Иллидан: Страж Пандоры

Глава 24: Новый Путь

Утро после совета выдалось серым и пасмурным — редкость для этих мест, где солнце обычно пробивалось сквозь полог леса яркими, золотистыми лучами. Облака затянули небо низким, тяжёлым одеялом, и воздух пах приближающимся дождём — тем особым запахом, который на'ви научились распознавать с детства.

Иллидан стоял у входа в свою хижину, глядя на деревню, которая просыпалась к новому дню. На’ви выходили из домов, занимались обычными делами — готовили еду, проверяли снаряжение, собирались на охоту. Обычное утро. Как сотни утр до него.

Грум выбрался из хижины следом за ним, потягиваясь и зевая во всю пасть. Палулукан за эти месяцы вырос настолько, что его голова теперь доходила Иллидану до пояса, а вес — судя по тому, как он продавливал землю при ходьбе — приближался к весу взрослого на'ви. Он уже не был детёнышем, которого можно было носить на руках. Он был… напарником. Спутником. Тем, кто пойдёт рядом, куда бы дорога ни вела.

— Сегодня будем готовиться, — сказал ему Иллидан. — Завтра уходим.

Грум посмотрел на него своими полуслепыми глазами и издал звук, который можно было интерпретировать как «наконец-то» или «куда на этот раз?». С ним никогда нельзя было знать наверняка.

Группа собралась у его хижины к полудню.

Они пришли по одному — Ка'нин первым, как всегда пунктуальный и собранный; потом Нира'и, которая двигалась с той особой грацией, которую Иллидан теперь замечал острее, чем раньше; за ней Тсе'ло, нагруженный мешком, который выглядел подозрительно тяжёлым; и наконец Ави'ра, чьё лицо было непроницаемым, но в глазах читалась усталость бессонной ночи.

Цахик появилась последней, опираясь на свой посох. Без своих шаманских регалий она выглядела иначе — меньше, как-то обычнее. Просто старая женщина с седыми волосами и морщинистым лицом. Но её глаза — эти глаза оставались теми же. Глазами той, кто видела больше, чем большинство могло представить.

— Все здесь, — констатировал Иллидан, обводя взглядом свою маленькую группу. — Хорошо. Нам нужно обсудить план.

— План есть? — спросил Ка'нин с лёгким удивлением. — Я думал, мы просто… идём к горным кланам.

— «Просто идти» — это не план. — Иллидан присел на корточки и взял палку, которую держал наготове. Земля перед хижиной была ровной, утоптанной — идеальная поверхность для карты. — Смотрите.

Он начал рисовать, и его ученики — бывшие ученики? будущие соратники? — склонились над импровизированной картой.

— Вот наша деревня, — точка в центре. — Вот горы, где живут кланы с икранами, — острые пики на востоке. — Между нами и ними — вот это.

Он заштриховал обширную область.

— Дикие земли. Территория, которая не принадлежит никакому клану. Там водятся хищники, которые не привыкли к на'ви и не знают, что нас нужно бояться. Там нет троп, нет укрытий, нет источников воды, которые кто-то проверил на безопасность.

— Звучит весело, — пробормотал Тсе'ло.

— Звучит как смерть для тех, кто не готов, — поправил Иллидан. — Поэтому мы будем готовы.

Он посмотрел на Цахик.

— Ты говорила, что знаешь путь. Расскажи подробнее.

Старая шаманка кивнула и опустилась на землю рядом с ним, её суставы хрустнули, но она не подала виду.

— Путь к клану Летящих Теней занимает около двух недель пешего хода, — начала она. — Может больше, если погода испортится или придётся обходить опасные места. Первые дни — через знакомый лес, там безопасно. Потом — предгорья. Там уже сложнее: территория горных нантангов, они крупнее и агрессивнее равнинных.

— Горные нантанги? — переспросила Нира'и. — Я думала, это легенда.

— Легенда, которая может откусить тебе голову, — ответила Цахик сухо. — Они реальны. Я видела их. Давно, но видела.

Она взяла палку из рук Иллидана и добавила к карте несколько линий.

— Дальше — перевал Сломанного Клыка. Единственный проход через хребет, который можно преодолеть без икрана. Узкий, опасный, но проходимый. За перевалом — территория Летящих Теней.

— И там нас встретят с распростёртыми объятиями? — спросил Ка'нин скептически.

