Искатель, 2006 №12

МАТЬ-И-МАЧЕХА

— Товарищ следователь, товарищ следователь, — плаксиво канючила хозяйка Дома свиданий и теребила Горшкова за рукав. — Только не пресса, умоляю вас! Ведь я не виновата, и девочки тоже, такое проклятое время, надо как-то жить, особенно нам, женщинам, трудно. У меня все документы в порядке, за регистрацию в горсовете заплачено, и медкомиссия обязательно…

— Да при чем тут это? Я не вашу деятельность собираюсь расследовать, а смерть одной из ваших девочек. Не мешайте работать. — Он вежливо отстранил изящную тушу Матильды Матвеевны Зиловой.

Собирались отпечатки, окурки и другие вещдоки. Щелкал фотоаппарат. Следственная группа из прокуратуры работала, как всегда, четко и слаженно, используя минимум фраз. Горшков, сожалея, смотрел на залитое бледностью лицо сравнительно молодой женщины с бледно-розовой помадой на губах. В ее широко открытых глазах застыл ужас. На трупе было темно-коричневое платье с глубоким вырезом и никаких украшений.

— Скажите, гражданка Зилова, покойная носила украшения?

— Я видела только старинное кольцо с изумрудом в виде гробика на правой руке. Уверена, очень дорогая вещь.

Горшков вынул лупу, наклонился.

— Да, след от кольца есть. Но где оно?

— Она никогда его не снимала. И вчера вечером оно было на пальце, — заявила хозяйка. — Неужели украли? Но кто?

— Будем выяснять. — И он обратился к судмедэксперту: — Борис Николаевич, что скажете?

— Похоже на самоубийство. По внешним признакам — мгновенная смерть, сдавлена сонная артерия. Но! — Он задумался. — Есть одно «но». Способ повешения нетипичный для женского пола. К тому же отсутствие письма или записки… Насколько я знаком с женской психологией, они склонны к излишней драматизации чувств. И уж если решаются расстаться с жизнью, то стараются сыграть свой последний спектакль в мелодраматическом ключе. Хотя исключения бывают: состояние аффекта или сильное алкогольное опьянение. Все это надо проверять. Может, была ссора, даже скандал. И, как результат или итог, самоубийство. Наличие алкоголя мы установим, а остальное… Я слышал, кольцо исчезло?

— Пока не обнаружено.

— Тогда возможна инсценировка. Набросили удавку и уже мертвое тело привязали к трубе парового отопления.

Горшков воскресил в памяти недавно увиденное: покойная, опираясь спиной о стену, сидела на полу в ванной, вытянув ноги. Голова со свесившимися налицо волосами была опущена к правому плечу. Белый шелковый прочный шнур, дважды облегавший шею, был привязан к нижней трубе, называемой полотенцесушителем. Группа закончила осмотр места происшествия, труп унесли, все уехали, а Горшков, опечатав комнату, направился вслед за хозяйкой в ее апартаменты. Как выяснилось в разговоре, после смерти мужа Зилова унаследовала кое-какие средства, на которые смогла арендовать второй этаж небольшой гостиницы, расположенной на окраине города, — здание-особняк еще дореволюционной постройки. Наняла рабочих, сделала мелкий косметический ремонт и гостеприимно распахнула двери для богатых клиентов.

Во всем, что касалось служащих и гостей, соблюдалась крайняя осторожность, если не сказать — конспиративность. Зилова дала объявления в нескольких популярных изданиях: «Для интересной, хорошо оплачиваемой работы требуются молодые и зрелые женщины любой национальности. Желательно одинокие». Недостатка в жаждущих хорошо оплачиваемой, пусть даже неинтересной работы, не оказалось. Но отбор был жесткий — на конкурсной основе. В итоге контингент из десяти девушек и женщин подобрался на любой вкус. Молодые и не очень, полные и худощавые, блондинки и брюнетки, русские, украинка, еврейка, чувашка, эстонка и даже китаянка. Краткие сведения о себе — на всякий случай — они изложили в письменном виде и отдали на хранение Зиловой. Она держала их «личные листки» в сейфе. Каждая поступившая на службу принесла цветное фото, и каждой было дано прозвище — по названию цветов. Список служебных или домашних телефонов хранился также у хозяйки.

В случае болезни, командировки, отпуска или каких-либо других непредвиденных обстоятельств служащая Дома свиданий обязана была сообщить заранее Матильде Матвеевне или, как моментально и метко кто-то из девушек окрестил ее, Мат-Мат, или с подковыркой — Мать-и-мачеха. Тоже цветок. Таким образом, побочное, но прибыльное занятие проституцией удавалось, по крайней мере, до сих пор, хранить в тайне ото всех: от близких и сослуживцев. Друг о друге они также ничего не знали.

Дом свиданий существовал и благополучно процветал уже четвертый год. Цены за услуги были довольно высокими и повышались по мере инфляции. В сейфе у Мат-Мат всегда были запасы сигарет и спиртного — на любой вкус. Клиенты были не с улицы — по звонку, по записке — от посредников, имевших свою долю и работавших завзалами в ресторанах, администраторами в гостиницах. Менялись служащие, менялись клиенты, и все шло тихо-мирно, как и положено в добропорядочном доме с такой милой, приветливой, услужливой хозяйкой, хотя она и драла три шкуры за все: за услуги девочек, за дополнительные услуги.

И вот как снег на голову — эта смерть. И что ей взбрело в голову повеситься здесь, а не в своей квартире? Такая молодая, такая красивая… Может, убийство? Мат-Мат даже в жар бросило, хотя в комнате было прохладно, из форточки лился свежий утренний воздух.

— Добропорядочный дом, говорите. Да-а-а… — вздохнул Горшков. — Возможно, внешне все так и выглядело. А что было внутри? Я имею в виду в душе ваших служащих? Не испытывали ли они угрызений совести, занимаясь постыдным ремеслом, живя двойной жизнью?

Зилова глянула на него с нескрываемой усмешкой.

— Они что — дети несмышленые? Не знали, на что шли? Силой я никого не принуждала. Любая из них в любое время могла отказаться от работы, предупредив меня, как мы договорились заранее, за две недели, чтобы я успела подыскать замену. У нас, как и в госучреждениях, существуют свои, хотя и неписаные, правила.

— Например?

— Ну… Не заводить постоянных отношений с клиентами вне стен нашего Дома.

— Так строго?

— Да, пришлось пойти на подобный запрет — для блага самих же девочек. Ведь прежде всего они заинтересованы в сохранении тайны их занятий во внерабочее время.

— Так, с вашим бизнесом все более или менее ясно, у меня лично претензий нет. С какого времени служила у вас Маргарита Сергеевна Павлова?

— Примерно с полгода прошло. Я дам вам ее личный листок. — Зилова выбралась из кресла, открыла сейф, достала стопку бумаги, перелистав, выбрала один лист и протянула следователю.

— Вам приходилось с ней беседовать? Как часто? Что вы можете сказать о характере этой женщины?

— Никаких интимных бесед, никаких лишних сведений о наших служащих — это тоже входит в правила. Если клиент выбирал ее фото, назначал день и час, я сообщала ей по телефону за два дня до назначенного свидания.

— А деньги? С кем рассчитывался клиент? С ней или с вами?

— Ну, разумеется, со мной. Их заработок вручался им один раз в месяц.

— А мог ли клиент заплатить дополнительно — самой женщине?

— Ну, я не знаю. Это их личное дело — его и ее. Запрета во всяком случае в наших правилах не было.

— У вас есть квартира помимо этой комнаты?

— Да, в ней живет моя дочь с зятем и внуком.

— Значит, вы постоянно проживаете здесь?

— Конечно, нет. Здесь я работаю, бываю утром до обеда, принимаю заказы, сообщаю служащим, по вечерам собираю деньги, иногда выдаю сигареты или спиртное. Ночую дома. Видите ли, мне не хотелось бы, чтобы мои близкие люди знали о моем бизнесе. Они могут неправильно понять, дочь я воспитала в строгих нравственных устоях.

— Простите, а вы кто по специальности?

— Педагог. Я работала воспитательницей в детском саду. Двадцать пять лет безупречной службы, сплошные благодарности.

Горшков на секунду потерял дар речи, прокашлялся и сипло выдавил:

— И как же вы… после детей…

— Могла перейти на проституток? Не это ли вы хотели сказать? — На миг холодная циничная усмешка исказила ее привлекательное лицо добродушной матроны и матери семейства.

— Ну… может, не так резко… — промямлил Горшков.

— Может, и резко, зато самая суть. — Ее взгляд неожиданно стал жестким и злобным: — Людишки-то с малолетства склонны к пороку. У детей он виднее, у взрослых скрыт под толстым слоем общественной морали. Не раз я наблюдала порочные наклонности детей, их игры в папу-маму…

— Да, у вас, вероятно, накопилось много наблюдений, — неприязненно перебил Горшков, — за столько-то лет! Ну, а если бы ваша дочь пришла вдруг наниматься на «интересную, хорошо оплачиваемую работу»?

Зилова негодующе замахала руками.

— Я же вам сказала, она не такая, и она не нуждается в деньгах. Я ни в чем ей не отказываю! Она никогда бы этого не сделала!

— Берет же она ваши грязные деньги.

— Она не знает! И почему вы называете деньги грязными?

— Потому что ремесло грязное и постыдное!

— Грязное, когда под забором или в кустах, а в моем доме — чистые простыни, здоровые женщины…

«Господи, какое чудовище! Для нее что простыни, что люди — все вещи. Уверен, что изо всех ее служащих, может, одна занимается проституцией по испорченности своей натуры, а другие… Что же происходит в мире?»

— Мы, однако, отвлеклись. Где хранятся ключи от комнат?

— У каждой служащей есть дубликат ключа. Вы, вероятно, обратили внимание, что двери комнат пронумерованы? На каждом ключе — бирочка с номером. Ночуют здесь служащие крайне редко. Если все же такое случается, они, уходя, запирают дверь своим ключом. Около восьми приходит уборщица, она работает внизу, в гостинице, а у меня подрабатывает. Я в это время всегда на месте. Если меня по какой-то причине все же нет, у нее есть ключ от моей комнаты. А связка — вот она, — и Зилова показала на поверхность сейфа, где действительно лежали ключи.

— Кто обнаружил тело?

— Я. То есть мы. Мы с уборщицей. Она взяла у меня, как всегда, связку ключей и начала работу. Я собиралась спуститься в ресторан позавтракать, там в это время уже пусто. Прошло несколько минут, она стучит, входит и говорит, что третья комната не отпирается — похоже, что закрыта изнутри. Я говорю, этого не может быть, и мы вместе с ней идем и пытаемся вставить ключ. Действительно, ключ не вставляется. Тогда мы отпираем соседнюю дверь, открываем балконную дверь и выходим на балкон. Вы же видели, что балкон идет вдоль всей стены здания и разделен лишь низкими перегородками?

— Да, видел.

— Мы перелезли через перегородку. Балконная дверь оказалась открытой.

— Это часто бывает?

— Я не обращала внимания. Ни к чему как-то было. Хотя вроде советовала девочкам запирать дверь.

— Итак, вы вошли?

— Да, я вошла первой. Тетя Нюра осталась стоять на пороге. Я прошла к двери, проверить, не сломан ли замок. Смотрю, а в двери ключ торчит. Мне что-то не по себе сразу стало, еще подумала, как же Павлова вышла из комнаты. Мне и в голову не могло прийти, что она…

— А почему вы решили, что ее нет в комнате?

— Мы стучали в дверь, звали ее по имени… И кровать пустая, покрывало на полу валяется…

— Девочки ваши даже постель за собой не заправляют?

— Маргаритка как раз заправляла. А некоторые… Роза, Лилия аристократок из себя корчат. Я им не раз замечания делала, а им хоть бы что. И вот эта постель… Я толкнула дверь туалета: пусто. Дверь в ванную открылась не полностью, и я увидела ее ноги. Зажала рукой рот, другой замахала тете Нюре. Она худенькая и протиснулась внутрь. Я увидела, как она наклонилась, потрогала что-то и протиснулась обратно, стоит бледная, и губы трясутся. Я за плечо ее схватила и крикнула: «Что с ней? Пьяная? Спит? Без сознания?» А тетя Нюра шепотом: «Кажись, мертвая она, хозяйка». Тут я со страху чуть Богу душу не отдала. Потом опомнилась, схватила тетю Нюру за руку, потащила вон из комнаты — опять через балкон. Ну, и в милицию сразу же позвонила.

— Ключ в двери вы или уборщица трогали?

— Нет, нет, что вы! Как пришли, так и ушли, ничего не трогали. Что же я, дура совсем, и кино смотрю, и книжки читала, когда помоложе была. Да и страх обуял, хотелось поскорее из этой комнаты прочь…

— Скажите, Зилова, а ваши девочки все запирались, когда принимали клиентов?

— По-всякому бывало. Но чаще — нет. К ним ведь никто не мог зайти из посторонних, а сами они иногда выходили ко мне — кто за сигаретами, кто за вином. Ну, мало ли. У меня телефон, они звонили отсюда.

— Копия списка телефонов ваших служащих есть?

— Да, один экземпляр у меня под стеклом, а другой, на всякий случай, в сейфе. — Она опять поднялась, зашуршала бумажками.

— Придется попросить у вас и все личные листки, — твердо сказал Горшков.

— Но зачем? Они же все разбегутся после вашей милиции! Они же не виноваты! Они порядочные женщины, некоторые замужем… Вы же меня по миру пустите! — лицо от гнева пошло пятнами.

— Успокойтесь, Зилова. Если ваше заведение существует на законном основании, то вам бояться нечего. И потом, приглашать я их буду не в милицию, а в прокуратуру и, будьте уверены, сделаю это вполне корректно. Я же не могу приглашать к телефону Гвоздику, когда она Лидия Ивановна Гвоздева. Поняли?

— Да, да. Я как-то сразу не сообразила. Хотя я бы могла выписать на отдельный листок их имена, отчества, фамилии. Зачем вам остальные сведения?

— Повторяю, успокойтесь. Я не собираюсь читать им мораль, а тем более — сообщать по месту работы о побочном заработке. В мою обязанность входит расследовать уголовное дело, доказать, самоубийство это или убийство. Кто принимал клиентов вчера?

Зилова открыла записную книжку.

— Лилия, Роза, Незабудка и… — она замялась.

— Павлова Маргарита Сергеевна, — докончил за нее Горшков и сделал пометки в списке. — Ну, а теперь самое главное: кто был клиентом Павловой?

— Я его не видела.

— Неужели и клиенты ваши до такой степени законспирированы?

— Бывают изредка заказы по телефону.

— А как тогда насчет доверенных лиц?

— У нас существует пароль.

— О, интересно! К вам хоть агентов на выучку посылай, — съязвил Горшков, в дурном предчувствии долгих поисков самого важного свидетеля, человека, возможно, последним видевшего покойную в живых.

— Он сказал: «Говорят, у вас большой выбор цветов». Я ответила: «Не слишком большой, но есть». Он спросил: «Какие именно цветы вы можете предложить?» Я перечислила. Он назвал Маргаритку.

— Сразу? Больше ничего не сказал?

— Он сказал: «Маргаритку-Маргариту».

— За цветком он назвал женское имя?

— Может, мне послышалось. Может, он дважды повторил название цветка, чтобы я запомнила.

— Вы еще говорили?

— Да, я сообщила сумму гонорара. Он назначил день и час.

— А деньги? Вы говорили, что деньги принимаете вы.

— Исключения и тут бывали. Павловой я доверяла больше других. Она действительно была порядочной женщиной, ей никого не приходилось обманывать, она жила одна.

— Ваша конспирация явно не принесет пользы расследованию. Хорошо, на сегодня достаточно.

Судмедэксперт уже произвел вскрытие и писал заключение, когда Горшков вошел к нему в кабинет.

— Красивая женщина и здоровая. Хотя и обнаружил я пулевое ранение десяти-пятнадцатилетней давности. Тяжелое было ранение, но хирург, видно, мастер высокого класса. Ювелирная работа.

Горшков нетерпеливо поерзал на стуле.

— А как насчет главного, Борис Николаевич? Сама или помогли?

— Представляешь, дорогой, затрудняюсь. Способ меня смущает. Алкоголя ни грамма в организме, и вообще, по состоянию внутренних органов похоже, что непьющая. И это тем более странно и наводит на размышления. Редко трезвые женщины вешаются. Если это и самоубийство, то должно быть сильнейшее потрясение, вплоть до «черного ящика».

— Это когда человек совершает действия вроде бы сознательно, будучи на самом деле в отключке?

— Именно так, Жек. Помнишь тот случай с женщиной, упавшей с третьего этажа?

— Угу. Но вы меня не порадовали своим высокопрофессиональным заключением. Ищи теперь этого последнего свидетеля! А может, и убийцу. Хотя и доведение до самоубийства не исключено.

— А может, в прошлом этой женщины что-то отыщется? У многих ли есть пулевые ранения? Сколько ей лет?

— Тридцать три.

— Ну, вот видишь. Отними примерно пятнадцать. Совсем юная. Может, по какому делу проходила? Может, тогда не убили, а сделали это сейчас?

— Это, конечно, идея, но слишком долгий путь к истине. Попробую более короткий.

— Как знаешь!

…Четкий отпечаток правой мужской пятерни был обнаружен на двери, причем складывалось впечатление, что человек с силой давил на дверь. Зачем? Застрял ключ и он помогал себе рукой? Или опирался на дверь? Оказались те же отпечатки на балконной двери изнутри. И больше нигде. Может, он хотел выйти из комнаты, а его не выпускали? Но как и чем могла удержать мужчину хрупкая слабая женщина, какой была Павлова? Не силой же! Тогда, может, слезами и мольбой? Значит, следует допустить, что они были знакомы до свидания. Это может подтвердить и быстрый выбор мужчины, звонившего по телефону. Догадок в голове у Горшкова было великое множество. Но предстоял опрос трех женщин, потенциальных свидетельниц по делу. Кто-то из них мог что-то слышать, допустим, шум, ссору, или видеть, к примеру, клиента. А может, и саму Павлову.

ЛИЛИЯ

Вошедшая в кабинет обладала вампирической внешностью. Длинное туловище с развернутыми прямыми плечами венчала крупная голова с прямыми — на пробор — черными волосами. На алебастровой белизны лице сверкали темные глаза и краснел ярким пятном крупный рот. «Ого», — подумал Горшков и показал рукой на стул возле стола. Женщина села, закинула ногу на ногу, напряженно выпрямилась и сцепила руки на колене.

— Я вызвал вас в качестве свидетеля по делу Маргариты Сергеевны Павловой.

— Даже так? — прищурившись, женщина притушила взгляд. — Но я впервые слышу эту фамилию.

— А прозвище Маргаритка вам о чем-нибудь говорит?

— Ну-у… пожалуй… Я обязана отвечать? — Она недовольно прикусила нижнюю губу.

— Разумеется, это в ваших интересах. Если вы не хотите иметь дело с законом…

— Не хочу.

— Ваши фамилия, имя, отчество?..

Занеся анкетные данные в протокол, Горшков спросил:

— Когда вы последний раз посетили Дом свиданий?

— Вчера, то есть в воскресенье.

— В какое время?

— Как обычно, в двадцать один ноль-ноль, — в ее голосе прозвучал вызов.

— То есть? — не понял Горшков.

— Клиенты предпочитают этот час, чтобы не тратиться на ужин для двоих. За редким исключением.

— Когда тратятся?

— Да. Через хозяйку делают заказ на выпивку и закуску.

— Понятно. Как долго продолжается свидание? — Горшков задавал вопросы таким тоном, будто речь шла об обыденных вещах — о свидании, об интимном ужине вдвоем, а не о купле-продаже между мужчиной и женщиной.

— Это зависит от платежеспособности клиента. У нас тариф почасовой. Обычно управляемся до двенадцати, а то и раньше, если без выпивки.

«Какой цинизм», — подумал Горшков. Ему почти невозможно было представить, что интимные отношения как некое гармоничное завершение возвышенных чувств низводили до уровня работы — работы почасовика.

— А Зилова, ваша хозяйка, в тот вечер была у себя?

— Как обычно. Ведь она обирает клиентов и нас заодно, а потом без угрызений совести идет спать в семейное гнездышко.

— В какое время она уходит?

— Об Этом лучше спросите у нее. В разное. Возле гостиницы дежурят всю ночь два-три такси. Так что никаких проблем — ни ей, ни нам.

— А если клиенту понадобится выпивка? Он может где-то найти?

— Я могу пойти и взять у хозяйки.

— В тот вечер… в течение какого времени вы находились в свеем номере?

— Я пришла к девяти и ушла в одиннадцать.

— Вы встретили кого-нибудь на лестнице, в коридоре?

— А в чем, собственно, дело? Вы задаете странные вопросы. Что-то случилось с Марго?

— Я скажу вам позже. Случившееся не должно довлеть над вашими ответами. Кстати, почему Марго?

— «Королеву Марго» не читали? Банальное мышление.

«Она далеко не глупа. Жаль, если ничего не знает», — подумал Горшков.

— Итак, Лилия Эрнестовна?

— Секунду, я вспомню получше, — она откинулась на спинку стула. — Я пришла без четверти девять, клиент постучал ровно в девять, я взглянула на часы. Около десяти я выходила за сигаретами к Мат-Мат… — Она запнулась и поправилась: — Я хотела сказать, к хозяйке. Потом ушел клиент, и ровно в одиннадцать — я.

— Значит, кроме хозяйки, из знакомых вы никого не видели?

— Вы же понимаете, это не в моих интересах. Я стараюсь проскользнуть незаметно. К счастью, у нас под лестницей на первом этаже своя дверь, которая не запирается. Можно выйти прямо на улицу. Хозяйка позаботилась обо всем.

— А бывает так, что вы случайно сталкиваетесь с кем-то из женщин или с чужим клиентом?

— Бывает. Но мы обязаны делать вид, что незнакомы. Нам так удобно.

— А вы можете знать, у кого еще, кроме вас, назначено свидание, скажем, в тот же вечер?

— Это запрещают правила. Да и ни к чему нам. Мы же не коллектив, а кустари-одиночки. Я прихожу в назначенный час и знать не знаю, есть еще кто-нибудь на этаже, кроме меня. За исключением Мат-Мат. Нойс ней мы видимся лишь по необходимости.

— Значит, в тот вечер вы никого не встретили?

— Нет. Я бы запомнила, не месяц прошел.

— Скажите, а вы не заметили чего-нибудь необычного?

— Чего именно?

— Может, шум? Или слишком громкие голоса?

— Что вы! В нашем добропорядочном заведении это не принято. Все делается тихо и вполне пристойно. Мат-Мат — на стреме, она не допустит. И потом никто не заинтересован в гласности, то бишь в огласке. Клиенты — большие люди и наверняка семейные.

— А ведь, кроме вас, в тот вечер были еще три женщины и в то же самое время.

— Вот видите, а я и не подозревала. Погодите, а Роза случайно не была?

— А что?

— Она моя соседка слева. Может, мне показалось, но вроде я слышала звук открываемой балконной двери, ее двери, понимаете? У меня еще, помню, мелькнула мысль, не подглядывает ли она.

— Да, Роза была в тот вечер. И выйти она могла. Почему нет? Подышать свежим воздухом, посмотреть на звезды…

Лилия вдруг захохотала, да так неожиданно, что Горшков не договорил.

— Ну, уморили вы меня, товарищ милиционер. Это Розка-то на звезды?! Да вы ее видели?

— Пока нет.

— Это же типично восточная женщина — насквозь порочная. А вы — на звезды… — она снова хохотнула коротко. — Я скорее представлю ее присутствующей на казни — четвертовании, например. Или как у них там в Китае — глотку кипящим свинцом заливают… Вот на это она посмотрела бы с превеликим наслаждением!

— Вы так хорошо ее знаете?

— Совсем не знаю. Видела раза три.

— И высказываете такие жуткие предположения?

— Жуткие? В женщинах гораздо больше жестокости, хищных инстинктов, одним словом, звериного начала, чем вы думаете. А вообще, в каждом человеке живет убийца. Только один убивает другого, второй — себя, а третий предпочитает смотреть, как это делает кто-нибудь еще.

— А себя вы относите к числу подобных индивидов?

— Почему нет? Иначе я не гналась бы за острыми ощущениями. Материально я вполне обеспечена. Надеюсь, вы не занимаетесь расследованием пороков женской натуры?

— Слава Богу, нет! Послушав вас, станешь поневоле опасаться представительниц прекрасного пола.

— Встречаются и другие, спешу вас обрадовать. Кстати, Марго — выше всяческих похвал. Если вас полюбит такая женщина, как она, смело считайте себя счастливейшим из мужчин.

— Однако вы — человек крайностей.

— Как и любой другой, возвышающийся над безликой серой массой. Именно такие сочетают в себе самое возвышенное с самым низменным, о чем поведал великий психолог, а также инквизитор человеческой души Достоевский!

— С вами интересно беседовать, лучше бы не в этом кабинете и не по тому делу, которое послужило причиной нашей беседы. К сожалению, лучшая из женщин — это ваше мнение — мертва. Именно ее смерть явилась причиной нашей встречи.

Женщина будто окаменела, текли секунды, она оставалась неподвижной. Горшков забеспокоился: странная реакция на смерть совершенно чужого человека.

— Вам плохо? Может, воды? — он приподнялся со стула.

Она глубоко, прерывисто вздохнула, переплела пальцы рук, снова напряженно выпрямилась.

