Хроника Запада

Дав противнику полностью развернуться в фалангу, Кратер отдал приказ атаковать. Своих катафрактов, он вновь поставил на правом фланге, сосредоточив на левом скифов и легкую конницу. Возглавлявший греков Каликрат, выставил против македонцев сильную кампанскую конницу, отдав приказ разбить македонцев и ударить им в тыл. Основная сила была выдвинута как раз против катафрактов.

Бой главных сил начался как обычно. Обменявшись несколькими залпами стрел, лучники отступили за гоплитов, откуда продолжили, вместе с пельтеками осыпать врага стрелами и дротиками. Появление сарисофоров, был неприятный сюрприз для кампанцев. Только слыша о силе македонцев, они впервые столкнулись с подобным оружием. Это сразу сводило, на нет, некоторое численное превосходство греков над врагом. Мужественные гоплиты храбро сражались с противником, но не могли нанести ему ощутимого урона. Закрытые щитами первого ряда, сарисофоры умело, и грамотно выбивали своими копьями, солдат противника неся при этом минимальные потери.

Видя это Каликрат неистывал, но ничего поделать, не мог. Вся надежда оставалась на всадников, которые яростно сражались с македонцами, значительно отдалившись в сторону от краев фаланги, обнажая их.

Кратер сам вел катафрактов, желая подобно Александру быть всегда и во всем первым. Македонцы первые начали атаку и уже успели разогнать своих коней и набрать ударную силу. Ударив железным клином, катафракты сразу внесли сумятицу в ряды противника. Продолжая непрерывно атаковать, всадники яростными короткими ударами значительно превосходили кампанцев и вскоре те начали отступать.

Легкая кавалерия Гегелоха, быстро отразила атаку конницы кампанцев на своем фланге. Дав скифом связать вражеских всадников коротким боем, македонцы принялись расстреливать врага из лука и бросать в них копья. Разъяренные греки бросились на своих обидчиков, сломали строй, и началась полная неразбериха, которая сводилась лишь только к личным поединкам.

Сариссофоры, уверенно теснили греческих гоплитов по всему полю. Сплоченный строй не позволял им свалиться в беспорядочную свалку боя, но очень ясно чувствовалось, что вскоре фаланга может развалиться и дело будет проиграно. Особенно донимали гоплитов пельтеки, которые яростно атаковали их с третьей линии строя сарисофоров, нещадно кидая, в греков свои маленькие, но очень острые и меткие копья.

- Конница, где конница?! - отчаянно кричал Каликрат, устремив свой взор в клубы пыли, из которых доносились звуки схватки и иногда вылетали лошади, волоча за собой мертвые тела седоков.

- Что же там? – с надеждой в голосе воскликнул стратег, обращаясь к своему порученцу.

Тот послушно двинулся в сторону схватки, но не успел он проехать и двадцати шагов, как из клубов пыли вырвались кампанские всадники, на всех парах уносящиеся от македонцев их преследовавших. Катафракты прорвали строй противника и теперь свободно обходили фалангу для удара сзади. Спасая положение, стратег бросил им навстречу свой конный резерв, который должен был задержать их. Вновь схватились в отчаянной схватке кавалеристы, которые сразу окутались клубами пыли. Однако это уже не спасло положение кампанцев. Македонские гоплиты прорвали строй греков и теперь гнали их перед собой, разбивая мелкие отряды врага поодиночке.

Каликрат мгновенно вспрыгнул в седло и первым ударился в бегство, оставив все кампанское ополчение на произвол судьбы. Вскоре к сарисофорам присоединилась скифская кавалерия, которая принялась безжалостно преследовать неуклюжих гоплитов на своих маленьких, но очень выносливых конях. По мере продвижения преследования, скифы приняли в свой круг, катафрактов и кавалерию Гегелоха, успешно разогнавших своих противников.

Победа было полной, десять тысяч кампанцев осталось лежать на земле, тогда как македонцы потеряли всего около полутора тысяч. Упоенный победой, Кратер не стал преследовать побежденных врагов, решив проявить к ним милость. Подойдя к Ноле, он дал день на размышление горожанам, после чего приказал готовиться к штурму города. И уж здесь македонцы показали, на что способны их инженерные части.

Забросав защитников стен камнями и стрелами из баллист и катапульт, гоплиты пошли на штурм стен. Нола пала с первой атаки. Доставив к городским стенам лестницы, воины начали ловко взбираться по ним под прикрытием стрелков. Битва на стенах была недолгой и вскоре гоплиты, перебив защитников, уже ломали ворота обреченного города. Расправа была короткой. Озверелые от сопротивления солдаты, перебили почти всех мужчин и полностью разорили Нолу.

Конечно, столь небольшой город Кратеру не был очень, нужен и его можно было долго держать в осаде в расчете на голод. Однако стратег торопился завершить дело в Кампании, и Нола была необходима ему как пример расправы с непокорными греками. Двойная победа сделала свое дело. Напуганные кампанцы выразили свое согласились заключить союз с македонским царем. Не теряя времени, македонский стратег подошел к Неаполю и ввел в него свой гарнизон. Прибывший вскоре Птоломей, сразу заставил подписать горожан договор о признании власти царя Александра над Неаполем, гарантируя в обмен на это, защиту и целостность всех владений горожан.

