Коммерсант 1985

Глава 15

Удар пришёл не по нему.

Это было самым подлым, самым гнусным в тактике Полозкова — бить не в лоб, по защищённому теперь статусу, а по самому слабому, самому беззащитному звену. По тому, кто не умел, не хотел и не должен был ввязываться в эту войну.

Максим узнал о случившемся утром, когда Сергей не пришёл на открытие «Диалога». Это было странно — парень в последние дни светился ответственностью, приходил первым, уходил последним. Максим отнес неявку на счёт простуды или затянувшегося разговора с кем-то из земляков. До тех пор, пока в опустевший после утренней очереди зал не влетел, запыхавшись, один из их одногруппников, Коля.

— Макс, ты не видел Сергея? — спросил он, оглядываясь по сторонам. В его глазах была паника.

— Нет. Думал, заболел.

— Хрен там заболел! — Коля понизил голос до шепота, хотя вокруг никого не было. — Его вчера вечером забрали.

Мир накренился. Максим ухватился за стойку.

— Кто? Куда?

— Из военкомата. Пришли прямо в общагу. С бумагой. Говорят, срочный вызов. Что-то там насчёт его документов, про срочную службу… Он же с Дона, у него там какая-то история с воинским учётом, я не вникал. Он уехал с ними, бледный как смерть. Думал, к тебе звонил…

Максим не слышал последних слов. В ушах стоял гул. Военкомат. Срочный вызов. Это был не просто административный штрих. В СССР студента очного отделения могли призвать только после отчисления. Значит, за этим стояло что-то другое. Отчисление. Или угроза отчисления.

— Клавдия Петровна что говорила? — спросил он, стараясь говорить ровно.

— Она молчала как рыба. Только сказала, что «товарищ студент Сергеев отозван по госнадобности». И всё.

«Госнадобность». Зловещее, всеобъемлющее слово.

— Спасибо, Коля, — машинально бросил Максим и, не закрывая точку, сорвался с места.

Он бежал по коридорам института, не замечая окликов. В голове стучала одна мысль: Полозков. Это его почерк. Удар ниже пояса, по самому больному. Сергей был его ахиллесовой пятой — другом, единственным человеком, который верил в него безоговорочно. И самым уязвимым — простым парнем из станицы, без связей, без защиты.

Кабинет военкома института находился на первом этаже. Дверь была приоткрыта. Максим, не стучась, ворвался внутрь. За столом сидел пожилой майор в очках, что-то заполнял в журнале.

— Товарищ майор, где Сергеев Сергей Николаевич? Студент группы М-4-84?

Майор медленно поднял голову. Его лицо было усталым, невыразительным.

— А вы кто?

— Его друг. Он вчера был вызван. Говорят, проблемы с учётом. Я хочу знать, где он.

— Информация по воинскому учёту является конфиденциальной, — отчеканил майор. — Если у вас нет официального запроса от деканата или от него самого…

— У него нет проблем с учётом! — не сдержался Максим. — Он студент-очник! Его не могут призвать!

Майор снял очки, устало протёр глаза.

— Молодой человек, успокойтесь. Никто его не призывает. Проводится плановая проверка документов граждан призывного возраста. В связи с несоответствием некоторых данных… его временно отстранили от занятий. Для прояснения обстоятельств. Он должен предоставить справку из военкомата по месту жительства. Из… как его… станицы.

— А пока он отстранён, его могут отчислить за прогулы, — холодно констатировал Максим.

Майор пожал плечами.

— Это уже вопросы вашего деканата. Моя задача — навести порядок в учётных документах.

Всё было чисто. Легально. И смертельно опасно. Пока Сергей будет обивать пороги военкоматов здесь и на Дону, пока будут идти письма и справки, его отчислят за неуспеваемость — формально, по приказу. А вернуться будет почти невозможно.

Максим вышел из кабинета, чувствуя, как ярость поднимается из самого нутра, горячая, слепая, всесокрушающая. Он хотел разбить что-нибудь. Врезаться кулаком в стену. Заорать. Но всё, что он мог сделать, — это стоять, сжав кулаки, и глотать воздух, который стал густым, как кисель.

Он знал, что это дело рук Полозкова. Тот не мог добраться до него напрямую — «Диалог» был под защитой ректора и Петрова. Но он мог дотянуться до Сергея. Использовать свои связи в военкомате, намекнуть на «неблагонадёжность» друга спекулянта и рационализатора, который слишком много знает и слишком много позволяет себе. И всё — колесо завертелось.