— Этого следовало ожидать, — наконец произнесла она устало и безнадежно.

— Не понял! — почти выкрикнул Горшков и вскочил со стула, обогнул стол и оказался перед сидящей женщиной.

Она горестно покачала головой.

— Боюсь, вы не о том подумали. Я всего лишь констатировала общеизвестную истину, что лучшие покидают этот лучший из миров намного раньше, чем худшие. Жаль. Но при чем тут наше гнездо разврата? Где она умерла? Какова причина ее смерти?

— В том-то и дело, что это произошло в тот воскресный вечер в ее комнате под номером три. Она покончила с собой. Или…

— Она могла это сделать, — перебила Лилия Эрнестовна.

— Но почему? Вы слишком категоричны.

— Она была на редкость цельной натурой, понимаете? Она могла осознать степень своего падения и не вынести этого. Не уверена, что вы поймете. Впрочем, какое это имеет значение теперь, когда ее нет в живых. Она отравилась?

— Нет. Павлова повесилась.

— Неужели? Но это меняет дело!

— Что вы имеете в виду?

— Тогда моя версия отпадает. Причина, скорее всего, не в ней самой, она не сделала бы этого в нашем борделе. Вероятно, в тот вечер она перенесла сильное потрясение, под рукой оказалась лишь веревка…

— Шнур, — уточнил Горшков.

— Не важно. Вам нужно искать клиента. Уверена, в нем причина ее поступка.

— Значит, вы ничем не можете помочь следствию?

— Как видите, — она развела руками и встала. — Я могу идти?

— Распишитесь, пожалуйста.

— О да! — она поставила размашистую подпись.

— Простите мое любопытство, можете не отвечать, если не пожелаете, но кто вы по профессии?

Женщина сверкнула глазами, мимолетно улыбнулась.

— Разумеется, не только порочная женщина. Я — кандидат психологических наук. До свидания.

Она ушла, а Горшков стоял посреди комнаты и растерянно улыбался.

Его давнишний напарник по расследованию убийств Арсений Дроздов из уголовного розыска принес показания уборщицы. Пока Горшков читал протокол, заполненный четким разборчивым почерком коллеги, Дроздов, покуривая, перелистывал протокол только что законченного опроса свидетельницы по прозвищу Лилия. Оба закончили чтение одновременно и посмотрели друг на друга.

— Это не ее я встретил на лестнице? В черном платье?

— Да, это она.

— Роковая женщина. А умна!.. Не чета моей бабе Нюре, — улыбнулся Сеня.

— Ну что ж, просвета пока не вижу. Мрак. Показания хозяйки и уборщицы полностью совпадают. Ничего не вижу, ничего не слышу, ничего никому не скажу. Великолепная норма поведения в экстремальных ситуациях. А нам что прикажете делать? Нам-то нужно как раз обратное, чтобы кто-то видел, слышал, знал!

— Многого хотите, Евгений Алексеич. Может, вам еще и ключ от квартиры, где деньги лежат?

— Когда ты только повзрослеешь, сыщик! А ты обратил внимание, что и Лилия Эрнестовна — она, кстати, психолог — высказала предположение о сильном потрясении?

— А кто еще говорил?

— Борис Николаевич.

— Это интересно. Двое совершенно разных людей!.. Какое будет задание?

— Хорошая улика — старинное кольцо. Но им еще рано заниматься. Возможно, она оставила его дома, или дала кому-то поносить, или заложила в ломбард. Если оно украдено, то есть снято с пальца трупа, что маловероятно или почти невероятно, то навряд ли вор или воровка побегут сразу продавать такую, судя по описанию, заметную вещь. Значит, так! Ты берешь на себя опрос Незабудки — Надежды Ивановны Зябликовой. Ее комната, кстати, слева от комнаты Павловой. Неужели и она ничего не слышала? Я займусь Розой. А потом вместе съездим на квартиру покойной. Санкцию на обыск я беру на себя. Да, тебе еще предстоит заняться отпечатками. Пожалуй, обоих — и Павловой, и неизвестного клиента. Вдруг обнаружатся в нашей картотеке? Вполне возможно, кто-то из них проходил когда-нибудь по делу. Помни о пулевом ранении. Вроде все.

— Бу сделано, шеф! Какой срок положите?

— Минимальный.

Несмотря на двойную дозу снотворного, веки не смыкались. Лилия, как проклятая, ворочалась с боку на бок, поднималась, шла на кухню, слегка покачиваясь — голова была дурная, а сон не шел, пила холодную воду, снова ложилась. Совсем чужой человек эта Марго, Маргарита Павлова. А вот поди ж ты! Неожиданная, нелепая, необычная смерть этой женщины совсем выбила из колеи. Странно то, что она думала не о той, которая умерла. Она думала о той, которая жива, — о себе.

С детства ей нравился ни с чем не сравнимый солоноватый вкус крови. Совсем маленькой, она порезала палец, сунула его в рот и начала сосать. Очнулась, когда мать схватила ее за руку и с ужасом крикнула: «Ты что? Зачем ты это делаешь? Никогда больше не смей! Слышишь?» Наверно, уже тогда, в тот самый момент мать поняла, что дочь получила дурную наследственность — от бабки-ведьмы. Родители Лилии были интеллигентами, а вот дядя по линии отца — простой деревенский мужик, правда, по тем временам довольно зажиточный. Уж если они резали свинью или корову, обязательно устраивали пир горой и обязательно звали всех родственников, а уж Лилиных родителей непременно. И пили кровь — горячую, дымящуюся. И Лилька стояла как хмельная, с затуманенным взглядом и окровавленным ртом посреди двора и наблюдала вакханалию взрослых — людей-кровопийц. И ей нравилось. А мать с отцом, конечно же, не прикасались ни к чашке с кровью, ни к вину, старались быть незаметными и незаметно же улизнуть со двора и дальше — к автобусу и вон из этого вертепа. Мать тащила за собой упиравшуюся Лильку.

Повзрослев, Лилия поняла, что ей самой не справиться с жаждой крови. Не то чтобы она любила кровавые зрелища, нет, ей просто хотелось изредка попить крови, ее тянуло, как алкоголика к спиртному, наркомана к наркотику. Она закончила медучилище и получила доступ к человеческой крови, когда устроилась лаборанткой в донорский пункт. Потребности ее стали возрастать и объяснять потерю флаконов с кровью было нелегко. Никому, конечно, и в голову не могло прийти, что молодая красивая лаборантка опустошает флаконы, утоляя жажду крови, испытывая при этом кайф. Решили, что она продает. Ей пришлось уволиться. Работала где придется, пытаясь справиться в одиночку с пагубной страстью. Стала изучать психиатрию, прочла множество книг. Можно сказать, приобрела еще одну специальность — психиатра. Но ни в одной из книг не нашла симптомов своей болезни. Случайно прочла учебник психологии, заинтересовалась внутренней сутью человека, в это же время открыла для себя Достоевского.

Поступила в институт, потом кандидатская и радостная мысль, что она здорова.

От радости вышла замуж. Первые месяцы все шло нормально, и вдруг однажды — в минуты интимной близости — она ощутила непреодолимое желание попробовать кровь своего мужа. Она неожиданно укусила его, он вскрикнул, показалась кровь. Он пытался оттолкнуть ее, но она бросилась на него, приникла к ранке и жадно начала высасывать теплую кровь. Мужу все же удалось освободиться из ее цепких сильных рук, он сбросил ее с постели, вскочил сам и, охваченный непонятным бешенством, стал пинать ее, приговаривая: «Ах ты, тварь! Кровопийца! Вампирша! У-у, зверюга!» Он будто взбесился, хотя до этого и пальцем не тронул, слова дурного не сказал. Возможно, с ним произошла обратная реакция. Она, когда пила кровь, испытывала блаженство, он, лишаясь крови, пришел в бешенство. Тут же собрал вещи и ушел, благо у него была собственная квартира. Лилия в ту ночь перенесла сильное потрясение, поняв, что она неизлечимо больна, и, возможно, больна психически.

Когда на мясокомбинате появилась новая завлабораторией, все в один голос потрясенно ахнули. С такой красотой и в такой скотомогильник! Но вскоре привыкли и даже стали гордиться, что Лилия Эрнестовна не брезгует простым рабочим людом — изредка и словом перемолвится. А уж молоденькие лаборантки были вообще в отпаде от новой начальницы. Она ни капельки не брезговала кровью! Так все и наладилось. Вот только плоть требовала своего — особенно теперь, в зрелом возрасте. О том, чтобы спать с мясниками, не могло быть и речи. Так низко она бы не пала. Ходить по питейным заведениям — увольте! Ниже нашего, «скотского», достоинства. Она находила особую прелесть в уничижении. Гордыня была у нее непомерная от бабки — ведьмы, ясновельможной панны.

И вдруг — объявление! Лучшее и вообразить трудно. Потребности у нее не бог весть какие, так что и здесь все устроилось замечательно. Да и деньги были не лишние, ибо владела Лилией еще одна незначительная страстишка: она имела изысканный вкус и любила красивую одежду. Даже сегодня, направляясь в прокуратуру, не отказала себе в удовольствии в будний день надеть черное бархатное платье с глухим воротом. И произвела-таки впечатление, как и задумала. Все пялились, начиная с постового у входа в здание.

«Ну и что? Все у тебя есть — и красота, и ум, и свобода. А вот души нет. Вместо нее бес поселился и крови требует — ненасытный!» Разумом Лилия понимала, что больна, но поверить в это ни за что не хотела. Если поверить — психбольница до конца дней обеспечена. Кто же оставит кровопийцу на воле? А вдруг болезнь с возрастом начнет прогрессировать? Вдруг захочется крови младенцев? Слышала когда-то о секте изуверов, члены которой, перерезав ребенку горло, подвешивали его вверх ногами, собирая кровь в емкость. И пили потом. И о сатанистах слышала. Больные это все люди, конечно. Но ведь и она больна! Где гарантия, что она не переступит грань? И ей захочется украсть младенца, зарезать его и напиться всласть сладко-соленой человеческой крови! От одних мыслей можно с ума сойти. Чтобы не думать длинными, одинокими вечерами, она и пила снотворное.

Лилия задумчиво высыпала на ладонь горсть таблеток. «Счастливая Маргарита, разрешила все свои проблемы. Вот только повесилась зря, надо было отравиться. Эстетичнее. Хотя — о чем я? Для Господа-бога все едины. — Она усмехнулась жестко: — Во мне бес, а я о Боге. Эх, Лилия, девочка Лилька, порочная ты натура — до мозга костей. Хуже нет женщины-циника. Нет, смерть меня еще подождет». Она аккуратно высыпала таблетки обратно во флакон, оставив две. Пошла на кухню, разжевав, запила водой. «Авось, не подохну», — подумалось бесшабашно.

НЕЗАБУДКА

Порог робко переступила худенькая, невзрачная, как полевой цветок, женщина-подросток.

— Проходите, садитесь, — Дроздов сделал строгое лицо, хотя ему почему-то захотелось улыбнуться, уж больно испуганный вид был у свидетельницы Зябликовой.

Она робко примостилась на краешек стула, как примерная школьница положила руки на сдвинутые колени ладонями вниз. «Господи, и эта туда же», — с досадой подумал Дроздов, глядя на худенькие, в голубых прожилках руки, на бледное, в мелкой сетке морщинок лицо с блеклыми, будто выцветшими голубыми глазами. Белокурые волосы тонкими прядками спадали на худенькую, почти детскую шею.

— Имя, фамилия, отчество?

Она покорно, с готовностью ответила, даже не поинтересовавшись, зачем ее вызвали в милицию.

— Гражданка Зябликова, вы посещаете Дом свиданий, расположенный на втором этаже гостиницы «Восход». Когда вы были там последний раз? — подавляя невольно возникшую жалость, он говорил излишне сурово, и сам это сознавал.

Женщина не просто покраснела, ее лицо будто занялось пожаром, на глаза мгновенно навернулись слезы.

— Кто вам сказал? Зачем? — зашептала она. — Разве я делала что-то незаконное? Она сказала, что никто не узнает… О боже, боже!

— Надежда Ивановна, успокойтесь, пожалуйста! Разве я предъявил вам обвинение? — он заговорил мягко, увещевательно, будто с малым ребенком.

— Да, да, простите… я так растерялась. — Она достала из кармана серенького короткого пиджачка маленький носовой платок, промокнула щеки, глаза. — Простите, это так неожиданно. Я что-то не так сделала?

— Речь не о вас. Вернее, не о вашей работе, то есть не о вашем занятии, — Сеня совсем запутался. — Короче, меня интересует все, что вы можете сказать о Маргарите Павловой.

— А кто это? — ее удивление прозвучало искренне.

— Ее прозвище Маргаритка.

— А-а-а, у нее карие глаза и светло-каштановые волосы и еще кольцо с зеленым камнем. Да? — видно, она вполне оправилась от испуга.

— Да, таковы ее приметы. Как хорошо вы ее знали?

— Я вообще ее не знала. Видела мельком раза два. А кольцо в глаза бросилось, когда однажды она спускалась по лестнице впереди меня и держала руку на перилах.

— Так когда вы были в том доме последний раз?

— В воскресенье вечером.

— А точнее? В котором часу пришли и когда ушли?

— Пришла в восемь, а ушла в полдесятого.

— Вы кого-нибудь встретили на лестнице или в коридоре?

— Нет. Хозяйка назначает время так, чтобы мы не встречались.

— Разве не клиенты выбирают время?

— Точно не знаю, но, по-моему, они тоже не хотят с кем-то встретиться.

— Как же вы разминулись с Павловой? Вы вполне могли встретиться! У нее было назначено свидание в девять тридцать.

— Но она наверняка пришла раньше! Мы всегда так делаем, приходим на десять-пятнадцать минут раньше, чтобы поправить прическу, подкраситься. Не будет же клиент ждать под дверью. Это не положено по правилам.

— Ах, вот как! У вас есть правила внутреннего распорядка?

Она не заметила почти нескрываемой иронии и утвердительно кивнула.

— А клиент? Ее клиент?

— Ой, подождите! — она покусала ноготь. — Вспомнила! Я запирала дверь, когда кто-то прошел за спиной. Я сразу подумала, что мужчина, хотя ступал он легко и неслышно…

— Что же навело вас на мысль, что прошел он? Не она.

— Сильный запах табака. Он стукнул в дверь к Маргаритке, я повернулась, чтобы идти…

— Неужели вы совсем нелюбопытны?

— Не очень, правда! Да и не положено у нас. Не знаю даже, что меня дернуло слегка обернуться, — она явно чувствовала неловкость от своего признания.

— Вы видели его? — с волнением спросил Сеня.

— Мельком. Он уже входил. Я сразу отвернулась.

— Но хоть что-нибудь можете сказать о нем? Высокий, низкий, худой, толстый, в костюме, в плаще, в шляпе, в кепке, лысый, длинноволосый…

— Я попробую. Боюсь напутать, у меня плохая зрительная память, — она замялась. — Вроде довольно высокий, скорее худощавый, но не худой, в темном пиджаке, волосы как бы ежиком, профиль красивый. Все! Хозяйка свет экономит, в коридоре всего две лампы дневного света. Так что много не разглядишь.

— Однако! За секунду-две, что вы его видели, и выдать такой портрет! — Сеня восторженно щелкнул пальцами. — Блеск! Хотя таких мужиков — пруд пруди. Но, по крайней мере, есть свидетель, что клиент вошел. Та-ак!

— А теперь вы можете сказать, что случилось и с кем? — ее лицо снова стало испуганным.

— К сожалению, не только могу, но обязан. Павлова найдена мертвой.

— Какой ужас! Он убил ее?! Но за что?

— Скорее он был последним, кто видел ее живой. Она покончила жизнь самоубийством.

— Какая смелая! И сильная. Я бы никогда не решилась.

«У разных людей — разные мнения о смерти, да еще какие разные! Если жизнь — наказание, то смерть — избавление. Кто это сказал?» — промелькнуло в мыслях.

— У меня все. Пока. Распишитесь вот здесь.

— До свидания. Какой ужас! — И Зябликова, сгорбившись, вышла из комнаты.

«Пусть он убьет меня, но ноги моей больше не будет в этом доме. Не могла такая молодая и красивая женщина покончить с собой. Он убил ее. Этот милиционер скрыл от меня правду. А вдруг этого мужчину поймают? И мне придется опознавать? Да я от страха умру! Зачем я только сказала, что видела его? Растяпа! Но я даже не подозревала, зачем ему все это надо! Мало ли для чего вызывают в милицию». Ноги еле держали, а она шла и шла, боясь остановиться и упасть. Зачем она идет домой, где и стены ненавистны из-за этого гада? Если бы не дети…

Надежда вышла замуж за своего фабричного парня. Несколько лет жили душа в душу, растили двоих детей — Ваську и Зинку. Пока не появились друзья, пьянчуги отпетые. А Гриша оказался слабохарактерным и безотказным. И покатилось их семейное счастье под гору, да с такой жуткой скоростью, что и остановить, задержать невозможно было. Стал Гриша прогуливать, получать меньше; то, что получал, оставлял в пивнушках, которых в избытке было по всему их фабричному поселку. Мантулила она за двоих, света белого не видела, а ему — хоть бы хны. Утром винится, а вечером опять в стельку пьяный приползает. Дошли ее мольбы ночные, видать, до Бога, но не так он помог ей, как просила. Обмывали на работе чью-то премию, пошел Гриша домой да забрел по ошибке в цех, где клей варили, споткнулся, упал в чан с готовым клеем — и умер.

Чем Надежда мужиков привлекала, она и сама не знала, но липли они к ней сильно. Пить она не приучилась, не могла забыть, что водка счастье ее сгубила, а вот с мужиками свыклась. Но надо честно сказать, относились они к ней с уважением и помогали, чем могли. И бабы ихние ее не корили, не стыдили, рассуждая здраво, пусть уж лучше со своей фабричной гульнут, чем с городской простигосподи, которая все карманы вывернет. Да вот откуда ни возьмись, появился в поселке мужик чужой, залетный, при костюме, при галстуке, при запонках. А манеры! А походка! И непьющий! И некурящий! И матом — ни-ни! Прямо ангел с небес спустился да и только. Погулял маленько с девчатами чинно и пристойно да и к ней, к Надежде, пожаловал.

Она подумала, счастье привалило. Оказалось: горе. Сутенером был по своей щедрой натуре на чужой труд Тихон свет Антипович. Даже в ЗАГСе не постеснялся расписаться с Надеждой, когда разведал, каким успехом она у особей мужского пола пользуется. Не поленился поменять комнатенку в фабричном поселке на коммуналку в городе и как законный супруг в ордер вписался. Зинку по-хозяйски в детдом определил, Ваську приспособил бутылки собирать, ну а для жены родной клиентов поденежнее подыскивал. Пил, конечно, любил покуражиться, но чтоб хоть пальцем тронуть — ни-ни! Повторял часто: «Твое лицо — это вывеска. А вывеску какой хозяин портить будет?»

Давно Надежда поняла, что жизнь под откос пошла. Но выхода не видела. Лишь ненависть в груди клокотала к мучителю. Сколько раз в уме замышляла убить Тихона, Тихонького, как он ласково называл себя! Но смелости не хватало. О том, чтобы самой умереть, и думать не думала. А дети? Зинка с Васькой? Разве могла она их на этого ирода оставить? Чтобы он из Зинки шалаву сделал? Да никогда в жизни! В сладостных мечтах об избавлении от мужа-пиявки и проводила Надежда мучительно-долгие бессонные ночи. Благо по утрам ей не нужно было спешить на службу. Ее рабочее время начиналось вечером.

РОЗА

Роза была настоящей китаянкой — представительницей загадочного, таинственного и неодолимо влекущего Востока, загадку которого хотелось разгадать, тайну открыть, а влечению поддаться с головокружительным восторгом.

Горшков, проставляя в официальном бланке протокола анкетные данные, исподтишка изучал неподвижное лицо женщины, не имеющей возраста. По году рождения ей минуло двадцать семь. Но по лицу можно было дать и семнадцать, и тридцать семь. Малейшее колебание — вот она чуть-чуть сдвинула к переносице тонкие, в ниточку, брови, прорезалась морщинка — и лицо мгновенно постарело.

— Роза Петровна, пожалуйста, назовите дату вашего последнего посещения Дома свиданий.

Ее раскосые глаза сузились, ноздри короткого плоского носа затрепетали, и гневная гримаска исказила бутон пухлого чувственного рта.

— Это мое личное дело, — твердо заявила она.

— Увы, — Горшков сочувственно вздохнул, — вы были бы совершенно правы, если бы… Одним словом, вы являетесь свидетельницей по делу Маргариты Сергеевны Павловой, по прозвищу Маргаритка, и по существующему законодательству обязаны отвечать. Итак?

— Свидетельницей или предполагаемой свидетельницей? — уточнила она.

— Такого термина в следственной работе нет. Давайте не отвлекаться.

— В воскресенье вечером.

— Уточните время прихода и ухода.

— Пришла к восьми тридцати, ушла в полдвенадцатого.

— Прошу вас хорошо подумать и вспомнить, не встретили ли вы кого-нибудь из знакомых по пути в свой номер и обратно?

— Вы имеете в виду знакомых вообще или определенный круг лиц?

«Ну и штучка. Палец в рот не клади, отхватит всю кисть. Похоже, вознамерилась захватить инициативу в свои изящные ручки», — после лица Горшков обратил внимание на маленькие, почти детские руки женщины.

— Вы поразительно точно сформулировали мой вопрос. Именно круг определенных лиц.

— Предпочитаю не встречать таких лиц там, где это не положено или мне не хочется. При желании всегда можно избежать ненужных, а иногда и чреватых последствиями столкновений…

«Однако ловко она увернулась от краткого и точного ответа: да или нет. Что бы значила эта ее теория об уклонении от ненужных встреч? А может, она подразумевает умолчание?» — подумал Горшков и перебил:

— Простите, а не могли бы вы ответить на вопрос, не относящийся к нашему разговору?

— Смотря какой, — в ее взгляде мелькнула растерянность.

— У вас высшее образование?

— Нет, а что?

— Спасибо, ничего. Значит, вы никого не встретили?

— Никого из тех, кого вы подразумеваете.

— Тогда, может, вы слышали какой-то шум, громкие голоса? Что-нибудь необычное?

— Ну, знаете! У нас тишина, как в музее. Хозяйка знает свое дело. Я ничего не слышала, я была занята с гостем.

— Похоже, вы не хотите быть со мной откровенной, Роза Петровна, — упрекнул Горшков.

— Разве я не отвечаю на ваши вопросы? — Брови ее сдвинулись.

— Отвечать-то отвечаете…

— Но без домыслов и фантазий?

— А это еще зачем?

— Ну, как же! Чтобы подтолкнуть вашу фантазию. — Она вдруг лукаво улыбнулась: юная девчонка!

— Моя работа зиждется на фактах, фантазеров у нас не держат, — сухо заметил он.

— Я не хотела вас обидеть, — и снова лукавство.

«Она что же, играется со мной, как кошка с мышью? — От такой мысли он даже вспотел. — Этого только не хватало. Типичное восточное коварство».

— Больше вы ничего не желаете сообщить по существу заданных вам вопросов? — он еле выговорил эту казенную фразу, пахнущую нафталином.

— Желаю спросить, а что за дело вы расследуете, связанное с Маргариткой? — в ее глазах появился непонятный блеск: любопытство? страх?

— Павлова покончила с собой, и я расследую обстоятельства ее смерти.

— Но почему я? Почему допрашиваете меня? — в ее голосе прозвучала подозрительность.

— Потому что это произошло в воскресенье вечером, примерно в те часы, когда вы находились в соседней комнате.

— Но я ничего не слышала! — Она явно занервничала: на ее бледной бесстрастной маске появились два розовых пятна румянца.

— Вы уже сообщили это. Вы вполне могли ничего не слышать. Вряд ли в такой ситуации человек создает шумовые эффекты, я имею в виду самоубийц.

— А… вы точно установили, что она сама… повесилась? — шепотом произнесла Роза.

— А вы откуда знаете, что она повесилась? — мгновенно отреагировал Горшков: она не должна была знать об этом.

— Разве не вы сказали? — снова в ее глазах непонятный блеск.

— Боюсь, что нет.

— Ну, тогда… не знаю… А как еще она могла покончить с собой?

— Ну, например, отравиться.

— И что, она носила таблетки при себе? Или яд? Ну, не знаю, почему у меня вырвалось, — она явно сожалела о сказанном. — Я хотела спросить о другом. Может, ее задушили, а потом повесили?

— Вы кого-то подозреваете? — Горшков ощутил волнение, будто вот-вот появится какой-то призрачный след или свет во мраке.

— Я просто кое-что вспомнила. — Ее глаза расширились, она смотрела прямо перед собой, будто видела то, о чем говорила.

Горшков, как загипнотизированный, не отрывал от нее взгляда.

— Когда я вышла, как обычно, через черный ход, в дверь под лестницей, и уже сворачивала налево, чтобы обогнуть здание и выйти к стоянке такси, то случайно глянула вправо и увидела мужчину, который явно спешил. Теперь я думаю, он мог быть клиентом Маргаритки и выйти чуть-чуть раньше меня.

— Допустим. Вы не разглядели, во что он был одет?

— Секунду. Кажется, в темном пиджаке и без головного убора.

— Высокий, низкий, блондин, брюнет? Может, прихрамывал?

