Иллидан: Страж Пандоры

Глава 23: Раскол

Иллидан проснулся от того, что кто-то бил в гонг.

Это был особый звук — не тот, которым созывали на праздники, и не тот, который предупреждал об охоте или общем сборе. Глубокий, гулкий, резонирующий в грудной клетке, как второе сердцебиение. Три удара с равными интервалами, потом пауза, потом ещё три.

Экстренный совет. Созыв совета по праву Цахик.

Иллидан сел на ложе так резко, что Грум, дремавший у его ног, испуганно вскочил и завертел головой, пытаясь понять, откуда угроза. Его полуслепые глаза метались по хижине, уши стояли торчком, а из горла вырывалось низкое, настороженное ворчание.

— Тихо, — сказал ему Иллидан, опуская ноги на пол. — Это не враг. Это… — он помедлил, прислушиваясь к затихающим отголоскам гонга, — …это, возможно, наш шанс.

Грум посмотрел на него с выражением, которое можно было интерпретировать как «твои разумные дела меня пугают больше, чем враги», и снова улёгся, хотя его уши продолжали настороженно поворачиваться.

Иллидан встал и начал одеваться — быстро, но без суеты. Его тело всё ещё ощущало последствия прошлой ночи: мышцы ныли, голова была тяжёлой, как будто набитой мокрым мхом, а за глазами пульсировала тупая боль. Но он игнорировал всё это с привычной лёгкостью того, кто тысячелетиями учился действовать вопреки боли и усталости.

Солнце уже стояло высоко — судя по углу света, пробивающегося сквозь плетёные стены, было около полудня. Он проспал полдня, что было непозволительно много. Но после того, что они с Цахик пережили у Нейралини…

Он не успел закончить мысль. Снаружи послышались голоса — взволнованные, удивлённые. На’ви стягивались к кругу совета, обсуждая необычный созыв. Экстренный совет по праву шаманки — это было редкостью. За всю жизнь Тире'тана такое случалось, может быть, дважды. Трижды, если считать тот раз, когда молодой охотник утонул в реке и Цахик настояла на особом ритуале погребения.

Иллидан вышел из хижины, щурясь от яркого дневного света. Деревня гудела, как потревоженный улей. На’ви покидали свои дома, откладывали дела, стягивались к центральной площади под кроной хеликтора. Их лица были встревоженными, любопытными, испуганными — никто не знал, что происходит, но все понимали: что-то серьёзное.

Он заметил своих учеников в толпе — Ка'нин и Нира'и стояли вместе, переговариваясь вполголоса. Тсе'ло был чуть поодаль, его массивная фигура возвышалась над остальными, а на лице застыло выражение сонной растерянности — похоже, его тоже разбудил гонг. Ави'ра стояла одна, её руки были скрещены на груди, а взгляд был направлен куда-то в пространство.

Иллидан направился к ним, и толпа расступалась перед ним — частично из уважения, частично из страха, частично просто потому, что за ним шёл Грум, чья чёрная туша производила на непривычных На’ви неизменное впечатление.

— Ты знаешь, что происходит? — спросил Ка'нин, когда Иллидан подошёл.

— Знаю.

— И?

Иллидан посмотрел на круг совета, где уже собирались старейшины. Олоэйктин сидел на своём месте, его лицо было непроницаемым, но в посадке плеч читалось напряжение. Рядом — другие старейшины, некоторые хмурились, некоторые выглядели откровенно раздражёнными. Тсу'мо тоже был там, стоял в стороне, скрестив руки на груди, и его лицо было маской холодного презрения.

— Цахик созвала совет, — сказал Иллидан. — По своему праву как шаманки. Это значит, что она будет говорить от имени Эйвы.

— О чём? — спросила Нира'и, и в её голосе была тень понимания — она уже догадывалась.

Иллидан встретил её взгляд.

— Обо всём.

Круг совета заполнился быстро.

Это было не обычное собрание, где старейшины неспешно рассаживались, обменивались приветствиями, обсуждали погоду и урожай, прежде чем перейти к делу. Сегодня все пришли сразу, как только услышали гонг. Сегодня никто не задерживался для пустых разговоров.

Экстренный совет по праву шаманки означал, что Эйва имеет что сказать. А когда Эйва говорит — слушают все.

Иллидан занял своё место на краю круга, там, где тень хеликтора была гуще всего. Его ученики расположились рядом — маленькая группа, отделившаяся от остального племени. Грум улёгся позади них, его чёрная шкура почти сливалась с тенью.