— Там нас встретят со стрелами наготове, — поправила Цахик. — Горные кланы не доверяют чужакам. Особенно лесным — они считают нас слабыми, неспособными выжить в настоящих условиях. — Она помолчала. — Но у меня есть имя. Имя, которое они помнят. Оно даст нам шанс быть выслушанными.

— Что за имя? — спросила Ави'ра.

Цахик посмотрела на неё — долгим, задумчивым взглядом.

— Моё собственное. Моё настоящее имя, которое я носила до того, как стала шаманкой. — Она покачала головой. — Это история для другого раза. Сейчас важно то, что имя откроет нам дверь. Что мы сделаем, когда войдём — зависит от нас.

Следующие несколько часов были посвящены практическим вопросам. Что брать. Сколько брать. Как нести. Кто за что отвечает.

Иллидан обнаружил, что его военный опыт — тысячелетия планирования кампаний, организации маршей, снабжения армий — был одновременно бесценным и почти бесполезным. Бесценным, потому что он знал принципы: сколько еды нужно на день пути, как распределить груз, чтобы не измотать попутчиков раньше времени, какое снаряжение критически важно, а какое — лишний вес. Почти бесполезным, потому что он планировал для армий в тысячи бойцов, а здесь было шестеро — семеро, если считать Грума — и всё приходилось масштабировать вниз, до смехотворно маленьких чисел.

— Еда на две недели, — говорил он, загибая пальцы. — Плюс запас на случай задержки. Это значит…

— Много, — вставил Тсе'ло с энтузиазмом. Его мешок, который он принёс с собой, при ближайшем рассмотрении оказался набит провизией почти до отказа. — Я взял сушёное мясо, вяленые фрукты, орехи, корни те'ло, которые долго хранятся, ещё мясо…

— Тсе'ло, — перебила Нира'и, заглядывая в мешок, — тут еды на месяц. Для всех нас. Ты собирался нести это сам?

— А вдруг там нечего есть?

— Там горы, не пустыня. Там есть дичь, есть съедобные растения, есть…

— Но вдруг не будет времени охотиться?

Иллидан позволил себе слабую улыбку. Тсе'ло был… Тсе'ло. Его подход к проблемам всегда отличался определённой прямолинейностью: если может быть голодно — возьми много еды. Если может быть холодно — возьми много тёплых вещей. Если может быть опасно — возьми много оружия.

— Половину оставь, — сказал он. — Мы будем охотиться по дороге. Нести месячный запас — значит двигаться вдвое медленнее.

Тсе'ло посмотрел на свой мешок как смотрит отец на любимого ребенка, но кивнул.

— Ладно. Но орехи я беру все. Они лёгкие.

— Орехи бери.

Грум, который всё это время наблюдал за процессом с выражением вежливого интереса, неожиданно встал, подошёл к куче снаряжения и схватил зубами один из мешков — небольшой, с какими-то припасами.

— Эй! — Ка'нин потянулся за ним. — Это не твоё!

Грум издал звук, который однозначно означал «теперь моё», и утащил мешок в угол, где улёгся на него, как на подушку.

— Он думает, что это его добыча, — сказала Нира'и с усмешкой.

— Он думает, что всё вокруг — его добыча, — вздохнул Иллидан. — Грум. Отдай.

Грум посмотрел на него с выражением глубокой обиды, но после третьей команды нехотя выпустил мешок из зубов. На ткани остались следы его слюны и несколько дырок от клыков.

— Отлично, — констатировал Ка'нин, осматривая повреждения. — Теперь у нас есть мешок с вентиляцией.

— Зато содержимое будет свежим, — философски заметил Тсе'ло.

К вечеру список был готов.

Оружие: луки для всех, кроме Цахик, которая настояла, что её посох — достаточное оружие. Ножи. Копья — по одному на каждого, для охоты и защиты. Усиленный лук Иллидана, который он сделал сам и который мог пробить панцирь взрослого штормового зверя. Парные клинки, которые он носил на спине — единственное оружие в этом мире, которое было по-настоящему его.

Еда: сушёное мясо, вяленые фрукты, орехи (много орехов, Тсе'ло настоял), корни, которые можно было есть сырыми или варить. Запас на неделю, остальное — добыть по дороге.

Вода: фляги для каждого, плюс знание, где искать источники. Цахик обещала показать приёмы, которыми пользуются горные кланы, — как найти воду в местах, где её, казалось бы, нет.

Лекарства: травы от лихорадки, от отравления, от укусов насекомых. Повязки. Мазь, которая ускоряла заживление ран — Цахик сварила её сама, из ингредиентов, названия которых Иллидан не мог выговорить.