«У системы длинные руки», — вспомнились слова Волкова. И Полозков оказался проворнее — он использовал эти руки раньше.

Максим почти бегом направился в общежитие. Нужно было найти Сергея, выяснить детали. Но в комнате его не было. Вещи лежали нетронутыми, койка заправлена. На столе — недописанное письмо домой и распечатанная пачка «Беломора».

Он развернулся и побежал к деканату. В коридоре наткнулся на Ларису. Она шла с папкой под мышкой, но, увидев его лицо, резко остановилась.

— Максим? Что случилось?

— Сергея забрали. Военкомат. Это Полозков.

Она побледнела.

— Где Сергей сейчас?

— Не знаю. Гоняют по кабинетам, наверное. Или уже отправили объяснительную домой писать.

— Нужно его найти. Идём, — она взяла его за локоть, повлекла за собой. — Папа знаком с одним из заместителей военкома города. Может, что-то прояснит.

Они шли по улице, и Максим, сквозь туман ярости и страха, смутно осознавал её решимость. Она не спрашивала, зачем ей это нужно. Она просто действовала. Как союзник. Как друг.

— Я убью его, — сквозь зубы прошипел Максим. — Я этого мразота убью.

— Убьёшь — сядешь. А Сергею это не поможет, — холодно парировала Лариса. — Нужно думать головой, а не кулаками. Если это Полозков, значит, у него есть рычаг в военкомате. Нужно найти этот рычаг и сломать. Или… найти свой, покрепче.

— Какой? У меня ничего нет! Только этот чёртов кофе-бар, который никого не защитит!

— Есть, — она остановилась, глядя ему прямо в глаза. — Есть информация, которую ты собирал. Про склад. Про схемы. Про Полозкова. Если он начал войну, пора пускать её в ход.

Максим замер. Она предлагала то, о чём он думал, но боялся сделать — перейти в открытое наступление. Использовать компромат. Но это был ядерный вариант. После этого пути назад не будет. Война станет тотальной.

— Если я это сделаю, они раздавят нас обоих. И тебя, и твоего отца заодно.

— Они уже давят, Максим! — в её голосе впервые прозвучала неподдельная злость. — Они давят Сергея, чтобы добраться до тебя. Они не остановятся. Или ты бьешь первым, или тебя добивают по частям. Выбора нет.

Она была права. Он это знал. Но мысль о том, чтобы втянуть её и Широкова в открытый конфликт, была невыносима.

— Давай сначала найдём Сергея, — сказал он, откладывая решение. — Узнаем, насколько всё серьёзно.

Они нашли его через час в здании городского военкомата. Сергей сидел на деревянной скамейке в длинном коридоре, заваленном табличками «Отдел учёта», «Призывная комиссия». Он выглядел потерянным, маленьким. Увидев Максима, он вскочил, и в его глазах вспыхнула надежда, тут же погасшая.

— Макс… они говорят, у меня нестыковка в документах. Год рождения в школьном аттестате не сходится с военным билетом отца… какая-то ерунда. Но говорят, пока не предоставлю справку из станицы, я не студент. Меня уже отстранили.

— Это Полозков, — тихо сказал Максим, подходя ближе. — Он это провернул.

Сергей кивнул, опустив голову.

— Я так и думал. Вчера, когда меня забирали, он стоял в коридоре общаги. Улыбался.

Ярость снова захлестнула Максима, горячая и густая.

— Ты что-нибудь подписывал?

— Какую-то бумагу, что я ознакомлен… Я даже не читал, я был в шоке.

Лариса, всё это время молча наблюдавшая, шагнула вперёд.

— Сергей, у тебя есть копии твоих документов? Аттестат, паспорт, студенческий?

— В комнате… в конверте.

— Хорошо. Мы их возьмём. И пойдём к юристу. У папы есть знакомый, он работает в юридической консультации. Он посмотрит, насколько это законно.

— Но пока будут разбираться, меня отчислят, — с тоской сказал Сергей. — Через три дня пропуска уже будут ставить на комиссию.

— Значит, нужно действовать быстрее, — твёрдо сказала Лариса. Она повернулась к Максиму. — Ты идёшь к своему ректору. Напоминаешь ему, что Сергей — твой официальный помощник в успешном проекте «Диалог». Что его отстранение нанесёт ущерб эксперименту. Просишь временно заморозить вопрос об отчислении до выяснения обстоятельств. Ректору этот проект важен — он должен пойти навстречу.