После этого, уже никто из кампанцев не противился уговорам Птоломея. Аналогичные договоры подписали Кумы и Капуя, сохранив при этом свои внутренние вольности. Ободренный успехом, Кратер ждал прибытие царя, что бы сложить к его ногам свой жезл власти.

Тем временем пока царские войска шли ускоренным маршем в Кампанию, Неарх прибыл в Таренту. Его основной задачей было полное занятие тарентского порта. Дело было в том, что выход из гавани запирала маленькая крепость, в которой укрылись остатки греческого гарнизона, сумевшие избежать резни македонцев при взятии города. В самом Таренте, Кратер оставил гарнизон, состоящий из эпиротов, посчитав, что в этом случаи от них будет больше толку в этом походе.

Флотоводец сразу оценил трудности штурма тарентийской крепости. С трех сторон ее защищало море и высокие прибрежные утесы, а с четвертой, со стороны города - стена и широкий ров. Любая попытка взять ее штурмом, обернулось бы большими потерями в рядах атакующих. К тому же осажденные очень часто проводили ночные вылазки, что очень тревожило македонский гарнизон и подавало надежды горожанам на возвращение утраченной свободы. С каждой успешной вылазкой эта надежда крепла и хирела при неудачной. Для окончательного македонского спокойствия в Таренте, крепость следовало брать как можно скорее, пока в одну прекрасную ночь горожане не подняли бы бунт.

Будучи моряком, критянин ничего не смыслил в сухопутной осаде. Поэтому Неарх решил прибегнуть к самому радикальному способу. Заранее известив командира эпиротов, он подвел к крепости несколько пентер оснащенных огненными баллистами и начал методичный обстрел. Стоя вне зоны поражения тарентийцев, корабли безнаказанно обрушивали свой смертоносный груз на головы засевших в крепости воинов.

От адской смеси горело все, на что попадали брызги из разорвавшегося от удара глиняного горшка. Когда огонь достиг своего максимума горения, с противоположной стороны, на штурм бросились эпироты. Быстро достигнув стен крепости, они попытались взойти на них, но были встречены стрелами и камнями защитников которые, спасаясь от огня, собрались на не простреливаемом участке стены.

Не выдержав яростного отпора, эпироты отступили с узкой полоски земли ведущей к крепости. Неарх быстро изменил позицию и, подойдя вплотную к берегу, моряки начали обстрел стен из всех видов оружия. Прикрываясь щитами от ответного огня, они мужественно посылали свои снаряды и стрелы на головы защитников крепости.

Обрадованный столь быстрой и сильной поддержкой, командир эпиротов вновь построил солдат и погнал на штурм. Завидев приближающихся к стенам гоплитов, моряки быстро перенесли огонь внутрь крепости. Штурмующие, на этот раз не встретили особого сопротивления и смогли взойти на гребень стены. Греки отчаянно отбивались, но эпироты быстро одолели их и ворвались внутрь крепости. Один за другим с громкими криками сбегали они со стен вниз, чтобы полностью подавить последние силы вольного греческого города Тарента.

Оказав атакующим воинам существенную поддержку, флот отошел, чтобы со стороны наблюдать последний акт этой трагедии. Эпироты открыли ворота крепости и впустили своих товарищей. Прорываясь сквозь клубы дыма и огня, солдаты искали противника, находили, убивали, гибли сами и вновь двигались дальше. Часть уцелевших пыталась бежать через ров, но попали в засаду лучников и были поголовно перебиты, прежде чем смогли выбраться на волю. Другие заперлись в главной башне, и все заживо сгорели и задохнулись от дыма костра, который разложили солдаты у дверей строения. Тела погибших, было разрешено забрать только на третий день, после того как погасили все пожары и крохотный клочок Тарента был полностью очищен от его защитников.

Так наступил конец свободы в Великой Греции на пятнадцатый од правления Александра Великого царя Македонии.

Глава XI. Неудачное союзничество.

В ожидании прибытия Александра в Кампанию, Кратер находился в приподнятом настроении. Из всех царских стратегов только он и Эвмен получили из рук царя жезлы власти, и было доверено самостоятельно вести войну на очень важном направлении. Молодой македонец с блеском оправдал оказанное ему Александром доверие и теперь по праву ожидал проявления к себе благосклонности со стороны монарха. Однако вместо гонцов с радостным известием о приближавшемся царе, к нему явился вестник от самнитов. Новые союзники извещали Кратера, что подверглись нападению со стороны римлян и просили срочной помощи в качестве исполнения недавно заключенных союзнических обязанностей.

От подобных известий у македонского стратега пошла голова кругом. Согласно тайным планам Александра война с Римом должна была начаться, только после полного покорения Кампании. Когда все силы македонского войска будут собраны воедино. Александр очень серьезно относился к войне римлянам. Он видел в них сильного противника, который по своей опасности заметно превосходил карфагенян. Поэтому, монарх хотел ударить по Риму единым мощным кулаком.

Напав на самнитов, римляне смешали македонцам все карты. Ради поддержания того, что слово дома Аргидов является весомым словом, Кратер был вынужден заступаться за недавно приобретенных союзников с сомнительной репутацией.