Цахик появилась последней.

Она шла медленно, опираясь на свой посох, и каждый её шаг был тяжёлым, осторожным, как шаги того, кто несёт хрупкую и драгоценную ношу. Её лицо было бледным — даже бледнее, чем прошлой ночью, когда они возвращались от Нейралини. Под глазами залегли тёмные круги, морщины казались глубже, а волосы — более седыми, как будто прошлая ночь забрала у неё несколько лет жизни.

Но её спина была прямой. Её глаза — ясными. И когда она вышла в центр круга, в ней не было ничего от измученной старухи, которая едва держалась на ногах несколько часов назад.

Она была шаманкой. Голосом Эйвы. И она пришла говорить.

— Я созвала вас, — начала она, и её голос, несмотря на усталость, разнёсся над кругом чисто и твёрдо, — потому что Эйва показала мне нечто, что вы должны услышать. Нечто, что изменит наши жизни.

Тишина. Даже дети, которые обычно вертелись и шумели на краю толпы, замерли, почувствовав серьёзность момента.

— Вчера, — продолжила Цахик, — я соединилась с Нейралини. Вместе с духом-воином, который носит лицо Тире'тана. Я просила Эйву показать мне правду о том, что он говорил на совете. О существах с неба. О том, что приходит с востока.

Она обвела взглядом собравшихся — медленно, давая каждому почувствовать на себе её взгляд.

— Эйва ответила. Она показала мне то, что видит. То, что чувствует. И то, чего боится.

Ропот прокатился по кругу — недоверчивый, испуганный. Эйва боится? Сама Эйва? Это казалось невозможным, как если бы кто-то сказал, что солнце боится темноты или река боится камней.

— Дух-воин говорит правду, — сказала Цахик, и её голос стал жёстче, как будто она вколачивала каждое слово в головы слушателей. — То, что он рассказывал о захватчиках, о том, как они приходят и берут — правда. Я видела это. Не его воспоминания — реакцию Эйвы на них. Она узнала угрозу. Она почувствовала то, что он показывал.

Она замолчала, давая словам осесть.

— Молчание идёт, — сказала она тихо, но в тишине круга её голос был слышен каждому. — Пустота. Там, на востоке, где пришли эти существа — связь слабеет. Нити рвутся. Деревья кричат — и замолкают, потому что некому их слышать. Земля, которая была живой, становится… мёртвой. Не так, как умирает дерево, чтобы дать пищу новой жизни. Просто мёртвой. Пустой. Тихой.

Она подняла руку, указывая на восток.

— Это распространяется. Медленно, но неотвратимо. И если мы ничего не сделаем — оно придёт сюда.

Тишина после её слов была оглушительной.

Иллидан смотрел на лица вокруг — на старейшин, на охотников, на женщин, прижимающих к себе детей. Он видел страх. Видел неверие. Видел отчаянное желание, чтобы всё это оказалось ложью, дурным сном, ошибкой.

Первым заговорил Тса'хели — старейший из старейшин, тот, чей голос носил вес десятилетий.

— Цахик, — сказал он медленно, осторожно подбирая слова, — ты говоришь страшные вещи. Но… — он замялся, — …может ли быть, что видение было неясным? Что ты… неправильно поняла то, что Эйва показала?

Цахик повернулась к нему, и в её глазах было что-то, от чего старик отвёл взгляд.

— Ты спрашиваешь меня, могу ли я ошибаться? — Её голос был ровным, но в нём звенела сталь. — Я — шаманка этого племени сорок три года. Сорок три года я говорю голосом Эйвы. Я ошибалась? Хоть раз?

Тса'хели молчал. Все молчали.

— Эйва не ошибается, — продолжила Цахик. — Она — не На’ви, который может неправильно понять или неправильно вспомнить. Она — сама планета. Она чувствует то, что происходит на её теле, как ты чувствуешь укус насекомого на своей коже. Она показала мне правду. Не догадку. Не предположение. Правду.

— Но что мы можем сделать? — спросил Ака'тей, грузный старейшина с громким голосом. — Если то, что ты говоришь, правда — если это молчание идёт — что мы, одно маленькое племя, можем против этого?

— Готовиться, — ответила Цахик. — Учиться сражаться не только на охоте, но в настоящей войне. Искать союзников среди других кланов. Делать то, что советует дух-воин.

