Искатель, 2006 №12

Посетитель неуверенно остановился перед столом, за которым сидел усатый человек с развитыми плечами и такой широкой грудной клеткой, что на ней едва сходился черный морской бушлат. Матрос курил самокрутку, стряхивая пепел в ладонь. В отсыревшем нетопленном помещении было не продохнуть от махорочного дыма.

— Мне нужно видеть товарища Сковородова, — сказал посетитель, опасливо покосившись на внушительный маузер, лежавший на столе.

— Ну, я Сковородов. — Матрос тоже покосился на маузер и холодно уставился на посетителя. Лицо матроса, обтянутое темной рябой кожей, казалось сумрачным.

— Очень рад, — сдержанно сказал посетитель. — Если я правильно понимаю, теперь власть в городе представляете вы, не так ли?

— Именно! — ответил матрос. — И не только в городе. В уезде! Мандат, товарищ…

И он требовательно протянул через стол руку с синей наколкой в виде якоря. Табачный пепел он ссыпал в пустую чернильницу.

— Мандат? Это что?

— Бумага.

— А, бумага! — воскликнул посетитель с явным облегчением. — Так ее взял у меня юноша с оружием… там, за дверью.

Матрос нахмурился.

— Товарищ Молодченко — не юноша, а революционный боец, — заметил он строго.

— Ах да, конечно… Я это и хотел сказать. Революционный боец наколол бумагу на штык. — Посетитель вопросительно посмотрел на свободный стул. — Может быть, я изложу свою историю?

— Валяй, — пожал плечами матрос. — Только коротко. У меня тут дел невпроворот!

— Видите ли… — начал посетитель и вновь покосился на стул, но хозяин кабинета будто не заметил его взгляда. Посетитель с грустью вздохнул. Набрав в грудь воздуха, он заявил: — Я попал в этот городок издалека. И хочу вернуться домой.

— Попутного ветра, — пробурчал матрос, видимо, недовольный тем, что его отрывают от важных занятий по каким-то пустякам.

— Понимаете, — растерялся посетитель, — моя… мой… м-м… переместитель сейчас в болоте. Да-с.

Несколько секунд матрос сверлил буравчиками черных зрачков молодого человека в обшарпанном пальто и в картузе на нестриженой голове.

— Так-так… — проговорил он наконец. — Утопил, значит, аэроплан, летатель?

— Аэроплан?.. Ах да! Летательный аппарат тяжелее воздуха. Почему вы так решили, товарищ? Впрочем, не имеет значения…

— Вот те на! — Матрос бурно выпустил дым. — Каждая боевая единица имеет значение! Юденич под Питером! Если каждый раздолбай будет сейчас топить в болотах «ньюпоры», это что же будет, а?

Посетитель молча пожал плечами.

— Не соображаешь?

— Пожалуй, нет.

— Так! — словно топором обрубил матрос. — Вижу, некоторые не понимают текущего момента.

— Ну да. Я действительно не понимаю, о чем вы говорите. Мне кажется, вы несете какой-то…

Посетитель осекся. Матрос забарабанил пальцами по деревянной кобуре, пристегнутой к поясу.

— Молодченко! — рявкнул он.

В комнату, путаясь в необъятной шинели, вбежал молодой солдат с винтовкой, которая была длиннее самого юнца.

— Звали, товарищ Сковородов?

— Мандат… Его мандат! — Товарищ Сковородов указал пальцем в сторону посетителя. Солдат тотчас сорвал бумагу, наколотую на штык винтовки, и протянул начальнику. Тот долго изучал ее, потом обронил:

— Так и есть.

— Что-то не так, товарищ Сковородов?

— Ты бумагу читал, Молодченко? — осведомился тот.

— Не-а. Я ведь грамоте того… Я хоть и местный, городской, но школы не кончал.

— Это писулька, а не мандат! — хлопнул матрос по столу ладонью. Солдат испуганно дернул острым мальчишеским кадыком.

— Товарищ Сковородов, разрешите? Я его, контру, сейчас…

— Стоп машина! Полный назад! Кто такой профессор Зелинский? Раз ты местный, должен знать такого.

— A-а… Плюньте и разотрите, товарищ Сковородов.

— Гм!

Солдат ухмыльнулся:

— Старикашка один тут. Ученый вроде бы. Они из Питера.

— И что этот ученый из Питера делает в Утонске?

— А пес его знает! Он тут у нас уже несколько лет. До революции, сказывают, что-то искал на болотах.

— Профессор Зелинский открыл месторождение горючих сланцев, — объяснил посетитель. — Он единственный человек, который выслушал меня до конца. Правда, и он бессилен чем-либо мне помочь. Посоветовал обратиться в ревком. То есть к вам.

— Ум-м… — Матрос задумался.

— Да он совсем смирный, старикашка-то, — заверил солдат. — Живет постоем у одних тут, в затоне. При нем еще студентишки были. То ли трое, то ли четверо. Разбежались, когда казенный харч приели.

— Разбежались, говоришь?

— Нуда.

— Жаль. Мы бы их на болота и снарядили.

— Их? А зачем, товарищ Сковородов?

— Аэроплан этого вот раздолбая вытаскивать!

— Какой аэроплан?

— Марш на пост! И не задавать лишних вопросов!

Солдат, гремя винтовкой, живо устремился к двери. Воцарившееся молчание нарушил посетитель:

— Там не так много работы, как может показаться. Это ведь не настоящее болото, а только заиленный пруд. Воду отвести в соседнюю речку и…

Матрос перебил его:

— Нет у меня людей! Понимаешь, браток? Вон, один Молодченко. И швец, и жнец, и на дуде игрец!

— Значит, надеяться мне не на что, — проговорил посетитель уныло.

— Не хнычь, летатель! — матрос ободрительно усмехнулся. — Вот разделаемся с врагами революции и достанем твою этажерку!

— Но это же война: голод, разруха, смерть…

Товарищ Сковородов подался вперед. Очень медленно вынул изо рта окурок самокрутки и положил в мраморную чернильницу.

— Продолжай, продолжай. Мне стало интересно, — многозначительно произнес он.

— Да нет, это я так…

— А ты, случаем, не золотопогонник ли будешь? Переодетый?

— Простите? Не понял.

— Офицер, спрашиваю? — пророкотал матрос.

Посетитель немного подумал.

— Офицер — это лицо командного состава вооруженных сил, если не ошибаюсь?

— Ваньку-то не валяй! Офицер — это тот, кто висит на рее и дергает ногами. Я хоть и сухопутный теперь, но узлы вязать не разучился!

— Узлы? Что вы имеете в виду?

— Ага, — зловеще произнес матрос, — снова дуру гоним.

— И эта идиома мне недоступна, — вздохнул посетитель. Он пристально посмотрел на ревкомовца, специалиста по узлам, и с улыбкой спросил: — Вы действительно могли бы меня убить?