За все время своего существования, самниты пользовались у соседей славой лихих вояк, которые постоянно их грабили. Драчливые и задиристые они постоянно воевали и многие считали, что от них лучше откупиться, чем воевать себе в убыток. Именно так делали кампанцы, апулийцы и умбрийцы. За их воинственность охотно вербовали в свои армии правители Сиракуз и Карфагена. Постоянно страдая избытком населения, самниты то и дело объявляли священную войну тому или иному соседу и отправляли свою вооруженную молодежь на поиски военной удачи за пределы родного края.

Римляне были единственные жители Италии, кто не только открыто выступил против самнитов, но и смог нанести им ряд сильных поражений. В последний раз Римская Республика сумела существенно ограничить интересы Самнитского союза, и это заставило самнитов искать для себя союзника, при помощи которого можно будет свести старые счеты с римлянами руками македонцев.

Прибывший Кратеру гонец много не договаривал, но стратег заподозрил, что новые союзники специально спровоцировали войну, хотя нельзя было исключать и того, что озабоченные успехами Кратера в Кампании, Рим действовал на опережение.

Против самнитов во главе четырех легионов выступил консул Деций Мус, уже неоднократно сражавшийся с самнитами и прекрасно знавший их тактику. Самниты потребовали от Кратера скорейшей помощи, потому что Мус начал вести войну на истребление, уничтожая все города и села самнитов, оказавшиеся на его пути.

От охватившего их огня небо стало багровым, а черный пепел пожарищ указывал путь римских легионов. Следуя своим обычаям, самниты объявили священную войну, оделись в белые траурные одеяния и поклялись страшными клятвами убивать каждого, кто поколеблется в предстоящем сражении. Гелий Эгнаций воззвал к своим богам за помощью, обещая им в награду головы всех знатных римских воинов, которые падут от его меча. Всего гордые горцы выставили около двадцати девяти тысяч человек, которые собирались в единую армию для отпора агрессора.

Кратер недолго колебался в выборе своего решения. Вызвав к себе в шатер гонца, он торжественно объявил, что прибудет к Эгнацию в самое ближайшее время со всеми своими силами. Конечно, правильней было подождать Александра и затем вместе ударить по римским легионам. Но тогда выяснялось, что все заверения в любви и дружбе со стороны македонян ничего не стоят. Все италики бы разорвали подписанные с Птоломеем союзнические договора, из-за лживости и слабостей представителей Александра.

После не долгого совещания между стратегами было решено, что Кратер возьмет с собой в поход фалангу сарисофоров и легкую конницу Гегелоха и Скилура. Птоломею для поддержания порядка в Кампании, стратеги решили оставить щитоносцев и катафрактов. Последние были совершенно непригодны для действий в гористой местности, где предполагались основные военные действия и были бы сплошной обузой для остального войска.

Отдавая часть войска Птоломею, Кратер считал, что общих сил македонцев и самнитов должно хватить не только для отражения римлян, но и для полномасштабного похода на Рим. При этом он ссылался на общеизвестную славу самнитов как хороших бойцов и на полученный опыт в сражении с кампанцами. Птоломей не был столь категоричен, но в целом полностью поддержал предложенный план действия.

Кратер выступил через два дня, считая, что слишком долгое промедление может пагубно сказаться на походе, и римляне могут разбить союзников поодиночке. Следуя за проводником, македонцы вскоре встретили Гелия Эгнация, который уже полностью собрал свое войско и в обусловленном месте ожидал подхода македонцев.

Большинство в его армии составляли молодые стройные воины, которые щеголяли друг перед другом оружием, богато украшенным серебром и золотом. Кроме этого, у многих воинов были щиты округлой формы местного производства. Самые сильные и храбрые из горцев гордо стояли подбоченившись, опираясь на огромные секиры. Самниты легко поднимали их обеими руками и при удачном ударе могли свободно разрубить человека напополам. Многие из них разъезжали на породистых лошадях, сжимая в руках длинные острые копья.

Кроме самих самнитов, Кратер увидел в войске Эгнация представителей этрусков, умбров и сабинов. Эти племена также воевали с римлянами и были готовы оказать своим соседям военную помощь. Глядя на столь многочисленных и настроенных только на победу людей, стратег уже не сомневался в успешном исходе всего дела. Италиков в первую очередь поразили длинные македонские копья сариссы и умение гоплитов образовывать монолитную фалангу. Ранее воевавшие в качестве наемников воины, могли сражаться в строю, но их было меньшинство. Самниты не признавали строгого порядка и, как правило, атаковали цепями, не сильно заботясь о своих флангах. Смело, идя на врага, они полностью забывали о себе, стремясь только показать в бою свое личное мастерство и храбрость.

Высланные вперед разведчики донесли, что римляне в составе четырех легионов уверенно продвигаются по направлению к столице самнитов Уфидии. Эгнаций точно рассчитал, когда они выйдут на равнину, где союзное войско сможет полностью развернуться, но римляне не смогут применить свою конницу. Горцы любили коней, но относились к ним как к своеобразной экзотике и не спешили создать свою кавалерию.