— Нет, он шел энергичным размашистым шагом, почти бежал. Рост высокий, а вот волосы… вроде стриженый… голова показалась темной…

— Неплохо однако вы разглядели, — довольным голосом констатировал Горшков.

— Освещение было хорошее. На первом этаже почти во всех окнах горел свет…

«Если подозревать этого неизвестного, то в чем? Если все-таки он ее задушил, а потом инсценировал самоповешение, что не исключается проведенной экспертизой, то как он вышел через запертую дверь? Или же он довел ее до невменяемого состояния, потом она выпустила его, снова заперлась и повесилась? Маловероятно. Судя по отпечаткам, он пытался выйти — через обе двери. А балконная дверь была открыта…» — Он не довел мысль до конца.

— А не мог он спуститься по пожарной лестнице с балкона?

— Не… знаю… — Его вопрос застал женщину врасплох. — Мне бы и в голову это не пришло.

— Дело в том, Роза Петровна, что дверь комнаты Павловой была заперта изнутри. И если предположить, что задушил ее этот мужчина, то выйти он мог только таким путем. Или…через соседнюю комнату, скажем, через вашу.

— Нет! — она вскинула руки, как бы защищаясь.

— Что вы так испугались? Я просто предположил.

— А я представила, что ко мне вломился убийца. — Ее лицо снова приняло бесстрастное выражение, и взгляд стал непроницаемым.

— Вы могли и сами впустить его. Если являлись сообщницей…

— А вы заявляли, что фантазеров у вас не держат.

— Это не фантазия, а одна из возможных версий.

— А если я скажу, что солгала, а на самом деле никого не видела?

— Мы с вами не шутки шутим, — нахмурился Горшков.

— Значит, ваши шутки — это версия? А мои — уголовно наказуемы?

— Да, кстати, — Горшков перевел разговор в другое русло, — Павлова носила украшения?

Он почувствовал интуитивно, как женщина напряглась, даже поза ее мгновенно изменилась: всем корпусом она слегка подалась вперед.

— Откуда я могу знать?

— Разве вы ни разу не видели ее?

— Может, раза два.

— А ведь вы довольно наблюдательны, если судить по тому, как точно описали мужчину, — мягко упрекнул он.

— Насчет точности не ручаюсь.

— У меня есть показания еще одной свидетельницы, и они полностью совпадают с вашими.

— Ну, не знаю, почему я не обратила внимание на ее украшения. Может, женщины интересуют меня меньше, чем мужчины?

— Хорошо, на сегодня достаточно. Распишитесь, — он пододвинул к ней бланк протокола.

— Евгений Алексеич, еле дождался конца вашей беседы, — в кабинет ворвался сияющий Дроздов. — Пальчики-то есть в нашей картотеке! Неизвестный — некто Антон Лукич Грозный.

— Приятное известие. Неужели ты узнал, по какому делу он проходил?

— Увы, пока нет. Но зато разослал шифрограммы по всем колониям. Дело пятнадцатилетней давности, на карточке дата.

— Где-то я уже слышал насчет пятнадцатилетней давности, — Горшков задумчиво потер указательным пальцем переносицу. — Нет, не помню. Пока придут ответы, загляни в адресный стол, возможно, он прописан в нашем городе. Если не приезжий. Можно проверить гостиницы. Интуиция подсказывает, что именно Антон Лукич может пролить свет на это дело. Уверен, он последний, кто видел Павлову живой. Я что-то, друг-коллега, начинаю склоняться к мысли, что перед нами любовная драма с трагическим концом. Вполне допускаю самоубийство, пусть и нетипичное, как выразился наш ас. Только кольцо меня смущает, вернее, его отсутствие. След на пальце говорит о том, что его не снимали много лет, на коже характерные вмятины.

— Ну, а как вам китаянка?

— О, Лилия Эрнестовна была права, теперь и я верю, что она далека от романтики. Как сказал Сухов, Восток — дело тонкое. О, черт! — он стукнул себя по лбу. — Про звезды-то я забыл.

— Про что? — брови Дроздова поползли вверх.

— Свидетельница показала, что слышала звук открываемой балконной двери Розиной комнаты.

— А какой в этом криминал?

— А если действительно Роза имеет гадкую привычку подслушивать и подглядывать? Пусть в этом нет состава преступления. Но при наличии этой привычки она могла услышать и увидеть очень многое и скрыть это от следствия. Неясна, правда, причина. Нежелание раскрывать свой порок? Но она могла сделать вид, что это произошло случайно. Баста! Женская психология — это такие дебри!.. Обедаем и отправляемся на квартиру Павловой, ордер у меня.

Понятые, соседи-пенсионеры, сидели рядышком на диване тихо, как мышки, лишь испуганно переводили взгляд с одного мужчины постарше на другого помоложе. Павлова жила в однокомнатной квартире, скудно обставленной, но чисто прибранной и уютной, хотя за три дня кое-где появилась пыль. Единственной вещью, представляющей интерес для обыска, был старый однотумбовый письменный стол. Поив нем ничего особенного не обнаружилось. Пара пустых конвертов, школьная тетрадь, стержневая ручка — в верхнем ящике стола. Сбоку в коробке из-под лекарств стопка квитанций за квартплату.

— Похоже, эта женщина вела затворническую жизнь. Зачем она устроилась в этот бордель? — вслух высказался Горшков.

— Евгений Алексеич, вот паспорт и трудовая книжка, — как фокусник, Сеня извлек документы из бельевого ящика в шифоньере.

— Ну-ка, что мы здесь имеем… — Горшков перелистал паспорт. — Ба, да Маргарита Сергеевна, оказывается, замужем — за Орловым Вадимом Петровичем. Интересный факт! Но, по-видимому, он здесь не проживает. Разъехались, а развод не оформили. Сплошь и рядом подобные нарушения, сколько лишних хлопот для милиции! — посетовал он. — Ну а что трудовая? Та-ак, интересно. Последняя запись гласит: уволена по собственному желанию. Десять лет назад. На что же она жила? На какие средства? Если в Доме свиданий всего с пол года…

— А где она работала раньше? — полюбопытствовал Дроздов.

— Телефонисткой на междугороднем узле связи.

Кольцо, как тщательно ни искали, не нашли. Других украшений не обнаружили.

— У телефонистки — и вдруг старинное кольцо. Откуда? Не иначе, подарок, — заключил Горшков, заканчивая протокол осмотра квартиры покойной Павловой.

— Смотрите-ка, что я нашел, — Дроздов протягивал книгу, которую он обнаружил под матрасом в изголовье постели.

— Библиотечная. Это уже кое-что. К тому же — просрочена. А это что?

Он потряс книгу, и из нее выпал кусок картона, обернутый папиросной бумагой. Сеня наклонился, поднял предмет с пола и передал Горшкову.

— Фотография.

— И где берут люди папиросную бумагу? Ее уже сто лет нет в продаже, — Горшков аккуратно развернул обертку.

На изрядно пожелтевшей фотографии был запечатлен молодой солдат в форме десантных войск. Приятное лицо с волевым подбородком, прямым носом, твердо сжатым ртом. Глаза смотрели цепко и чуть настороженно из-под густых коротких бровей. «Крутой парень», — подумал Горшков и перевернул фото.

— Моей единственной. Преданный пес Атос, — .прочел он вслух. — Это явно не супруг. Фото из далекого прошлого, из прекрасной юности скорее всего. Атос… Не Антон ли?

— Это было бы потрясающе! — ухмыльнулся Сеня.

Понятые расписались, осмотр был закончен, и группа в составе двух человек разошлась по домам.

В библиотеку Горшков решил сходить сам лично. Дроздову поручил заняться прошлым Павловой. Задание не на один день. Ну, и линия Грозного — последнего свидетеля — тоже осталась за Сеней. Павлову никто не разыскивал, во всяком случае, в милицию не обращались. Близких могло и не быть, а вот как супруг? Поддерживали они отношения или расстались врагами? Может, следствие и не велось бы столь тщательно, со сбором обширной информации о прошлом покойной, если бы не было сомнений в том, что она покончила с собой по доброй воле. Да и причину узнать было крайне необходимо. Если кто-то довел ее до самоубийства, то он или она должны понести наказание, предусмотренное законом.

Он вошел в небольшую комнату с несколькими столами. Лишь за одним из них сидела девушка и читала. Подошел к перегородке. Со стула поднялась высокая стройная женщина в вязаном свитере и темной облегающей бедра юбке. Бросилась в глаза лохматая копна коротко подстриженных белых волос. Лицо казалось размером с детскую головку: белесые ресницы, белесые бровки, слегка вздернутый носик и прорезь бледно-розового рта. Оно сильно кого-то напоминало.

— Что вам угодно? — спросила библиотекарь.

Горшков предъявил удостоверение. Женщина внимательно изучила его, сверила фото с оригиналом.

— Не могли бы мы где-нибудь побеседовать, чтобы вас не отвлекали?

— Оля! — сразу негромко позвала она.

Из-за стеллажей с книгами вышла совсем юная девушка. — Посиди здесь. Пройдемте! — пригласила библиотекарь. Они прошли за стеллажи, где оказались стол и два стула. На столе красовался самовар, чайник для заварки и два тонких стакана в подстаканниках. Они сели.

— Разрешите узнать, как ваши имя, отчество, фамилия?

— Христина Яновна Ургант.

«Бог ты мой, вот это номер!» — Горшков на мгновенье растерялся и промямлил несуразное.

— Так вы, значит, библиотекарь?

— А вы ожидали кого-то другого вместо меня? — Она прямо и приветливо смотрела ему в лицо.

— Нет, нет, я так и понял, — выкрутился он.

— Какое же дело привело вас ко мне?

Горшков расстегнул папку, достал книгу, протянул ее женщине.

— Эта книга из вашей библиотеки?

Даже не взглянув на оборот обложки, она утвердительно кивнула и сразу спросила: — А почему она оказалась у вас?

— Вы даже помните, у кого она была на руках? — удивился Горшков.

— Я сама рекомендовала эту книгу Маргарите Сергеевне Павловой, одной из моих постоянных читательниц. Она быстро читает и часто бывает здесь. Иногда просматривает журналы…

— Простите, а не могли бы вы вкратце передать содержание этой книги? «Нетерпение сердца», автор Цвейг, да?

— Я могу сказать в двух словах: книга о трагической любви.

— Спасибо. Скажите, Христина Яновна, а вы не были подругами с Павловой?

— Ну, я так не сказала бы. Иногда мы разговаривали, в основном, о прочитанном.

— А о личной жизни Павлова вам ничего не говорила? Как женщина женщине?

— Мы не были настолько близки. Простите, а почему вы о ней расспрашиваете? Ее что, забрали? Никогда бы не подумала, что такая милая деликатная женщина может иметь отношение к милиции, — будто упрекая Павлову, сказала библиотекарь.

— Милиция, по-вашему, только забирает? Вы же образованный человек! — изрек Горшков упрек встречный.

— Тогда тем более непонятно. О личной жизни можно спросить лично, не так ли?

— Так-то оно так, но бывают обстоятельства, когда лучше расспросить родных и знакомых. Павлова часто задерживала книги?

— Никогда. Наоборот — возвращала раньше, — с уверенностью ответила Христина Яновна.

— Эта книга просрочена на месяц. Как прикажете это понимать? — спросил Горшков.

— Неужели? — Она открыла обложку, посмотрела на формуляр. — Действительно странно, правда? Я только что сказала «никогда» и сразу попалась, — она слегка раздвинула прорезь рта, что, по-видимому, означало улыбку. — Вероятно, она приболела. Да, кстати, может, она и сейчас в больнице? Несчастный случай? Машина сбила? — вдруг застрочила она, как пулемет, резко выталкивая фразы.

Горшков слушал ее отрывистую нервную речь, видел слегка подрагивающие пальцы, сжимавшие книгу, и мысли его бежали наперегонки: «Все было спокойно, пока речь не зашла о книге, о задержке книги. Она знала причину. Наверняка. И терпеливо ждала. Почему? Что мешало ей послать напоминание по почте, как это обычно делается? Со слова «неужели» она начала лгать. А причина в том…»

— Она не хотела вас видеть, Хризантема, после того, как случайно встретила в Доме свиданий, — он смотрел на нее в упор. — «Меткое прозвище — голова и впрямь по форме напоминает этот цветок. И созвучно с именем. Кто придумал эти прозвища? Я видел ее фото, вот почему лицо показалось знакомым».

Женщина залилась краской, низко склонила голову, и вдруг плечи ее затряслись: она беззвучно рыдала. Горшков поднялся со стула, налил в стакан заварки, разбавил кипятком из самовара.

— Выпейте, Христина Яновна. Успокойтесь, я не собираюсь забирать вас…

— Откуда вы знаете? Неужели Рита сказала? Как она могла! Да, я оказалась дрянью, тварью продажной, но и она не лучше. Мы столкнулись в коридоре и сделали вид, что не знаем друг друга. Я так ждала ее, чтобы объяснить все-все, она бы поняла и простила, она такая щедрая душой! Да, мы были подругами, но ни разу не встречались вне библиотеки, ни она, ни я не хотели впустить кого-то в свое одиночество, боясь слишком привязаться. Она многое пережила. И я не меньше. В тот дом я попала недавно, Рита не знала об этом. Но и я не знала, что она посещает его. Конспирация была жестокая, так настояла хозяйка. Может, я говорю лишнее? — вдруг спохватилась Хризантема.

— Нет, вы говорите то, что мне необходимо знать о Павловой.

— Но зачем? Почему она вас заинтересовала? Что все-таки произошло? Надеюсь, она жива?

Горшков потер переносицу, поднялся и, спросив: «Можно?» — налил себе чай. Отпил глоток, другой, глядя прямо перед собой.

— Что же вы молчите? Что с Ритой? — Она снова готова была разрыдаться.

— Ее нет.

— Где? В городе? — И вдруг Христина сложила руки крест-накрест на груди и ясным, тихим голосом молвила: — Ее нет в живых. Она умерла.

— Да, — и Горшков согласно кивнул головой.

— О Господи, всевышний, всеблагой, всемилостивый… — вдруг принялась молиться она, осеняя себя крестом.

Некоторое время они посидели молча, каждый со своими мыслями. Потом Христина поднялась, разом осунувшаяся и постаревшая.

— Я хотела бы проститься с ней. И еще, раз ее нет, то я, наверное, могу передать вам то, что она отдала мне на хранение.

— Давно?

— Через некоторое время, как мы подружились. С год назад. Я сейчас. — И она вышла в читальный зал.

Вернувшись, протянула ему плотный, вдвое свернутый пергаментный конверт, перевязанный несколько раз шелковым белым шнуром. В середине под шнуром белел лист бумаги.

— Что она сказала, когда отдавала вам этот пакет? Вспомните, пожалуйста, это очень важно.

— У меня отличная память, и я помню слово в слово. Она сказала: «Я бы хотела, чтобы именно ты, Христя, прочла когда-нибудь историю любви двоих людей, которая, возможно, скоро завершится». Я спросила: «А почему не сейчас? Ты меня заинтриговала, Рита». Она ответила: «Еще не время». Тогда я спросила: «А когда придет время?» Она загадочно и печально улыбнулась: «Ты узнаешь». Это все.

— С вашего разрешения… — Горшков вытащил из-под шнура листок, развернул и прочел вслух: — «Вскрыть после моей смерти. Маргарита Павлова». Вскроем?

Христина, едва сдерживая слезы, кивнула. В конверте оказалась большая пачка писем. Странная пачка… Самый верхний конверт был проштемпелеван и аккуратно разрезан сбоку, второй конверт был заклеен, почтовый штемпель отсутствовал. Первый конверт был адресован Маргарите Павловой, до востребования, обратным адресатом оказался Антон Лукич Грозный, из мест заключения. На втором конверте был указан адрес Грозного А. Л. И таким образом была упакована вся пачка.

— Полученные и прочитанные письма и неотправленные ответы на них, — заключил Горшков. — Вы хотели бы прочитать эти письма?

— Так пожелала Рита.

— Да, завещание должно выполняться. Я обязательно верну их. Спасибо вам, Христина Яновна, вы очень помогли мне. Я сообщу о дне похорон. Да, вы, конечно, видели у Павловой кольцо? Она, случайно, не отдавала вам на хранение?

— Что вы! Рита так дорожила им и никогда не снимала с пальца.

— Еще раз спасибо. До свидания.

В лексиконе старшего следователя прокуратуры не было слов, способных выразить то душевное смятение, тот неописуемый восторг, то благоговение перед чужой возвышенной любовью, которые он испытал, читая письма. Впервые в жизни он поверил, что есть на свете любовь — единственная и неповторимая, что это не иначе как дар небесный или Божий, что это талант, который дается одному или двоим из миллионов. Жалость и скорбь пронзили его душу, когда он подумал, что Риты нет в живых. Какое чудо покинуло мир! Чудо живой, трепетной человеческой души, до краев переполненной любовью, страстной мукой и болью от невозможности быть рядом с любимым. «Продавая тело, я надеялась утратить душу, принадлежащую тебе до самой смерти. Я ошиблась. Она по-прежнему твоя. Остается последнее средство — смерть. Может, тогда кончится моя многолетняя мука — неразделенной, проклятой Богом любви к тебе», — перечитал Горшков последние строки последнего письма.

Пять лет Рита уже не получала писем от Антона и продолжала писать ему и складывать свои письма в пачку. Почему десять лет он писал, а потом перестал? Что случилось? Надоело? Устал? Встретил другую женщину? Как страстно захотелось Горшкову проникнуть в чужую драму! Не из пустого любопытства, из желания постичь загадку женской души, хотя бы чуть-чуть приоткрыть завесу над тайной столь великой силы любви. Прошло столько лет! Зачем Антон вернулся в прошлое? Зачем пошел к Маргарите? Знал он или нет, что шел именно к ней? Или это случайность? Трагическая случайность, закончившаяся смертью одного из участников свидания через пятнадцать лет. Если он попал к ней случайно, то мог и не узнать ее. А она, живущая столько лет любовью к нему, могла ли не узнать его? Голова шла кругом от бесконечной череды вопросов.

Христина жила с матерью в коммунальной квартире. В одной из комнат жил одинокий мужчина, к которому постоянно приходили разные женщины. Христина испытывала к нему отвращение и всячески старалась избежать встречи с ним. А он — напротив — старался загородить ей путь, раскидывая по сторонам руки. У него был большегубый рот, и он при виде девочки облизывался и чмокал губами. Христина заканчивала школу и ходила с мальчиком по имени Ваня.

В тот день, провожая ее до дому, он впервые взял ее за руку, сжал тонкие пальцы, смутился едва не до слез и стремглав убежал. Она, взволнованная, поднялась в свою квартиру. Никого не было. «Вот хорошо, хоть спокойно помоюсь», — подумала она и пошла в общую ванную, закинула крючок, разделась… Она, наверное, задремала в теплой воде и резко вскинулась, когда щелкнул крючок.

— Попробуй пикни, я тебя утоплю, как кутенка, или зарежу, — в руке ненавистного соседа сверкнула сталь.

Христина, парализованная страхом, смотрела, как мужчина расстегивал ширинку, и пальцы его дрожали от возбуждения и ощущения опасности, хотя он и закинул за собой крючок.

Девочка не призналась матери в совершенном над ней надругательстве, но поклялась про себя отомстить насильнику. Случай вскоре представился. Он тоже мылся в ванной. Христина подкараулила момент, когда он намылил лицо, неслышно ножом подняла крючок и, метнувшись дикой кошкой, обрушила на голову мужчины утюг. Не закрыв за собой дверь, бросилась, обезумев, из квартиры.

Сосед остался жив, а ее, признав вменяемой, отправили в исправительно-трудовую колонию для несовершеннолетних. На вопрос одного из присяжных, а потом и судьи, зачем она это сделала, девочка твердило одно: «Я его ненавидела». Возможно, кто-то и догадывался об истинной причине ее поступка, но дело представлялось столь незначительным, а срок наказания, определенный судом, столь небольшим, что докапываться до истины никто не стал. Сколько судеб искалечено походя! Подумаешь, одной больше.

Христина хорошо училась в школе, особенно любила литературу. В колонии она окончила одиннадцатый класс, сдала экзамены и получила аттестат. Ее назначили помощницей библиотекаря. Ваня писал ей письма, и она отвечала ему, хотя чувствовала, что сильно виновата перед ним. Почему она не закричала, не заорала благим матом, почему не расцарапала в кровь ненавистную морду? Ну и пусть он ударил бы ее ножом, зато она осталась бы девочкой. Ваня ждет ее, любит, хочет жениться на ней! Что она ему скажет, когда он узнает о ее бесчестье? Никогда у нее не повернется язык назвать имя соседа. Тогда — кто?

Ее освободили досрочно, по амнистии. Она не огрубела, не очерствела, не озлобилась, посчитав, что наказание было справедливым. Какое право она имела поднять руку на человека, пусть даже он был мерзкой скотиной? Она осталась доброй и ласковой, какой и была, и сама порой не верила, что могла совершить покушение на убийство. Они с Ваней поженились, устроились на работу и поселились в семейном общежитии барачного типа. Еще до свадьбы Христина призналась жениху в своем позоре.

— Пожалуйста, поверь, я не по собственной воле стала женщиной, надо мной совершили насилие!

— Но кто? Это произошло в колонии? Но там одни женщины! — В его голосе слышалась глубокая обида.

— Это был он, тот, которого я хотела убить, — через силу выдавила Христина.

— Но почему ты не сказала на суде?

— Что бы это изменило?

— Его бы посадили!

— Но меня-то все равно не освободили бы…

Ваня простил ее и поклялся никогда не упрекать. Много лет они прожили счастливо, хотя Христина не могла иметь детей, у нее обнаружилось женское заболевание. К тому времени когда все началось, они уже получили однокомнатную квартиру. Иван вдруг стал приходить с работы выпивши. Дальше — больше, она пыталась выяснить причину его расстроенного понурого вида. Но он отмалчивался. Однажды он принес бутылку водки домой. Христина как раз была во вторую смену — она давно освоила профессию прядильщицы на фабрике. Вошла в квартиру, на кухне горел свет. За столом мрачнее тучи сидел Иван, перед ним стояла пустая бутылка. Она решила промолчать, не связываться с пьяным мужем. Прошла в комнату, разделась и легла. Через некоторое время он тяжело завалился рядом. От резкого сильного запаха табака и водки ей стало трудно дышать. Она попыталась встать, чтобы перелечь на кушетку. Но Иван вдруг с силой схватил ее за руку.

— Лежи!

— Мне больно, отпусти, пожалуйста, — ей стало страшно.

— Мне больнее. У меня душа болит. Признайся лучше честно, почему ты не рожаешь?

— Ты же знаешь, Ваня, у меня болезнь.

— Врешь! — грубо рявкнул он. — Люди добрые меня просветили… Аборт ты делала, вот что! От того мужика…

— Ты с ума сошел! Когда бы я сделала? — Она бессильно заплакала, уже не пытаясь освободиться от цепких пальцев, сжавших до боли руку.

— Вы лживые, коварные, бесстыжие твари, вы любого из нас можете вокруг пальца обвести. Рассказала мне сказочку о бедной девочке, которую насильно трахнули, а я и уши развесил, как последний осел. Теперь я зна-аю, почему ты его утюгом тюкнула слегка по голове, вместо того чтобы убить. Тыс ним не раз спала, а со мной целкой прикидывалась. У-у-у, стерва! — он вдруг с силой ткнул ее кулаком в грудь.

— Ваня, Ванечка, это неправда, христом-богом клянусь… Кроме тебя, у меня никого никогда не было. — В ужасе она обхватила его за шею и стала целовать лицо, крепко сжатые губы.

— Не верю! Все вы продажные твари, шлюхи! Надо мной товарищи смеются, как ловко ты меня окрутила и женила на себе… — Он вырвался с яростью из ее объятий и вдруг схватил за шею и стал душить. — Лучше сдохни!..

У нее в глазах уже красные искры посыпались, когда он ослабил хватку и захрапел. Христина пролежала в полубеспамятстве долгое время и незаметно уснула. Утром он ничего не помнил. Когда она рассказала, он не поверил. Тогда показала ему посиневшую выше локтя руку, два синих пятна на горле. Он просил прощения, стоя на коленях.

— Затмение на меня нашло, не иначе. Прости, Христя, любимая моя. Я верю тебе, если бы не верил, не жил бы с тобой. Мы бы разошлись, и все. Зачем отравлять друг другу существование?

Христина не знала, что и думать. Переживет ли она еще раз такой кошмар, если он повторится? Впервые она поняла, как страшна несправедливость, несправедливое обвинение, как смертельно ранит оно душу, как мутит разум! Она была виновата в том, что не оказала в тот страшный миг сопротивления, но не в том, в чем Иван заподозрил ее. И это кромсало душу железными щипцами, вырывая кусками искреннее чувство к мужу. Страх и жестокая обида поселились в ней, могла прийти и ненависть.

Через несколько дней все повторилось снова, и уже не прекращалось. Она чувствовала себя беспомощной, бессильной что-либо сделать, загнанной в угол, как зверь. А Иван, не получая отпора, встречая только слезы и мольбы, входил в раж, заставлял ее ползать на коленях, униженно моля о прощении за грех. Она устала бесконечно повторять, что не виновата, что это неправда, и однажды произнесла роковое: «Да! Я виновна». Жизнь сделалась невыносимой.

