, пропадут же, ночь ведь.

— Теть Зой, да вы чего, — Максим взял авоську. — Спасибо огромное. Завтра с Сергеем съедим.

— Ну и ладно, — она заглянула внутрь, на пустой зал, на погашенную лампу над стойкой. — Один сидишь? Устал, поди?

— Есть немного.

— А ты не сиди тут, иди домой. — Она погрозила пальцем, но без строгости, по-матерински. — Молодой ещё, а уже вон какой задумчивый. Жизнь долгая, всего надумаешься. Ты главное — живи. Остальное придёт.

Она повернулась и зашагала к выходу, шаркая разношенными ботинками по кафельному полу. У двери обернулась.

— И пирожки завтра съешьте обязательно! С пылу-жару они лучше, конечно, но и так ничего. Я туда яичко добавила, для сытости.

Дверь закрылась. Максим постоял немного, глядя на авоську с пирожками, и вдруг почувствовал, как внутри разливается что-то тёплое, простое и очень человеческое. Среди всех этих игр, контрактов, врагов и союзников, среди Сомова и Волкова, среди страха и риска — вдруг нашлось место для женщины с пирожками, которая переживает, чтобы двое студентов не остались голодными.

Он достал один пирожок, надкусил. Капуста была чуть сладковатая, с яйцом, тесто — мягкое, домашнее. Он жевал и смотрел в окно на ночной город, и думал о том, что ради таких вот тёти Зой, ради Клавдии Матвеевны с её вареньем, ради простых людей, которые просто хотят жить и кормить других пирожками, — ради них всё это и затевалось.

Чтобы они могли ходить по своим делам, печь пирожки и не бояться, что завтра какие-то Полозковы или Сомовы вломятся в их жизнь и всё сломают.

Он доел пирожок, завернул остальные в газету, выключил свет и вышел на улицу.

Ночь была тёплой, февральской, пахло весной и мокрым снегом.

А в кармане у него лежала новая монета. На удачу.