Единственные подвижные соединения, у них были в виде колесниц с прикрепленными к осям серпами и косами. При удачном их использовании они производили жестокие опустошения в рядах противника, но только на равнинах Кампании или Апулии. Здесь в горах, они были полностью не пригодны. Поэтому Эгнаций заманил римлян на равнину, где можно было использовать только пехоту. Для кавалерии просто не хватало места.

На развернутые в боевой порядок войска союзников римляне вышли ближе к обеду, двигаясь в походной колонне. Вначале замелькали их конные разъезды, а затем из ущелья вышла вся сорока тысячная масса солдат. Самниты не атаковали врага, дав им возможность построиться в боевой порядок.

Впервые в жизни Кратер увидел иное воинское построение. В считанные минуты, римляне перестроились в три линии. При этом это были не сплошные греческие шеренги. Каждая линия была разбита на аккуратные и четкие квадраты манипул, которые свободно передвигались, не нарушая при этом общего строя. Впереди каждой из них несли красное знамя насаженое на крестообразное древко и увитое лентами. Отдельно выделялись знаменосцы, несшие золотого орла, символ каждого римского легиона. Все знаменосцы имели специальные шапки с волчьими и медвежьими пастями.

Римские воины имели большие квадратные щиты, тонкие копья и короткие мечи, которыми можно было резать и колоть. Это выгодно отличало их, от всех мечей самнитов, которые были предназначенные наносить только рубящие удары. Громко били в барабаны музыканты, задавая ритм четкому движению солдат. Пронзительно гудели трубы звуками, которых римляне пытались напугать противника и подавали скрытые сигналы к перемещению войск.

Оторопь взяла сердце Кратера, когда он в полной мере разглядел своего противника. Это не были ряженные в красивые доспехи кампанцы или оборванные, нищие луканы которых легко было покорять. Перед стратегом стояли истинные волки, которые пришли поживиться добычей и вырвать победу, у них было очень трудно.

Десятки глаз внимательно смотрели на расположившихся перед ними самнитов и македонцев, выискивая в их построении слабые места, чтобы сходу начать битву. Чувствовалось, что для них это их обычное состояние, столь быстро и сноровисто перестроились они из походной колонны в боевую линию, демонстрируя при этом свою полную безбоязненность перед противником. Однако это было только в начале, оглянувшись назад и охватив своим взглядом стройную фалангу гоплитов и крепких самнитов, выстроенных в цепи, Кратер вновь обрел былую уверенность в себе.

Союзное войско было ровно поделено на две части. Левый фланг и средину прикрывали македонцы, правый полностью занимали самниты, которые упирались своим флангом в реку. У македонцев, слева возвышался густой кустарник выше человеческого роста, что полностью исключало обходной маневр. Тыл прикрывал Гегелох и Скилур, чьи всадники приготовили свои луки для борьбы с врагом.

Грозно взревели боевые рога самнитов, им звонко ответили римские трубы и воины начали наступать. Римляне двигались тремя отдельными друг от друга линиями. Кратер сразу заметил, что подобное построение не образует единый фронт, но в случаи необходимости может поддержать своих товарищей. Атакующему противнику придется преодолевать не один, а сразу три линии сопротивления. Это значительно усложняло задачу, но вместе с тем и упрощало. Обратив в бегство, переднюю линию можно было смело рассчитывать, что бегущие люди сомнут стоящих сзади порядки и сведут на нет, все усилия их стабилизировать.

Битву как всегда начали легковооруженные стрелки. Обменявшись взаимными выстрелами по наступающим воинам, они сразу отошли за спины солдат, чтобы от туда вести свою смертельную работу. С грохотом и треском ударили сарисы в деревянные щиты римских легионеров. Протяжно и зазывно запели клинки римлян от ударов по македонской броне. Гоплиты первого ряда опустились на колено и образовали черепаху, полностью закрыв сарисофоров от вражеских стрел, копий и камней. Легионеры сходу налетели на стену из копий и застыли перед ними, напрасно пытаясь пробиться далее. Изобретение царя Филиппа оказалось не по зубам потомкам Ромула. Кратер облегченно вздохнул и перевел взгляд на соседей справа.

При приближении врага, самниты дружно забросали легионеров своими копьями и ринулись в атаку гортанно, и яростно крича проклятия своим давним врагам. От боевого соприкосновения их строй разом развалился, и дети гор начали показывать чудеса личного искусства. Разрубая своими большими секирами, щиты переднего строя, они буквально врывались, внутрь круша все направо и налево. Опоенные священными напитками, самниты смело бросались на римлян, нисколько не беспокоясь о своей жизни.

На какой-то миг, Кратер посочувствовал римлянам, которые разлетались под ударами самнитских мечей и секир. Передние ряды легионеров заколебались, отхлынули назад под натиском врага, но вскоре остановились понукаемые своими центурионами и квесторами. Воинская дисциплина взяла свое, и римляне продолжили движение. То тут, то там возникали очаги яростных схваток, в которых самниты жестоко сражаясь, гибли сами, но и наносили большой урон римлянам. При этом они демонстрировали свое полное пренебрежение к смерти, на место погибшего сразу же становился другой целью жизни, которого было убить как можно больше врагов.