Но неожиданно пришло избавление. Во время очередного ночного кошмара, когда она увидела побелевшие от ярости серые глаза мужа, она ясно осознала, что рядом с ней больной человек. И болезнь, возможно, развилась в нем от злоупотребления алкоголем. И, возможно, он действительно не помнит, что говорит и делает в пьяном виде, потому что у него появились провалы в памяти. И ревность его — от болезни. Он не ведает, что творит.

Тайком от Ивана она обратилась в психиатрическую клинику. Все было сделано так, что он ни о чем не догадался. Вроде назначили самую обычную медкомиссию. У него обнаружилось психическое заболевание.

— Ваша жизнь подвергалась опасности, — сказала Христине завотделением, еще не старая женщина с приятными чертами несколько бледного лица.

— Его вылечат? — с надеждой спросила Христина.

— Болезнь, к сожалению, неизлечима. Может появиться временное улучшение — после длительного лечения. Но оно не означает, что ваш муж выздоровел. Я напишу вам справку для ЗАГСа, и вас разведут.

— Я не тороплюсь, доктор. Я бы предпочла, чтобы муж выздоровел.

— К сожалению, болезнь поразила отдельные участки мозга, а это необратимо. Нет ни малейшей надежды.

— Но я могу навещать его?

— Боюсь, что нет. Подобные больные обычно непредсказуемы в поступках. Сейчас он тихий, почти нормальный, а через секунду-другую может броситься на вас и начать душить, если возле него на тот момент не окажется какого-либо предмета, который можно использовать как орудие.

Христина порвала все связи с прошлым, уволилась с работы, развелась, поменяла квартиру на другой район, устроилась библиотекарем. Читала запоем чувствительные романы о чужой счастливой и несчастной любви, одурманивала себя наркотиком типографского шрифта, волшебно превращающего обычные слова в саму жизнь. Завидовала. Страдала. Жаждала любви. Материально она не была обеспечена, хватало лишь на самое необходимое. Иногда, правда, подрабатывала корректором, познакомившись случайно с женщиной, работавшей в редакции журнала. На эти, с неба сваливающиеся деньги, справляла себе одежду. Мечты о любви так и оставались мечтами. Она вела уединенный образ жизни, считая неприличным пойти одной даже в кино, уж не говоря о кафе. А где еще можно встретить того единственного, любовь к которому заставит забыть о сером унылом существовании и расцветит всеми цветами радуги окружающее?

Когда познакомилась с Маргаритой, сразу поняла, что встретила родственную душу — одинокую, неприкаянную и глубоко несчастную. Женской интуицией почувствовала, что у новой знакомой есть какая-то тайна, глубоко спрятанная и сокровенная, недоступная чужому взору. Христина и не пыталась проникнуть в запретное, хотя и подозревала, что тайна наверняка имеет отношение к мужчине, может, к тому единственному, которого ждет и она. Почему-то про себя решила, что к Маргарите подходит определение «одержима любовью».

И вот это проклятое объявление. Зачем она позвонила? Зачем обманула себя надеждой, что, может, там, в Доме свиданий, встретит его, единственного? Мало ли случаев, описанных в книгах, когда падшие женщины становились любимыми и желанными! Даже в публичном доме расцветала необыкновенная, возвышенная любовь! Хозяйка выглядела приветливой и добродушной, комната — чистой и уютной.

— Что постыдного в том, чтобы немного подбодрить уставшего мужчину, подарить ему немного тепла и ласки? Нас от этого не убудет, испокон веков женщины щедрее мужчин душой и телом. Только вы вошли, я сразу подумала: «Хризантема»! А вас и зовут, оказывается, Христина. Какое приятное совпадение. Не удивляйтесь, это я придумала насчет прозвищ по наименованиям цветов. У нас будет небольшой изысканный цветник — на любой вкус. Вы, наверное, не знаете, вы еще молоды, а я часто вспоминаю несколько строк из песни юных лет: «Неслось такси в бензиновом угаре, асфальт лизал густой наплыв толпы, а там, в углу, в тени, на грязном тротуаре лежала роза в уличной пыли». Может, это был цветок, а может, и падшая женщина по имени Роза…

Христина согласилась, соблазнившись заработком и все еще надеясь на счастливую встречу. Дни шли задними, ни к одному клиенту не возникло даже влечения. Да и они были хороши — грубые животные. Зачем им душа, когда их одолевает похоть? Надежда таяла, надо было бросать это унизительное занятие, но она как-то незаметно втянулась, какое ни говори, а разнообразие в унылом пейзаже будней, да и деньги приличные, она даже стала откладывать понемногу. А вдруг удастся вырваться в отпуск на море? Уж там она наверняка встретит принца на корабле с алыми парусами!.. Сколько трагедий пережила, а так наивной дурочкой и осталась. О Господи, прости мою душу грешную!

А тут встреча — лицом к лицу — с Маргаритой. И как только человеческий взгляд способен выразить целый сонм чувств: испуг, стыд, недоумение, сомнение, упрек, боль и — пустота разочарования. Именно это все она прочитала в устремленном на нее взгляде Риты. Испуг, что Христина застала ее в этом месте; мгновенный стыд — и следом недоумение: а ты почему здесь? Секундное сомнение и упрек: как ты могла? Человек возвышенных чувств… И боль — краткая, как слово «прощай!». Все мы одинаковые, продажные…

Христина каждый день ждала, что Маргарита придет, заберет пакет, оставленный на хранение. Может, Христина объяснит ей, почему она стала посещать Дом свиданий, может, Рита поймет. Ведь и она почему-то оказалась там же. Христина не осуждала подругу, хотя и не знала причины, побудившей ту торговать собой. Судя по некоторым признакам, в деньгах она не нуждалась, на порочную женщину не походила. Скорее наоборот — казалась непогрешимой, почти святой. «Почему Рита приняла так близко к сердцу то, что я совершила ошибку? Мы не настолько близки с ней, хотя и подруги. Будто я предала нашу дружбу». Христина и не подозревала, что отгадала загадку поведения Маргариты.

Они обе, говоря о книгах, рассуждая о выдуманных поэтами и прозаиками возвышенных и прекрасных чувствах, витали в облаках, не касаясь земных страстей и пороков. И вдруг — упали на землю, в самую грязь. Христина была единственной привязанностью Маргариты за много лет, единственной отдушиной, и она немного идеализировала ее, создав из нее некий литературный образ, не воспринимая ее как живую реальную женщину. И вдруг образ расплылся, рассыпался, и обнажилась суть — о боже! — самой обычной женщины, которой не чуждо ничто человеческое, а также звериное, скотское. Почему-то это открытие повергло Маргариту в скорбную печаль. Отдушина захлопнулась, и стало нечем дышать. Будто Христина была той соломинкой, за которую держалась утопающая…

— …Да, фантастическая любовь. Не зря говорят, что нет загадки неразгаданней, чем женская душа, — мечтательно улыбаясь, высказался Сеня, прочитав письма.

— Ну, твои ли годы, еще разгадаешь, — дружески подтрунил над молодым коллегой Горшков; он уже успел оправиться от потрясения, которое произвели на него письма женщины по имени Маргарита.

— Как же так, Евгений Алексеич, — вслух начал размышлять Сеня, — если она столько лет любила этого Грозного, который, судя по письмам, тоже любил ее, почему их встреча закончилась трагически для нее? Что могло произойти? Вашу светлую голову еще ничего не осенило?

— А ты забыл о том, где они встретились? Это ведь не парк, не кафе, не улица, а — под какой вывеской ни прячь — это дом терпимости или публичный дом, где продают любовь за деньги, а точнее — торгуют телом, поганя душу. Усекаешь разницу?

— А у вас глубокие познания в этом вопросе, Евгений Алексеич. Из первых уст, так сказать, — поддел Сеня.

— Ладно, не ехидничай. Докладывай лучше, что успел сделать, какую информацию собрал.

— Не хотелось бы выкладывать разрозненные факты. Может, разрешите изложить историю жизни Павловой в полном объеме?

— Не возражаю, но сроки сокращаю. Есть сообщения из колоний?

— Пока только отрицательные.

— Знаешь, я думаю, Зиловой следует подежурить в Доме свиданий и отвечать на телефонные звонки. Можно говорить, что в здании ремонт, девочки не принимают. Я уверен, она сама сообразит, фантазия у нее богатая: прозвища, правила, конспирация. Вдруг позвонит Грозный? Если он не имеет отношения к самоубийству Павловой, то они могли просто поссориться, если были знакомы, конечно, и он ушел, хлопнув дверью.

— Что нам это даст?

— Мы можем задержать его на основании отпечатков, как свидетеля.

— Но для этого хозяйка должна узнать его голос.

— Уверен, узнает. А я пока опрошу Гвоздеву.

ГВОЗДИКА

Вызванная повесткой, в кабинет вошла Гвоздева — Гвоздика. Не постучав, не поздоровавшись, она с порога спросила:

— По какому делу я вам понадобилась, интересно? — В ее вопросе прозвучал вызов.

— Проходите, пожалуйста, присаживайтесь, — вежливо предложил Горшков.

— Могли бы по телефону получить нужную вам информацию. Будто не знаете, сколько у нас работы.

Лидия Ивановна работала секретарем в районном нарсуде. Выше среднего роста, с округлыми плотными формами, выпирающими через темно-бордовый костюм, она выглядела довольно эффектно и, очевидно, сознавая это, вела себя соответственно. Лицо под слегка начесанными рыжеватыми, жесткими на вид волосами — бледная увядающая кожа, узкогубый рот, не тронутый помадой, прямой короткий нос — казалось бы приятным, если бы не мерзлые рыбьи глаза в редких светлых ресницах.

— Лидия Ивановна, вы знали Маргариту Сергеевну Павлову?

— Маргариту? Маргарита… — она, задумавшись, слегка пощипывала мочку правого уха. — А по какому делу она проходила?

— Я не знаю. И почему обязательно по делу?

— Имя знакомое. А как она выглядит?

— Вот, пожалуйста! — Горшков протянул через стол фото Павловой.

— Вспомнила! — довольная собой, тут же воскликнула Гвоздева. — У меня великолепная память на лица. Это было давненько, может, и десять лет назад. Дело о наследстве, если не ошибаюсь. Она приходила к судье, и я как раз была в кабинете. Она отказалась от большей доли в пользу каких-то родственников, кажется, покойного мужа…

— У вас действительно прекрасная память, — поддакнул Горшков. — «Как все-таки тесен мир!» — А в Доме свиданий вы ее не встречали?

— Что? Где? — Ее глаза совсем превратились в ледышки. — В каком доме?

— Лидия Ивановна, отпираться бессмысленно, это не милицейская уловка, а факт, который я могу доказать. Прозвище Гвоздика очень вам к лицу. Я бы добавил, если принять во внимание цвет вашего костюма, — махровая гвоздика.

— Разумеется, отпираться я не буду, не девочка. Но попрошу не слишком углубляться в мою личную жизнь. А что, эта женщина тоже посещала Дом?

— Да, — коротко бросил следователь.

— Я ее не встречала. Это точно.

— Скажите, Лидия Ивановна, где вы были вечером в прошлое воскресенье?

— В театре оперы и балета, — незамедлительно ответила она.

— Вы любите оперу?

— Нет, я предпочитаю балет.

— До которого часу вы находились там?

— Мы вышли в двенадцатом…

— Вы были не одна?

— Слава Богу, нет! Мое алиби безупречно, если вы расследуете преступление. Я была с близкой подругой. Она проводила меня до остановки, ее дом в квартале от театра, и я села в автобус.

— Вы живете?..

— На Кремлевской.

— Но именно на этой улице находится гостиница «Восход»!

— Очень удобное для меня обстоятельство.

— В тот вечер вы проходили мимо гостиницы? Когда возвращались домой?

— Я вышла на остановке «Гостиница».

— Это напротив, я знаю. Лидия Ивановна, я задам вам очень важный вопрос, подумайте, прежде чем ответить. Вы случайно не взглянули на окна, на балкон верхнего этажа или на выход?

— Минутку, — она снова пощипала себя за мочку. — Да. Кажется, в третьем окне справа горел свет, но тут же погас.

— Вы уверены?

— Да, — твердо заявила она. — Именно в третьем окне справа.

— А время? Вы не помните, сколько было времени?

— Домой я пришла почти в половине первого. Значит, минут десять-пятнадцать первого…

«Кто бы это мог быть? Ли-Чжан ушла позже всех, в полдвенадцатого. А третье окно — в ее комнате. Неужели она возвращалась?» — записывая показания, терялся в догадках Горшков.

— Павлову вы не встречали. Может, кого-то из знакомых женщин?

— Но зачем вам знать? Разве мы несем уголовную ответственность за торговлю товаром повышенного спроса? Хозяйка уверяла, что ее заведение существует на законном основании. — Гвоздева небрежно дымила сигаретой, даже не спросив разрешения закурить.

— Все так. Я не вынуждаю вас фискалить, доносить, клеветать, и вы прекрасно осведомлены о работе органов прокуратуры. Я веду следствие, а не собираю досье о чьем-то моральном облике. Так встречали вы или нет кого-то из знакомых?

— Да, — она гневно дернула плечом. — Знакомого.

— Клиента?

— Думаю, что нет.

— Не понял, — нахмурился Горшков. — Вы хотите сказать, что кроме женщин…

— Именно это я хочу сказать. Порок не есть наше женское преимущество. Этот тип наверняка гомик. А я еще восхищалась пластичностью его тела, страстностью его танца… Я видела, как в тот вечер он входил через черный ход. А раньше встретила его, кажется, с полмесяца назад, в коридоре. Он был размалеван, как последняя шлюха! — Гвоздева резко ткнула сигарету в пепельницу.

— Нельзя ли яснее изложить суть дела? — вежливо поинтересовался Горшков.

— Это Георгий Пышкин, балерун, он танцует в театре оперы и балета. В последнем балете он исполнял две роли: мужскую и женскую, брата и сестру, близнецов. Я еще тогда подумала, что он слишком женственен. И эти длинные темные вьющиеся волосы… Сначала я увидела, как погас свет, а потом, через некоторое время, может, минут пять прошло, возле двери появился Пышкин, оглянулся по сторонам и вошел внутрь.

— Помимо памяти у вас, должно быть, и великолепное зрение, — в его голосе прозвучало легкое недоверие.

— О да! Но у Пышкина совершенно уникальная походка — покачивание бедрами, руки по швам и носки туфель сильно расходятся врозь — вторая балетная позиция. И вообще, я столько раз видела его на сцене! — Она вздохнула. — Никогда бы не подумала, что он…

— Не слишком ли поздний визит, как вы думаете? — перебил Горшков ее лирическое отступление.

— Да, я подумала об этом и решила, что он принимает клиентов тайком, минуя хозяйку. А может, у него любовная связь и негде встречаться…

Горшкова шокировала ее откровенность, но он помалкивал, обдумывая услышанное: «Появилось неожиданное лицо. Что это даст? Сообщит ли Пышкин что-либо новое? Уж не Пышка ли его прозвище? Правда, это не цветок. Если погас свет, то кто-то выключил его! Если Пышкин поднялся на второй этаж, он должен был столкнуться с тем, кто сделал это».

— Лидия Ивановна, распишитесь вот здесь.

— А что с этой Павловой? Что-то натворила?

— Нет, она умерла.

— А-а-а, — равнодушно протянула Гвоздева, расписываясь. — Надеюсь, мои свидетельские показания не подлежат оглашению без надобности?

— В соответствии с Законом.

— Закон — что дышло, — скептически резюмировала она и, не мигая, посмотрела в лицо Горшкова мерзлыми глазами.

«Бр-р-р, — поежился он мысленно, — не гвоздика, а гадюка».

Гвоздева окончила юридический институт и несколько лет работала адвокатом, пока не поняла, что выбрала явно не то амплуа. Обвинять, а не защищать — это было бы по ней. Но годы ушли, вместе с ними энергия. Переучиваться было поздно. Познакомившись с Валерием Андреевичем Мошкиным, она посчитала, что ей счастье привалило. Он был мужчиной цыганистого типа — смуглый и черноволосый, всегда подтянутый и аккуратный, с неизменной сигаретой в зубах или в пальцах. Он оказался страстным любовником. Они расписались, и Валерий переехал в ее двухкомнатную квартиру. С год длилось ее счастье. Пока она не поняла окончательно и бесповоротно, что связала свою судьбу с проходимцем.

Выяснилось, что ее супруг был хроническим алкоголиком, неоднократно лечился в наркодиспансере, работая юристом в различных конторах — до очередного запоя. В Институте ему сулили блестящее будущее Плева-ко. Он был красноречив, как Цицерон, проникал в души людей, присутствовавших на процессах, как великий Актер. Если бы не мать, которая отдала Богу душу незадолго до их знакомства, он давно бы сгинул. Это она стирала и утюжила его рубашки и костюмы, чистила обувь. Жертвуя здоровьем, боролась с его пагубной страстью. Сердце в конце концов не вынесло нагрузки, она умерла. И тут подвернулась Лидия, которая сама полезла в его объятия.

Кончился срок кодирования, и Валерий запил. Это было жуткое зрелище и страшное испытание для утонченной, интеллектуальной натуры Лидии, каковой она себя считала. В квартире царили Содом и Гоморра. Паркет зачернел прожженными окурками пятнами. Мебель, палас, даже телефон также испытали жар горячего пепла. Сколько посуды разбилось, выпав из его трясущихся по утрам рук! Наконец она его выгнала. Вернувшись в квартиру матери, откуда и не выписывался, он пропил все ее наследство — деньги, вещи. Оставшись на мели, неделю преследовал Лидию — преданно и умоляюще глядя проникающим в душу взглядом черных чудных глаз. На коленях ползал, прося прощения.

И она сдалась, не в силах забыть его горячее тело, его пылкую страсть, дарящую наслаждение. Валерий вернулся и засуетился, стараясь хоть как-то уничтожить следы своего запоя; скреб мебель и паркет, покрывал их лаком. У Лидии душа радовалась, глядя на него. Но недолго. Он снова запил. Теперь он всячески лгал и изворачивался, находя десятки причин и поводов — то друзья, то получка, то гонорар. Правда, с утра не пил, ходил на работу. Он стал красть у нее деньги, потом вещи и пропивать. Она не прощала, но из последних сил надеялась, что он опомнится и прекратит это скотское существование.

Наконец она возненавидела его, и наступил окончательный разрыв. Лидия тайно оформила развод, спровоцировала его, пьяного, на кражу собственных золотых колец и вызвала милицию. Его поймали с поличным. На пять лет Лидия осталась наедине с «приятными» воспоминаниями. А возраст стремительно и неуклонно приближался к пятидесяти. Мужчин она возненавидела из-за Валерия лютой ненавистью. Но он разбудил в ней женщину — жадную до плотских радостей, из-за чего и оказалась Лидия в Доме свиданий и стала Гвоздикой. «И правда, что махровая… дрянь!» — закончила она свой экскурс в прошлое во время пешей прогулки в нарсуд.

ГЕОРГИН

— Гражданка Зилова, почему вы скрыли факт пребывания в вашем заведении Георгия Пышкина?

— Но речь шла о женщинах! — ничуть не смутившись, возразила хозяйка. — И потом, он недавно у нас и… в тот вечер его не было.

— И что, Пышкин тоже пришел по объявлению? — поинтересовался следователь.

— Нет, он ведь не женщина! — упорно подчеркнула Зилова, непонятно зачем. — Мне порекомендовал его один из постоянных клиентов, заверив, что тот без работы не останется, да и вы, дескать, внакладе не будете, надо шагать в ногу со временем и даже опережать! — она усмехнулась криво. — Оказывается, для себя старался…

— А прозвище? Уж не Пышка ли?

Зилова глянула на него с недоумением: чего, мол, разыгрался.

— С чего вы взяли? Пышка — женского рода. Я назвала его Георгин.

«Во, дубина-простофиля! Чего тут проще: Георгий — Георгин. Ребенок бы сообразил», — укорил себя Горшков за недогадливость.

— Говорите, в тот вечер его не было?

— Не было заказа, и его не должно было быть, — категорично высказалась Зилова.

— Оказывается, нарушаются ваши правила, Матильда Матвеевна, — не без злорадства заметил Горшков. — Есть свидетельница, видевшая Пышкина входившим через заднюю дверь.

— Ну что ж, люди — не ангелы, не зря их погнали из рая. Но его посещение могло носить безобидный характер, например, забыл какую-нибудь вещь в своем номере. Такое случалось.

— Это в первом часу ночи? — скептически вопросил Горшков и потер переносицу.

— Так поздно? Это меняет дело. Боюсь, он обводил меня вокруг пальца и моими деньгами отягощал свой карман, — она посуровела лицом, а ее взгляд приобрел злобное выражение.

— Это будет трудно доказать, — Горшков скрыл невольную улыбку. «Жадна ты, однако, матушка Мат-Мат».

— Ничего, я с ним разберусь, птичка-бабочка-балерина. Кто бы подумал, весь из себя такой обходительный, без мыла влезет в… — она осеклась. — Извините!

— Так что, гражданка Зилова, если вы что-то еще скрыли от следствия, лучше давайте покончим с этим сегодня.

— Нет! Нет! Больше ничего. Я просто не подумала, я же не знала, что он был в Доме в это ужасное воскресенье, — ее лицо пошло пятнами от гнева на Пышкина.

В кабинет Горшкова легкой танцующей — во второй балетной позиции, вспомнил следователь — походкой вошел Пышкин. Высокого роста, стройный, изящный, он производил бы недурное впечатление, если бы не приспущенные тяжелые веки и жеманно поджатые, явно тронутые помадой губы.

— Присаживайтесь, Георгий Свиридович! — пригласил Горшков. «Эк, ты опустился, Евгений Алексеич, перед «голубым» расшаркиваешься».

— А в чем дело, товарищ? — он стрельнул в следователя взглядом и потупился, как красна девица.

— Дело в том, что мне необходимо задать вам два-три вопроса. Что вы делали двадцать первого сентября, в воскресенье, после полуночи, примерно в четверть первого, в гостинице «Восход»?

— А что, людям возбраняется заходить в гостиницу?

— Гражданин Пышкин, мы с вами не по-приятельски беседуем. Я веду официальный опрос свидетелей по уголовному делу.

— Но я ни в чем не замешан! — выкрикнул Пышкин фальцетом. — А кто вам сказал, что я был там в это время?

— Вы узнаете позже, я зачитаю вам показания свидетельницы. Итак, были вы или не были?

— Был, был, куда от вас денешься! — ворчливо ответил Пышкин.

— Что вы там делали в такой поздний час?

— А вы не догадываетесь? — он кокетливо улыбнулся.

«Фу, гадость какая! Хуже проститутки. А еще мужчина!» — с досадой подумал Горшков.

— Отвечайте на вопрос.

— Я пришел на свидание.

— В Дом свиданий?

Пышкин картинно приподнял выщипанные брови.

— О-о-о! Вы и об этом знаете? Нет ничего тайного, что можно было бы скрыть от милиции, — он вдруг улыбнулся: доверчиво и простодушно. — Вы имеете что-то против… моих наклонностей?

— Это ваше личное дело, — отрезал Горшков. — Меня интересует вот что. По свидетельским показаниям, на этаже была одна из служащих или кто-то из клиентов. Вспомните, видели вы или, может, встретили кого-то на лестнице или в коридоре?

— И только-то? Ах! — Он типично женским жестом поправил прическу — длинные до плеч кудри. — Ну, не то чтобы встретил, а, к счастью, наоборот — избежал встречи…

— С кем? — Горшкова охватило нетерпение.

— Но я не знаю! Было темно.

— Расскажите подробнее, Георгий Свиридович. Постарайтесь вспомнить мельчайшие подробности. Это очень важно, — тон его был почти просящим. «А что делать?» — Вы вошли…

— Да, я открыл дверь, вошел, направился к лестнице и вдруг услышал, что кто-то спускается сверху. Мне совсем не улыбалось встретить хозяйку. Она одна могла задержаться так поздно. Короче, я моментально нырнул под лестницу, благо там темно, и присел на корточки в самом низу, прижавшись к стене. Это явно была женщина, я узнал запах духов.

— Вы не видели ее?

— Увы, нет! Если бы я знал, что это может понадобиться, я бы кинулся ей навстречу! — пылко продекламировал он.

— А духи? Что-то необычное?

— Ну, еще бы! Единицы из женщин имеют возможность душиться французскими духами «Нина Риччи». Одна из них — моя партнерша в театре. Меня тошнит от этого запаха, и я узнаю его из тысячи других!

— Что ж, это существенная деталь. Но еще — хоть что-нибудь! Может, рост?

— Я ведь не смотрел в ту сторону. Но… судя по тени на стене, она довольно высокая, примерно с меня.

«Этого еще не хватало! — возмутился Горшков. — Высокая только Л илия. Пользуется ли она этими духами? Час от часу не легче».

— А когда вы поднялись, ничего и никого больше не видели? Кстати, когда пришел ваш друг или подруга?

— Он ожидал на улице. Я зажег свет, и он поднялся ко мне.

— У меня все, Георгий Свиридович. Надеюсь, вы сообщили мне то, что было на самом деле.

— Упаси меня Бог солгать. Никому не пожелаю иметь дело с карающими органами.

— Лилия Эрнестовна, извините за беспокойство, Горшков из прокуратуры.

— Слушаю вас, — не очень приветливо сказала Лилия.

— Забыл задать вам один вопрос. Какими духами вы пользуетесь?

— Самыми лучшими, разумеется. А что?

— «Нина Риччо»? — Он намеренно исказил знаменитую фамилию.