Одежда: тёплые накидки для гор, где ночи холодные. Дополнительные повязки для ног — горные тропы изматывали обувь быстрее, чем лесные.

И, конечно, Грум. Который не влезал ни в какие списки, но который определённо шёл с ними, хотели они этого или нет.

— Выходим на рассвете, — объявил Иллидан, когда всё было распределено и упаковано. — Отдыхайте сегодня. Завтра начнётся… — он помедлил, — …новая жизнь.

Вечер принёс с собой дождь — не сильный, но настойчивый, барабанящий по крышам хижин монотонным ритмом.

Ученики разошлись по своим семьям — провести последний вечер с теми, кого оставляли. Иллидан знал, что их ждут тяжёлые разговоры. Как объяснить матери, что её сын уходит неизвестно куда, возможно навсегда? Как сказать отцу, что его дочь выбрала чужака вместо семьи?

Он не завидовал им. Его собственный разговор с Лала'ти — тот, что был вчера — всё ещё саднил где-то внутри, как рана, которая только начала затягиваться.

«Возвращайся. Кем бы ты ни был — возвращайся».

Он не обещал. Не мог обещать. Но кивнул — и этот кивок был чем-то большим, чем просто жест. Чем-то, что связывало его с этим местом, с этими людьми, с этой жизнью.

Нира'и пришла к нему, когда дождь усилился.

Она появилась бесшумно — как всегда, как охотница, которая привыкла двигаться так, чтобы добыча не слышала — и остановилась у входа в хижину, промокшая, с волосами, прилипшими к лицу.

— Можно? — спросила она.

Иллидан отступил в сторону, давая ей войти.

Она прошла внутрь, отряхиваясь от воды, и села на край его ложа — там, где он сам сидел минуту назад. Грум, дремавший в углу, приоткрыл один глаз, оценил ситуацию и снова закрыл его, решив, что угрозы нет.

— Как твоя семья? — спросил Иллидан.

Нира'и пожала плечами — жест, который был ответом и уклонением одновременно.

— Мать плакала. Отец молчал. — Она помолчала. — Он всегда молчит, когда злится. Или, когда боится. Или, когда гордится. Я так и не научилась различать наверняка.

— И что сейчас?

— Не знаю. — Она посмотрела на него, и в её глазах было что-то, что Иллидан не сразу смог определить. — Может, всё сразу. Злится, что я ухожу. Боится, что не вернусь. Гордится, что я сделала выбор.

— Ты жалеешь?

— О чём?

— О своем выборе.

Нира'и покачала головой — медленно, уверенно.

— Нет. — Она протянула руку и коснулась его ладони — лёгкое, почти невесомое прикосновение. — Я выбрала тебя. Помнишь? Не только для постели. Для всего.

Иллидан посмотрел на её руку на своей — тонкие пальцы с мозолями от лука, тёмные линии узоров на синей коже.

— Путь будет опасным, — сказал он. — Горы. Хищники. Кланы, которые могут не принять нас. А потом — если нам повезёт — война. Настоящая война, а не охота на зверей.

— Я знаю.

— Ты можешь погибнуть. Мы все можем.

— Я знаю. — Она сжала его руку крепче. — Но я предпочитаю умереть в дороге, чем ждать, пока молчание придёт за мной. Ждать, как ждёт племя — закрыв глаза, надеясь, что беда пройдёт стороной.

Она придвинулась ближе, и её тело было тёплым в прохладе дождливого вечера.

— Сегодня — последняя ночь здесь, — сказала она тихо. — Завтра всё изменится.

Иллидан понимал, что она имела в виду. Понимал, чего она хотела. И часть его — древняя, усталая, привыкшая к одиночеству — сопротивлялась, твердила, что привязанности делают слабым, что те, кто рядом с ним, всегда страдают.

Но другая часть — та, что пробудилась в пещере, та, что грелась от Грума по ночам, та, что училась чувствовать связь вместо того, чтобы бороться с ней — эта часть хотела другого.

Он не ответил словами. Просто притянул её ближе.

Дождь стучал по крыше хижины, Грум делал вид, что спит, и ночь — последняя ночь в деревне — была долгой и тёплой. Он не проснулся, когда они ушли.

Ка'нин не спал.

Он лежал в своей хижине — в той же хижине, где вырос, где провёл всю свою жизнь — и смотрел в потолок, слушая дождь и дыхание спящей матери за тонкой перегородкой.