Максим смотрел на неё, поражаясь её хладнокровию и стратегическому мышлению. Она раскладывала задачу по полочкам, как шахматную партию.

— А что сделаешь ты?

— Я пойду к папиному знакомому. И… попробую узнать, кто в военкомате курирует этот вопрос. И как сильно этот человек связан с Полозковым.

Разделение обязанностей было логичным. Максим кивнул.

— Встречаемся вечером у меня в комнате. Сергей, ты иди в общагу, собери все документы. И никуда больше не ходи. И ни с кем не говори. Особенно с Полозковым, если он появится.

Сергей кивнул, в его глазах появилась твёрдость. Страх отступал перед необходимостью действовать.

Они разошлись. Максим шёл к институту, и ярость медленно кристаллизовалась в холодную, беспощадную решимость. Полозков перешёл черту. Он тронул не его, а его друга. Того, кто был рядом в самую тёмную ночь. Этого он не простит. Никогда.

Война из тихой, подковёрной, превращалась в открытую. И теперь у него не было выбора. Нужно было бить. Жестоко. Точно. В самое сердце.

И компромат, который он собирал, больше не был просто информацией. Он стал оружием. И пришло время его применить.

Первым делом — к ректору. Потом — к Витьке. Нужно было достать те самые, конкретные доказательства по схеме со складом. Имена, даты, суммы. И обрушить это всё на голову Полозкова так, чтобы от него не осталось мокрого места.

Он вошёл в здание института, и его шаги отдавались в пустом холле гулко, как шаги палача, идущего к эшафоту. Теперь он был не жертвой. Он был мстителем. И система, которую он так хотел обойти, теперь становилась полем его битвы. И первая кровь на этом поле уже была пролита. Кровь его друга.

Часы на стене показывали без четверти шесть, когда зазвонил белый телефон.

Он снял трубку после третьего гудка. Всегда после третьего.

— Слушаю.

— Объект ВА-452. Зафиксирована активность. Нестандартная.

Голос в трубке был ровным, лишённым интонаций — так мог бы говорить хорошо отлаженный магнитофон, если бы магнитофоны умели ждать ответа.

— Конкретно.

— Час назад опустил четыре конверта. Адресаты: партком Уралмаша, горком комсомола, редакция «Вечернего Свердловска». Четвёртый — в заводскую многотиражку, нештатным способом. В конвертах — компрометирующие материалы на гражданина Полозкова И.В. и связанных с ним лиц. Использованы данные, полученные от объектов «Витька» и «Кладовщица». В том числе — номера служебного транспорта, закреплённого за…

Пауза. В трубке слышалось только тихое, ровное дыхание.

— За ведомством, не подлежащим упоминанию в открытых источниках.

Он молчал. Его левая рука лежала на столешнице, пальцы выстукивали по старому, исцарапанному дереву один и тот же ритм. Короткая-короткая-длинная. Короткая-короткая-длинная.

— Маршрут зафиксирован полностью. Отход от общежития в 16:10. Первая точка — Главпочтамт, 16:47. Вторая — горком комсомола, 17:13. Третья — почтовое отделение № 7, 17:41. Четвёртая — столовая института, 18:05. Там конверт помещён в стопку газет на столике свободного доступа. Предположительно — адресован редакции заводской газеты.

— Источники подтверждают содержание?

— Тексты писем отсутствуют. Визуального наблюдения недостаточно. Однако поведенческий паттерн полностью соответствует модели «подготовка и реализация асимметричного информационного воздействия». Объект сменил три почерка при написании текстов, использовал печатные буквы, варьировал наклон и нажим. Работал с 23:40 до 04:15. Спал два часа.

Он перестал постукивать. Рука замерла.

— Сменил три почерка.

— Так точно.

— Он не спал двое суток до этого.

— Так точно. Работа в «Диалоге», встреча с объектом «Кладовщица», анализ данных. Спал три часа в ночь на среду.

Тишина в кабинете стала плотной, почти осязаемой. Часы «Слава» за спиной отсчитывали секунды с монотонностью метронома. Тик-так. Тик-так.

— Оценка.

— Объект перешёл в фазу инициации активных действий. Характер действий — стратегическое планирование с элементами оперативной тактики. Использованы следующие инструменты: глубокая аналитика полученных данных, сегментирование адресатов по уровню влияния, дифференциация каналов доставки, контрразведывательные мероприятия при подготовке текстов. Уровень исполнения — выше среднего.