Она указала на Иллидана.

— Он видел такое раньше. В другом мире, в другой жизни. Он знает, как сражаются с теми, кто приходит забирать. Он может научить нас.

Тсу'мо вскочил на ноги.

— Хватит! — Его голос прорезал тишину, как нож. — Вы что, не видите, что происходит? Это он заморочил её! Злой дух влияет на нашу шаманку, заставляет её видеть то, чего нет!

Цахик повернулась к нему — медленно, и в её взгляде было что-то, от чего даже Тсу'мо отступил на полшага.

— Ты обвиняешь меня во лжи? — спросила она тихо. — Или ты обвиняешь Эйву?

— Я обвиняю его! — Тсу'мо ткнул пальцем в сторону Иллидана. — Он пришёл к нам, занял тело моего кузена, и с тех пор только сеет раздор! Он убил священного зверя! Он учит наших молодых странным вещам! Он настраивает их против семей! А теперь он добрался до шаманки!

— Я соединялась с Нейралини, — перебила его Цахик, и её голос стал громче, жёстче. — С самой Эйвой. Никакой дух не может обмануть её. Никакая ложь не может проникнуть в её сеть. То, что я видела — то, что она показала мне — это правда. Нравится тебе это или нет.

Тсу'мо открыл рот, чтобы возразить, но Олоэйктин поднял руку, призывая к тишине.

— Достаточно, — сказал вождь. Его голос был усталым, как будто он нёс на плечах вес, который был слишком тяжёл для одного разумного. — Мы выслушали Цахик. Мы выслушали… возражения. Теперь нужно решать.

Он встал, и его высокая фигура возвысилась над сидящими старейшинами.

— Цахик — шаманка нашего племени. Голос Эйвы. За сорок три года она ни разу не солгала нам и ни разу не ошиблась в том, что касалось воли богини. — Он посмотрел на неё, и в его глазах была смесь уважения и чего-то похожего на страх. — Если она говорит, что видела это — я верю.

По кругу пробежал шёпот — удивлённый, взволнованный.

— Но, — продолжил Олоэйктин, и это «но» повисло в воздухе, как топор, занесённый над шеей, — вопрос не в том, верю ли я. Вопрос в том, что делать с этим знанием.

Он обвёл взглядом собравшихся.

— То, что описывает Цахик — страшно. Молчание, которое идёт к нам. Связь, которая рвётся. Земля, которая перестаёт быть живой. Это ужасно — я не буду спорить. Но что мы можем против этого? Мы — одно племя. Несколько сотен охотников, женщин, детей, стариков. Против существ с неба, которые режут деревья быстрее, чем мы можем их сосчитать?

Он повернулся к Цахик.

— Что ты предлагаешь?

— Готовиться, — повторила она. — Учиться сражаться. Искать союзников. Делать то, что говорит дух-воин.

— И обрекать наших детей на войну, которую мы, возможно, не сможем выиграть?

— Обрекать их на шанс выжить, — поправила Цахик. — Вместо того чтобы ждать, пока молчание придёт за нами.

Олоэйктин молчал. Он разрывался между долгом и страхом, между тем, что правильно, и тем, что легко.

— Голосование, — сказал он наконец. — Как всегда. Кто за то, чтобы принять совет Цахик и начать подготовку к тому, что она описала?

Руки начали подниматься.

Первой — Цахик. Она не была членом совета в формальном смысле, но её право голоса признавалось по традиции, идущей из глубины веков.

Второй — Мо'атей, старуха с восточной границы. Её рука дрожала, но была поднята высоко.

Третий — молодой старейшина, чей сын видел торговцев. Его лицо было бледным, но решительным.

Четвёртой — женщина-старейшина по имени Ло'ак, которая до этого момента молчала. Она посмотрела на своих внуков, играющих на краю толпы, и подняла руку.

Четыре голоса. Из восьми.

Иллидан затаил дыхание.

Олоэйктин посмотрел на оставшихся старейшин. Тса'хели отвернулся, его рука осталась внизу. Ака'тей покачал головой. Ещё двое — немолодые мужчины, чьи семьи жили в центре деревни, далеко от восточных границ — тоже не шевельнулись.

— Кто против?

Четыре руки поднялись. Тса'хели. Ака'тей. Мор'кан. Двое других.

Пять против четырёх.

Олоэйктин закрыл глаза. Когда он открыл их снова, в них была усталость того, кто знает, что его следующие слова определят судьбу многих.