— О, да вы никак разбираетесь в женской парфюмерии? Похвально, товарищ следователь! Да, именно этими духами. Только, умоляю вас, не Риччо, а Риччи. Не надо коверкать прекрасный благозвучный французский язык!

— Учту ваше замечание на будущее, — мягко согласился Горшков. — А зачем, Лилия Эрнестовна, вы возвратились в то воскресенье в Дом свиданий?

— Что-о-о? У вас неверные сведения. Я не одна в городе пользуюсь духами «Нина Риччи». Если вы на этом основании сделали такой поразительный вывод! — Она явно насмехалась.

— У меня есть свидетель.

— Да? Устройте очную ставку, и я плюну ему в физиономию. Я была о вас лучшего мнения. — И она бросила трубку.

«Нет, это не она. В ее голосе — одна издевка и ни малейшего испуга. Тогда кто? Ли-Чжан маленького роста. Но если Пышкин сидел на корточках, ему могло показаться, что женщина выше, чем на самом деле. И тень увеличивает размеры… Какими духами пользуется китаянка?»

Георгия обесчестили в тюремной камере. Едва он переступил порог, кто-то громко свистнул и восторженно завопил:

— А вот и дамочка пожаловала! — И ернически: — Как твоё фамилиё?

Георгий испуганно замер и вздрогнул от заскрежетавшего за спиной замка.

— Пышкин, — робко ответил он.

— Охо-хо-хо! — залилась вся камера громовым хохотом.

— Ну, уморил, ну, потешил, — сказал тот же голос с верхних нар. — Ги де Мопассан? Как же, как же! Читали в детском садике.

Проснулся Георгий козлом, петухом, крысой с кличкой Пышка, прилипшей мгновенно и намертво на все три года лагерей. Отныне в камере место его было возле параши. А в зоне им как хотели, так и помыкали «мужики». Трусливый и женственный, Георгий свыкся постепенно со своей печальной и постыдной участью и научился даже извлекать из этого пользу, пристраиваясь в любовники к авторитету в зоне.

Один из авторитетов и нашел его после освобождения и впился в беднягу, как клещ. Не только сам пользовался, но и клиентов пощедрее подыскивал в качестве сутенера. Слабохарактерный Пышкин и не думал сопротивляться, мечтая иногда, чтобы его благодетель подох какой-нибудь мучительной смертью, например от рака. Забывался он лишь в танце, невесомо паря по сцене, проживая не одну чужую жизнь. Остальное время — прозябание в однокомнатной конуре — без жены, без детей, без друзей, один как перст. А возраст неуклонно приближался к тридцати. Георгий старался не думать о будущем: балерун на пенсии — это что-то ужасное.

МИМОЗА

Спросив у Горшкова разрешения, Зилова обзвонила девочек и собрала их в своем кабинете. В десять минут восьмого вечера они все были на месте, кроме Пышкина, его решили не беспокоить, чтобы не шокировать остальных. Горшков тоже присутствовал, удобно расположившись в кресле, откуда он мог наблюдать за собравшимися. Матильда Матвеевна коротко объяснила причину, по которой вызвала их. Особого смятения среди женщин не произошло. Большинство уже знало о смерти Павловой, то есть Маргаритки. Те, что услышали только что, вообще ее не знали. Тем более что фамилия не называлась, только прозвище. Горшков понял, что хозяйка сумела предупредить тех женщин, которые приглашались в прокуратуру, чтобы они молчали о том, как и где умерла одна из служащих. После долгой паузы кто-то подал голос:

— А когда похороны?

Зилова ответила.

— А можно присутствовать?

— Почему бы нет. У нее не было близких. Думаю, нам всем следует отдать последний человеческий долг, даже тем из вас, кто ни разу не видел ее. Я не настаиваю, конечно. По причине неожиданной смерти Маргаритки наш дом некоторое время не будет принимать гостей. Я сообщу вам, когда все устроится.

Горшков заметил, что те женщины, с которыми он беседовал, прекрасно поняли, о чем речь. Другие, если и не поняли, от вопросов воздержались. «И правда добропорядочный дом, вышколенные сотрудницы. Не бордель, а дипломатический корпус». — Он сожалел, что потерял время, не почерпнув дополнительной информации. Женщины по одной расходились, он тоже направился к выходу, кивком головы попрощавшись с Зиловой. Инструкции по поводу телефонных звонков он дал ей заранее, еще перед сбором женщин.

Он шел по коридору, когда его окликнул робкий голос:

— Извините, товарищ!..

Он остановился и обернулся. Рядом стояла хрупкая темноволосая молодая женщина с миловидным лицом. Ее нельзя было назвать красавицей, но во взгляде темных опушенных ресницами глаз, в ямочке на левой щеке было что-то невыразимо притягательное. У нее был робкий и застенчивый вид, и, вероятно, ей стоило труда окликнуть его. Теребя смущенно желтый шелковый шарфик, обнимающий шею, она, запинаясь, спросила:

— Вы… простите, пожалуйста… вы… не из милиции?

— Не совсем. Я старший следователь прокуратуры, Горшков Евгений Алексеич.

— Но почему? Разве она не просто умерла?

— Как вас зовут?

— Мила. Людмила Ушакова.

— Вы не торопитесь? Мне кажется, здесь не совсем удобно, не совсем удачное место для беседы.

— Да, вы правы.

— Если вы не возражаете, мы можем посидеть на скамейке в скверике за гостиницей.

— Хорошо, — она бегло улыбнулась, и лицо ее мгновенно похорошело.

В скверике было тихо и безлюдно. Стряхнув опавшие листья, они устроились на скамейке.

— А ваше прозвище Мимоза, я не ошибаюсь?

— Да. Я очень люблю желтый цвет. Наверное, поэтому Матильда Матвеевна так назвала меня.

— Уверен, не только по этой причине. Но я отвлекся. Вы что-то хотели сказать или о чем-то спросить?

— И то, и другое. Но прежде я должна узнать, когда и где умерла Маргаритка.

— Ее звали Маргарита Сергеевна. — Горшкова еще там, в кабинете Зиловой, покоробило прозвище, произнесенное в связи со смертью Павловой: умер человек, женщина, а не цветок засох.

Разумеется, совсем не обязательно кричать на каждом углу, что умерла Павлова Маргарита Сергеевна, но уважение к покойному, завершившему земной путь, должно непременно присутствовать. И все клички и прозвища должны отступить в тень перед именем, данным человеку при рождении.

— Маргарита Сергеевна? Простите, я ведь не знала, — она смутилась, осознав свою бестактность.

— Это случилось в воскресенье вечером в Доме свиданий в ее комнате. Она покончила жизнь самоубийством.

— Ой! — вскрикнула Мила, ее глаза округлились, а ладонью она зажала рот. — Ужас какой!.. Если бы я знала!.. Я же видела!..

Горшков вздрогнул, мозг напряженно заработал пока вхолостую — из-за недостатка информации.

— Спокойно, Мила, спокойно! Все по порядочку, ничего не забыть, ничего не упустить, — он легонько коснулся ее руки. — Ну-ну, уже ничего не поправить, но можно кое-что изменить, например, наказать кого-то за смерть хорошего человека.

— Да, да, я все расскажу. Если бы я знала! — горестно повторила она. — В тот вечер я случайно оказалась в этом районе, возвращалась из гостей и стояла во-он на той остановке. Это как раз напротив окон наших комнат. Я увидела лишь одно освещенное окно — второе справа, комната под номером три. Шторы были приоткрыты, но внутри никого не было видно. Помню, я еще удивилась, что в воскресенье и нет клиентов.

В тот момент из двери черного хода вышла женщина в темном платье, походка у нее какая-то неуверенная была, я еще подумала, может, выпивши, и направилась к почтовому ящику, он в нескольких шагах за углом. Отсюда не видно, а с остановки я все хорошо видела. Мне показалось, что она опустила письмо и, знаете, прежде чем бросить его в прорезь, немного помедлила, как бы в нерешительности или в раздумье. Потом вернулась обратно в дом.

Я продолжала наблюдать, автобуса все равно не было. За шторами появилась тень, она двигалась взад и вперед по комнате, будто женщина прибиралась или что-то искала. И тут слева на балконе появился человек невысокого роста, приник к стеклу двери и стал смотреть внутрь. Через некоторое время свет в комнате погас и зажегся где-то внутри. Может, в туалете или в ванной. Больше я ничего не могла разглядеть. Тут подошел автобус, и я уехала. И забыла об этом.

— В котором часу это было?

— Без четверти двенадцать. Когда женщина вышла из двери, кто-то на остановке спросил время, и ему ответили.

— Это была Маргарита Сергеевна. На ней в тот вечер было темное платье. А тот человек — мужчина или женщина?

— Откуда на балконе мог взяться мужчина? Разве ее клиент. Но почему он тогда подсматривал за ней? И зачем вообще там оказался?

— Думаю, что это был не клиент. О нем у нас другие сведения.

— Кто же тогда? Может, была еще женщина, кроме Маргариты Сергеевны?

— Были трое. Но к этому часу, как они показали, их уже не было.

— А если одна из них солгала?

— Мила, вашей логике можно позавидовать, — пошутил Горшков, хотя ему было отнюдь не до шуток. — Если они все трое сказали, что ушли, причем последняя — в полдвенадцатого, но вы видели человека, предположительно женщину, без четверти двенадцать, то напрашиваются два вывода: либо одна из них ушла позже, а значит — солгала, либо ушла в то время, какое назвала, но по какой-то причине вернулась и умолчала об этом, что равносильно лжи. Так?

— Как быстро вы разобрались! — в ее голосе явно прозвучало восхищение.

— Я лишь высказал то, о чем подумали вы. И это, к сожалению, лишь предположение, а не факты, которые необходимо доказать. А вы не видели, Мила, когда еще горел свет, человек с балкона не пытался открыть дверь и войти?

— Почему-то мне показалось, что дверь не заперта, вроде виднелся край шторы. Понимаете, дверь просто захлопнули, и край оказался снаружи.

— Вы всегда такая наблюдательная? — он посмотрел ей в глаза с неприкрытым интересом.

— Ой, что вы! Просто кусок желтой ткани бросился в глаза. Мой любимый цвет… А человек был одет в темное и просто смотрел, пока не погас свет. А потом я не знаю, вошел он или нет, вообще-то вполне мог, раз дверь не заперта, но зачем?

— Надеюсь, мы это узнаем в недалеком будущем. А теперь пройдемте на остановку и посмотрим вашими глазами, а заодно я провожу вас…

Теперь информации было хоть отбавляй, а мозги что-то не спешили исполнять свои прямые функции, а именно: думать и расследовать. Невысокий рост… Значит, Лилия из круга подозреваемых исключается, несмотря на ее цинизм. Остаются Роза и Незабудка. Роза вела себя весьма и весьма подозрительно, Незабудка, по ее показаниям, выглядела простой и бесхитростной. Но — в тихом омуте, как известно, черти водятся. И что же там можно было высмотреть? И с какой целью велось наблюдение? Праздное любопытство? Или было задумано преступление? Что, если все-таки тот человек вошел? Зачем? С целью предотвратить или довершить? Или просто убедиться, что дело сделано и женщина мертва? Но тогда, выходит, мужчина ни при чем? Похоже, он даже не является последним свидетелем при вновь открывшихся обстоятельствах дела. Тем более ему бояться нечего, и тем более его надо найти. Он должен позвонить.

«Какой любезный следователь», — думала Мила, не спеша шагая по тротуару. До общежития было рукой подать, а ей так не хотелось в шумную комнату, где, кроме нее, жили еще четыре женщины. А больше и пойти некуда. Теперь и Дом свиданий, наверное, закроется. То она могла хоть изредка не ночевать в общежитии, оставаясь в чистой уютной комнате одна. А что теперь? Изо дня в день, из ночи в ночь — одно и то же: шум, крики, ссоры, а то, наоборот, перемирие и в честь его застолье с обильной выпивкой и студентами-медиками, кобелями и циниками. Тогда вообще — уходи куда глаза глядят. А ведь жила она целых полгода в настоящей квартире с любимым человеком…

Он чудом остался жив. Едва повис на крюке под потолком, как вошел в комнату отец. Вскочил на стол, перерезал провод, положил сына на пол и начал делать искусственное дыхание. И тут подоспела «скорая», вызванная матерью. Сергей запер дверь на ключ и машинально сунул его в карман. Он был целиком поглощен идеей самоубийства. Родители приехали навестить сына из деревни, открыли своим ключом дверь, подумав, что сына нет дома. А он — в петле.

— В сорочке ваш сын родился, — сказал врач «скорой» рыдающей матери. — Будет жить, не убивайтесь.

В психбольнице было отделение, где лежали суицидные больные, то есть люди, склонные к самоубийству и пытавшиеся покончить с собой, но не сумевшие по разным причинам довести задуманное до конца, потому что в трагический момент рядом оказался кто-то, кто сумел предотвратить попытку, к примеру выбить из руки стакан с уксусной эссенцией, оборвать веревку. Но и в этом случае люди попадали в отделение, ибо нуждались в помощи психотерапевта. Многих спасли врачи «скорой»: вовремя вынули из петли, промыли желудок отравившимся снотворным. Не вообразить, сколь изощрены самоубийцы в способах расставания с жизнью!

Рождается человек, в основном, одним способом, а умирает? Рождается в муках матери, умирает в собственных муках. А сколько людей сознательно выбирают мучительную, мученическую смерть! Смертельно раненного зверя или животное из милосердия принято добивать. Почему человека обрекают на невыносимые физические и душевные страдания из самых лучших гуманных побуждений? Мудрец изрек: «Благими намерениями вымощена дорога в ад». Бывают случаи, когда летальный исход очевиден. И даже тогда — гуманизм побеждает. Единственная свобода, данная человеку с рождения, — это свобода мыслить. Рождение и смерть — начало жизни и конец ее. При рождении человек не имеет права выбора: родиться или нет. Но свобода мысли предполагает свободу выбора жизненного пути: Каин или Авель, Христос или Иуда. Почему не завершить венец творения — человека, — предоставив ему еще одну свободу выбора: жизнь или смерть?

Самоубийство в древние времена на Руси считалось великим грехом. Самоубийц не отпевали в храме божьем, хоронили в самом дальнем и неприглядном углу кладбища. Даже к убийцам не относились так сурово, полагая, что наказание смывает грех. В порядке вещей было за убийство казнить, то есть убивать. Справедливо ли это?

А в наше время? Возвращать человека из небытия, куда он отправился по собственной воле? Конечно, бывают разные случаи убийств и самоубийств: преднамеренные и совершенные в состоянии аффекта. Преднамеренные — планируются, вынашиваются, обдумываются, одним словом, осуществляются с помощью разума, умственной деятельности человеком определенного склада ума. Состояние аффекта — это вспышка, всплеск, взрыв, выброс энергии, эмоций на человека, вызвавшего это состояние — убийство, или на себя — самоубийство. В обоих случаях в мозгу останется психическая травма, последствия которой непредсказуемы для самого носителя и окружающих его людей. Убийцы — разрушители, самоубийцы — самораз-рушители, и те и другие опасны для людей-созидателей, которых большинство. Познавший власть над человеческой жизнью — собственной или чужой — никогда не забудет пьянящего ощущения почти божественного или космического могущества и всесилия.

Мила дежурила, когда в отделение привезли Сергея Александровича Есина, так значилось в карточке. Его положили в палату реанимации, закрепив возле ключицы иглу, подсоединили систему; по тонкому шлангу через нос поступал кислород. В обязанности Милы входило следить за больным и за обеими системами. При необходимости вызвать врача-реаниматора. Она была добросовестной медсестрой, и в ее дежурства никогда не происходило ЧП. С другими случалось, но не с ней. Мила слишком серьезно и ответственно относилась к своим обязанностям, и больные платили ей благодарностью.

Присев на табурет возле изголовья, Мила принялась пристально изучать неподвижное лицо юноши, освещенное ночником. Оно было бы красивым, если бы не разлитая бледность с голубоватым оттенком и желтизна под опущенными веками, уголки бесцветных губ тоже скорбно опущены, на лбу — слипшиеся от пота темные пряди волос. Мила поднялась, смочила кусок марли и осторожно, бережно провела по лбу, подбирая волосы кверху. Проступили темные стрелки бровей, как проталины на снежном поле.

Прошла ночь, и к утру Мила неясно ощутила, будто незримые нити связали ее с бесчувственным незнакомым человеком. Прощаясь, она робко, одним пальцем коснулась его руки с длинными тонкими пальцами, лежащей поверх простыни. И ушла.

Двое суток пролетели как один миг, и Мила понеслась на всех парусах в клинику, к темноволосому юноше под капельницей. Он дышал уже самостоятельно, но лечащий врач счел необходимым еще сутки подержать его в реанимационной палате. Получив инструкции в отношении больного, Мила приступила к дежурству. Прежде всего она заглянула в холодильник, чтобы убедиться в наличии ужина для больного. Все было на месте: бульон, кефир и сок. Несколько дней ему полагалась лишь жидкая пища — из-за травмы горла. Прокипятила шприц с иглами тут же, на электроплитке, чтобы на ночь сделать больному укол из смеси сердечного лекарства со снотворным. Она ощущала его взгляд на себе, и движения от этого были скованными и неловкими. Наконец она села и с робостью посмотрела на юношу. У него оказались темно-серые глаза — маленькие озерца в темных камышах ресниц.

— Ты такая милая… — тихо молвил он. — Как тебя зовут?

Она мгновенно вспыхнула от смущения и опустила глаза.

— Людмила…

— Мила, — как эхо, продолжил он. — И правда милая… Может, я в раю и ты ангел?

— Вы в больнице, и я медсестра, — сказала Мила и подумала: «Зачем я так?»

— Как удачно я выбрал больницу, — он улыбнулся. — А что со мной? Почему-то сильно болит горло…

Если человек не помнил, что он пытался покончить с собой, ему ни в коем случае нельзя было открывать правду. Согласно инструкции Мила ответила:

— У вас вирусная ангина, вы чудом не умерли, гланды почти полностью сомкнулись, и вы могли задохнуться. Врачи спасли вас…

— Но я живу один! Кто их вызвал? Я ничего не помню, — он заволновался.

Мила вскочила на ноги, умоляюще посмотрела на него.

— Пожалуйста, прошу вас, не надо волноваться, вам нельзя. Я сейчас объясню вам… — она едва не плакала.

— Дай мне твою руку, и я не буду волноваться.

Она села, и он взял ее за руку сухими горячими пальцами. «У него температура, нужен врач», — подумала Мила, но продолжала сидеть, чувствуя, как учащенно бьется сердце, и лицо пылает — будто не за руку держал юноша, а обнимал нежно, обволакивал своим теплом, и она таяла в его объятиях…

— Что с тобой, милая?

Она очнулась.

— Ой, простите, что-то голова закружилась… «Скорую» вызвала ваша мама, они приехали навестить вас…

— А-а-а, тогда все понятно, — он удовлетворенно вздохнул. — Неужели от такой пустяковой болезни умирают?

— Это тяжелая болезнь, и вы еще больны, хотя и вне опасности, — ей так не хотелось отнимать руку, но нужен врач. — Я сейчас позову врача.

— Зачем? Я чувствую себя прекрасно.

Сергея Есина перевели в общую палату, прекратилось воздействие лекарственных препаратов, и он все вспомнил и не пожалел о своем поступке. Иначе он не встретил бы Милу, Людмилу Васильевну Ушакову. Конечно, он мог бы умереть, если не подоспели бы родители, и все было бы кончено. Значит, не суждено. Он равнодушно подумал о той, из-за которой хотел расстаться с жизнью. Глупец, мальчишка! Из-за доступной всем девицы полез в петлю. Разве достойна любви эта пустая, порочная тварь? Он без сожаления выбросит ее из памяти, из души, забудет ее ненавистное ненасытное тело, ее поцелуи, вызывающие томительную дрожь, ее ласки, дарящие пронзительное, ни с чем несравнимое блаженство…

— Мила, милая, иди ко мне… — Сергей сидел на кушетке в маленькой комнатке, где переодевались медсестры, и тянул упирающуюся девушку за руку. — Я люблю тебя, спасительница моя, ты вернула мне радость жизни, ты воскресила меня, будь моей… навсегда…

Мила с жадностью ловила каждое слово, упивалась звуками страстного шепота, теряла разум и слабела телом, будто огромная морская волна вознесла ее вверх и низвергла вниз — в пучину своих недр.

Когда Сергей вышел из больницы, они стали жить вместе, в его однокомнатной квартире. Мила ощущала себя Золушкой, ставшей принцессой. На крыльях она неслась с дежурства, чтобы обежать несколько магазинов, закупить продуктов и, простояв часа два-три на кухне, приготовить что-нибудь изысканное для своего любимого Сережи, Сереженьки, хотя ему почему-то импонировало имя Серж. Ей оно казалось кличкой. Сергей играл на стареньком пианино в клубе железнодорожников три раза в неделю на платных дискотеках, вот откуда у него длинные тонкие музыкальные пальцы. Мила гордилась, что ее любимый — пианист, не зная, что он всего-навсего недоучка, выучивший несколько популярных мелодий и эффектных аккордов.

Идиллия несколько затянувшегося медового месяца не могла длиться вечно. Слишком разными людьми были Сергей и Людмила. Насколько жертвенной, самозабвенной и восторженной была любовь женщины, настолько снисходительным, эгоистичным и незаметно угасающим было чувство мужчины. Прихоть, а не любовь владела его сердцем. В один из вечеров, когда они оба находились дома — Мила стирала его рубашки, а он скучающе слонялся по комнате, не зная, чем занять себя, — в дверь позвонили. Пожилая соседка по лестничной площадке сказала, что Сергея требуют к телефону. Он обрадованно юркнул за дверь. Когда вернулся, Мила вопросительно посмотрела на него.

— Понимаешь, звонил Игорь Петрович, ну, ты знаешь, наш руководитель, просил прийти — новую песню будем репетировать. — Он поспешно натягивал рубашку, и она не видела его глаз.

— Но почему так поздно? — удивилась Мила, почувствовав неискренность его тона.

— Всего восемь часов! Ты что, девочка моя? Счастливые часов не наблюдают, да? — не к месту процитировал он и ухмыльнулся.

Он пришел только утром, явно не выспавшийся, с темными полукружьями под глазами, завалился одетый на постель, зевнул, потянулся.

— Спать, спать, спать…

Они задержались допоздна, объяснил он. Соседке звонить, чтобы предупредить Милу, было неудобно, и он ночевал в клубе на диване.

— Ты ведь не сердишься, дорогая?

Она едва сдерживала слезы, всей душой чувствуя, что это начало конца.

— Я всю ночь не могла уснуть, — прошептала она, глядя на его вдруг ставшее чужим лицо.

В одно из дежурств ей вдруг стало плохо, закружилась голова, она едва не потеряла сознание. Врач категорически настоял, чтобы «скорая» отвезла ее домой.

— Людмила Васильевна, возможно, у вас переутомление. Отлежитесь, и все пройдет.

Мила знала, что с ней: она беременна. Не прекословя, она собралась и вышла во двор к машине. Шофер подвез к самому подъезду. Сдерживая тошноту, она поднялась на второй этаж, открыла своим ключом дверь и на цыпочках прошла в комнату. Ей навстречу кинулся совершенно голый Сергей.

— Нет, нет, сюда нельзя! Почему ты здесь? Зачем? — несвязно бормотал он, тесня ее за дверь.

Но Мила уже увидела в их постели незнакомую женщину и все поняла. Он вернулся к той, из-за которой едва не умер. Она опрометью выскочила вон из квартиры и побежала, не разбирая дороги, по темным спящим улицам.

Людмила вернулась в общежитие, Сергей передал вещи в приемный покой, а через три месяца у нее случился выкидыш. Через год она случайно встретила Игоря Петровича, с которым ее как-то знакомил Сергей. Он узнал ее, расспросил о житье-бытье, а потом, глядя на нее с жалостью и сочувствием, поведал:

— А Сергей-то все-таки довел задуманное до конца. Эта девка снова бросила его, а он хитростью заманил ее в квартиру, напоил и сам напился, потом задушил ее и открыл газ. Об этом в газете писали… — Увидев, что женщина на грани обморока, он едва успел схватить ее за талию. — Простите, ради Бога, я не думал, что вы…

С того дня Мила потеряла интерес к жизни и просто, как щепка, плыла по течению. И в Дом свиданий ходила, чтобы забыться, чтобы на время избавиться от шумной компании нормальных, живых женщин, живущих с ней в одной комнате. Чем грешнее чувствовала себя перед Богом и людьми, тем неистовее выполняла обязанности медсестры, не брезгуя ничем. Все нянечки в отделении наперебой просились к ней в напарницы. Она делала и их работу — мыла полы, выносила судна из-под лежачих больных. Мила уже не верила, что был Сергей, что была любовь. Ей казалось, что она прочитала волшебную сказку, и только потому в памяти иногда возникают персонажи: Золушка, потом принцесса и темноволосый принц с темно-серыми озерцами глаз — и двигаются, и разговаривают, как живые.