Подобный массовый героизм сильно действовал на римлян, и они вновь дрогнули. Особенно подействовал на их нервы случай, когда одетый в белое самнит с многочисленными порезами на руках и плечах, свои огромным мечом зарубил знаменосца одной из манипул. Громко крича от восторга, он схватил римское знамя и, переломав его ударом ноги, швырнул на землю. Трое римлян с яростью бросились спасать его, но были буквально сметены ударами меча самнита. Молодые войны, составлявшие первые шеренги, дрогнули от подобного зрелища и, не сговариваясь, стали потихоньку отступать.

Видя подобное неудачное начало, по приказу трибунов, к ним на помощь поспешили более опытные солдаты второй линии, полностью закрыв промежуток между манипулами. Почувствовав подмогу, легионеры с новой силой ударили по врагу, пытаясь остановить их продвижение. Однако сделать это было очень непросто. Поймав удачу за хвост, самниты непрерывно атаковали, стараясь не дать врагу опомниться и прийти в себя. Снова замелькали огромные секиры и мечи воинов без страха отдававших свои жизни ради гибели врага.

У македонцев тоже был успех. Вот уже около часа они успешно перемалывали вражескую силу, неся потери один к трем или четырем. При этом гоплиты не сдвинулись со своего места, наглядно демонстрируя свою мощь и силу. Римляне гибли под копьями сарисофоров, но очень редко могли отомстить своему противнику, стена копий была не пробиваема. В основном солдаты Кратера несли потери от стрел и копий, которые все-таки иногда пробивали защиту, но при этом естественно не могли вскрыть весь строй.

Подошедшие легионеры второй линии тоже не внесли особого перелома в ходе боя. Напрасно они пытались обойти левый фланг фаланги. Высокие кусты очень мешали им совершить этот маневр. К тому же они сразу попали под огонь конных лучников Гегелоха, которых Кратер сразу перебросил на свой левый фланг, едва заметил маневр противника.

В битве явно стал назревать необратимый перелом в пользу союзников. Консул Деций Мус, спасая положение, подвел свою третью линию, в которую входили опытные ветераны. Используя старый прием, он попытался заменить усталых и израненных солдат первой линии на более свежих легионеров. По крикам трибунов и центурионов солдаты стали отходить в тыл. И в этот очень рискованный момент ударил Гелий.

Опытный вояка сумел поймать римлян на этом маневре. С криками ярости голодного волка ринулись самниты на отходивших римлян, которые дрогнули и побежали. В один момент самнитами были перемешаны все римские построения, и они заколебались под бешеным напором врага. Напрасно центурионы и трибуны призывали солдат остановиться. Неистово орущая людская орава заглушала все крики и приказы, вызывая только одно желание спрятаться или бежать.

Один из трибунов Тит Помпилий схватил знамя легиона, и бросил его в толпу врагов, желая этим поступком пристыдить легионеров и заставить остановиться. Подобный отчаянный шаг остановил отходящую манипулу. Легионеры кинулись на выручку знамя, но тут же были зарублены или подняты на колья наступающими самнитами. Видя столь опасный момент сражения, и что его войско вскоре побежит, Деций Мус решился прибегнуть к старинному магическому обряду. Покрывшись с головой своей тогой, он страшными заклинаниями обрек себя в жертву подземным богам и все вражеское войско и, бросившись затем один в средину врагов, погиб, воодушевив своим самопожертвованием солдат.

От подобного действия римлян охватила ярость, не уступавшая по своей силе ярости их противника. Как единый человек кинулись они вслед за своим консулом и опрокинули самнитов. Теперь они, гнулись под напором легионеров, отходя назад и обнажая фланг непобедимой македонской фаланги. Напрасно Эгнаций кричал воинам, размахивая своим огромным мечом, самниты не могли выстоять под римским натиском и вскоре обратились в бегство. Самнитский вождь гордо стоял в окружении своих телохранителей обтекаемый отходящими воинами. Все они пали в яростной сече, но не показали врагу своей спины.

Ах, как были сейчас нужны щитоносцы брошенному союзниками Кратеру. При их наличии фаланга бы перестроилась и смогла достойно отступить. Увы, их не было, и на обнаженный фланг обрушились жаждавшие вражеской крови легионеры. Заколебавшись, фаланга разломилась и была смята. Напрасно Гегелох и Скилур атаковали врага. Своими самоотверженными действиями они смогли спасти лишь небольшую часть гоплитов, остальные все полегли под мечами легионеров.

Римляне долго и безостановочно преследовали врага. Под их мечами пало свыше двадцати пяти тысяч самнитов и македонцев. В плен почти никого не брали. Кратер мужественно сражался со своими солдатами, желая погибнуть подобно Эгницию. Но так не считал Скилур. Вздыбив коня, скифский вождь вместе с охраной прорвался к месту схватки и подхватил под руки раненого стратега. Одним движением он бросил его поперек седла и умчался прежде, чем легионеры метнулись за своей добычей.

Отъехав на приличное расстояние, кавалеристы остановились. Из бока стратега торчал обломок копья, из-за которого сильным ручьем лилась кровь. После долгой возни ее с большим трудом удалось становить, но было уже поздно. Стратег умирал, теряя с каждым вдохом свои силы.