— Революция никого не убивает, — веско заметил товарищ Сковородов. — Революция карает врагов.

— Пожалуй, я пойду, товарищ. Жаль, конечно, что так все вышло.

— Молодченко! — раздался зычный рев.

Когда молодой солдат вбежал в кабинет, в прокуренном помещении он обнаружил только своего начальника, сидящего за столом с разинутым ртом.

Он пригладил рукой волосы и, пройдя через двойные, обитые дерматином двери, очутился в знакомом кабинете. Правда, на этот раз здесь было тепло и не приходилось морщиться от удушливого дыма газетной самокрутки. Новый хозяин кабинета, коренастый лысеющий человек с постоянно насупленными бровями, предпочитал курить «Казбек»; коробка папирос лежала на столе, рядом стояли пепельница каслинского литья и трофейная настольная зажигалка; за его спиной теснились застекленные шкафы с томами Большой советской энциклопедии и классиками марксизма.

— Садитесь, гражданин, — сказал человек за столом и свои слова сопроводил приглашающим жестом.

Он опустился на стул, а человек за столом устало откинулся на спинку мягкого кресла. Некоторое время он перелистывал свой блокнот, который держал, отнеся далеко от глаз. Затем уставился на визитера.

— Иностранец?

— Почему вы так решили?

— Ваша фамилия…

Визитер усмехнулся.

— О, фамилия вовсе не характеризует ее владельца.

— Ну, как сказать, как сказать, — бросил человек за столом. Он смотрел на свое отражение в стекле, которым был покрыт стол. — А кстати, позвольте-ка ваш документик…

— Пожалуйста.

— Хм. Новенький паспорт!

— Старый я потерял.

Человек за столом поднял брови.

— Потеряли? Как это могло случиться?

Визитер ответил, что не знает этого. Хотя это была неправда: паспорт — четвертый или пятый по счету — он уничтожил собственноручно. Сжег в печи, когда квартирная хозяйка была на рынке. «Надо было и фамилию заодно уж сменить», — с досадой подумал он.

— Послушайте, мне нужна ваша помощь.

— Жилплощадь в порядке очереди, — парировал человек за столом, возвращая документ.

— Нет. Мне не жилплощадь нужна.

— А что же?

Визитер выпалил:

— Помогите мне очистить пруд!

Человек за столом неуверенно взглянул на него.

— Пруд?

— Да. Бывший монастырский пруд. Если его привести в порядок, то у горожан появится место для отдыха. Верно? Лично я готов работать в выходные. В любое свободное время.

— Ууух! — шумно выдохнул человек за столом, когда визитер закончил. — Странная инициатива для советского человека. Монастырский пруд! Можно сказать, культовый объект. — Он посмотрел на энтузиаста с прищуром: — А знаете, до войны в нашем городе была психиатрическая клиника.

Визитер судорожно, но все-таки улыбнулся.

— А, «Матросская дача»! Это там, где теперь пансионат отдыха имени товарища Сковородова? Кто же не знает!

Человек за столом взял из коробки папиросу и многозначительно постучал мундштуком о бурку всадника.

— Товарищ Сковородов устанавливал советскую власть в нашем городе! — резко обронил он, закурив. — Так что шутки шутить будем в другом месте, Карандаш!

Визитер подумал, что «карандаш», пожалуй, означал в словах этого человека нечто иное, чем пишущую принадлежность, но не стал заострять на этом внимание. В конце концов, он слышал и более странные вещи в свой адрес.

— Пасквильный выпад в сторону героя революции, — продолжал человек за столом, вертя в руке тяжелую скульптурную зажигалку. — Вообще-то можно дать ход этому делу, не так ли? Достаточно только позвонить куда следует. Что скажете в свое оправдание, гражданин с сомнительной фамилией?

Визитер тяжело вздохнул.

— Товарищ предгорсовета, прошу прощения. Со мной всегда что-нибудь случается в присутственных местах. Теряюсь в мыслях, понимаете?

— Гм! — многозначительно промычал градоначальник.

— Я опять что-то ляпнул? — надломленным голосом спросил визитер.

— А вы не догадываетесь, нет?

— Нет. Честное слово.

— Вам сколько лет?

— Мне? — Визитер на секунду задумался. — Тридцать. Вы же смотрели паспорт.

— Тогда откуда у вас эти старорежимные понятия? Ха, — и предгорсовета сокрушенно покачал головой, — «присутственные места»! Это же сказать такое! Да, пережитки прошлого мы еще долго искоренять будем… Вы в комсомоле состояли, гражданин?

— В комсомоле? — И снова секундная пауза. — А, молодежная община! Живые пирамиды на сцене клуба!

— Что-что?!

— О Господи, — еле слышно простонал визитер. — И когда я научусь…

— Бога, гражданин, упоминать будете в церкви, которая отделена от государства. Может быть, вы еще и верующий?

— Это совсем не то, что вы подумали…

— Нет, вы только послушайте, — насмешливо фыркнул предгорсовета, — приходит в советское учреждение пятно капитализма и указывает народу, что ему надо делать! Может, еще и монастырь восстановим? Объявим субботники! Вырядимся в рясы! В колокол ударим! Слава Бо… тьфу!., хорошо, массы очистились от этого опиума!

— Но послушайте…

— Нет! — отрезал предгорсовета. — Вы, как я понял, пытаетесь привить реакционные понятия, а затея с прудом — часть продуманного плана. По вам тундра плачет, гражданин с труднопроизносимой фамилией!

После таких слов визитер поспешил встать. Горький опыт он уже имел.

— Прошу прощения. Очевидно, произошло недоразумение. Я хотел как лучше для города. Для горожан. Но раз вы считаете, что… словом, прошу о нашем разговоре забыть.

Он направился к двери, открыл ее и, поколебавшись, обернулся к утонскому градоначальнику, продолжавшему вертеть в руке зажигалку.

— Только, пожалуйста, помните, товарищ предгорсовета…

— Ну? Что я должен помнить?

— Если вы все же передумаете и решите очистить пруд от ила, я всегда готов… Любую работу… С лопатой, тачкой…

— Вон, — устало произнес предгорсовета.

Поняв, что хождение по инстанциям не только бесполезно, но и небезопасно, он, заботясь, по всей видимости, о душевном здоровье, проторил тропу в дешевую закусочную. Выпивал, правда, немного: стакан крепленого вина, либо пару кружек пива. Этому новому для него увлечению могли способствовать два обстоятельства: отсутствие жены и наличие карманных денег. Не исключено, что второе как раз проистекало из первого. Вообще, он мог бы жить широко. Помимо зарплаты слесаря-инструментальщика шестого разряда, он получал премии за рационализаторскую работу. У кого-то там выпивка, у кого-то женщины, а у него бзик — модернизация производства. Печально, но товарищи по цеху были не в восторге от неуемной энергии новоявленного Кулибина. С ним пытались говорить по-дружески, но он этого не понял; не понял очевидную истину, что коллектив — это сила. И этот непростительный пробел в политграмоте товарищи восполнили. Подстерегли как-то после смены в скверике — как раз у закусочной, куда он направлялся «подпитать творческий потенциал», — и побили. Не так чтоб очень уж крепко. Но внушение сделали. Коллеги надеялись, что совесть в человеке проснется.