В комнате, как ни странно, никого не было. «А, сегодня же вечер для тех, кому за тридцать, — с облегчением вспомнила Мила и, не снимая платья, прилегла на постель. — Как жаль эту женщину, Маргариту Сергеевну…»

— Евгений Алексеич, пришло официальное сообщение из колонии строгого режима. Грозный А. Л. отбывал срок за убийство Пронина В. Г. Главная свидетельница, она же потерпевшая Павлова М. С., категорически утверждала в своих показаниях, которые зачитывались во время судебного процесса, что Грозный А. Л. не виновен в покушении на ее жизнь, что она сама бросилась под второй выстрел, предназначенный Пронину В. Г., желая остановить Грозного А. Л. Она не видела, что Пронин В. Г. уже мертв — с первого выстрела. Десять лет он отсидел в зоне, а пять — на поселении, с ежедневными отметками утром и вечером.

— Вот, значит, как. В зоне писал, а на воле перестал. Хотя воля, конечно, относительная… Десять лет писал безответно!.. Долгий срок для мужчины. Перестал, потеряв надежду? Или была другая причина?

— Задержим и узнаем.

— Так он тебе и выложил всю подноготную. Если судить по лицу на фото, у него характер — кремень. Ну, что ж, приблизительно так я себе и представлял это давнишнее дело, прочитав письма. И след от пулевого ранения сюда вписался. Подлый друг, однако, оказался у Грозного, если он пытался насильно овладеть его невестой. По заслугам и получил. Хотелось бы мне посмотреть на Антона-Атоса вблизи, вот как на тебя сейчас. Такой любовью его любили! Достоин ли?

— Евгений Алексеич, а у меня и сбор информации о жизни Павловой М. С. подходит к концу, — похвастался Сеня.

— Ну и прекрасно, представишь в письменном виде. Завтра похороны, наше присутствие обязательно. И вот что. Ты понаблюдай за Незабудкой, а я возьму на себя «коварный Восток».

— Никак приглянулась вам Роза, Евгений Алексеич? Экзотика! — он щелкнул пальцами.

— Приглянулась мне Мимоза, а не Роза. Ведь то, что она рассказала, в корне меняет версию о причастности Грозного А. Л. И последний свидетель, выходит, не он… Да и показания Пышкина подтверждают это. Пожалуй, для очистки совести встречусь еще сегодня с Фиалкой — Еленой Михайловной Филиковой. У этой мадам нет рабочего телефона. Зилова сказала, что приглашала ее чаще других, так как та сама напрашивалась.

— Но разве не клиенты выбирали гетер? — полюбопытствовал Сеня.

— Не всегда. Иногда полагались на вкус хозяйки, если заказывали по телефону.

— Ясненько. Сервис на высшем уровне.

ФИАЛКА

Елена Михайловна предпочла назначить встречу в ресторане, мило проворковав: «Заодно и поужинаем».

«Почему нет? — подумал Горшков, приводя себя в порядок перед зеркалом возле гардероба. — Заодно и пообедаем». Он вышел из здания прокуратуры и направился пешком в центр — к ресторану «Славянка».

Елена Михайловна уже ждала его в холле, непринужденно облокотившись на перегородку, за которой сидел пожилой гардеробщик. Уверенно, как завсегдатай, повела его к небольшой нише, где стоял столик для двоих. Они уселись друг против друга, женщина взяла меню.

— Не возражаете?

— Ради бога. Я после вас.

— А я не могу сделать заказ на двоих? — кокетливо улыбаясь, спросила она.

— Боюсь, у меня не такой изысканный вкус, как у вас, и не слишком широкие финансовые возможности, — отшутился Горшков и чуть строже добавил: — К тому же у нас не свидание, а почти официальная встреча.

— Ну что ж, как вам угодно. — И она сделала заказ только для себя.

Горшков довольствовался вторым блюдом и бутылкой минеральной.

— Жаль эту женщину, правда? — аккуратно промокнув салфеткой рот, сказала Елена Михайловна. — Я как-то мельком видела ее, когда она входила в третий номер. Красивая, хотя, на мой взгляд, слишком грустная. Мужики, наверное, за ней увивались. Жаль, жаль.

По лицу, однако, нельзя было сказать, что она и вправду жалела совершенно незнакомого ей человека. Оно было округлым — с узким лбом, на котором живописно размещались черные кудряшки, с ниточками выщипанных бровей, правильной формы носом с едва заметной горбинкой и красиво изогнутым пухлым ртом гурманки и сладострастницы. Выделялись на нем глубокие темные бархатные глаза, изредка мерцавшие фиолетовой искрой. Эта женщина могла быть любой национальности, и лишь легкая, милая картавинка выдавала ее еврейское происхождение. Вся она — с ног, обутых в изящные лакированные лодочки, до ногтей, покрытых сиреневым, в тон платью, лаком, — была ухожена как великосветская дама или высокооплачиваемая содержанка.

— Елена Михайловна, позвольте вопрос?

— Ну, разумеется. Ведь мы и встретились для этой цели, не так ли? — она сощурилась не без лукавства.

— Умершую вы видели мельком. А остальных? Может, вы знаете кого-то из тех, кто собирался вчера в кабинете Матильды Матвеевны?

Он уловил мгновенное замешательство на ее лице: будто тень промелькнула. И тут же — кокетливая улыбка, быстрый взгляд из-под полуопущенных ресниц.

— Ну, что вы! Это женщины не моего круга.

— У вас есть свой круг?

— О да! Жены генералов, майоров, полковников…

«Да, эта пташка высокого полета», — с иронией констатировал Горшков.

— Простите за нескромный вопрос: надо полагать, вы материально обеспечены?

— Ну еще бы! — она усмехнулась с некоторой высокомерностью. — Если старик обладает таким сокровищем, как я, он должен быть щедрым. Чем, как ни щедростью, можно компенсировать отсутствие мужских достоинств?

«Значит, высокооплачиваемая содержанка, праздная и готовая от скуки на любые авантюры», — подумал Горшков и спросил:

— Значит, не нужда вас привела в Дом свиданий?

— Значит, нет, — она откровенно насмехалась. — Меня привела скука, ну, и поиски мужских достоинств…

«И порочные наклонности, — мысленно добавил Горшков. — Почему она замешкалась с ответом? Либо она кого-то знает, но не хочет, чтобы о знакомстве узнал я. Либо кого-то увидела неожиданно, не зная, что они посещают одно место. В любом случае кроется тайна, которую она не выдаст. Разве только обнаружится случайно. Но кто это мог быть? С кем и где пересеклись ее пути? Кроме Лилии почему-то никто не приходит в голову. Но где они могли познакомиться?»

— Елена Михайловна, вы не курите? — вдруг спросил он.

— Не-ет… — Она опять слегка замешкалась с ответом, бросила на него подозрительный взгляд и спросила: — А что?

— Да так, — добродушно улыбнулся он. — Красивой женщине даже курение идет. Ну, и от скуки…

— Разве что, — она кокетливо склонила голову к левому плечу. — Может, угостите сигареткой?

— Увы, — он развел руками, — никогда не курил.

Он шел домой, и какая-то неуловимая мысль сверлила голову: что-то в этой женщине было не так, особенно это проявилось, когда они вышли из ресторана и Горшков стал ловить такси для Филиковой. Он с удивлением заметил, как лихорадочно заблестели ее глаза, как она беспрестанно облизывала сохнущий рот, а руки нервно теребили сумочку. Наконец она с явным облегчением уселась в свободное такси и даже изобразила подобие любезной улыбки на прощание.

«Черт возьми, может, она психопатка и была на грани истерики? Но почему? Неужели мой последний вопрос привел ее в такое состояние?» Из дома он позвонил Дроздову.

— Извини, что беспокою. Планы слегка изменились. Кроме Незабудки, тебя в лицо никто не знает, так?

— Та-ак, — удивленно протянул Сеня.

— Ты на кладбище не выпячивайся, а находись в тени, изображай любопытного прохожего, и глаз не спускай с Розы. Есть у меня подозрение, что не только сигаретами она торгует возле рынка. И не это ее основное занятие. Ты должен проследить за ней и, если повезет, выследить, где она бывает вечерами и чем занимается. Справишься один?

— Постараюсь, Евгений Алексеич, — бодрым голосом заявил Сеня.

— Будь осторожен. Пока!

РОМАШКА

На кладбище было тихо и безлюдно, шелестели от ветра деревья и бумажные венки. Жалкая кучка женщин окружала вырытую могилу. Горшков переводил взгляд с одного лица на другое. Лилия стояла поодаль с бесстрастным лицом, подняв воротник черного плаща. Зилова усиленно терла глаза кружевным платочком, безуспешно пытаясь выдавить слезы. Мимоза, будто озябнув, прижала руки к груди, глаза ее влажно блестели. Роза стояла у самого края могилы и неотрывно смотрела на лицо покойной с каким-то странным выражением любопытства и страха. Чего она боялась? Что покойная воскреснет? Уличит ее в чем-то? Лишь Христина беззвучно рыдала и не скрывала скорби. Гвоздевой и Пышкина не было. Боковым зрением Горшков увидел, как за спинами женщин прошел Сеня, как старательно он избегал попасться на глаза Незабудке, хотя та упорно глядела в землю. Слишком бесстрастной казалась Лилия! Слишком любопытной выглядела Роза! Сотрудник похоронного бюро уже заколачивал крышку гроба, когда вперед выступила Ромашка — Раиса Максимовна Шкаликова, вспомнил Горшков и еще раз поразился меткости и точности прозвищ. «Как мазки художника!» — восхитился он. На слегка обрюзглом лице поэтессы пятнами цвел румянец.

— Я хочу прочитать стих. Нехорошо, когда человека хоронят молчком, — она пошатнулась.

Тут все поняли, что женщина пьяна и еле держится на ногах. Но никто не решился ее как-то остановить, потому что по-человечески она была права. Кое-кто стыдливо опустил голову. Христина перестала рыдать и с надеждой и благодарностью смотрела на Ромашку.

— Однажды, может, год, а может, два назад эта женщина спасла мне жизнь. Я возвращалась поздно вечером от друзей, была немного пьяна, и два подонка, угрожая мне ножом, пытались ограбить меня. Когда они обшарили мою сумку и меня всю, они страшно разозлились, ничего не найдя, и, наверное, ударили бы меня ножом. Я не могла сопротивляться, один держал мне руки за спиной, а кричать я боялась. Не знаю, откуда она появилась на той глухой улице. Она подошла, достала из сумочки пачку денег и сказала: «Это все, что у меня есть. Отпустите эту женщину и уходите. Я ничего не видела и не узнаю вас». Один из них выхватил деньги, и они убежали, прихватив с собой мой кошелек с трешкой. Я запомнила ее лицо — это была она, — и Ромашка кивнула в сторону гроба. Я больше никогда не встречала ее, и вдруг она мертва. Я сейчас только сочинила: Благодарность не знает предела. И покойной скажу я: — Прости, что тебе я помочь не сумела, не сумела от смерти спасти.

Горшков едва успел подхватить Ромашку, иначе она упала бы в вырытую могилу. Женщина вцепилась в него и зарыдала в голос. Послышались всхлипы и рыдания остальных женщин, по крышке гроба застучали комья твердой земли.

Тихо и молча все разошлись. Горшков, крепко держа Ромашку под руку, тоже направился к воротам. Не думал, не гадал, что свалится на него такая обуза: пьяная женщина.

— Где вы живете?

Она, еле шевеля языком, назвала адрес и совсем отяжелела, видимо, ее развезло. Пришлось остановить машину. Чуть не волоком он поднял ее на третий этаж, позвонил в дверь. Никто не открывал.

— Раиса Максимовна, у вас дома кто-нибудь есть?

Она посмотрела на него мутным бессмысленным взором.

— А ты кто такой?

— Я ваш почитатель.

— А-а-а. Это ты меня напоил, что ли?

— Я вас домой проводил. Никто не открывает.

— Некому открывать. Ключ у меня в сумке, сам открой. Спать хочу…

Отпустив ее, он пошарил в старой ободранной сумке, нашел ключ, вставил в замочную скважину и услышал за спиной глухой удар. Он резко обернулся: Ромашка сидела на полу, привалившись к стене.

— О, черт, — ругнулся он и открыл дверь.

— Рюмашка, ты? Шалава шатучая… — раздался громкий низкий голос.

Горшков с трудом втащил женщину в квартиру, закрыл за собой дверь, прошел через узкий коридор в кухню, откуда шел голос. В инвалидной коляске сидела женщина, очень похожая на Ромашку, но моложе.

— А ты кто такой? — грубо рявкнула она. — Грабитель, что ли?

— Я Раису Максимовну привел, она немного пьяна…

Раздался смех, напоминающий хрюканье.

— Благодетель какой! Да Рюмашка — алкашка и всегда пьяна. Только на блядки трезвая ходит, там деньги платят.

— А вы кто будете? — Горшков вдруг оробел, чего с ним давненько не бывало, разве когда прокурор распекал.

— Сестра я, погодки мы, Риммой меня звать, — ее тон показался почти любезным. — Поди, валяется на полу? Там раскладушка в коридоре, бросьте ее туда…

— А вы как же? — по неподвижности нижней части туловища он понял, что женщина парализована.

— Нам не привыкать горе мыкать, — она сделала ударение на последнем слоге.

Горшков уложил Ромашку на раскладушку, укрыл стареньким прохудившимся пледом. В квартире царила нищета. Он вернулся в кухню, осторожно присел на шаткую табуретку.

— Люблю я ее, непутевую, одна она у меня, и за отца, и за мать. Мать родила нас незнамо от кого, а как поняла, что я инвалид, так и сбежала, бросила нас обеих. Спасибо добрым людям, определили нас в казенные учреждения, а квартиру эту сохранили за нами до совершеннолетия. У Райки талант оказался, стихи она стала сочинять, печатали их, а как книжку выпустила, деньги большие за нее получила, так и забрала меня из Дома инвалидов, оформила опекунство. Хорошо мы с ней поначалу жили, а потом стали возле нее людишки какие-то тереться, в один голос хвалят, галдят наперебой, а она, добрая душа, и расстилается перед ними. Все, что в холодильнике есть, на стол тащит и за бутылками сама бегает. А они, твари поганые, нажрутся, напьются, иногда и наблюют тут же, иногда и обматерят ее за хлеб-соль. Сколько раз я ей говорила, гони ты этих прохвостов в шею, нет, ничего слушать не хотела. Лестью они ее за горло брали. А я замечала, с каким презрением они смотрели на Райку, когда она не видела. И работа была, и книги были, да пропила она, видать, свой талант, разменяла, как рубль на копейки, да и пустила по ветру. Слишком добрая она, слишком доверчивая, вот и пользовались ею все кому не лень. Попользуются, пока она при деньгах, и в сторону, когда деньги кончатся. Пиявки проклятые. А теперь вот ходит, как нищенка, по редакциям, сует свои давнишние стишки. На мою пенсию, почитай, и живем только, — Римма с привычной горечью вздохнула. — А все равно не бросает она меня, так и ухаживает, как за дитём малым. Эх, Рюмашка моя непутевая, опять налакалась где-то…

Неловко и неуютно чувствовал себя Горшков в убогом жилище, где когда-то царила Поэзия, а теперь — нищета. В горле застрял комок, и он с трудом выдавил из себя, вытолкнул слова еле-еле:

— До свидания. Мне пора.

— Спасибо, что довел сестренку. Иди с Богом! Я закрою.

Он торопливо вышел из кухни, поднял с пола сумку Ромашки, сунул в нее все деньги, которые были в кармане пиджака, вышел из квартиры и бесшумно затворил за собой дверь.

ДРОЗДОВ

Дроздов долго слонялся по рынку, то появляясь, то исчезая, стараясь не мозолить глаза Розе, торговавшей сигаретами и жевательными резинками. Он заметил, что некоторым покупателям она достает жвачку из кармана фартука и, получая крупные купюры, долго отсчитывает сдачу рублями и трешками. Ничего подозрительного в этом не было. Для постоянных клиентов могли быть более качественные жвачки из капстран, обычным покупателям продавалось обычное дерьмо из бывших соцстран. Ну а крупные купюры обожали все торгаши, чтобы потом с шиком тратить их в барах и ресторанах и кое-где еще, например в Доме свиданий. Наконец Роза посмотрела на крошечные часики-медальон, собрала товар в сумку, вышла к обочине и мгновенно остановила такси. Дроздов сел в следующее и последовал за ней.

Женщина вышла у небольшого, но добротного на вид особнячка в районе частных домов. Дроздов остановил такси через три дома и, чтобы не привлекать внимания, зашел во двор. Уже начало темнеть, когда стукнула калитка особнячка и появилась Роза. Ему показалось, что она бегло глянула по сторонам и быстрым мелким шагом пошла по асфальтированной дороге. Через десять минут она остановилась у входа в кафе, освещенное фонарями, снова бегло оглянулась и вошла внутрь. Дроздов не спеша проследовал туда же.

Кафе называлось «Мираж», в нем была китайская кухня. Миновав небольшой холл, Сеня раздвинул бамбуковые занавеси и шагнул через порог в уютный зал, с маленькими круглыми столиками, на которых по-домашнему светились ночники под разноцветными колпачками. Он сделал вид, что ищет свободный столик, на самом деле выглядывал Розу. Она стояла в углу возле высокой стойки и оживленно разговаривала с барменом. В этот момент перед Дроздовым возник низкорослый пожилой китаец и, широко, радушно улыбаясь, сказал:

— Добро пожаловать в наш «Мираж». Вы один или с дамой? Выпить, закусить?

— Для начала я познакомлюсь с напитками в баре, можно? — нарочито развязно спросил он.

— Пожалуйста, пожалуйста! — Метрдотель посторонился.

Дроздов прошел в угол, уселся на высокий табурет.

— Что желаете? — мгновенно возник перед ним бармен, покинув Розу.

Она не уходила.

— Водки со льдом.

Размешивая соломинкой лед, чтобы разбавить крепкую рисовую водку, он краем глаза поглядывал в сторону беседующих. Роза что-то тихо сказала бармену, после чего он достал откуда-то снизу маленький блестящий предмет — может, ключ? — и отдал ей. Роза улыбнулась, обогнула стойку и вошла в небольшую дверь в задней стене бара. Дроздов рассчитался и направился к свободному столику рядом с баром. Усевшись так, чтобы видеть дверь, он сделал заказ мгновенно возникшему официанту. Так же мгновенно заказанное появилось перед ним. Арсений медленно потягивал из круглой фаянсовой чашечки горячее саке и наблюдал за дверью.

Один за другим, с некоторыми интервалами во времени, стараясь остаться незамеченными для остальных посетителей кафе, в нее ныряли вполне прилично одетые мужчины. «Интересно, уж не бордель ли здесь с китаянками? Одни мужики идут косяком. И бармен вроде не замечает… Как же и мне пройти? — задумался он. — Если бармен помалкивает, значит, эти люди не первый раз приходят. Неизвестно, как он прореагирует на меня». Он все сидел в нерешительности, когда бамбуковые занавеси раздвинулись, и порог переступила невысокая, ладно скроенная женщина в вечернем туалете. «Ба, да никак генеральская жена пожаловала! Случайно забрела от скуки или явилась на свидание? Вот уж поистине приятная неожиданность! То-то порадуется Евгений Алексеич. Это куда же ты, лебедушка, поплыла? — У Дроздова глаза на лоб полезли, когда Фиалка уверенным шагом двинулась к бару, обогнула стойку и мгновенно скрылась за таинственной дверью. — Ну, теперь уж я непременно должен попасть туда».

В этот момент бармен взял металлическое ведерко с торчащими из него щипцами для льда и, выйдя из-за стойки, срезал по косой зал, раздвинул тяжелые портьеры, за которыми, по-видимому, была кухня, и исчез. Через несколько секунд Дроздова за столиком уже не было, на скатерти остались деньги.

В конце короткого коридора виднелась еще дверь. Дроздов дернул за ручку и оказался на верху каменной лестницы, ведущей, по всей вероятности, в подвал. «Что-то не похоже на нумера, — подумалось мельком. — Может, секта?» Он осторожно спускался по ступенькам в кромешной тьме. Тянуло сыростью и холодом. «Туда ли я попал? Может, где-то в стене есть потайная дверь?» Наконец впереди забрезжил свет. Лестница кончилась, перед ним снова был коридор с дверью в конце. Когда Арсений подошел к ней, то слева оказалась еще одна, слегка приоткрытая дверь. Сначала он осмотрел ту, что была прямо перед ним. Массивная, стальная, без единого отверстия, она открывалась скорее всего только изнутри, хотя возможен был какой-нибудь тайный замок, вроде небольшой пластины, под которой кнопка или нечто подобное. Хотя на вид дверь казалось цельной — из одного листа. Справа на косяке виднелся звонок в виде клавиши. «Это уже кое-что, — подумал Сеня, — хотя воспользоваться им нельзя. У них наверняка есть особый сигнал: один короткий, один длинный или наоборот. Та-ак, здесь ловить нечего, заглянем в другую дверь…»

За другой дверью находился винный склад. Множество ящиков и коробок занимали почти все пространство подвального помещения. Прикрывая за собой дверь, Дроздов думал, что окажется в полной темноте, но ошибся. Откуда-то сбоку проникал слабый желтоватый, будто от свечей, свет. Между ящиками к источнику света вел узкий проход. Сеня, скользя, как ящерица, двинулся по нему. В стене на уровне его лица желтело небольшое, размером, примерно, десять на десять сантиметров, окошечко. Сеня обо что-то споткнулся. Наклонившись, он нащупал возле стены маленькую скамеечку. «Э-э-э, да здесь какой-то коротышка подглядывает внутрь», — догадался он и приник к стеклу.

Там действительно горели свечи, вились дымки. Прямо на полу на циновках сидели и лежали в разных позах лвди: полураздетые и совершенно голые, с кальянами, с трубками и с сигаретами. Глаза начали привыкать к полумраку за окошком, и он стал различать мужчин и женщин. Роза, зажав в зубах трубку, сидела за низким столиком и набивала кальян. Она была одета в кимоно и выглядела очень соблазнительно. Фиалку он сначала не нашел, прикрыл глаза, а когда открыл, то увидел, как от стены поднялся голый мужчина и направился в затемненный угол, опустился на колени и потянул к себе чье-то тело. Дроздов скрипнул зубами от бешенства и отвращения, когда понял, чье. «Увидел бы ее сейчас муж, в этом непотребном виде, в этом притоне мертвецов», — он едва глянул в окошко, как сразу догадался, что за ним притон курильщиков опиума. Бесшумно ступая, он двинулся обратно к двери, открыл ее, ступил на порог — из тьмы на свет, и перед глазами взорвался огненный шар.

— Стоп! Вон там еще один кандидат в депутаты валяется, — молоденький милиционер резво выскочил из кабины «воронка». — Пошли, поможешь!

Шофер нехотя слез с сиденья. Освещая путь фонариком, они зашли в подворотню, где ничком лежал мужчина.

— Ишь, назюзюкался, — ворчливо приговаривал молодой, присматриваясь, как удобнее взять пьяного за шиворот.

Дроздов, а это был он, очнулся от резкого визга тормозов и, тупо соображая, слушал молодой веселый голос. Он ощущал пронизывающий холод и давящую тяжесть в затылке. Глаза не хотели открываться. По нему шарили чьи-то руки, он пытался пошевелить языком и что-нибудь сказать, но его схватили за плечи и резко встряхнули. И снова — взорвался шар.

— Такой молодой, прилично одетый, а уже алкоголик, — осуждающе приговаривала пожилая женщина-врач, выбривая волосы на затылочной части головы, обмывая перекисью водорода небольшую рану, смазывая ее темнобурой жидкостью. Наложив тампон, аккуратно перебинтовала голову, сделала обезболивающий укол, добавив кубик димедрола. — Проснется здоровым.

Дроздов открыл затуманенные сном глаза, обвел взглядом белый потолок, белые стены, ряд заправленных серыми в белых конвертах одеялами кроватей. «Где это я? — Он ощупал забинтованную голову. — Ранен или избит? Вроде больница. Но почему я один в палате?» Он ровным счетом ничего не помнил. Попытался сесть — получилось, хотя сильно кружилась голова. Встал и, слегка пошатываясь, подошел к двери, дернул за ручку: в мозгах что-то вспыхнуло. Дверь была заперта. Прямо перед лицом — четырехугольная, как в КПЗ, «кормушка». И вдруг он ясно увидел желтое окошечко, свечи, дым, полуголых мужчин… — и заколотил кулаками в дверь.

Время шло к одиннадцати, а Дроздов не появлялся на работе и не звонил. Домашний телефон тоже не отвечал. Горшков начал беспокоиться, не зная, что предпринять. В эту минуту зазвонил телефон, и он поспешно схватил трубку: «Ну, наконец-то!» Но это был не Дроздов.

— Прокуратура? — спросил низкий мужской голос.

— Да, да, — подтвердил он.

— Кто у телефона?

— Старший следователь Горшков.

— Смотри-ка, не соврал, — куда-то в сторону сказал мужчина.

— А в чем дело? Откуда вы звоните?

— Из городского медвытрезвителя. Тут один наш клиент назвался оперуполномоченным уголовного розыска Дроздовым, а документов при нем нет. Мы думали, алкаш, а он, оказывается, сыщик.

— Я сейчас подъеду. — Горшков бросил трубку и помчался вниз, к машине. «Что за шутки?»

Когда Арсений изложил все подробности своего приключения, Горшков озабоченно нахмурился.

— Вот тебе и простенькое дельце. Человека уже похоронили, а мы до сих нор не знаем, самоубийство или убийство с целью ограбления. Кольца-то нет, — размышлял Горшков вслух.

— Неужели из-за кольца?

— Из-за десятки убивают. А кольцо старинное, значит, антиквариат, значит, большие деньги стоит. Погоди! Ты сказал, бармен что-то передал Розе? Напряги память, Сеня, может, не ключ это был, а кольцо? Куда она положила эту вещь?