- Гегелох, – молвил умирающий, – скачи к Птоломею, пусть будет готов к нападению врага. Это очень опасные противники. Расскажи все, что видел и пусть Александр отомстит им за меня.

Стратег хотел сказать ещё, что-то, но силы уже были на исходе и он затих. Македонцы рыдали в голос, от потери столь молодого и способного вождя. Кратера все любили, считая его самым близким к царю человеком и, несомненно, пошли бы за ним случись, что с Александром.

Завернув еще теплое тело в плащ, македонцы привязали Кратера к седлу, и поспешили к Птоломею, не желая оставлять тело своего любимца врагу. Однако напрасно Кратер торопил своих солдат. Посчитав, что македонцы полностью разбиты, второй консул Аврл Постумий, обрушил всю мощь римских легионов на самнитов. Торопясь использовать благоприятный случай, римлянин хотели вырезать все разбойничье гнездо старых обидчиков.

После жестокого побоища под Уфидией, римляне начали методично уничтожать деревни и города Самнитского союза. Не оставляя самнитам времени для защиты, Постумий шел от одного города к другому, от одного поселения к следующему и все безжалостно предавал огню и мечу. Приходившие после прохода римского войска люди не могли поверить, что все это когда-то было заселено людьми.

Все население Самнии вне зависимости оказывало оно сопротивление римлянам или нет, обрекалось на уничтожения. Предавались смерти мелкие отряды самнитов, пастухи стад спустившихся с гор и даже случайные путники, попавшиеся на свою беду римским легионерам. Согласно приказу консула, в плен не брался никто. Все население Самниума римлянами уничтожали подчистую. Небольшое исключение делалось молодым и крепким девушкам, которых сразу отдавали купцам для продажи в рабство, да и то не всех.

Так потомки Ромула мстили своим заклятым врагам, так уничтожался самый опасный для них противник способный уничтожить их самих.

Своей гибелью самниты помогли македонцам собраться силами. Плохие вести распространяются с молниеносной скоростью и на момент прибытия остатков разбитого войска, Птоломей уже знал о страшной беде постигшей Кратера.

С победой римлян в сражении, отношение кампанцев к македонцам сильно изменилось. Капуя и Кумы полностью свернули свою былую активность в отношении былого союза. Кампанцы затаились, откровенно выжидая дальнейшего развития событий. В самом Неаполе моментально активизировались круги с проримскими настроениями. Опасаясь возможных эксцессов, со стороны горожан стратег решил оставить в городе сильный гарнизон, а основные силы вывести в поле. Опасаясь двойного удара, Птоломей предпочел иметь свободу действий, а не быть скованным крепостными стенами с ненадежным тылом за спиной. Теперь, когда в его распоряжении были только гипасписты с катафрактами, и Птоломей решил не рисковать оставшимися в его подчинении солдатами. Конница Гегелоха и Скилура, несомненно, усилила его положение, но без фаланги он не хотел предпринимать активные действия.

Отправив гонца к Александру с подробнейшим докладом, стратег предал сожжению тело Кратера. Убитому были устроены пышные похороны и по требованию Птоломея их почтили своим присутствием все высшие люди Неаполя. Прах Кратера был сложен в ларец и так же отправлен со скифами в ставку к царю.

Не имея возможности активно действовать, Птоломей, для устрашения кампанцев пустился на хитрость. Он отрядил по все Кампании всадников, которые под большим секретом сообщали всем попавшимся им кампанцам, что царь Александр уже выслал подкрепление, которое стремительно движется на помощь стратегу. Слухи, подобно снежному кому, сразу же обрастали новыми подробностями и уже преподносились как свершившийся факт. Особо горячие головы доказывали, что сами видели новую македонскую фалангу, задержавшуюся на марше. От столь сильной молвы многие недруги македонцев присмирели и не торопились активно выступать против них. Таким ловким ходом Птоломей на определенное время сбил накал страстей.

По прошествию времени, он приказал части войска скифам и Гегелоху незаметно покидать лагерь, а затем шумно возвращаться, как будто прибыло долгожданное пополнение от царя. Одновременно, он распорядился разжечь больше костров, что бы создать у кампанцев впечатление о большом войске, стоящем под Неаполем. Так снова было выиграно время, отсрочившее возможный бунт в пользу Рима.

Время шло, римляне добивали самнитов, а от Александра шли гонцы с призывом держаться, но помощь послать не спешили. Это объяснялось отсутствием царя в ставке, которая была расположена под Грументом. Сам монарх, оставив свое основное войско Селевку, отправился морем в Тарент, получив ранее от Кратера хвалебные письма о спокойствии в Кампании. Поэтому видно на скорую помощь македонцам рассчитывать не приходилось.

С наступлением осени и приближением зимы, опасность столкновения с римлянами все увеличивалась, как одновременно уменьшалась вера в кампанский нейтралитет. Было достаточно появиться небольшому римскому отряду и положение у Птоломея резко ухудшилось. Воевать на два фронта он не мог, и стратегу бы пришлось отступать, отдавая без боя Кампанию, за которую уже было пролито столько македонской крови.

Но судьба по-прежнему благоволила к Лагиду. Когда надежды уже не оставалось, на горизонте Неаполитанского залива, показались македонские корабли.