Разговор с родителями был… сложным. Мать плакала — тихо, сдержанно, как плачут те, кто привык скрывать слёзы. Отец — молчал и смотрел на него взглядом, в котором было всё: страх, гнев, гордость, любовь.

«Ты уходишь с чужаком, — сказал он наконец, когда мать ушла. — С духом, который занял тело твоего друга».

«Да».

«Почему?»

Ка'нин думал об этом вопросе весь вечер. Думал и не мог найти ответа, который бы устроил отца. Потому что правда была слишком сложной, слишком переплетённой.

Потому что Тире'тан — тот, кого он знал с детства — был его другом. И этот новый Тире'тан — тот, кто смотрел чужими глазами из знакомого лица — тоже стал его другом. Другим другом, но не менее важным.

Потому что то, чему научил его дух-воин, изменило его. Сделало сильнее, быстрее, умнее. Показало мир, о котором он не подозревал — мир связей и возможностей, мир, где охотник мог быть чем-то большим, чем просто охотник.

Потому что он верил. Верил в угрозу, о которой говорила Цахик. Верил, что молчание идёт. И верил, что лучше встретить его на ногах, с оружием в руках, чем на коленях, с закрытыми глазами.

«Потому что это правильно, — сказал он отцу. — Потому что кто-то должен».

Отец молчал долго. Потом кивнул — один раз, коротко — и ушёл в свою часть хижины. Это было прощание. Не словами — жестом. Признание, что сын вырос и принимает собственные решения.

Ка'нин лежал и слушал дождь, и думал о завтрашнем дне.

Тсе'ло спал.

Он всегда умел засыпать в любых условиях — перед охотой, перед праздником, перед чем угодно. Его разговор с семьёй был коротким и странно лёгким.

«Ты уходишь?» — спросила бабушка, единственная родственница, которая у него осталась.

«Да».

«С духом-воином?»

«Да».

Бабушка кивнула, как будто это было совершенно нормально, и вернулась к своему шитью.

«Дед говорил: «Мел'тара сун'ока» — что значит… — она нахмурилась, — …что-то про дорогу и ноги. Или про рыбу. Не помню».

«Я тоже не помню, что это значит», — признался Тсе'ло.

«Неважно. Иди. Делай то, что должен. Возвращайся, когда сможешь. Лок-тар огар».

И всё. Никаких слёз, никаких долгих прощаний. Бабушка была такой всю жизнь — практичной, немногословной, принимающей жизнь такой, какая она есть.

Тсе'ло любил её за это.

Он заснул почти сразу, как лёг, и ему снился дед — высокий, седой, говорящий странные фразы, которые никто не понимал. Во сне они имели смысл. Утром, как обычно, он забудет какой.

Ави'ра не спала, но и не плакала.

Она сидела у потухшего костра в своей хижине — той, которую делила с братом до сегодняшнего дня — и смотрела на угли, которые медленно остывали.

Тсу'мо не пришёл. После совета он исчез — куда, она не знала. Может, ушёл в лес, чтобы побыть одному. Может, напился забродившего сока у кого-то из друзей. Может, просто не хотел её видеть.

«Ты больше не моя сестра».

Слова отзывались болью в груди. Даже сейчас, часы спустя, они причиняли боль — как свежий ожог, к которому невозможно не прикасаться.

Но боль была чистой. Ясной. Это была боль разрыва, а не боль сомнения. Она знала, что сделала правильный выбор. Знала так же твёрдо, как знала своё имя.

Тсу'мо был её братом. Старшим братом, который защищал её, когда она была маленькой. Который учил её охотиться, пока не понял, что она учится быстрее, чем он. Который начал ненавидеть её успехи, потому что они затмевали его собственные.

Она любила его. Часть её всегда будет любить — того мальчика, который был когда-то, до того, как зависть и страх превратили его в то, чем он стал сейчас.

Но она не могла следовать за ним. Не могла закрыть глаза, потому что он хотел, чтобы она их закрыла. Не могла предать себя ради его одобрения.

«Я выбираю будущее. А ты выбираешь страх».

Она встала, подошла к своему ложу и начала собирать вещи — те немногие вещи, которые принадлежали лично ей. Нож, подаренный отцом. Ожерелье из зубов первого зверя, которого она убила сама. Маленькая фигурка из кости — птица с расправленными крыльями, которую она вырезала сама, когда ей было десять лет.