Сеня подумал, поводил пальцем по столу.

— Мне показалось, она сунула предмет в левую руку, в кулак, и зажала…

— Вполне могло быть кольцо, жаль, что не разглядел. Какая необходимость перекладывать ключ из правой руки в левую? Роза — не левша. А притон этот придется потревожить, будем спасать генеральскую жену. Кстати, и протокол ей надо подписать. Ну а относительно того, кто тебя по головке погладил, есть догадки?

— Любопытной Варваре… Опиум — это вам не шутки, гражданин следователь. Кто-то шел за мной следом, выбрал момент — и тюк! — Сеня бодрился, но вид у него был довольно жалкий.

— Могли убить.

— Наверное, решили, что случайный человек, увидел красивую женщину, пошел за ней… На первый раз предупредили, а на второй… Прикончат без церемоний. И потом, несведущий человек, заглянув в то самое окошко, мог и не понять, что за ним: может, просто свальный грех.

— А кальяны?

— Для экзотики. А в них — обычный табак.

— Ищи дураков, нынче все грамотные. Итак, вплотную приступаем к «восточной загадке».

ФИАЛКА И РОЗА

На Елене Михайловне было туго обтягивающее формы пальто из фиолетового бархата, из-под воротника живописно выбивались концы розового шарфика. И лицо, и фигура, казалось, излучали полное довольство собой и жизнью. Она села на стул и, распахнув полы пальто, непринужденно закинула ногу за ногу, оголив колено.

— Но вы же не писали протокол! — капризным тоном заявила она.

— Мудрено было бы писать в ресторане, особенно если существуют другие, более точные воспроизведения человеческой речи, — скупо ответил Горшков: эта мадам не вызывала у него симпатии.

— Магнитофон?

— Разумеется.

— Но вы же не переписали мои личные высказывания? — вдруг заволновалась она, очевидно, вспомнив насчет скуки и поисков мужских достоинств.

— Я занес в протокол лишь то, что относится к делу. Вот, ознакомьтесь и распишитесь, — сухо сказал Горшков и передал Филиковой бланк протокола.

Она прочитала и, явно довольная, поставила краткую изящную закорючку росписи.

— И вы ничего не хотели бы добавить? Или изменить в своих показаниях? — небрежно обронил Горшков, забирая из ее рук документ.

— Что вы имеете в виду? — в вопросе послышались гневные нотки. — Мне нечего добавлять, я и так сказала вам лишнее, не зная о ваших подлых приемах…

— Ну-ну, Елена Михайловна, зачем так сурово? Обычные официально допустимые приемы опроса свидетелей при некоторых необычных обстоятельствах. Ведь не я пригласил вас в кафе.

— В ресторан, — машинально поправила она.

— А разве это было не кафе «Мираж» с экзотической китайской кухней? — Горшков впился взглядом в лицо женщины.

Если бы перед ней разверзлась вдруг могила, из гроба восстал бы вдруг мертвец, и тогда, наверное, ее взгляд не выразил бы такого неописуемого ужаса. Филикову буквально поразил столбняк. Горшков даже испугался, что она может свалиться со стула, и на всякий случай встал и, обогнув стол, подошел к ней. Прошло несколько долгих секунд, прежде чем ее взгляд сменил выражение ужаса на безнадежную покорность.

— С вами все в порядке? — с невольным участием спросил Горшков.

— Когда вы спрашивали, не курю ли я, вы уже знали?..

— Нет. О вашем пристрастии к опиуму я узнал позже. Хотя ваше поведение после ресторана показалось мне, по меньшей мере, странным.

— Обычный отходняк, — как о нечто само собой разумеющемся заметила она.

— Вероятно, протокол придется переписать? Уверен, вам не хотелось бы понести наказание за дачу ложных показаний.

— Как хотите, — безразлично бросила она. — Могу я попросить об одном одолжении?

Он молча кивнул.

— О себе я не думаю, а вот у мужа преклонный возраст и больное сердце…

— Почему же вы, Елена Михайловна, пускаясь в очередную авантюру, не предполагали, что последствия могут оказаться весьма огорчительными для вашего мужа?

— Только не надо читать мне мораль, — она пренебрежительно махнула рукой. — Поздно. Всякий убивает время по-своему.

— Ставить в известность вашего мужа о ваших пагубных страстях нет необходимости. Вы взрослый человек. Итак, где и при каких обстоятельствах вы познакомились с Розой Петровной Ли-Чжан?

— С полгода назад. Я случайно попала в это кафе. Роза подсела за мой столик, мы с ней разговорились. Думаю, она неплохой психолог и довольно быстро раскусила меня. Я уже достаточно опьянела и позволила увести себя вниз, в то помещение. Я не очень хорошо запомнила первый вечер, сохранились отрывочные воспоминания: порнооткрытки, сигарета с опиумом. Роза оказалась лесбиянкой. У меня было такое состояние, что все происходящее я наблюдала как бы со стороны, и Роза раздевала не меня, а другую женщину, и ощущения были не мои… Наверное, у меня было раздвоение сознания… — Женщина будто рассуждала сама с собой, забыв о собеседнике, о том, где она находится и с кем. — Потом появились мужчины… В тот вечер я не ночевала дома. Утром, придя в себя в своей квартире, я поклялась забыть о той ночи и никогда больше не появляться там. Но… человеческая натура слаба… И я пошла туда снова. Вот, собственно, и все… — Она судорожно сглотнула слюну: — Можно воды?

Она жадно опорожнила поданный ей стакан.

— Опиум стоит немалых денег, — заметил Горшков.

— Да. Чтобы не вызвать подозрений у мужа, я продала кое-какие драгоценности.

— Розе Петровне? — неожиданно для себя спросил он.

— Да, — удивленно подтвердила она. — Вы и об этом знаете? У нее какая-то безумная, даже патологическая страсть к золоту, алчность. Если бы видели ее лицо, ее руки, когда она перебирает свою коллекцию. Она возбуждается так же сильно, как занимаясь любовью.

«Сколько же пороков у одной восточной женщины!» Горшков брезгливо скривился.

— А в ее коллекции нет случайно кольца с изумрудом в виде гробика?

— В шкатулке нет. Но вчера я видела у нее на пальце именно такой перстень — изумруд гробиком. Насколько я разбираюсь в драгоценностях, кольцо старинное, сделанное скорее всего по индивидуальному заказу.

— Вот как? — Горшков поставил точку и выпрямился. — Елена Михайловна, думаю, вам не стоит больше появляться в том притоне. Для вашего же блага. Постарайтесь преодолеть тягу к наркотику. Самой вам будет трудно, лучше попробовать анонимное лечение…

— Да, да, конечно, — она поспешно поставила свою закорючку. — Я могу идти?

Операция под кодовым названием «Мираж» была проведена успешно, убитых и раненых не было, сопротивления никто не оказал. Посетители притона не могли, а радушные хозяева не захотели. Как выяснилось вскорости, в этом не было надобности. Горшкова вызвал прокурор. До этого он довольно-таки спокойно наблюдал за ходом дела, не помогая, но и не мешая.

— Ну, ты орел! Отличился, ничего не скажешь, проявил инициативу. Почему не доложил? — Если первые две фразы были сказаны вполне добродушно, дружески-иронично, то в вопросе послышались явная холодность и сдержанность.

— Не хотел вас беспокоить. Вы же на больничном, — с некоторой растерянностью попытался оправдаться Горшков. — Ваш помощник дал «добро».

— В его обязанности не входит брать на себя мои функции, пока я не умер или не освобожден от занимаемой должности, — веско, будто приговор, произнес прокурор.

— Ноя не мог ждать! Филикова могла их предупредить! — почти выкрикнул Горшков, не понимая, почему вместо поощрения он заработал выговор.

— Короче, так! — прокурор хлопнул ладонью по столу. — Кто тебе нужен?

— Роза Петровна Ли-Чжан. Она замешана в деле о самоубийстве Павловой.

— Ложные показания?

— И это тоже. Но есть предположение, что суд предъявит ей обвинение в краже.

— Кольца у Павловой?

— Да.

— А если покойная ей продала? Если она заявит, что вообще купила в ломбарде или с рук у неизвестного человека?

— Есть свидетели, видевшие это кольцо на руке покойной в тот самый вечер. Уверен, они опознают его и подтвердят показания на очной ставке.

— Это серьезное обвинение. Значит, договорились! Китаянку оставляешь, а остальных отпускаешь за отсутствием состава преступления.

— Но преступление есть! — протестующе выкрикнул Горшков.

— Есть, есть, успокойся, — Герасим Александрович опять хлопнул ладонью по столу. — Но их придется отпустить, понимаешь?

— Не совсем, — в голосе Горшкова звучало недоумение.

— Ну и не надо, — покладисто согласился прокурор. — Чем меньше мы будем понимать, тем дольше будем выполнять свои прямые обязанности. Могу лишь добавить, что люди, занимающиеся этим бизнесом, могут купить не только мэра нашего города, но и все российское правительство.

Что мог возразить Горшков? Что он совершит служебное преступление? Что он не поступится совестью? Большинство слов и нравственных понятий превратилось в детские погремушки.

— Если вы дадите мне письменное распоряжение, — угрюмо насупился он, пытаясь хотя бы этой фразой сохранить свое достоинство.

— Будет тебе распоряжение, можешь идти, — прокурор поднял телефонную трубку.

Непохоже было, что Роза провела ночь в КПЗ. Лицо будто из косметического салона, прическа — из парикмахерской высшего разряда, сама — из будуара. «Ее ничем не проймешь, видно, искушенная в житейских невзгодах женщина. А ведь молода», — с невольным одобрением подумал Горшков.

— Не ожидали, что так скоро свидимся?

— Вы, по-моему, тоже.

— Как сказать. Работа моя такая — вся из неожиданностей.

— А у меня вся жизнь такая. — Она, сощурившись, смотрела ему в лицо. — Хотите послушать мою горькую исповедь? — предпоследнее слово она произнесла с явным сарказмом.

— Если она имеет отношение к делу.

— Самое непосредственное. Можно? — Она извлекла из сумочки пачку сигарет, позолоченную зажигалку.

— Надеюсь, без опиума?

— А я не балуюсь. Не хочу в один прекрасный момент получить смертельную дозу.

С малолетства я была испорченной и даже порочной, как мать, торговавшая опиумом и телом. Моим любимым занятием было подсматривать и подслушивать. То, что я видела и слышала, будучи ребенком, а потом, повзрослев, хватило бы не на одну жизнь. Могу поклясться, что интимные отношения и женщин, и мужчин знаю, как никто — полно и во всех подробностях. Мужчины — скоты, но и женщины не лучше. Моя собственная мать, не подозревая о том, обучала меня искусству всех родов любви. Но она же заставляла меня учиться читать и писать. Если бы я знала, зачем, я бы, может, воспротивилась. Но что могла знать и понимать двенадцатилетняя девочка, вместо шаров надувавшая гондоны? Мать, не жалевшая денег на обучение, никогда не купила мне ни одной игрушки. Мою единственную одноглазую куклу я принесла с помойки.

Мне исполнилось тринадцать, и мать продала меня в публичный дом. Я провела там три года, шестнадцатилетние выбрасывались вон, как не пользующиеся спросом. Мне повезло. Я вышла замуж за пожилого китайца, и он содержал меня. Я жила, как хотела, до двадцати лет.

Случай свел меня с уйгуром из СССР. Мой старик умер, оставив мне наследство. Уйгур увез меня из Китая. Пока не промотал мои деньги, относился ко мне терпимо, я даже не работала. А потом просто выставил меня за дверь. И я попала в этот притон благодаря моим способностям. Ведь я с детства имела дело с опиумом и продажной любовью. Вот, собственно, и вся моя жизнь. — Она выкурила без перерыва три сигареты.

— Остался Дом свиданий, — заметил Горшков.

Роза вздохнула, сплела пальцы маленьких рук и опустила голову. Прошла минута, другая.

— Роза Петровна! — тихонько позвал Горшков.

— Да, да! — она вскинула голову. — Лирика вам ни к чему, вам факты подавай. Меня посадят? — Ее лицо вдруг приобрело детское выражение: накажут или нет.

— Будет решать суд. Чистосердечные показания… — Горшков поймал себя на том, что говорит казенным языком после такой трагической исповеди. «Неужели я совсем очерствел? Она достойна жалости. Если бы не кольцо…»

— В Дом свиданий я попала из любопытства. Но с Мат-Мат мы сразу нашли общий язык, хотя в сексе она смыслила на уровне каменного века и о лесбийской любви понятия не имела. Зато потом она буквально пресмыкалась передо мной. Я котировалась выше остальных. Как-то я случайно встретила Маргаритку и увидела перстень. И заболела. Я питаю слабость к драгоценностям, это что-то вроде болезни, как наркомания… Я выследила эту женщину, пришла к ней домой, наплела какую-то историю, уже не помню какую, умоляя продать кольцо. Я предлагала крупную сумму. У меня, однако, ничего не вышло. Она вела себя так, будто в этой безделушке заключена ее жизнь, как в игле у сказочного Кащея. И я прямо как с ума сошла, даже появилась мания: во что бы то ни стало заполучить кольцо.

В тот вечер у меня не было заказа, вернее, был, но клиентка не явилась, и я решила еще раз попытаться уговорить Маргаритку, я знала, что у нее клиент.

— Откуда? Вам сообщила хозяйка? — прервал ее Горшков.

— Как же! Хозяйка блюла конспирацию почище КГБ. Я слышала, как соседка щелкнула ключом.

— Через стенку?

— Нет, у меня была приоткрыта дверь.

— Подслушивали?

Она, не смутившись, продолжала:

— Я слышала, как она впустила клиента, и видела его. Примерно с час за стенкой было тихо. Потом вдруг что-то упало, раздались громкие голоса…

— Мужской или женский?

— Мужской — громче, женский — тише. Я прокралась к балконной двери, на удачу шторы были задернуты неплотно, и я могла видеть, что происходит, и слышать отдельные слова, когда мужчина приближался к двери. Он оскорблял ее, а она рыдала. Я поняла, что они хорошо знакомы, прямо семейная сцена. Потом он кинулся к входной двери, стал дергать ключ. Маргаритка пыталась задержать его, не выпустить из комнаты. Вероятно, ключ заело, и он не смог открыть дверь. Я поняла, что сейчас он направится к балконной двери. Маргаритка вцепилась в него, а мне, к сожалению, пришлось уносить ноги.

Едва я успела перелезть через перегородку и присесть, как с силой хлопнула балконная дверь, и я услышала его быстрые шаги. Я немного выждала, но она за ним не выбежала. Тогда я вернулась к себе, обдумывая, стоит или нет зайти к ней насчет кольца. Я уже приоткрыла свою дверь, а в этот момент в соседней комнате щелкнул замок и, не заперев за собой дверь, Маргаритка куда-то помчалась как угорелая. Я решила подождать. А вдруг она догонит мужчину и они вернутся? Прошло минут десять-пятнадцать, и снова щелкнул ключ. Я поспешила к балконной двери, убедиться, что она вернулась одна. Она сидела в кресле, и лицо у нее было как у мертвой. Я смотрела и не могла отвести глаз, будто меня кто силой принудил смотреть. Потом она поднялась с кресла и бесцельно стала ходить взад и вперед по комнате, потом вдруг заторопилась, полезла в тумбочку возле кровати, достала оттуда моток веревки или бечевки, размотала и разложила на кровати в два ряда. Пока я ломала голову, зачем ей веревка, она подняла ее, выключила свет. Почти сразу загорелся свет в ванной, было видно через неплотно прикрытую дверь. Я вернулась к себе… — Она замолчала, глядя прямо перед собой.

— Вы и в тот момент не догадались, что она собирается сделать? — хмуро спросил Горшков.

Она повернула голову и посмотрела на него пустыми глазами.

— Не знаю, не помню, мне стало страшно, и я ушла, — ее голос прозвучал глухо и отрывисто.

— Через какой промежуток времени вы все же вошли в комнату Павловой? — Ему претило произносить прозвище.

— Павловой? — непонимающе переспросила Роза. — А, ну да, конечно. Не знаю, не помню, сколько времени я просидела в страхе и оцепенении, может, полчаса, может, час. Да, я пошла, мне не давало покоя кольцо. Свет в ванной горел, я попыталась открыть дверь, но что-то мешало. Наконец мне удалось протиснуться внутрь, и я едва не завизжала и не кинулась вон, помню, зажала рукой рот и закрыла глаза, присев на край ванны. Потом… нет, я не могу… — Она неожиданно вскочила со стула, вид у нее был как у загнанного зверя: взгляд блуждал по комнате, как по клетке, пальцы рук конвульсивно сжимались и разжимались.

Горшков нажал кнопку, вошел милиционер. Роза вдруг бросилась мимо него к двери с криком:

— Пустите меня, пустите! Я не могу… это пытка… я была не в себе…

Милиционер успел задержать ее, крепко схватив за руки. Роза билась головой о его грудь и продолжала выкрикивать — уже со злобой.

— Я не вешала ее… она сама… дура несчастная… из-за этих скотов… я сняла кольцо… оно ей все равно уже не нужно было… если бы не я, то кто-нибудь другой… — Она наконец замолчала и затихла.

Милиционер усадил ее на стул и отпустил. Роза медленно взяла сумочку, достала сигарету, щелкнула зажигалкой…

«Почему ей оставили сумку? Не положено, — мельком подумал Евгений Алексеевич. Если после исповеди он поневоле проникся сочувствием к Розе, то теперь от него не осталось и следа. — Она лжет, наверняка ведь догадалась, что задумала Павлова, может, и обрадовалась, думая о кольце. Не побоялась снять с трупа, бесстыжая. Ждала, пока человек покончит с собой, и пальцем не шевельнула, чтобы попытаться спасти. Была бы возможность, и понаблюдала бы, пожалуй, за приготовлениями и за всем остальным. — Горшкова даже передернуло от чудовищных мыслей, пришедших в голову. — Права была Лилия, уж в этой женщине точно живет убийца».

— В чем меня обвиняют? — спросила Ли-Чжан.

— Обвинение выносит прокурор, а я расследую степень вашей причастности к самоубийству Павловой. Во всяком случае, наказание за мародерство вам обеспечено, — не без злорадства заявил Горшков.

— Почему не кража? — равнодушно спросила Роза.

— Крадут у живых. Подпишите.

Милиционер увел задержанную, а перед мысленным взором Горшкова не исчезало видение: Павлова со шнуром в руке и наблюдающая за ней китаянка. А человек готовился к смерти… Ли-Чжан призналась: она была последней, кто видел Павлову в живых. Отпала надобность выяснять, какими духами она пользуется.

ГРОЗНЫЙ

— Это он, я узнала его по голосу, — Зилова возбужденно дышала в трубку. — Я говорила с ним, как вы велели…

— Он придет? — прервал ее многословие Горшков.

— Да, он попросил Маргаритку, — она прерывисто вздохнула, — на воскресенье, в то же время.

— Гражданка Зилова, не могли бы вы называть покойную по фамилии? — долго копившееся раздражение все-таки прорвалось.

— Я… простите, — она запнулась, — я только повторила за ним, он так назвал, как в прошлый раз: Маргаритка-Маргарита.

— Придете на час раньше, как договорились, — сказал Горшков и положил трубку.

В дверь постучали, и на пороге возник Дроздов.

— Евгений Алексеич, я принес. — Увидев, что у старшего следователя раздраженный и одновременно расстроенный вид, он помедлил, но все же прошел к стулу и сел, положив на колени папку: работа есть работа.

— Человек уже в могиле, а мы все копаемся в его жизни. Ради чего? — Горшков рассуждал, не глядя на коллегу. — Ради торжества справедливости. Только Павловой она уже ни к чему. Будет наказана Ли-Чжан за кражу кольца. Всего-то. А кто накажет ее за то, что она могла спасти человека от петли, но не спасла? Нет в нашем кодексе такой статьи. И слабохарактерную, склонную к авантюрам и пороку Филикову она заманила в притон. Но Елена Михайловна давно уже сама отвечает за свои поступки. Ну, добавится к краже дача ложных показаний… Все равно это мизер. Или возьмем, к примеру, Грозного А. Л. Попробуй подвести его под статью «доведение до самоубийства!» Была бы записка с обвинением… Да, кстати, — Горшков будто очнулся, потер пальцем переносицу, — Мимоза упоминала о письме, которое Павлова бросила в почтовый ящик. Кому оно могло быть адресовано? Как ты думаешь, друг-коллега?

— Может, Христине? Что-нибудь по поводу пакета, — предположил Дроздов.

— Христина Яновна мне бы уже позвонила. А как насчет бывшего мужа? Может, ему?

— Он десять лет как умер, — сказал Сеня и похлопал по папке. — Вот здесь вся история жизни Маргариты Сергеевны Павловой.

— Давай сюда. Интересно, где она взяла конверт и бумагу? В сумке, правда, была ручка… — Горшков помолчал. — Конверты обычно с собой не носят. Отправляйся-ка ты, Арсений, в эту гостиницу, будь она неладна, нет ли там почтового отделения или газетного киоска. Возьми фотографию, может, появится что-то наводящее на размышления. Время было позднее, если она заходила туда, ее могли запомнить. А я пока почитаю, хотя, честно признаться, нет желания подглядывать в замочную скважину. Да еще после исповеди Розы Петровны, — он скривился, как от кислого.

— Да тут только факты, Евгений Алексеич, без интимных подробностей.

Он размышлял над прочитанным, и в этот момент зазвонил телефон.

— Это я, — раздался голос Дроздова. — В общем, все как вы и предполагали. Тут у них телеграф и межгород круглосуточно работают, командированных много, телеграфистка опознала Павлову по снимку, она ей и конверт продала. А писала та на телеграфном бланке, говорит, несколько слов всего, и запечатала конверт. Телефонистка от нечего делать на нее смотрела.

— Ну, хорошо, будем думать, куда и кому она отправила записку. Возвращайся, надо подготовиться к встрече с Грозным.

— По какому праву вы меня задержали? У меня что, на лбу штамп стоит: БОСС — был осужден советским судом? — возмущался Грозный, когда двое в штатском сопроводили его в кабинет Горшкова.

— Антон Лукич Грозный? — спросил Горшков, хотя сразу узнал волевое лицо Атоса с фотографии, постаревшее на пятнадцать лет.

— Допустим, а что? Вы собираетесь объяснить причину задержания?

— Все будет так, как положено по закону, — мягко сказал Горшков. — Для начала мне хотелось бы получить ответы на кое-какие вопросы.

— Но я могу и не отвечать?

— Можете, но зачем?

— Действительно, зачем связываться с милицией, если она всегда права? Что вас интересует? — Его тон был вызывающим.

— К примеру, что вас привело в наш город? — сдержанно спросил Горшков.

— Все равно узнаете. Меня привели воспоминания.

— А что вас привело в Дом свиданий?

— Поверите, если скажу, что любопытство? — он дерзко уставился на следователя.

— Вполне допускаю, все-таки новая форма обслуживания населения, — поддакнул Горшков. — Вам кто-то порекомендовал? Не думаю, что телефон вам сообщили в справочной.

— Не понял. В чем криминал? В том, что мужик идет в бордель?

— А почему, Антон Лукич, из всех цветов вы выбрали именно Маргаритку?

— Вы неплохо осведомлены. Хозяйка настучала?

— Сообщила, — уточнил Горшков.

— А почему вас заинтересовала моя скромная особа? — в голосе еще звучал вызов, но появилась и настороженность.

— Потому что вы оказались постоянны в выборе цветка.

— Не понял, — сказал Грозный. — Можно закурить? — Он явно тянул время.

— Да, пожалуйста. Вы ведь не первый раз посетили это место? — Горшков испытующе смотрел на мужчину.

Грозный в несколько затяжек выкурил сигарету, затушил большим пальцем правой руки и сунул в карман: зековская привычка.

— В чем дело? Что-нибудь с Маргаритой? — наконец спросил он.

— Ну, вот и подошли к тому, ради чего встретились, — с облегчением выдохнул Горшков. — У Маргариты Сергеевны был сердечный приступ.

— Это неправда! При чем тогда милиция?

— Она была без сознания, пришлось взломать дверь, к тому же пропала одна ценная вещь, вот и расследуем обстоятельства, опрашиваем свидетелей…

— Но откуда вы узнали обо мне? Рита сказала?

— Во-первых, Зилова, хозяйка Дома, запомнила ваш голос, во-вторых, у нас был ваш словесный портрет. Вас видели две женщины, их описания совпали полностью.

— Я ведь не вор, а убийца, — Грозный печально усмехнулся.

— У нас есть показания подозреваемой. Единственное, что от вас требуется, — подробно описать ваш визит: когда пришли, когда ушли. Вы были знакомы с Павловой раньше или познакомились при первом свидании? — Горшков приготовился записывать показания.

Он назвал Маргаритку, потому что Маргаритой звали его любимую девушку, с которой он расстался в юности. Он был изрядно навеселе, когда постучал в дверь с табличкой «3». Ему сразу открыли, в комнате горел только ночник. О чем они говорили, он плохо помнит. Женщина ему приглянулась, хотя показалась чересчур грустной и молчаливой. В постели она удивила его податливостью и страстностью. Он еще цинично подумал, ради лишнего четвертака старается. Потом он задремал и проснулся от приглушенных всхлипов. Не открывая глаз, он пошарил возле себя и ткнулся пальцами в кольцо, ощупал его и вдруг обомлел: он узнал знакомый узкий прямоугольник, похожий на гробик. Восторг и ужас охватили его одновременно.