Не проснулась! По-прежнему в его окошке — он снимал комнату в доме древней старушки; в том доме, где когда-то останавливался профессор Зелинский, геолог, консультант Горного департамента, — горел за полночь свет. Раздобыть в Утонске кульман не представлялось возможным, и он работал за колченогим столом, приколов ватман кнопками к фанерному листу, заменявшему чертежную доску. Роскошная немецкая готовальня осталась еще от профессора. Ну а карандаши, тушь — не проблема и в Утонске.

Самым примечательным в этой истории было то, что он никогда не работал «в стол». Свои многочисленные изобретения всегда доводил до стадии внедрения. Тут он обладал несомненным талантом. На пальцах мог доказать заводскому руководству преимущества новой технологии, повышающей в разы производительность труда. Надо было видеть лица работяг, когда в цех впархивала деловитая стайка нормировщиц с секундомерами и блокнотами. И всякий раз набеги этих стервятниц совпадали с его сменами. «Это все же свинство какое-то, что меня никогда не предупреждают! — думал он, опасливо косясь на коллег. — В конце концов, я мог бы взять отгул, а может, даже оформить больничный… Пожалуй, с новым пальто придется повременить…»

Тем не менее он не мог не отметить бесспорный рост своего авторитета. Даже мужеподобная Дуся, буфетчица в «Ромашке», увидев его, улыбалась своими металлическими зубами, а официантка Катька ставила перед ним свекольный винегрет и граненый стакан портвейна с таким любезным и уважительным видом, какого он никогда у нее до этого не замечал. Впрочем, Катьке, в ее комсомольском возрасте, не терпелось замуж. А городская Доска почета, на которой теперь имел место быть его портрет (модный «полубокс», куртка «москвичка», непонятно как оказавшийся на куртке галстук), по странной прихоти горкомовского начальства была установлена как раз у входа в закусочную, где трудилась девушка. К великому ее разочарованию, передовик производства не отвечал на призывные взгляды. Привычно выпивал свой стакан красного, после чего ждал, когда его пригласят «на выход» товарищи, которых он привел с собой.

Строители древних пирамид поливали песок водой, когда тащили по берегу Нила многотонные каменные блоки. Нелегкий путь технического прогресса на утонском заводе «Сельхозмаш» тоже приходилось увлажнять — водкой «Столичная» и даже кровью. Водку коллегам ставил он — на свои премиальные. Что-то вроде откупного. Однако это не избавляло его от экзекуций. Самое примечательное, что принимать побои ему приходилось не где-нибудь, а именно за Доской почета! Место не очень чистое, зато укромное. Со стороны могло показаться, что мужчины вышли из «Ромашки» на свежий воздух покурить (а заодно освободиться от излишка пива) и слишком оживленно разговаривают о делах родного завода. При этом кто-нибудь поносил — вероятно, в сравнение — потогонщика Форда: «Это у него, эксплуататора, кнопку нажал — спина мокрая!»

Но спустя какое-то время разгоряченные «беседой» заводчане уже возвращались в закусочную, к недопитой водке. Возвращался и он, доставая на ходу из кармана зеркальце и картонную коробочку пудры «Рашель». Эти два предмета он с некоторых пор всегда носил с собой. Было похоже, что товарищи ждали от него какого-то слова. И, прикладывая к вспухшей скуле холодный стакан, он заверял собутыльников, что никогда больше не станет «резать» пролетариату расценки. В ответ заводчане хлопали его по плечу и поднимали стаканы. Откуда же они могли знать, что еще вчера неугомонный изобретатель совершил поход в магазин канцтоваров, где купил два десятка карандашей «Конструктор» и толстый рулон ватмановской бумаги?

— Не помешаю?

Вопрос прозвучал из уст незнакомого ему мужчины, остановившегося у его столика. Поскольку в эту минуту он поглощал салат, то несколько секунд рассматривал мужчину молча: лет сорока, с прямой осанкой, крепкий, волосы светлые, коротко остриженные, негустые. Внешность, пожалуй, приятная. Из-под выпуклого широкого лба смотрели глубоко посаженные бледно-голубые глаза. Их взгляд был острый, но неназойливый. Одет в спортивный пиджак поверх клетчатой рубашки, добротные брюки из мягкой шерсти, блестящие коричневые ботинки на толстой микропоре. Улыбка дружелюбная.

— Садитесь. Все равно место пустует.

— Благодарю.

Незнакомец, небрежно бросив фетровую шляпу на край стола, сел.

— Я первый раз в вашем городе, — доложил он. — Как это называется по-вашему?.. А! «Обмен опытом»!

— Так вы иностранец?

— О да. Я — из-за океана! Рюмочку коньяку? Я угощаю.

— Вообще-то я больше по красному…

— Это каламбур?

— В каком смысле?

— Все красные пьют красное. Вы понимаете, что я хочу сказать!

— А вы шутник, я вижу!

— Ха-ха! Совсем немножко шутник. Вы не знаете, какой я строгий шеф на работе!

Гость окликнул проходившую мимо официантку. Та, впрочем, никак не прореагировала на клиента. Иностранец нахмурился было, но потом махнул рукой.

— Сигарету? — предложил он.

— Спасибо. Я не курю.

— Похвально. Я вот тоже хочу бросить. Никак не получается. Говорят, это можно сделать с помощью иглоукалывания. Акупунктура. Слышали о таком методе?

— Чженьтерапия?

— О, даже вам известно?

— Ну, не такие уж мы темные.

Они рассмеялись.

— А чем вы занимаетесь в Утонске? — поинтересовался он у заморского гостя. — Если не секрет.

— Никаких секретов, мой друг! Я… как это… «вкалываю»… working… на заводе телефонных аппаратов.

— У нас что, есть и такой завод? Вот не знал-то!

— О, не совсем завод. Маленький цех. Но с отличным оборудованием. Фирма, которую я представляю, продала лицензию. Фирма продала, ваше правительство купило.

Официантка остановилась наконец перед их столом.

— Заказывать будем?

Инициативу перехватил иностранный гость. Похоже, за свою work он получал совсем неплохо. На столе, как по волшебству, появились осетровый балык и черная икра. Армянский коньяк и еще бутылка какого-то очень густого красного вина. Вероятно, очень дорогого.

— Вы ведь такое предпочитаете, мой друг? — осведомился щедрый иностранец.

— Не понимаю, ради чего все это?