— Моим голосом… — он помолчал, — …моим голосом — против.

Шесть против четырёх. Большинство.

Иллидан почувствовал, как что-то в его груди сжалось — знакомое, болезненное ощущение. Он проиграл. Снова. История повторялась с жестокой точностью.

— Решено, — объявил Олоэйктин, и в его голосе не было торжества — только усталость и что-то похожее на облегчение. — Мы продолжаем жить как раньше. Если угроза приблизится — мы откочуем глубже в лес, как делали наши предки. Эйва защитит нас.

Цахик смотрела на него — долгим, тяжёлым взглядом.

— Эйва показала мне, что молчание идёт, — сказала она тихо. — Ты выбрал не слышать. Это твоё право, как вождя. Но это не моё право, как шаманки — молчать о том, что я видела.

Она повернулась к кругу, обводя взглядом лица собравшихся.

— Я сказала то, что должна была сказать. Эйва услышана. — Её голос стал жёстче. — Но я не могу заставить вас слушать. Не могу заставить вас видеть то, что вы не хотите видеть.

Она замолчала, и в этой паузе было что-то окончательное, как тишина после последнего удара сердца.

Иллидан уже собирался уходить — развернуться, выйти из круга, оставить позади ещё одну битву, которую он проиграл не потому, что был неправ, а потому что правота не имела значения перед лицом страха.

Но тогда произошло следующее — встал Ка'нин, показывая, что хочет обратиться ко всем присутствующим. Его первый ученик — тот, кто пришёл к нему первым, кто учился у него дольше всех — поднялся со своего места на краю круга и сделал шаг вперёд.

— Я с ним, — сказал он, и его голос был ровным, спокойным, как будто он говорил о чём-то обыденном. — С духом-воином. С Цахик. С теми, кто слышит.

Тишина.

Потом — Нира'и. Она встала рядом с Ка'нином, её движения были плавными, уверенными.

— И я.

Иллидан смотрел на неё — на её лицо, на решимость в её глазах — и что-то в его груди дрогнуло. Не облегчение, не радость — что-то более сложное, более глубокое.

Тсе'ло поднялся следом — молча, без слов, но его массивная фигура, вставшая рядом с остальными, говорила яснее любых слов.

И наконец — Ави'ра.

Она встала последней, и её взгляд был направлен не на Иллидана, не на Цахик, а на Тсу'мо. На её брата, который стоял на противоположной стороне круга с лицом, искажённым яростью.

— И я, — сказала она.

Тсу'мо шагнул вперёд, его тело было напряжено, как у хищника перед прыжком.

— Ты предаёшь семью, — прошипел он. — Ты предаёшь кровь!

Ави'ра не отступила. Не отвела взгляд.

— Я выбираю будущее, — сказала она. — А ты выбираешь страх.

— Я выбираю разум, наши традиции!

— Ты выбираешь закрыть глаза и надеяться, что беда пройдёт стороной. — Её голос был спокойным, но в нём была сталь. — Я так не могу. Не хочу.

Тсу'мо смотрел на неё — на свою младшую сестру, которую он пытался контролировать столько лет, которую держал в тени своей властности — и в его глазах была не просто ярость. Была боль. Было предательство.

— Ты больше мне не сестра, — сказал он, и каждое слово было как удар.

Ави'ра кивнула — один раз, коротко.

— Да будет так. Но я всё ещё дочь Эйвы. И я иду с теми, кто её слышит.

Цахик смотрела на эту сцену — на четырёх молодых на'ви, вставших рядом с чужаком, выбравших его сторону против своего племени — и в её глазах было что-то, что Иллидан не сразу смог определить.

Гордость, может быть. Или надежда. Или просто признание того, что иногда правильные вещи делаются неправильными способами.

Она шагнула вперёд, и все взгляды обратились к ней.

Медленно, торжественно, она подняла руки к своей шее. К ожерелью из костей, перьев и камней, которое носила столько лет — символу её статуса шаманки, её связи с советом, её места в иерархии племени.

Она сняла его.

Ропот прокатился по кругу — шокированный, неверящий. Цахик, снимающая свои знаки отличия? Цахик, отказывающаяся от своего места в совете?

— Я не могу заставить вас слушать, — сказала она, держа ожерелье в руках. — Но я не могу молчать о том, что видела. Не могу делать вид, что всё в порядке, когда молчание идёт.