— Ошибки.

— Четыре. Первая: объект не проверил наличие скрытого наблюдения при отправке. Вторая: использовал почтовое отделение в радиусе пятисот метров от института. Третья: не уничтожил черновики — обнаружены в тайнике под половицей. Четвёртая…

Пауза. Дыхание в трубке стало чуть глубже.

— Четвёртая: в письме фигурируют номерные знаки, привязанные к ведомственной базе «Урал-2». Если информация попадёт в открытую обработку, запускается цепочка идентификации.

Он закрыл глаза.

В углу правого глаза, под веком, запульсировала тонкая, настойчивая боль — старая, знакомая, привычная. Мигрень приходила всегда, когда система давала сбой. Или когда кто-то пытался исправить сбой слишком грубыми инструментами.

— Письма в партком и горком. Они уже в пути.

— Так точно. Через двадцать минут поступят в канцелярию.

— Заводская газета?

— Конверт находится в стопке. По графику уборки столовой будет изъят уборщицей в 21:00 и передан в экспедицию. Фактическое поступление в редакцию — завтра, 09:30.

— Отставить.

— Не понял.

— Письмо в заводскую газету не должно дойти. Изъять при передаче. Копию — в архив. Оригинал… уничтожить.

— Принято.

— По номерам. Кто сейчас ведёт базу «Урал-2»?

— Полковник Сомов. Управление тыла.

— Сомов.

Он повторил фамилию, пробуя её на вкус, как прокисшее молоко. Сомов. Пятьдесят восемь лет. Выслуга — тридцать два. Четыре инфаркта. Дочь в Ленинграде, сын в Киеве. Жена умерла в восемьдесят втором. Живёт один в двухкомнатной квартире на Вторчермете, по вечерам слушает пластинки — Утёсов, Русланова, Козин. Хранит их в старом, рассохшемся шкафу, доставшемся от тестя.

Сомов не был врагом. Сомов был уставшим, больным стариком, который тянул лямку до пенсии. Он не создавал эту дыру в учёте — она образовалась сама, когда списанную технику перегоняли на заводы, а бумаги потерялись где-то между отделами. Сомов просто не стал её замечать. Ему оставалось два года.

— Подготовить справку. Списание техники произошло в восемьдесят третьем, акты подписаны, номера утилизированы. Формально машины, которые фигурируют в письме, не принадлежат ведомству с 15.04.83. Если запрос поступит — отвечать по форме. Без инициативы.

— А фактические номера на деталях?

— Фактические номера будут сбиты при следующем плановом ремонте. Через две недели. Организуйте.

— Есть.

— По остальным адресатам. Письма должны пройти полный цикл. Регистрация, рассмотрение, назначение ответственного. По парткому — контроль за резолюцией. По горкому — то же самое. Материалы должны отработать по Полозкову. Без касания смежных тем.

— Но там есть упоминания…

— Упоминания будут вычищены. При подготовке копий для служебного пользования. В оригиналы не лезть. Оригиналы пойдут как есть.

— Принято.

— Вопросы?

— Объект ВА-452. Его действия привели к риску компрометации базы «Урал-2». Формально он создал угрозу государственной безопасности. Требуется санкция на…

— Нет.

Слово упало в трубку коротко, сухо, без возможности обжалования. Как крышка люка, захлопнувшаяся за упавшим в шахту.

— Объект действовал в условиях информационной асимметрии. У него нет доступа к данным о принадлежности номерных знаков. Его оценка угрозы основывалась на доступных ему источниках. С точки зрения оперативной обстановки он не нарушил действующего законодательства.

— Но формально…

— Формально он студент, который написал письмо в партком. Партком имеет право рассматривать письма граждан. Это называется «работа с обращениями трудящихся». Пока он не пересёк границу, мы не фиксируем нарушение.

Пауза. В трубке слышалось только тихое, ровное, чуть удивлённое дыхание.

— Вы даёте ему индульгенцию.

— Я фиксирую факт отсутствия состава преступления. Это разные вещи.

— Но он опасен.

— Да.

— Тогда почему…

— Потому что опасность бывает разная. Полозков опасен как инфекция — он разрушает организм изнутри, снижает иммунитет, создаёт среду для гниения. Объект ВА-452 опасен как скальпель — им можно порезаться, но им же можно удалить опухоль. Вопрос не в инструменте. Вопрос — в руке, которая его держит.