— О, не скромничайте! Ваш портрет я видел на Доске почета. Томас Эдисон!

— A-а… Вы о моем воирстве? Это так, хобби!

— В моей стране такое хобби сделает человека миллионером!

— Мне, знаете, хватает.

— Это замечательно! За технический прогресс! — произнес иностранец тост.

Они выпили. Вино оказалось на удивление крепким. В голове у него слегка зашумело. Впрочем, он до этого уже употребил стакан портвейна «три семерки».

Иностранный гость закурил сигарету.

— Премьер-министр Великобритании, — сказал он, — выпивает каждый день по бутылке армянского коньяка. Губа не дура у толстяка! Может, и вы опрокинете рюмочку?

— Нет. А впрочем… давайте! — Он махнул рукой.

Сказать по правде, коньяк ему действительно понравился. Впервые за весь день он почувствовал прилив хорошего настроения. Не отказался он и от второй рюмки, и от третьей. Очнувшаяся от своей летаргии официантка теперь то и дело подбегала к их столу.

— Мальчики! Я вам принесу шампанского. Охлажденного!

И, не дожидаясь ответа, унеслась к буфету.

— В полярном Мурманске, в клубе моряка, нас угощали коктейлем «северное сияние»: спирт с шампанским, — поведал веселый иностранец, разглядывая этикетку «Советского шампанского»; бутылка была в никелированном ведерке со льдом — для Утонска даже слишком!

— Вы были в Мурманске?

— Ну да. Морской конвой. Ленд-лиз.

— То-то, смотрю, вы прекрасно говорите по-русски.

Иностранец улыбнулся, показав крепкие, ухоженные зубы.

— Это от покойной матери. Она была русская по происхождению. Ваша соотечественница.

— Понятно. Если можно, я хотел бы еще рюмочку вашего коньяка. Ужасно неприятный день был у меня сегодня.

Просьба была исполнена с большой охотой. Заокеанский гость выпустил к потолку обновленного недавно кафе колечко дыма.

— Не срослось с начальством? — осведомился он, усмехнувшись.

— Если бы… Послушайте, а вы действительно специалист связи?

— Вы сомневаетесь?

— Инженер?

— Диплом университета. И еще один — военной академии.

— Тогда вы, может быть, знакомы с наукой об управлении?

— О, вы имеете в виду работы Норберта Винера?

— Тсс! Не так громко.

— Да, но это имя…

Инженер осекся, заметив, что его собеседник приложил палец к губам.

— Ни слова больше! Это имя буржуазного ученого, — прошептал тот. — Усекли? Сегодня я имел неосторожность упомянуть о созданной им науке на собрании активистов воир.

— Я наслышан об этом обществе. Энтузиасты!

— А известно ли вам, что такое «шить дело»?

— М-м-м-м. Пожалуй, да. Но раз вы так опасаетесь… молчу, я молчу, мистер изобретатель.

Они замолчали, но спустя минуту он обратился к иностранному гостю:

— У вас в карманах не завалялось огрызка карандаша?

— Огрызка карандаша?

— Ну, ручка, стило — что-нибудь пишущее есть?

Иностранный инженер достал из кармана пиджака тонкую шариковую ручку и протянул своему собеседнику.

— Если можно, и коньяку еще, — ухмыльнулся тот и, достав из вазочки несколько бумажных салфеток, разложил на столе. — Итак, сначала условные обозначения элементов… Память у вас хорошая, надеюсь? Схемы я не дам, вам придется все запоминать. Главное — принцип. Его вы должны четко уяснить, и тогда все получится… когда-нибудь… в перспективе!

Оглядываясь назад, он пытался оправдать свой поступок. Ему хотелось убедить себя, что в его чувстве симпатии и жалости к этой противоречивой, диковинной стране слишком много субъективного, априорного, чисто эмоционального. Ведь все началось с того, что в силу обстоятельств, не зависящих от него, он оказался гражданином (пленником?) именно этой страны! Но, в конце концов, он с равной степенью вероятности мог оказаться и по ту сторону океана. Ведь могло так случиться? Вполне!

На следующий день (это было воскресенье) он встал на час раньше обычного. Во-первых, он провел тяжелую ночь и был рад покончить с теми мучениями, которые испытывал, находясь наедине с собой. Во-вторых, он хотел избавиться от улик еще до того, как начнется шмон (опыт общения с «органами» пополнил его лексикон). В том, что шмон будет, сомнений у него не возникало. Шутка ли: просидеть в кафе весь вечер с иностранным гражданином! Странно, что его не взяли еще вчера — «тепленького»!.. Поиск он начал с брюк. Вывернул карманы и убедился, что заводской пропуск и билет члена ВОИР на месте. Правда, того, что он искал, в карманах брюк не оказалось. Пиджак, в котором он вчера был, нацепленный вместе с сорочкой на одну распялку, помещался в шкафу. Он распахнул дверцу и проверил содержимое карманов. В наружных — ничего, что напоминало бы бумажные салфетки. Остался последний карман — внутренний, застегнутый на пуговичку. Сунув в него руку, он окаменел: кроме заграничной ручки, подаренной ему телефонным инженером (почему-то так и не назвавшим свое имя), и нескольких смятых пятирублевок, там совершенно ничего не было. Он долго бессмысленно глазел на свои находки, разложенные на стуле, чувствуя, как медленно поддается панике.

«Спокойно, — сказал себе он. — Допустим, я оставил какой-то автограф на залитых шампанским салфетках, подсказку — как вместить многотонный ЭНИАК в маленький чемоданчик. Допустим, симпатичный заокеанский шпион прихватил бумажки с собой, воспользовавшись тем, что я был пьян. Преступление? Да нет, конечно! Одной идеи мало, чтобы перепрыгнуть век. Для этого требуются, как минимум, технологии, о которых они не имеют понятия. И не могут иметь… пока!»

Но факт общения с иностранцем — куда от этого деться? Молнией пронеслась мысль: ведь официантка вертелась весь вечер у их стола, а он рисовал что-то на салфетках и показывал господину в фетровой шляпе. Очень возможно, что бумажки вовсе не у инженера-телефониста, а лежат сейчас на столе следователя МГБ, который может интерпретировать пьяные каракули по своему усмотрению: схема подземных ходов к секретному полигону или чертеж подводной лодки! Все зависит от степени фантазии. Но и в том и в другом варианте — расстрельная статья!

С улицы донесся треск мотоцикла. Вот он смолк перед домом. Немного театрально он отвернулся от двери и стал смотреть в окно — на стену бревенчатого сарая. В ту минуту ему удалось придать своему лицу презрительное выражение оскорбленного достоинства. Правда, он забыл, что стоит неодетым — в трусах и майке. Когда раздался скрип открываемых дверей, он продолжал смотреть в окно.

— А что бабка Настя? — услышал он бодрый мужской голос. — Спит, старая, или уже померла? Я ей обещал картошку отвезти на рынок.