Она положила ожерелье на землю — аккуратно, с уважением к тому, что оно символизировало.

— Я пойду с теми, кто слышит. С теми, кто готов действовать. — Она посмотрела на Олоэйктина. — Это не предательство, вождь. Это выбор. Выбор, который Эйва дала каждому из нас.

Олоэйктин смотрел на неё — на ожерелье на земле, на её лицо, на группу из пяти молодых воинов, стоящих позади неё.

— Цахик… — начал он, но не закончил. Что тут было сказать?

Шаманка покидала совет. Это было почти неслыханно — за всю историю племени такое случалось, может быть, дважды. И оба раза — перед большими бедами.

— Да защитит вас Эйва, — сказал Олоэйктин наконец. Его голос был тихим, усталым. — Всех вас.

Это не было проклятием. Не было благословением. Просто… прощание. Признание того, что пути расходятся, и дальше каждый пойдёт своей дорогой.

Группа вышла из круга совета молча.

Иллидан впереди, его шаги были твёрдыми, уверенными, как будто он знал, куда идёт, даже если не знал, что найдёт там. За ним — Ка'нин и Нира'и, плечом к плечу. Потом — Тсе'ло, чья массивная фигура казалась ещё больше рядом с Ави'рой, которая шла последней из учеников.

И Цахик — старая шаманка, без своих регалий, без своего места в совете, но с вновь появившимся блеском в глазах.

Грум, который всё это время ждал снаружи круга, поднялся им навстречу. Палулукан посмотрел на процессию своими полуслепыми глазами, и его хвост качнулся — один раз, как будто в знак приветствия. Или одобрения.

Тсе'ло, проходя мимо него, пробормотал что-то — и Иллидан услышал фрагмент:

— За тех, кто слышит…

Это была одна из его странных фраз. Но впервые — впервые за все эти месяцы — она прозвучала абсолютно уместно.

Они остановились у хижины Иллидана, когда совет остался далеко позади. Шестеро на'ви — если считать Цахик — стояли в молчании, глядя друг на друга, как будто только сейчас осознавая, что произошло. Что они сделали. От чего отказались.

Ка'нин первым нарушил тишину.

— И что теперь? — спросил он. В его голосе не было страха — только спокойное любопытство того, кто принял решение и теперь хочет знать, что дальше.

Иллидан посмотрел на него. На Нира'и. На Тсе'ло, Ави'ру, Цахик. На Грума, который улёгся у его ног и смотрел на всех с выражением «ну наконец-то эти разумные разобрались».

— Теперь, — сказал он, — мы будем готовиться.

— К чему?

— Ко всему. — Он обвёл взглядом свою маленькую группу. — Мы не можем защитить этот лес в одиночку. Нас слишком мало. Нам нужны союзники — другие кланы, которые поверят. Нам нужна мобильность — способность двигаться быстро, видеть врага раньше, чем он увидит нас.

Он помолчал, собираясь с мыслями.

— У горных кланов есть икраны. С ними мы сможем делать то, чего не могут пешие воины — разведка, быстрые удары, отступление. То, что нужно против врага, который сильнее нас. А еще — можно будет быстрее передвигаться.

Нира'и нахмурилась.

— Икраны? Горные кланы не примут лесных. Они… — она поискала слово, — …они не любят чужаков. Особенно тех, кто не умеет летать.

— Да и приручить икрана… — добавил Ка'нин. — Это испытание. Многие гибнут.

— Мы не умеем летать, — вставил Тсе'ло, и в его голосе была констатация факта, а не жалоба.

Ави'ра посмотрела на него.

— Мы не умеем многого, — сказала она. — Но учимся.

Цахик, которая до этого молчала, шагнула вперёд.

— Я знаю путь к клану Летящих Теней, — сказала она. — Они живут высоко в горах, у гнездовий икранов. — Она помолчала. — Они не доверяют чужакам — это правда. Но у меня есть связи. Старые связи, ещё с юности.

Иллидан посмотрел на неё с удивлением.

— Ты была у горных кланов?

— Давно. Очень давно. — На её лице мелькнуло что-то похожее на улыбку — слабую, усталую, но настоящую. — Ещё до того, как стала шаманкой. До того, как… — она не закончила. — Неважно. Там остались на’ви, которые меня помнят. Или которые помнят тех, кто меня помнил. Этого может хватить, чтобы нас хотя бы выслушали.