Поначалу Птоломей не поверил дозорным, сообщившим ему эту весть. Вскочив на коня, о сам прискакал на берег моря, и увидел как торжественно, и чинно плыли по лазурным волнам корабли его правителя. Это был Эвмен, который едва узнал от гонцов о гибели Кратера, вместе с Нефтехом настоял на отправки части сил по морю.

Этому способствовал тот случай, когда египтянин доказал царю, о необходимости разделить флот на две части, заставив малую часть двигаться вдоль берега в направлении Неаполя. На кораблях находилась пехота под командованием Нефтеха, а основная часть двигалась по суши под руководством Эвмена.

Македонцы радостно закричали, переполошив весь Неаполь своими криками. Появление кораблей в бухте города, однозначно говорила кампанцам, что рано списывать македонян в борьбе за их область. Греки были поражены наличием столько пехоты на морских кораблях их сноровкой и быстротою при высадке на сушу.

Птоломей от радости расцеловал Нефтеха и приказал готовить пир в ознаменовании столь важного события. Через два дня прибыла настоящая, а не мнимая конница, которой к удивлению стратега командовал Эврилох. Царский телохранитель, четко доложил ему о своем прибытии и известил, о скором приходе Эвмена. Тот вел с собой двенадцать тысяч пехоты. В основном это были фалангиты и пельтеки. От этих новостей, настроение Птоломея еще больше улучшилось, и он отправил гонцов в Кумы и Капую с приглашением прибыть к нему в гости делегаций этих городов. Теперь он не сомневался в своих силах и начинал диктовать свои правила игры.

Когда прибыл Эвмен, своих делегатов прислали Кумы, но Капуя все тянула. Да это было и понятно. Капуя находилась ближе всех к Риму, тогда как Кумы были под боком у Птоломея. Не сильно напирая на капуанцев, стратег все - таки напоминал о своем присутствии, посылая очередного гонца.

К этому времени наступила зима, и Птоломей уже надеялся, что римляне занятые Самнией в этом году не придут в Кампанию, как разведчики принесли весть о появлении двух римских легионов. Действительно, Аврл Постумий не мог отказаться от уничтожения Самниума, но оставлять недобитых врагов тоже не входило в правила римских полководцев. Поэтому на устранение остатков македонского присутствия в Кампании были направлены два союзнических легиона, в спешке набранные Римом после победы над самнитами.

Возглавляемые Марком Марцелом, они состояли в основном из жителей Лациума, верой и правдой служивших римлянам. Марцел был опытный полководец, за плечами которого уже были войны с самнитами, этрусками и кампанцами. Получив под свое командование эти силы, он стремился повторить подвиг Муса и превзойти Постумия. По хвалебным донесениям последнего, римский сенат оценил положение Птоломея как катастрофическое и поэтому решил доверить его ликвидацию союзникам.

С десятью тысячами легионеров и тремя тысячами конницы, римский консул чувствовал себя очень уверенно в отличие от македонцев. На Птоломея сильно довлел призрак недавнего поражения считавшейся непобедимой македонской фаланги. Эвмен не разделял его настроения, справедливо указывая, что римляне одержал свою победу лишь благодаря отсутствию у Кратера гипаспистов.

На военном совете оба стратега высказались за открытый бой всеми имеющимися силами. Птоломею оставляли флот и сильный гарнизон в Неаполе. При любом раскладе, теперь он должен был удержать город до прибытия Александра. Перед выступлением Эвмен выступил перед войском, призвав солдат отомстить врагу за своих товарищей, и это приободрило македонцев.

Марцел торопил своих легионеров. Он желал до начала зимних бурь и холодов дать генеральное сражение, в котором бы окончательно уничтожил врага и с победой вернулся в Рим. Когда разведчики донесли о приближении противника, он очень обрадовался и приказал идти быстрее, что бы поскорее увидеть македонцев и не дать им улизнуть.

Они встретились недалеко от Капуи, в трех днях пути. Между ними простиралась простая кампанская равнина, идеально подходившая для битвы. Марцел приказал разбить лагерь и тщательно наблюдать за врагом. Эвмен тоже решил дать сражение, желая поскорее снять чувство тяжести поражения с плеч своих солдат.

На следующее утро, консул вывел своих солдат и под громкие крики, и звуки труб стал вызывать противника к битве. Эвмен не замедлил ответить и вот уже сначала конница, а затем пехота выстроились перед врагом. Наслышанный про порядок построения римлян, стратег все-таки решил навязать игру по своим правилам и выставил фалангу с клином из гипаспистов на правом фланге. По бокам он расположил катафрактов и скифов с Гегелохом.

Отдав фалангу под командование Эврилоха, Эвмен возглавил катафрактов, поручив командование клином Деметрию, который прибыл к нему вместе с подкреплением. К всеобщему удивлению, левый фланг был отдан Нефтеху, который облачился в доспехи и гарцевал на лошади вместе со Скилуром.

Появление сариссофоров для Марцела было неприятной неожиданностью, которая, однако, не поколебала решимость консула одержать победу. Быстро оценив обстановку, Марк внес изменения в прежний план. Постумий ясно доносил о невозможности пробить ряды пиконосцев. Поэтому Марцел решил охватить ее с флангов, используя силу второй и третьей линии. Охваченные с двух сторон македонцы будут беспомощны и обязательно сломают строй. От этой затее у него повеселело на душе, и он приказал легионерам наступать.