Он перевел дыхание.

— Стучи в другую дверь, земляк!

Голова в кожаном летном шлеме тотчас исчезла, а он все еще продолжал стоять посреди комнаты, сжимая в потной ладони плоскую продолговатую коробочку.

Много раз он возвращался мыслью к этому эпизоду своей жизни и каждый раз задавался вопросом: как разведке далекой страны удалось столь безошибочно вычислить его? И где — в Утонске, тихом мирном городке, в котором единственным «номерным» предприятием числилась «Юная комсомолка», швейная фабрика, подрабатывавшая на Минобороны пошивом солдатских кальсон! Оставалось предположить, что слухи о «внезапно исчезающем гражданине», имевшие место быть в Утонске, могли каким-то образом просочиться так далеко, что достигли противоположного полушария. Правда, эта версия не выдерживала критики. В те годы исчезнуть без следа мог, в принципе, любой гражданин — и не только Утонска! Граждане исчезали повсюду, и только немногие имели счастье вернуться вновь из ниоткуда.

Но он возвращался всегда! Спустя годы, а иногда десятилетия. Совершенно не постаревший! Темные пятна его биографии могли бы повергнуть в шок товарищей из «органов», не будь они такими убежденными материалистами. Как ни парадоксально, но маской ему служило его же малоизменившееся лицо! И когда вдруг его останавливал на улице бывший знакомый: «Ты?! Откуда?» — он мог спокойно сказать: «Простите, вы обознались».

Правда, в такой «прерывистой» жизни была и масса неудобств. Ведь ему приходилось каждый раз начинать с пустого места. Чего стоило, например, восстановить «утерянный» паспорт? А еще нужно было подыскать жилье, работу… Покинуть Утонск, уехать туда, где его никто не знал, он не мог по одной очень серьезной причине.

…Залитые шампанским салфетки действительно уплыли за океан. Об этом он узнал только спустя двадцать с лишним лет! Перелистывая в читальном зале городской библиотеки подшивку научно-популярного журнала, он остановил свое внимание на небольшой заметке. Это была перепечатка из какого-то зарубежного издания. Она заинтересовала его, и он стал читать. Внезапно его охватило чувство дежа вю. Он даже потряс головой, затем снова уткнулся в журнал.

— Так, так… — пробормотал он себе под нос, забыв, что сидит в зале не один. — Значит, создатели — Джобс и Возняк? Вот, значит, кто… Как бы не так!

С минуту он неподвижно сидел на стуле, уставясь взглядом в невидимую точку. Перед глазами мелькнула картина: вот судья в черной мантии зачитывает приговор… И следом еще картинка: он, с дорожным мешком, поднимается по трапу тюремного звездолета…

Заметка сопровождалась небольшой фотографией — громоздкая, конечно, вещица получилась у этих Джобса с Возняком! Зато как это впечатляет: «Умный помощник на вашем столе»! Молодцы, ничего не скажешь!

Потрясенно бродил он в тот день по городу. За годы «отлучек» Утонск успел заметно посолиднеть. Новостройки — кругом! Он разглядывал более старые фасады и никак не мог найти застекленный вход, который вел в кафе. Запомнились ему полосатые маркизы над окнами. Но, видимо, их давно сняли и выбросили.

— Слышь, чувачок, покурим?

Мужчина, присевший к нему на парковую скамейку, выглядел почти респектабельно: спортивный вязаный чепчик «adidas», светлый малопоношенный плащ с поясом, резиновые полусапоги явно импортного производства; походное имущество вмещала в себя большая клетчатая сума. Длинная окладистая борода и большой пористый нос выдавали в немолодом бомже философа.

— Не балуюсь, «шестидесятничек».

— Чего?

— Здоровье берегу.

Бомж моргнул.

— Да нет, я про «шестидесятничка».

— Папаша, чуваки, по-твоему, когда хиляли? В шестидесятые! Твоя розовая юность. А от вредной привычки советую иглоукалывание. Один американский шпион, мой хороший друг, на себе пробовал.

Бородач выразил сомнение:

— Шпионы разве колются?

— Это как к кому подойти. Все зависит от метода. Меня, когда шили дело о шпионаже в пользу Англии, сутки держали в мокрых кальсонах в подвале. Ледяная клетушка — метр на метр. Раскололи, конечно!

Бомж качнул головой.

— Я в том смысле, что они наркотой вроде не балуются. Засыпаться ведь можно!

Старик достал из-за отворота шапочки мятую сигарету и, ухмыльнувшись, закурил. Прищурившись, он внимательно посмотрел в лицо своему собеседнику и осведомился:

— Это где же с тобой, братан, приключилось? За бугром, наверное?

— За бугром? Да нет, в Утонске это было. В тридцать девятом. Германия как раз пошла войной на Европу.

— Хм-м… м-м! — Бомж прокашлялся.

— Я серьезно, папаша. Когда началась Вторая мировая, я работал на «Сельхозмаше», кузнецом в цехе, где изготавливался ручной инвентарь: лопаты, вилы. Вилы, собственно, и подсказали мысль. Однажды я возьми да ляпни прямо в заводской столовой: «Вместо вил сейчас надо ковать штыки к винтовкам!» Громко так ляпнул, все слышали!

— Ну и?..

— Ну и загремел под фанфары! Особист из области приехал — как говорится, гора к Магомету! Сначала меня записали в провокаторы, «английский шпион» возник уже по ходу дела… Папаша, — прервался он, — я вижу, ты мне не веришь!

— Ну почему же. Продолжай!

— Ну хорошо! Раз так…

С этими словами он потянул молнию на сумке, висевшей на плече, и сунул руку в одно из отделений. Продолговатый гладкий предмет появился у него на ладони — плоская серебристая коробочка, похожая на дистанционный пульт. Протянув руку к бомжу, он весело усмехнулся.

— Это дипер. Можешь взять, посмотреть.

Бородач нерешительно протянул руку, но в последний момент отдернул ее.

— Нет, — он испуганно покачал головой. — Сам взрывай! Я ничего не видел!

— Бери. Ну!

Повинуясь властному тону, бомж вновь протянул руку. Пальцы заметно дрожали.

— Ого!

Тут было из-за чего воскликнуть «Ого!». На глазах у обалдевшего старика произошло невероятное. Коробочка, лежавшая на ладони правой руки молодого человека, исчезла, словно ее и не было! Громкий смех раздался в тишине осеннего парка.

— А как насчет второй попытки? — он протянул к бомжу левую руку. На ладони лежала коробочка!

— Ну уж нет, прости, — бородач отрицательно качнул головой. — С «наперсточниками» играть — себе дороже! Ты не обиделся, братан?