Он помолчал. Боль в глазу пульсировала ровно, в такт секундной стрелке.

— Мы не отдаём скальпели санитарам. И не выбрасываем их только потому, что они острые. Мы ждём хирурга.

— А если хирург не придёт?

— Значит, будем резать сами.

Он положил трубку.

Тишина в кабинете была плотной, как вата. Часы тикали. За окном гудел вечерний трамвай, где-то в коридоре шаркала тряпкой уборщица. Обыденные звуки обыденного вечера.

Он сидел неподвижно, глядя на белую телефонную трубку, замершую на рычаге. Пальцы левой руки снова выстукивали ритм — короткая-короткая-длинная. Короткая-короткая-длинная.

Скальпель.

Слово пришло само, без участия сознания. Он не думал о нём — оно уже лежало где-то в глубине, готовое, ожидающее своего часа. Как и многие другие слова, которые он не произносил вслух.

Студент. Аномалия. Объект. Скальпель.

Карелин Максим Александрович. ВА-452.

Он повернулся к шкафу. Тёмное дерево, филёнчатые дверцы, тяжёлый замок с двуглавым орлом. Ключ повернулся с маслянистым, привычным щелчком. Внутри, в самом низу, в ящике, которого не было видно, если не знать, куда смотреть, лежала синяя папка.

Он достал её, положил на стол. Не открывая, провёл ладонью по тканевой обложке — потёртой, выцветшей на сгибах, с едва заметными буквами в углу. Три символа, вытисненные когда-то давно, ещё до того, как папка наполнилась содержимым.

ВА.

Он не помнил, когда впервые написал эти буквы. Какая мысль стояла за ними. Какое сокращение. Какое слово. Сейчас это было неважно. Важно было только то, что лежало внутри.

Он открыл папку.

Листы. Схемы. Вырезки. Фотокопии страниц из старых, дореволюционных книг по логике — ему когда-то казалось, что они помогут понять природу аномалии. Колонки цифр, нарисованные от руки замысловатые стрелки, спирали, уходящие в никуда. И в центре самого верхнего листа — жирный, одинокий вопросительный знак, выведенный чернилами «Радуга».

Под вопросительным знаком, аккуратным, каллиграфическим почерком, было вписано:

*«ВА-452. Карелин М.А. 1964 г.р.*

Точка входа: 02.12.84. Парк Маяковского.

Фаза 1: дезориентация, адаптация. Продолжительность: 14 дней.

*Фаза 2: накопление ресурсов, поиск союзников, формирование прото-структуры. Продолжительность: 58 дней.*

Фаза 3: инициация активных действий. Дата начала: 14.02.85.

Характер действий: информационная диверсия. Инструментарий: анонимный донос с использованием фактических данных, полученных из нелегальных источников. Цель: устранение локального антагониста через механизмы системного контроля.

Оценка: нестандартно. Эффективно. Опасно.»

Он перечитал последнюю строчку. Задержал взгляд на слове «опасно». Потом медленно, очень медленно, вывел под ним ещё одно слово, тем же каллиграфическим почерком, с тем же ровным нажимом:

«Перспективно.»

И поставил дату.

14.02.85.

Он закрыл папку. Провёл ладонью по обложке, касаясь пальцами вытисненных букв. ВА. ВА-452.

Потом убрал папку в ящик. Ящик закрылся на два щелчка — сначала маленький, приватный, потом большой, казённый.

На столе, под зелёной лампой, ждала стопка неразобранных бумаг. Текучка. Рутина. Дела, которые можно закрыть одной галочкой.

Он взял верхний лист. Пенсионерка из Сортировки нашла в трамвае кошелёк с тридцатью рублями. Сдала. Галочка. Шуршание.

Второй лист. Студент УПИ выиграл в «Спортлото» сто двадцать рублей. Билет куплен месяц назад, три попытки, общие вложения — девять рублей. Галочка. Шуршание.

Третий лист. Слесарь-инструментальщик с Уралхиммаша чудом не погиб на рабочем месте — сорвавшаяся с крана балка упала в метре от него. Галочка. Шуршание.

Машина работала. Ритм восстанавливался. Сбой был устранён.

В коридоре послышались тяжёлые, шаркающие шаги. Дверь приоткрылась, и в кабинет втиснулась тётя Нюра с ведром хлорки и тряпкой, зажатой под мышкой.