— Рита, — хрипло шепнул он, и в горле застрял комок.

— Антон, единственный мой! — Женщина с силой прижалась к нему, обхватила за шею руками.

От ее поцелуев кружилась голова, горело тело. Они оба погрузились в пучину страсти, поглотившую разум, забыв обо всем, кроме восторга обладания друг другом. Антон очнулся первым, поднялся с постели, оделся, закурил и вспомнил, где он и с кем: в борделе с проституткой.

— Вот до чего ты, значит, докатилась. Десять лет я писал тебе, а ты молчала. Некогда, выходит, было? — Он безжалостно хлестал словами женщину, с которой только что познал блаженство полного слияния тел и душ.

Маргарита, уже одетая, стояла посреди комнаты и от каждого слова вздрагивала, как от удара кнута.

— Пощади, Антон! Выслушай меня, ради Бога, умоляю, все не так, как ты говоришь. Я всегда любила только тебя и всегда помнила. Я отвечала на твои письма…

— Ты лжешь! Я не получил ни одного письма, даже открытки!.. — Он был возмущен до глубины души.

— …но не посылала их. Пять лет я была замужем и не хотела обманывать мужа, он спас мне жизнь. Хотя тайком хранила твои письма. Потом я пыталась забыть тебя, но твои письма продолжали бередить мне душу.

— Зачем же ты получала-их?

— Я… не могла жить без них. Но не отвечала.

— Поскольку мне их не возвращали, я знал, что ты получаешь их, но не знал, читаешь ли. Я думал, что ты не можешь простить меня, и мечтал заслужить прощение.

— Прошло десять лет, и ты перестал писать.

— Я потерял надежду и с горя женился, когда меня перевели на поселение.

— А я продолжала писать. И любить тебя.

— Не обделяя других, — вдруг снова взвился Антон.

Маргарита заплакала, но вместо жалости в нем вспыхнуло вдруг бешенство.

— Нет, я не верю тебе. Нельзя любить и торговать собой. Я презираю тебя, — он не владел собой и не мог понять, что на него нашло.

Достал из кармана деньги и швырнул плачущей женщине в лицо, бросился к двери, попытался открыть, но ключ не слушался его дрожащих пальцев. Маргарита схватилась за него, пытаясь удержать, но он со злобой оттолкнул ее.

— Не смей прикасаться ко мне! Ты и тогда изменила мне и прикинулась невинной. Дурак, кретин безмозглый!.. Все вы твари продажные! — Он открыл балконную дверь и напоследок прошипел, не глядя на окаменевшую от горя женщину: — Продажная!..

Выскочил, хлопнул дверью и помчался вниз, едва не упал, спускаясь по пожарной лестнице. Пробежал до скверика, остановился, перевел дух и опомнился: спятил, что ли? Пока он стоял, раздумывая, что делать, увидел, как Маргарита вышла через заднюю дверь, через которую он входил два часа назад, не подозревая, что его ждет. Он не хотел разговаривать на улице, решил пройти за ней до ее дома. Увидел, как Маргарита вошла обратно в дом, не помнил, сколько времени прошло. Она не выходила. Он поднялся по пожарной лестнице, дернул балконную дверь — заперта, заглянул внутрь — темно. Тогда он спустился вниз и вошел через черный ход, поднялся на второй этаж, подергал за ручку двери комнаты — заперто. Уже отошел, а ему послышался какой-то звук: то ли всхлип, то ли вскрик, а может, и сдавленное рыдание. Он наклонился и приложил ухо к замочной скважине: тишина. Решив, что показалось, быстро спустился вниз, вышел на улицу, кинулся в одну сторону, в другую, на автобусную остановку… Маргариты нигде не было.

— Я решил, что мы разминулись, — с тяжелым вздохом закончил Грозный рассказ. — А она, несчастная, лежала там без сознания. Я даже не постучал, побоялся, что кто-нибудь может услышать. Начнутся расспросы, то да се, окажешься без вины виноватым. — Он снова закурил, уже не спрашивая разрешения. — Выходит, я не ослышался, она действительно вскрикнула… и потеряла сознание. Если бы я догадался…

Горшков ужаснулся мысли, пришедшей ему в голову.

— Звук был глухой или звонкий?

— Пожалуй, ни то ни другое! Он был, скорее, еле слышный, вроде издалека, потому я и нагнулся к отверстию в двери, — Грозный посмотрел на следователя с недоумением, не понимая, какое значение имеет такая мелкая подробность.

— Вы сказали, балконная дверь была заперта? Вы уверены?

— Совершенно уверен, иначе я вошел бы. Вероятно, Маргарита закрыла ее за мной.

— Когда вы заглянули внутрь, вы что-нибудь увидели?

— Я пытался заглянуть, но шторы были плотно задернуты.

— Странно, — как бы про себя заметил Горшков, — как же могла пропасть эта вещь, если обе двери были заперты и Павлова находилась внутри одна?

— А что именно пропало?

— Вы, помнится, сказали что-то о знакомом кольце на пальце у Павловой?

— Да, это мой подарок, достался мне еще от бабушки, было завещано моей невесте, — невесело усмехнулся Грозный.

— Кольцо и пропало, Антон Лукич. Когда обнаружили тело, на руке его не было, — он намеренно сделал нажим на слове «тело», чтобы как-то подготовить Грозного к сообщению о смерти Павловой.

— С чего вы вообще взяли, что оно пропало? Я уходил, оно было, потом с ней случился сердечный приступ, потом вы нагрянули… Куда оно могло деться? А у Риты вы спросили? Или?.. — Он вдруг пристально уставился на Горшкова и, увидев, что тот упорно избегает его взгляда, продолжил шепотом: — Она до сих пор в тяжелом состоянии?

Горшков молчал, почему-то в такие вот минуты вспоминая, что в древние времена гонцам, принесшим дурную весть, отрубали голову.

— Нет, этого не может быть, Рита жива, с ней все в порядке! — Грозный с силой сжал в кулаке горящую сигарету, стукнул себя по подбородку. — Да не молчите вы, черт побери!

— Будьте мужественны, Антон Лукич, — задушевно начал Горшков. — Маргариту Сергеевну, к сожалению, не вернуть…

Теперь замолчал Грозный. В полной тишине прошло несколько напряженных минут.

— Значит, у нее было больное сердце, — наконец глухо выдавил Грозный. — Значит, я убил ее своей жестокостью. И тогда, в юности, я едва не убил Риту; может, с тех самых пор у нее и болело сердце. Почему мы так жестоки к тем, кого любим? Я ведь не знал, что Васька скот, никогда он не был мне другом, он пытался изнасиловать Риту; когда я вошел, то собственными глазами увидел, что на ней порвано платье, но его мерзкая ухмылка, расстегнутые штаны и эти гнусные слова: «Мы тут с Ритулей побаловались немножко…» — затмили очевидное. Все десять лет я вымаливал у нее прощение и снова упрекнул ее. Я слишком любил ее всю жизнь, а она ни одного слова не написала мне и в тот вечер солгала… — Вновь зажженная сигарета давно потухла, а он все держал ее перед собой, зажав в подрагивающих пальцах.

— Она не солгала, Маргарита Сергеевна действительно писала вам, но не отослала ни одного письма. Вот, — и Горшков протянул через стол увесистую пачку писем. — Я отлучусь пока, а вы можете почитать. Потом закончим нашу беседу.

Впервые в жизни увидел Горшков рыдающего мужчину, и это зрелище запечатлелось в его памяти на долгие годы. Куда подевался дерзкий вид, вызывающий тон… Перед ним, сгорбившись, сидел разом постаревший, убитый горем и виной человек.

— Я не вынесу этого, — глухо заговорил он между глубокими, резкими затяжками. — Зона ожесточила меня, я потерял самое лучшее, что есть в человеке: веру, надежду, жалость. Я перестал верить в любовь и дружбу, надеяться на то, что найду свою единственную, любимую женщину, предназначенную мне судьбой. А жалость вообще исчезла из моей души. Теперь во мне осталась лишь вина, и не будет мне покоя, пока я не искуплю ее. Вот и все. Спасибо, что выслушали. Меня задержат? — В его голосе послышался страх.

— За что? Преступления нравственных законов, к сожалению, не в компетенции судебных органов. Верующие утверждают, что есть высший Божий суд, а я думаю, что человек, осознав свою вину в отношении другого человека или общества, должен осудить и казнить себя сам.

— Я так и сделаю, — твердо сказал Грозный. — Мне можно взять эти письма?

— Да. И эти тоже, — Горшков достал из верхнего ящика стола еще одну пачку писем — самого Грозного. — У меня к вам еще два вопроса.

— Слушаю.

— Вам знакомо это кольцо? — Горшков положил перед ним кольцо, изъятое у Ли-Чжан.

— Да, это оно, — сразу ответил Грозный.

— После окончания следствия вы можете получить его у меня. У Павловой не было родственников и просто близких людей.

— Даже подруги?

— Была приятельница — библиотекарь, ей Маргарита Сергеевна доверила пакет с письмами.

— Отдайте это кольцо ей. Я не хочу… не могу его взять, слишком о многом оно напоминает. Выходит, вы нашли его? Почему же тогда…

— Вы все узнаете, когда следствие будет закончено, а дело передадут в суд. Если, конечно, захотите узнать.

— Посмотрим, — неопределенно произнес Грозный.

— Еще вопрос, Антон Лукич. Вы видели, как Маргарита Сергеевна вышла из здания. Что она делала?

— Совсем забыл сказать. Она подошла к почтовому ящику и опустила в щель письмо.

— Мне кажется, она написала вам.

— Но куда? Она ничего обо мне не знает и, где я остановился, тоже. Не знала, — поправился он и поперхнулся дымом.

— А вы зайдите в то почтовое отделение, куда ей писали. Есть у меня такая догадка. Если письмо окажется там, сообщите мне текст, пожалуйста, можно по телефону, вот номер.

Уже переступая порог, Грозный обернулся и тихо спросил:

— Риту уже похоронили?

— Да, в четверг, на бывшем монастырском кладбище.

— Когда же, гражданка Ли-Чжан, вы дадите наконец правдивые показания? В обоих протоколах вы намеренно вводили следствие в заблуждение, давая ложные.

— Я все сказала, мне нечего дополнить. Что вам еще надо? — Ее голос звучал ровно и бесстрастно, но поза — чересчур прямая спина и вскинутый вверх треугольник подбородка — выдавали напряженность.

Горшков поднялся, взял стул и уселся напротив допрашиваемой. Глядя ей прямо в лицо, начал:

— Значит, не желаете снять с души грех добровольно? Это может смягчить вашу участь…

В ее глазах что-то дрогнуло, и снова взгляд приобрел непроницаемое выражение.

— Ну что ж, тогда придется мне сделать это за вас. В моей практике случалось такое. Итак, до определенного момента вы говорили правду. Ваша ложь началась, когда вы, упомянув о веревке в руках Павловой, сказали, что не поняли цели ее приготовлений. Кстати, вы зря обронили эти слова — «веревка, бечевка», ведь вы прекрасно знали, что это был шнур. Вы видели его на шее покойной! Затем нездоровое любопытство заставило вас войти в комнату, закрыть за собой дверь, задернуть шторы, на цыпочках подойти к ванной и слушать, что происходит внутри…

Ли-Чжан глядела на него не отрываясь, как под гипнозом, не мигая и, казалось, не дыша.

— Вы услышали вскрик, может, хрип и протиснулись в дверь, Павлова была еще жива, она задыхалась и пыталась сорвать петлю. Вы кинулись к ней…

— Я хотела помочь! — Свистящий шепот, казалось, выполз прямо из горла и едва пробился сквозь стиснутые губы.

— Вы помогли… умереть, затянув шнур на сонной артерии.

— Нет! — Ее глаза внезапно расширились, она попыталась вскочить со стула.

— Сидеть! — громко и грозно выкрикнул Горшков, с ненавистью глядя в белое пятно лица с беззвучно шевелящимися червями губ. — Убийца!

МАРГАРИТКА

Она была круглой сиротой и выросла в детдоме, там и школу окончила. Поступила в техникум связи и перешла в общежитие. Во время прохождения практики на телефонном узле познакомилась с Антоном Грозным. Они полюбили друг друга, и, когда любимого забрали в армию, Рита поклялась ждать его — хоть всю жизнь. Два года они переписывались, медленно тянулось время до дня возвращения Антона-Атоса.

Его сослуживец Пронин Василий вернулся раньше, «обмыл» освобождение из казармы дома, потом с друзьями, и в один из дней нагрянул в общежитие к невесте Грозного. Еще в армии он страшно завидовал Антону. Василию никто не писал, кроме матери, а его товарищу по службе часто приходили письма от любимой девушки, и Василий, так как их койки были рядом, тайком, в отсутствие соседа, доставал их из-под матраса и читал. Ему хотелось разрушить, уничтожить, убить эту любовь. И вот…

Рита оказалась в комнате одна. Пронин принес бутылку водки и долго пытался уломать девушку выпить за скорое возвращение жениха. Наконец, потеряв надежду напоить Риту, он напился сам и начал приставать к ней. Она уговаривала его по-хорошему, напрасно взывая к чести и совести, он с пьяной настойчивостью продолжал добиваться своего. Сопротивление только пуще распаляло вожделение, и он уже не соображал, что делал. Сказывалось и долгое воздержание.

Вошедший в тот момент Антон застал их врасплох. Пьяный Пронин успел вскочить с кровати и, пошатываясь, смотрел на сослуживца, не понимая, откуда он взялся. Рита сидела, не поднимая глаз, на измятой постели, пытаясь стянуть половинки порванного на груди платья, готовая от стыда провалиться сквозь пол. «Это тебе, приятель, чтоб не трогал чужих невест», — услышала она твердый, чересчур спокойный голос Антона, и тут же раздался выстрел. Она в ужасе вскочила и крикнула: «Антон, что ты делаешь? Опомнись! Я… он… сильно пьяный…» Антона трясло, когда он наставил пистолет на нее, грязно выругался и выстрелил. Вбежавшие на звуки выстрелов люди успели схватить Антона, когда он пытался застрелиться.

Суд квалифицировал убийство Пронина В. Г. как непреднамеренное и совершенное в состоянии аффекта. Тем не менее приговор был суров: десять лет строгого режима и пять лет принудительного поселения в месте отбывания срока. Риту оперировал известный в городе хирург и писатель одновременно, пишущий рассказы и повести, основанные на реальных событиях в его медицинской практике. Первой фразой, сказанной девушкой, когда она пришла в себя после сложнейшей операции на сердце, была: «Он невиновен».

Сорокадвухлетний хирург влюбился в свою пациентку без памяти и, пока не миновал послеоперационный кризис, не выходил из больницы и каждую свободную минуту заглядывал в ее палату, не переставая оперировать и бороться за жизнь других больных, нуждавшихся в хирургическом вмешательстве.

Рита начала поправляться, молодость брала свое. Искреннее чувство благодарности к Вадиму Петровичу она приняла за любовь. Об Антоне старалась не думать, все свободное время посвящая книгам, которые приносил ей из своей домашней библиотеки Вадим Петрович. Сердце жгла горькая обида на Антона. Как он мог подумать! После всего, что между ними было. После ее писем. После ее добровольного двухлетнего затворничества: общежитие — работа — общежитие, ни кино, ни танцев, ни знакомств. Умом Рита понимала, что ждать Антона из заключения — бессмысленно. Случившаяся трагедия будет всегда стоять между ними, разделяя и отдаляя друг от друга, пока не произойдет окончательный разрыв. Мужчины не склонны забывать и прощать то, что ранило их самолюбие, — особенно измену. Даже ту, что существовала лишь в их воображении, но и она запечатлевалась в их мозгах навечно, как картина, написанная несмываемой краской.

Вадим Петрович сделал ей предложение, и она ответила согласием. После более чем скромной свадьбы — они отметили это событие вдвоем в ресторане — Рита привезла из общежития чемодан и вошла молодой хозяйкой в трехкомнатную квартиру мужа. Через несколько месяцев Рита поняла, что в душе осталась только благодарность, а любовь… Любовь была одна: Антон. Она тайком получала от него письма, в том же почтовом отделении, куда он писал из армии. Тайком отвечала, но не отсылала. Она не могла уйти от Вадима, зная, что разрушит счастье достойного человека. Он постоянно твердил: «Ты моя Муза, ты мой добрый гений», — и неистово писал ночами напролет, и Рита плыла по течению, оставляя все дальше прошлое и не видя будущего. Десять лет — долгий срок…

Прошло пять лет спокойной, небогатой на события, если не считать удачных операций и выхода новых книг Вадима, семейной жизни. Как-то ранним утром Рита вошла в кабинет мужа и увидела, что он спит за письменным столом. Ему пора было на работу, и она тихо, а потом громче позвала его по имени. Он не шевельнулся. Недоброе предчувствие сжало сердце…

Муж умер от инфаркта. Оказалось, что у него есть родная сестра, с которой он долгие годы не поддерживал отношений — из-за ее грубой и алчной натуры, а также двоюродный брат и куча племянников и племянниц. Рита почувствовала себя чужой и лишней, когда они гурьбой ввалились в квартиру и стали по-хозяйски в ней распоряжаться. Сразу после похорон она собрала свои вещи и попросилась пожить какое-то время к одинокой бабке-соседке. Та, зная ее, с радостью пустила.

Рита отказалась от большей доли наследства, когда сестра покойного мужа подала в суд, и довольствовалась тем, что сочла возможным выделить ей новоиспеченная наследница. Она поселилась в однокомнатной квартире и могла жить, не работая, на приличные проценты от гонораров издаваемых и переиздаваемых книг Вадима. К тому же остались деньги на сберкнижке. Она уволилась с работы и по-прежнему — с небольшим перерывом — отвечала на письма Антона, не отправляя ответов.

Не раз у нее возникала мысль о монастыре, но, не будучи человеком действий, она так и не собралась разузнать, есть ли монастыри, где они находятся и как туда можно попасть. В конце концов, Рита и так умудрялась жить затворницей и вполне смирилась с такой судьбой, робко мечтая лишь об одном: о встрече с Антоном. Была ли это навязчивая идея или смысл существования, она не задумывалась. Увидеть его, хотя бы единственный раз, — и можно умереть.

Когда Антон внезапно перестал писать, она поняла: что-то изменилось в его жизни. И ощутила безнадежность своей мечты. Почему она ни разу не ответила ему? Был муж — не хотела и не могла обманывать. Умер — не решилась предать его память. А может, она боялась возврата в прошлое? Привыкла жить несбыточными мечтами, а не реальностью? Отчаяние овладело душой, и она возжаждала убить свою мечту. Никогда она не увидит больше Антона — единственную любовь на этом свете, ибо не посмеет. Она изменит ему — и не раз, и не с одним мужчиной. И Маргарита позвонила по указанному в объявлении телефону.

Горшков быстро шел, почти бежал по тропинке между свежими могильными холмиками, еще не обнесенными оградами и не облагороженными памятниками. Вот и могила Павловой. Будто споткнувшись, он резко остановился. Упав головой на могилу и слегка завалившись на левый бок, лежал мужчина. Горшков мгновенно узнал его.

— Подождите! — жестом остановил шедших за ним людей.

Приблизившись к телу, увидел на виске входное отверстие от пули с запекшейся кровью. Пистолет лежал тут же, на земле: отдача от выстрела вырвала его из мертвой уже руки. Придавленный камнем, белел лист бумаги. Горшков наклонился, поднял его, развернул и прочел: «Я вынес себе приговор. Антон Грозный». Уверенный почерк, четкая подпись.

— Можете начинать, — и он отошел в сторону.

Эксперт и фотограф приступили к работе, следователь обратился к сторожу:

— Вы показали этому мужчине могилу?

— Я, я, кто же еще. Могилки-то пронумерованы, как положено, и список у меня хранится с фамилиями. Чтоб родственники, значит, не перепутали покойников. Был, помню, один случай…

— Подожди, отец, потом расскажешь. Показал ты ему могилу, а дальше что?

— Дальше-то? — Сторож подергал кончик сизого носа. — Показал и ушел в свою хибару.

— Сколько времени было?

— Часов нет, непривычный я к ним. Темнело уже. Вскорости зашел он ко мне, открыл бутылку водки, налил, все как полагается, по-людски, и сказал: «Помяни, дед, светлого человека! А я побуду еще там». И ушел. Я, значит, помянул, пожелал царствия небесного и заснул. Водка — не вино, дюже крепкая.

— А утром зачем туда пошли?

— А как же? Я завсегда по утрам обход делаю, а тут еще, грешным делом, подумал: вдруг посетитель оставил каплю на опохмелку. Смотрю, лежит. Ну, думаю, набрался вчера и уснул, горемыка. А как увидел пистолет да рану в голове, как понял, что мертвый он, так и побежал со всех ног к телефону.

— Выстрела, значит, не слышали?

— Спал я, говорю же. Да разве ж мне могло такое подуматься, что он стреляться на кладбище пришел? Сроду такого не видывал и не слыхивал. Жена, наверное…

— Нет, — тихо возразил Горшков. — Любимая женщина…

— Да разве ж есть такая любовь, чтоб стреляться? Раньше была — это точно, — уверенно заявил сторож.

— Товарищ старший следователь, — к Горшкову подошел эксперт, — вот взгляните, в левом внутреннем кармане пиджака было.

Горшков расправил сложенный вдвое конверт, достал из него телеграфный бланк и прочитал: «Прости и прощай, мой единственный! Я слишком люблю тебя, но душа устала жить прошлым, а будущего нет. Я хочу обрести наконец покой. Сегодня я была счастлива, моя мечта все-таки сбылась. Навеки твоя Рита». На конверте была фамилия Антона Лукича и то самое почтовое отделение, где Павлова в течение десяти лет получала письма. Все оказалось именно так, как и предполагал Горшков. Но вместо удовлетворения он испытывал усталость и пустоту в душе. Две жизни, две судьбы так трагически оборвались. А началась трагедия пятнадцать лет назад — из-за пьяного подонка Пронина В. Г. и длилась до сегодняшнего дня, чтобы завершиться смертью последнего из участников. Побольше бы добра и милосердия в мире и людей, способных прощать…

Следствие по делу Павловой Маргариты Сергеевны подошло к концу, и Горшков, потерев пальцем переносицу, приступил к заключению. Он уже дописывал последние строчки, когда зазвонил телефон и в трубке раздался сильно взволнованный и в то же время растерянный голос Дроздова:

— Евгений Алексеич, я из дежурной части КПЗ звоню, тут такое дело скверное… наша подследственная Ли-Чжан… в общем, скандал жуткий… я вас жду…

Горшков еще подержал возле уха трубку, совершенно не представляя, что могло случиться с Ли-Чжан. Может, закатила истерику? Или стала симулировать невменяемость? Докладывали, что она вела себя относительно спокойно все эти дни. Горшков поднялся из-за стола, с сожалением закрыл папку с незаконченным заключением и убрал ее в сейф. «Сами не могут справиться, что ли», — недовольно буркнул под нос и вышел из кабинета.

В КПЗ царил переполох. Горшков, предъявив удостоверение, поспешил к камере, где содержалась Ли-Чжан. Не доходя нескольких шагов, он вынужден был остановиться: дверь ее камеры распахнулась, и оттуда вынесли носилки, покрытые простыней.

— Что? Что с ней? Приступ? Обморок? — Он даже не заметил, что тело закрыто полностью.

— Отравление, — односложно ответил один из санитаров.

Тут Горшков понял, что Ли-Чжан мертва.

— Евгений Алексеич, представляете? — из камеры вышел Дроздов.

— Не представляю, куда смотрит милиция, — хмуро отрезал Горшков.

— А что милиция? — обиженно спросил Сеня. — Мы ж не вездесущие и всевидящие, как Господь Бог.

— Как это произошло?

— Как говорится, при загадочных обстоятельствах. Кто-то передал ей бутылку минеральной. Сама бутылка и пластмассовый стаканчик обнаружены в камере. От бутылки отлито содержимого как раз столько, сколько входит в стакан. Оба предмета взяты в лабораторию на экспертизу.

— Что значит — кто-то? Здесь проходной двор, что ли?

— Все сотрудники отказываются, в один голос твердят, что они не могли этого сделать, не положено по инструкции, но и посторонних якобы не должно быть.

— Значит, был кто-то. Не с неба же бутылка залетела в камеру. Ну и порядки у вас, черт бы побрал это разгильдяйство!

— У нас, как и везде, бардак-с, — поддакнул Сеня. — Может, у нее с собой было припасено?

— Сомневаюсь, она не из тех, кто легко расстается с жизнью, скорее наоборот — цеплялась бы за нее до последнего.

Исследования показали, что порошок опиума был нанесен тонким слоем на внутреннюю поверхность стакана и моментально растворился в газированной минералке. Чужих отпечатков пальцев ни на бутылке, ни на стакане не было, только Ли-Чжан.

— Думаю, ниточка потянется в притон, — сказал Горшков, грустно глядя на Сеню. — Кто-то опасался, что она слишком много знает и захочет поделиться с нами, в надежде на то, что ей скостят срок за убийство Павловой.

— Вполне резонно, — Дроздов машинально тронул затылок. — За ними должок, и я с удовольствием рассчитался бы — с дивидендами.

— Боюсь, не выйдет. На притоне — вето. — И Горшков угрюмо насупился.