— Это никакой не фокус, отец, — серьезно произнес тот, пряча коробочку в сумку. — Дипер — это часть меня. Понимаешь? Он настроен на индивидуальные биочастоты, и ни при каких обстоятельствах его невозможно забрать у владельца. Даже убив владельца. Тот, кто попытается это сделать, получит горсть пыли. — Посмотрев на бомжа вопросительно, он помолчал и добавил: — Дип-принцип будет открыт в 2403 году.

— Что ты говоришь!

Он усмехнулся.

— Хочешь, верь, отец, хочешь, нет, но я — оттуда. Точнее, из 2520-го.

— А? — Бомж тупо посмотрел на него, их взгляды встретились. Глаза молодого человека были почти бесцветными — размытое октябрьское солнце отражалось в них.

— Мне нет нужды тебе что-то доказывать, старик. Понимаешь?

— Да… да… конечно…

— Ну, тогда и не дергайся. И вообще, будь благодарен, что я рассказываю тебе это первому… Хотя нет, был еще профессор Зелинский. Тот, между прочим, поверил сразу. Славный был человек, царство ему небесное!

Повисла долгая тишина. С деревьев с бумажным шелестом падали на влажный асфальт листья. Прозрачный туман стоял над аллеей старого парка.

— Если можно узнать, — осторожно заговорил бомж после паузы, — куда ты спрятал свою машину?

— Машину? Какую машину?

— Ну, машину времени? Тут у нас, знаешь, угнать могут в два счета.

Пришелец из будущего улыбнулся:

— По времени на машинах не путешествуют, старик.

— Вот так та-ак! Неужели телепортацией?

— О, какие слова мы знаем! Ты, случаем, в сумке фантастику не держишь?

— Нет, в сумке не держу. Но когда-то почитывал. Этот самый парадокс помню: прилетает из будущего мальчик-озорник и мочит пра-пра-прабабушку. Спрашивается: а будет ли мальчик?

Пришелец рассмеялся:

— О! Ну и шутник ты! А сам-то как думаешь: будет мальчик?

— Думаю, будет молоток с прилипшими волосами.

— Да, хорошего вы о нас мнения! Между прочим, папаша, каждый путешественник по времени, помимо прививок от инфекционных заболеваний, получает и прививку от агрессивности. Это вы здесь «мочите» кого попало и где попало! Меня так дважды к стенке ставить пытались. Сначала товарищ Сковородов — у него маузер о-го-го был! Дипер меня только и спас.

— Эта маленькая коробочка?

— А ты знаешь, сколько мегаватт она вмещает?

— Много?

Он снова рассмеялся:

— Ох, старик, старик! Вынудишь ты меня показать кое-что! Но воздержусь. Скажу только, что с этой «коробочкой» я могу перелетать с места на место. И даже сквозь парковую ограду проскочить могу! От товарища Сковородова я сквозь закрытое двойное окно улетел, не повредив стекол…

— Посмотреть бы? По ящику я видел, как Дэвид Копперфильд летал. Но то была брехня, он ведь фокусник.

Он покачал головой.

— Извини, старик, не могу. Аккумулятор в дипере посажен. И вообще, я стараюсь лишний раз не пользоваться дипером. Он мне еще пригодится.

— А когда в кальсонах в подвале сидел, аккумулятор был в порядке?

— А ты ехидный, дяденька! В кальсонах в подвале я сидел, потому что думал, что вышла какая-то ошибка. Следователь мне показался человеком неглупым. Это мой дипер сбил его с толку. Все там подумали, что это заграничная мина для самоликвидации. Правда, бока мне намяли, пытаясь отобрать «мину»! Беднягу, наверное, расстреляли после того, как я исчез во время допроса…

— А ты улетел на своем «ковре-самолете»?

— Нет. Меня на допросе кинуло в лакуну.

— Куда-куда тебя кинуло?

— В лакуну. Понимаешь… Время обладает упругостью. Куда бы ты ни направился — в прошлое или будущее, — оно норовит вытолкнуть тебя обратно, в год, из которого ты стартовал. Путешественник по времени, в своем роде, «инородное тело». Заноза в ладони! Кожа ее отторгает, выталкивает наружу.

Старик поскреб свою бородищу.

— Оно что же, время, надутый резиновый шар?

— Весьма образно! Ты, дед, не дурак. Не зря читал фантастику!

— Я не дед, — смущенно проговорил бородач. — Мне всего пятьдесят четыре.

— А мне… даже не сообразишь сразу… Стартовал я из 2520, прибыл в 1864, продержался меньше года — и в лакуну. Возник в 1888, прожил спокойно пару лет — и в «боевой восемнадцатый год»! К товарищу Сковородову! А дальше — перекати-поле. Знаешь, такое растение есть в пустынях?

— Угу. Работал когда-то в партии. В геологоразведочной. Как раз в Каракумах.

— Ну, тогда представляешь, как это выглядит, когда ком колючек прыгает по барханам.

— А войну ты не зацепил?

— О! Партизанил.

— Ну да? Где?

— А здесь же. В Воргинских лесах. Тогда и посадил аккумулятор в дипере. Когда расстался, не попрощавшись, с гражданином следователем, а попросту говоря, растворился у него на глазах, я прекратил свое существование на два года. Материализовался в этом вот парке, где мы с тобой сейчас сидим. Когда проваливаешься в лакуну, не знаешь, где тебя вынесет. Хорошо, если не под водой где-нибудь!

— Как же это так получается? Ты оставил мента с разинутым ртом в его кабинете…

— Не мента. Особиста.

— Один хрен! Ты оставил особиста с разинутым ртом в его кабинете… Тебя сдуло в эту твою лагуну…

— В лакуну.

— Ну да. А почему же ты очутился на «Матросской даче», а не в том же самом кабинете?

— Флуктуация, папаша! Такое часто случается, когда оказываешься в «небытие». Но ты слушай, что было дальше. Очухиваюсь я, значит: парк, деревья в зелени — и дымище! Горит что-то. Треск, орут где-то благим матом. А я в кустах сижу — босой, в одних кальсонах. Высовываюсь, смотрю: какие-то в черном. Речь — немецкая, я европейских языков несколько знаю. Жутко мне не понравилось, чем они занимаются, эти в черном! Ты ведь знаешь, наверное, что до войны тут размещалась психоневрологическая больница, вон здание белеет…

— Фитнес-клуб. «Качки» там железо таскают. И бабы жиры стряхивают.