— Сидишь, родимый? — спросила она, окуная тряпку в ведро. — Всё бумажки свои перебираешь? И когда только люди работать перестали, одни бумажки…

Он не ответил. Она и не ждала ответа.

— У меня вчера кот опять соседскую колбасу спёр. С маслозавода, говорят, привезли, по блату. Хорошая колбаса, ливерная, с жирком. А кот — он, зараза, чувствует. Открыла холодильник, а её нету, одни хвостики на газетке…

Она шумно выдохнула, возя тряпкой по линолеуму.

— Везде, понимаешь, коты. И колбасу таскают. И ничего с ними не сделаешь. Выгонять надо, да жалко. Он же сирота. Подкидыш. Кто его, кроме меня, возьмёт?

Она помолчала, выжимая тряпку.

— Ладно, сиди. Я в соседний пойду. Там у вас, у кадровиков, вечно грязнее всего, будто ногами чай разносят.

Дверь закрылась. Шаги затихли.

Он остался один.

Тишина.

Часы тикали.

На столе, под лампой, лежал чистый лист бумаги. Он взял карандаш, повертел в пальцах. Нащупал подушечкой большого пальца микроскопическую зазубрину на деревянном корпусе — там, где грифель когда-то сломался, и он заточил карандаш заново, чуть глубже стандартной метки.

На чистом листе, в самом верху, он вывел:

*«ВА-452. Личное наблюдение.*

14.02.85.

Объект продемонстрировал способность к стратегическому планированию и использованию системных инструментов. Ошибки тактической реализации компенсируются скоростью обучения и адаптивностью.

Ключевая характеристика: объект действует не из страха и не из выгоды. Действует из привязанности. Зафиксированная реакция на угрозу объекту «Сергеев С.Н.» — переход от обороны к атаке в течение трёх часов. Время принятия решения — минимальное. Эмоциональный фон — гнев, трансформированный в холодный расчёт.

Природа привязанности: не исследована.

Аналогия: кот, ворующий колбасу. Действует не от голода — от чувства собственности на территорию и тех, кто в ней обитает. Готов защищать эту территорию с риском для себя.

Вывод: человек — единственное животное, способное убивать не ради выживания, а ради сохранения иллюзии дома.

Рекомендация: инициировать фазу опосредованного контакта. Агент «Волков» — выход на объект с предложением сотрудничества в мягкой форме. Цель — не вербовка, а фиксация точки бифуркации. Отказ или согласие дадут материал для дальнейшей классификации.

Следующая точка контроля: реакция объекта на давление со стороны сети «Полозков/Широкин». Объект уже запустил механизм уничтожения этой сети. Если механизм сработает без потерь для объекта — фаза «Кандидат». Если объект понесёт потери, но сохранит устойчивость — фаза «Наблюдение». Если сломается — закрыть дело, архив, списать в общий массив.

Особые отметки: отсутствуют.

Закрыто.»

Он поставил подпись. Неразборчивую, старую, привычную — три буквы, сложившиеся в вензель за тридцать лет работы. И дату.

Потом сложил лист, вложил его в синюю папку, поверх всех остальных.

Закрыл папку.

Закрыл ящик.

Закрыл шкаф.

Тишина.

За окном гудел вечерний Свердловск. Где-то там, в темноте общежитской комнаты на Машиностроителей, объект ВА-452 — студент Максим Карелин — сидел сейчас над чистым листом бумаги и выводил печатными буквами текст письма, которое должно было уничтожить его врага.

Он не знал, что его враг уже обречён.

Не знал, что его победа уже спланирована, просчитана, одобрена.

Не знал, что на углу его папки, в самом верху, на внутренней стороне обложки, кто-то когда-то давно вывел три буквы, смысл которых не расшифруют ни в этой книге, ни, возможно, в следующих.

ВА.

Временная аномалия.

Объект, который не должен был существовать.

Но существовал.

Часы тикали.

В коридоре шаркала тряпкой тётя Нюра.

Кот, ворующий колбасу, сидел на подоконнике и смотрел в ночь.

Где-то в темноте, на другом конце города, Максим Карелин дописывал последнее письмо.

А здесь, в тишине кабинета с зелёной лампой, некто ставил галочку на листе с делом слесаря-инструментальщика, который чудом остался жив.

Лист, взгляд, галочка. Шуршание.

Лист, взгляд, галочка. Шуршание.

Машина работала.

Порядок восстановлен.