— Тогда мы идём туда, — сказал Иллидан. — К горным кланам. За союзниками. За икранами.

Он посмотрел на своих учеников — на их лица, на их глаза, на решимость, которая светилась в них.

— За будущим.

Вечер пришёл незаметно, и с ним — осознание того, что предстояло.

Они разошлись по хижинам — собирать вещи, прощаться с семьями, готовиться к исходу. Каждый нёс свой груз решений, свои разговоры, которые нужно было провести.

Иллидан остался один — если не считать Грума, который, как обычно, не собирался никуда уходить.

Он сидел у входа в свою хижину, глядя на деревню, которая продолжала жить своей обычной жизнью. Дети играли между домами, женщины готовили ужин, мужчины возвращались с охоты. Обычный вечер. Как сотни вечеров до него.

Но для него это был последний вечер здесь.

Странно, подумал он. Он провёл в этой деревне всего несколько месяцев. Капля в океане его существования. И всё же — что-то в нём сопротивлялось уходу. Что-то, что успело привязаться к этому месту, к этим разумным, к этой жизни.

Может быть, это было влиянием тела Тире'тана, которое помнило то, чего не помнил он. Возможно — это было что-то в нём самом, что устало от вечных скитаний и хотело просто остаться.

Но он не мог остаться. Не после всего. Не с тем, что знал.

Шаги за спиной. Лёгкие, почти неслышные — шаги того, кто умеет двигаться тихо.

— Лала'ти, — сказал он, не оборачиваясь.

Мать Тире'тана — его мать, в каком-то смысле — обошла его и села рядом. Её лицо было спокойным, но в глазах читалось что-то, что Иллидан не сразу смог определить.

Они молчали долго — минуту, две, пять. Смотрели на деревню, на детей, на угасающий свет.

— Я слышала, что произошло на совете, — сказала она наконец. Её голос был ровным, но в нём была трещина — едва заметная, как трещина в камне, которая становится видна только при правильном освещении.

Иллидан кивнул. Что тут было говорить?

— Ты уходишь. — Не вопрос. Констатация факта.

— Да.

Снова молчание. Лала'ти смотрела на свои руки — на мозоли от работы, на шрамы от жизни.

— Ты дал мне несколько лун, — продолжила Лала'ти. — Несколько лун чего-то… — она поискала слово, — …чего-то, что было похоже на сына. На того, кем он мог бы стать, если бы вырос. Сильным. Уверенным. Тем, за кем идут другие.

Она посмотрела на него — долгим, тяжёлым взглядом.

— Спасибо тебе за это. Кем бы ты ни был.

Иллидан не знал, что ответить. Он чувствовал что-то — странное, болезненное, похожее на то, что он испытывал тысячи лет назад, когда его собственная мать… Но он не помнил свою мать. Десять тысяч лет стёрли её лицо, её голос, всё, кроме смутного ощущения тепла.

— Возвращайся, — сказала Лала'ти, вставая. — Когда-нибудь. Если сможешь. Кем бы ты ни был — возвращайся.

Она ушла, не оглядываясь.

Иллидан смотрел ей вслед, пока её фигура не растворилась в сумерках.

Грум поднял голову и ткнулся носом в его руку — мокрым, холодным носом, который оставлял влажный след на коже.

— Да, — сказал ему Иллидан тихо. — Я знаю.

Он не знал, что именно знает. Но Грум, казалось, понял.

Ночь опустилась на деревню, принеся с собой прохладу и тишину. Иллидан лежал в своей хижине, глядя в темноту потолка, и не мог уснуть. Мысли кружились в голове, как листья в водовороте — планы, воспоминания, страхи, надежды.

Завтра они уйдут. Он, четверо учеников, старая шаманка. И Грум, разумеется — куда же без него. Маленькая группа. Горстка. Ничто против того, что приближалось с востока.

Грум храпел у его ног, и этот звук — привычный, ритмичный — был странно успокаивающим. Иллидан закрыл глаза. Завтра начнётся новый путь. Но сегодня — сегодня ещё можно было отдохнуть. Он заснул под храп палулукана и шёпот ветра в ветвях, и ему ничего не снилось.

*** Больше глав и интересных историй — по ссылке на бусти, в примечаниях автора к данной работе. Дело добровольное (как пирожок купить), но держит в тонусе. Графика выкладки глав здесь это никак не коснется — работа будет обновляться регулярно, работа будет выложена полностью:)