— Верно, верно. Фитнес-клуб. До этого — пансионат отдыха трудящихся. А до войны психушка там была. Как фрицы поступали с пациентами подобных клиник, догадываешься… Я думал, мне пришла крышка! Листва надо мной сворачивалась от жара. О, слышал бы ты этот нечеловеческий вой! Они ведь их живьем, а на окнах — решетки. Впрочем, и не будь решеток… Автоматчики кругом! Эсэс. Я зарылся носом в землю и так пролежал до самой ночи. А ночью, откуда не возьмись, партизаны! Ну, не совсем партизаны: при свете догорающего пожарища я рассмотрел красноармейское обмундирование. Потом я узнал: некая рота застряла в лесу при отступлении. Не сумев пробиться до линии фронта, бойцы остались в тылу, действуя на свой страх и риск. Я выскочил из своего укрытия и, подобрав с земли брошенный больничный халат, кинулся к ним — чудом спасшийся псих! Мне и симулировать не было нужды: мой вид говорил сам за себя! Загадкой остается, почему фрицы не дали отпор моим спасителям, когда те в отместку сожгли школу, в которой располагалась немецкая казарма. Предположительно, фрицы упились в ту ночь, и партизаны их поджарили.

Они помолчали.

— Братан, — спросил бомж, — как тебя зовут? Ты парень, вижу, с биографией!

— Тебе как: подлинное имя или то, что в последнем паспорте?

— Без разницы.

— Анатолий.

— А я — Славик. Портюхи хлебнешь, Толян? У меня имеется.

— А, доставай, Славик!

Они сидели на завалинке древнего покосившегося домишка, брошенного хозяевами и обжитого года два назад бомжем Вячеславом Федотовым, и пили брагу. Кружка была одна. Приятели по очереди зачерпывали из деревянной бадьи густую, похожую на молоко жидкость и подолгу цедили в себя. Животы у обоих раздулись и отяжелели. Однако это ничуть не портило приятелям хорошего настроения. Осенний вечер был на удивление чудесный, и на городской окраине, носившей экзотическое название Шанхай, стояла сказочная тишина.

— А все-таки, Толян, будет атомная война?

— Успокойся, Славик! Я-то, как видишь, не о двух головах.

— Да! На чернобыльского теленка как будто не похож. За это стоит выпить… за мир на земле!.. Вечерок-то сегодня, а?

— Благорастворение.

— Нет, в самом деле, хороший вечер!

— Замечательный.

— Ум-м… Небось, привыкли там, у себя, погоду заказывать по своему Интернету.

— Чепуха. Только сумасшедший станет бросать дефицитную энергию на ветер! В прямом смысле. Понимаешь, что я хочу сказать, Славик?

Тот кивнул:

— Экономика должна быть экономной… ик!

— Вот именно! Сотня лет потребовалась только на то, чтобы возвратить реки, вами повернутые, в прежние русла. Колоссальные затраты!

— Тут вы сами виноваты, Толян. Могли бы и по рукам надавать нашим энтузиастам. — И, отхлебнув из кружки, Славик громко продекламировал: — «Мы не можем ждать милости от природы… испакостить ее — наша задача!»

— Полагаешь, стали бы слушать?

— Рога обломать!

— Кому?

— Энтузиастам!

— Ха-ха! Боюсь, планету покрыли бы одни фабрики гребешков! Их как раз из рога делали. Но если тебя, Славик, это успокоит, у нас там тоже ляпы случаются. Существует универсальный закон развития общества: во все эпохи процент дураков неизменен.

— Мы впереди всех эпох! Один Гитлер чего стоит!

— Кровавых гитлеров история массу знает. И не только на Земле! Поговорим лучше про мальчика, «парадоксов друг»! — Он похлопал по плечу товарища, приютившего его в своей берлоге. Из последней лакуны он вышел безработным и бездомным.

— Про мальчика? Про какого мальчика?

— Про маленького гаденыша, который молотком замочил прародительницу.

— А что про него говорить? Не будет гаденыша. Не родится.

— Ты так думаешь?

— А что? Не так?

— Во всяком случае, у трогательной истории есть продолжение.

— Хочешь сказать, мальчонка все-таки появится на свет?

— Именно!

— Фу! — выдохнул товарищ в замешательстве.

— В определенном возрасте мальчик бесследно исчезнет из своего времени. Одновременно уйдут в никуда родители, дедушки, бабушки, а также его братья и сестры — все, кто дожил до злосчастного момента и кто провожал с пирожками паршивца в дальнюю дорогу, в прошлое. Скажу больше: исчезнет дом, построенный дедушкой или отцом негодного мальчишки! Соседи, полагаю, будут очень удивлены.

Он замолчал, и они оба некоторое время сидели в тихом раздумье. Наполненная кружка стояла нетронутой на завалинке.

— Послушай, Толян… — начал хозяин избушки и смущенно кашлянул. — А в твоей машине времени… прошу прощения… в «капсуле искривленного пространства» не найдется местечка для меня? Я согласен в багажник, не гордый.

— Сначала ее достать из земли нужно, капсулу. Я же тебе объяснял: на том месте, где был когда-то монастырский пруд, теперь стоят коттеджи новых русских. Частные владения, Славик!

Тот участливо вздохнул.

— Да, там копать не дадут… Может, вояк, а?! Тебе только стоит показать свою игрушку, живо бульдозеры понагонят!

— Ты с ума сошел! Меня же мигом в «почтовый ящик» законопатят твои вояки! На всю оставшуюся жизнь! Разве что в лакуну опять провалюсь…

— И то правда, — кивнул товарищ. — С тебя они не слезут. Накачают какой-нибудь дрянью, и свое честное пионерское забудешь! Выдашь на-гора чего-нибудь этакого, особенного — и все наши враги лежат вверх лапками на площади целого континента!

— Во-во! Я один раз уже выдал.

И он поведал приятелю историю с бумажными салфетками, которая случилось пятьдесят лет назад. Любознательный бомж выслушал с большим интересом и сказал:

— Нейтронной бомбы и разделяющихся головок с нас мало. Еще и ты подключился! Дать бы тебе кирпичом по умной голове! А что? Глядишь, еще и памятник бы поставили: «Бомжу Федотову, спасителю Человечества»!

— Ты прав. Но я не думал, что у них что-нибудь получится. Во всяком случае, так скоро. Если я когда-нибудь попаду домой, меня ждет звездная тюрьма. Но и у вас я как в тюрьме. Даже жену завести не могу. Рассчитывать, что на старости лет, ныряя в лакуны, я попаду в свой век, не приходится. Слишком далеко я застрял. Не хватит никакой жизни, чтобы вернуться «своим ходом»!

— А сигнал своим ты не можешь послать?

— Сигнал? Я только этим и занимаюсь теперь, Славик, что шлю сигналы. Пока безрезультатно.

— Можно посмотреть, как ты это делаешь?

— А пожалуйста! Смотри.

И он извлек из нагрудного кармана ветровки серебристую коробочку. Ее гладкая поверхность отбрасывала в наступивших сумерках мерцающие неземные блики. Он помедлил секунду-две, словно еще сомневался в чем-то, и поднял руку над головой. Глаза закрыты, лицо сосредоточенное — каратист перед схваткой!

Его товарищ с любопытством взирал на происходящее.

— В мороз, в дожди и грязь безотказна наша связь! — ухмыльнулся он. И добавил: — Я в радиовойсках служил, морзянку, Толян, назубок знаю!