Этого было достаточно. Всё остальное — стены, крыша, очаг — принадлежало прошлому. Завтра у неё будет новый дом. Или не будет — но это тоже был выбор.

Цахик не спала, но и не бодрствовала в обычном смысле.

Она сидела у входа в свою хижину — бывшую хижину, теперь уже чужую — и смотрела на дождь. Её глаза были открыты, но видели не капли воды, стекающие с листьев, не мокрую землю, не тёмные силуэты деревьев.

Она видела прошлое.

Горы. Высокие пики, покрытые снегом. Тропы, вьющиеся по склонам, узкие, опасные, прекрасные. Икраны, кружащие над гнездовьями — яркие пятна на фоне синего неба.

И лицо. Молодое лицо, которое она не видела… сколько? Сорок лет? Больше?

Его звали Тан'хи. Он был охотником клана Летящих Теней, одним из лучших. Он научил её летать — в те годы, когда она была молодой и безрассудной, когда мир казался огромным и полным возможностей.

Он любил её. Она любила его. Какое-то время они даже думали, что будут вместе — навсегда, как бывает в сказках.

Но потом Эйва позвала её обратно. В родной клан, к родному лесу. Стать шаманкой, голосом богини. Это была честь, которую нельзя было отвергнуть.

Тан'хи не пошёл с ней. Горный клан был его домом, его жизнью. Он не мог оставить небо ради леса. Они расстались. Без ссоры, без упрёков. Просто — два пути, которые расходились в разные стороны.

Она никогда не жалела о своём выборе. Быть шаманкой — это было её призванием, её судьбой. Но иногда — иногда — она вспоминала горы. Вспоминала чувство полёта. Вспоминала его лицо.

Интересно, жив ли он ещё? Сорок лет — много даже для на'ви. Он мог умереть — от болезни, от несчастного случая, от старости. Или мог жить — седой старик, как она сама, с воспоминаниями о молодой лесной девушке, которая прилетела однажды и улетела навсегда.

Завтра она узнает. Завтра — или через две недели, когда они доберутся до клана Летящих Теней.

Цахик улыбнулась — тихо, грустно, как улыбаются тем мыслям, которые слишком интимны, чтобы делиться ими с кем-то.

Потом встала, отряхнула колени и пошла спать. Завтра будет долгий день.

Рассвет пришёл серый и мокрый, но дождь уже прекратился.

Иллидан проснулся первым — старая привычка, которая не изменилась даже здесь, в этом новом теле, в этой новой жизни. Нира'и спала рядом, её дыхание было глубоким и ровным, и он позволил себе несколько минут просто смотреть на неё — на её лицо, расслабленное во сне, на линии узоров на её коже, на волосы, разметавшиеся по ложу.

Потом осторожно встал, стараясь не разбудить её, и начал одеваться.

Грум уже был на ногах — или, скорее, на лапах. Палулукан стоял у входа в хижину и смотрел наружу, его уши поворачивались, ловя звуки просыпающейся деревни.

— Готов? — спросил его Иллидан.

Грум издал звук, который можно было интерпретировать как «всегда готов» или «давай уже».

Нира'и проснулась, когда он застёгивал ремни своих клинков. Она потянулась, зевнула и посмотрела на него — сонными, но ясными глазами.

— Уже?

— Уже.

Она кивнула и начала одеваться — быстро, практично, без той суеты, которая была бы у другой женщины. Охотница. Воин. Та, кто привыкла быть готовой к чему угодно.

Они вышли из хижины вместе, и первое, что увидел Иллидан, были его ученики — уже собравшиеся, уже с мешками за плечами, уже ждущие.

Ка'нин. Тсе'ло. Ави'ра. И чуть в стороне — Цахик, опирающаяся на свой посох.

— Все готовы? — спросил Иллидан.

— Готовы, — ответил Ка'нин за всех.

Иллидан посмотрел на свою группу — на шестерых, которые решили следовать за ним. Шестеро против того, что приближалось с востока. Шестеро против молчания.

Это было безумием, если подумать.

Но он думал о другом. О том, что армии начинаются с одного разумного. О надежде, которая иногда бывает сильнее страха.

— Тогда идём, — сказал он.

И они пошли.

*** Больше глав и интересных историй — по ссылке на бусти, в примечаниях автора к данной работе. Дело добровольное (как пирожок купить), но держит в тонусе. Графика выкладки глав здесь это никак не коснется — работа будет обновляться регулярно, работа будет выложена полностью:)