— На небо смотри, радист! — бросил тот.

— Ах, мать твою…

В угасшем небе выступили тут и там бледные звезды, но еще алели высокие перистые облака, отражая свет закатившегося солнца. На фоне потемневшей синевы загадочный диск надвигался из зенита прямо на них, как огромная черная сковорода. Они сидели точно зачарованные, глядя на это беззвучное приближение. Немая тишина звенела над заколоченными домишками Шанхая. Где-то неподалеку протяжно и тоскливо завыла собака, наверное, вспомнила съехавших хозяев. А может, несчастная шавка была напугана.

— Получилось, получилось! — кричал пьяный Славик. Внезапно он замолк, могло показаться, что его охватил невообразимый ужас. Побелевшими губами бормотал: — Так, так, замечательно… А меня, значит, «в поликлинику на опыты»… Спасибо, Толян, бомж гребаный!

— Да успокойся ты! Сейчас улетит.

И действительно, «тарелка» вдруг прекратила снижение. Огромная, как корабль-ракетоносец, она медленно вращалась, слегка наклонив днище, в каких-нибудь двухстах метрах над землей. Собачий вой доносился теперь со всех сторон. Внезапно черная громадина сорвалась с места, будто пришпоренная, и одним плавным скачком перенеслась в сторону нового микрорайона. Маневр был совершен в абсолютном безмолвии, если не считать собачьего хора. В безветрии ни один листок не шелохнулся на старой рябине, доживавшей свой век во дворе брошенного дома. Микрорайон располагался от Шанхая к западу. На фоне закатного неба отчетливо проступал черный силуэт, похожий на женскую шляпу. «Тарелку» в конце концов заметили обитатели бетонных муравейников. В окнах многоэтажек вспыхивал свет. Так прошло несколько минут. На асфальтовые крыши вдруг упали яркие лучи прожекторов; снопы света, лившегося сверху, с днища «тарелки», были радужно цветными, зрелище казалось почти праздничным!

Феерическое представление длилось недолго. Может быть, минуту или две. Затем прожекторы погасли. «Тарелка» взлетела к небу и стала быстро набирать высоту, пока не растворилась среди звезд. Теперь в многоэтажках зажглись все окна — видимо, обитатели микрорайона бурно обсуждали чрезвычайное событие.

Славик вытер тыльной стороной ладони вспотевший лоб.

— Ха, прямо как в том анекдоте: «Вот только не знаю, зачем заходил…»

— Анекдот бородатый, как ты сам. Лучше скажи, чего ты так струхнул, Славик?

— Смеешься, резидент хренов? — воскликнул тот. — Откуда мне знать, как у вас со свидетелями поступают? Может, на органы разбираете!

— Пожалуй, на твою печень очередь выстроится, алкаш.

— Только это меня и успокоило. А ты чего свою пикалку убрал? Они же пеленг даже не взяли.

— Запомни, Славик, НЛО не существует!

— А это что было? Глюки? Считай, полгорода на унитазы посадил — и «НЛО не бывает, Славик!».

— Это мираж. Голограмма. Собственно, плод моего воображения.

— Мираж?!

— Фотомуляж, если быть точным. Объемное изображение, вставленное в «рамку» силового поля.

— Твоя игрушка? Здорово!

— Дипер — не игрушка. Я воевал с ним. Если хочешь знать, я в человека выстрелить не могу — прививка, о которой я тебе говорил. Командиру я сказал, что псих, напомнил, где меня подобрали, поэтому шмассер мне не доверили. Зато я устраивал фрицам такие представления, настоящий театр теней! Те палили либо в воздух, либо по своим же. Из рейдов мы возвращались практически без потерь. Правда, мне пришлось кое в чем раскрыться командиру. Ему я поведал, что я инженер, работал в области новейшего кино, и «волшебный фонарь» — одна из разработок.

— Поверил?

— Во всяком случае, с расспросами больше не приставал. И другим запретил. Видно, что-то почувствовал, лейтенантик мой! Он ведь окончил до войны физмат.

Славик передернул плечами.

— Мороз по коже, как подумаю, сколько вас, «девочек из будущего», по миру бомжует!

— Почему девочек?

— Это книжка такая. Фантастика.

— Ясно. Только ты ошибаешься. Дипер давно бы пискнул, появись сейчас в вашем времени кто-нибудь вроде меня.

— А кто же тогда америкашек «тарелками пугает»? Пушкин? Я где-то читал, что у них, у американцев, это дело изучается серьезно. Наука есть — уфология. Слышал о такой, Толян?

Тот усмехнулся:

— Наука — это хорошо. Подкину им в поощрение еще три-четыре «тарелочки». Пусть изучают феномен!

— Зачем тебе это?

— Славик, ты вот книжки читаешь. Приключенческие. Что делают люди, потерпевшие кораблекрушение и оказавшиеся на необитаемом острове?

— Бросают в море бутылки с запиской!.. О, я понял! Эти твои миражи-муляжи могут плавать по времени, как бутылки по океану. Верно?

— Не совсем. Фотомуляжи перемещаются вдоль магнитных силовых линий планеты. Я создаю их в Утонске, и они разлетаются по всему миру. К сожалению, «тарелки» не существуют долго — разряжается силовое поле.

— Гм-м. Тогда какой смысл людей пугать?

— Понимаешь… НЛО — это сенсация. Газеты трубят! Статьи журнальные появляются! Вон, ты говоришь, книги по уфологии… Представь себе, что какой-нибудь скрупулезный историк из моего времени сидит над пыльными архивами. И вдруг — это! Мои «тарелочки»! Историк смекнет, что здесь что-то не так. Не могли люди двадцатого столетия создать подобные вещи! Возможно, что снарядят экспедицию. Вот почему я так экономлю энергию в дипере.

Он умолк, вопрошающе взирая на товарища. Тот, хлебнув из кружки, пожевал мокрыми от браги губами.

— Фантастика! — пробормотал бородач. — Славик Федотов собственными глазами видел звездный корабль! Писаки-фантасты могут отдыхать!

— Это не звездный корабль был, Славик.

— Да? Жаль. Значит, суперсамолет. Все равно интересно.

— И не самолет.

— Толян, ей-ей, ты не волнуйся. Славик Федотов умеет хранить тайны!

— Да нет тут никакой тайны, Славик. Ты видел обыкновенный янгер в масштабе один к двум тысячам.

— Ян…

— Янгер. Промышленное производство этих штучек было налажено как раз накануне моего старта. Так уж совпало.

— Черт возьми! Ты хочешь, чтобы у меня закипели мозги!

— Я же тебе говорю — это янгер, «омолодитель лица». Ни одна уважающая себя женщина не выйдет из дома, не имея янгера в сумочке. Точно так же, как ваши дамы не отправятся в гости, на работу или в театр без губной помады!