Как только войска столкнулись друг с другом, следуя приказу Марцела, легионеры совершили маневр и стали охватывать обхватывать македонские фланги. И если на правом фланге они столкнулись с мощным клином гипаспистов, то на левом фланге им противостоял небольшой отряд гоплитов, заметно уступавший по силе атакующим их римлянам. Одновременно, на македонцев обрушилась союзная конница, стремившаяся полностью развалить фланг противника.

Нефтех первым оценил всю угрозу и стал решительно действовать. На помощь гнущимся под напором римлян гоплитам, он приказал перебросить на левый фланг всех пельтеков, несмотря на протесты Эврилоха.

- Лучше пожертвовать малым, чем как Кратер получить удар в спину! – яростно прокричал он молодому стратегу и тот не рискнул спорить с советником царя. Подперев гоплитов пельтеками, египтянин бросил против легионеров ещё конных лучников Гегелоха, забросавших противника градом стрел. Оценив помощь, приведенную Нефтехом, командующий гоплитами гармост клятвенно заверил египтянина, что теперь они выстоят.

- Не выстоять! А атаковать и победить! – громко воскликнул советник. Конечно, египтянин понимал, что победить врагов в данной ситуации немыслимо, дай бог удержаться но, ставя заранее не выполнимую задачу, Нефтех добивался, что бы люди с рвением выполняли актуальную задачу на все сто или даже чуть больше.

Удача улыбалась новоявленному стратегу. Союзническая кавалерия не выдержала неистового напора брошенных против них скифов Скилура и в беспорядке бросилась отходить. С радостными криками подобно загонщикам, устремились степняки, за бегущим врагом доставая то одного, то другого всадника своими копьями и стрелами. Пораженная ими жертва падала наземь со всего маху, что вызывало радостный клекот у одних и крики ужаса у других. Теперь уже конники мчались во весь опор, позабыв про все на свете, лишь бы унести свои ноги.

Не менее удачно действовали и лучники Гегелоха. Оставаясь в стороне от легионеров, они прицельно начали выбивать солдат своими стрелами и дротиками. Закрываясь от них щитами, легионеры были вынуждены открывать свой левый бок гоплитам, чем те не преминули воспользоваться. Часть солдат бросилось в сторону лучников, но те только отъезжали в бок, выманивали их на себя, срывая тем самым римскую атаку. Увидев это, центурионы остановили продвижение легионеров и бросились возвращать в строй оторвавшихся людей. Это было только на руку пельтекам, прибыв на левый фланг, они обрушили на стоящего врага град копий и дротиков, от которых у многих солдат вышли из строя щит. В довершении картины был удар с тыла вернувшейся скифской кавалерией.

Легионеры сразу прекратили атаку, и отошли на исходные позиции, пытаясь организовать оборону.

У Эвмена наблюдалась другая картина, катафракты быстро разгромили кавалерию своего фланга и отошли в бок, чтобы перегруппироваться. В это время остроносый клин, быстро вспорол ряды атакующих латинян, обратил их в бегство и теперь сам выходил в бок и тыл союзных легионов. Марцел пытался остановить продвижение гоплитов, но безуспешно. Тогда римский полководец стал отводить быстрые манипулы в бок, чтобы прикрыть прорыв македонцев, отчасти это ему удалось. Изрядно посеченные гоплитами все израненные покрытые кровью и пылью, легионеры все же отбивали атаки македонцев и не показали им свою спину.

Надрывно ревели трубы, призывая легионеров к вниманию и повиновению. Трибуны четко руководили действиями солдат, подбадривая их перед новым броском вперед. Но броска не получилось. С тыла ударила тяжелая конница во главе с Эвменом, смяла, опрокинула и принялась сечь как траву. Марцел пытался руководить войском, но был сражен в горло умело пущенной стрелой одного из скифов.

Железное жало оборвало команду консула и захлебываясь кровью, тот рухнул с коня на землю. Гибель полководца потрясла легионеров, и теперь каждый спешил поскорее покинуть эту западню. Еще больше привел в ужас солдат вид головы Марцела, которую скифы безжалостно отсекли и водрузили на копье.

После этого началась бойня, из которой мало кто ушел. На вырвавшихся из котла беглецов обрушились конные стрелки, которые хладнокровно убивали беглецов, мстя римлянам за свое былое поражение.

Небольшой отряд, сомкнув мечи, и щиты пробивался сквозь вражеские порядки, но попал под удар катафрактов и был развеян на месте. Всего спаслось около двухсот человек бежавших сразу после прорыва строя македонским клином. Все остальные были безжалостно убиты македонцами жаждущие мести за гибель Кратера.

Развивая наметившийся успех, Эвмен не отправился к Неаполю, а двинулся в Капую, где остановился на зимние квартиры, полностью прибирая к своим рукам всю Кампанию. Наступало время ответного удара.

Глава XII. Падение Рима.

Зима пришла на Апеннины, но не для Александра. Македонский владыка не признавал времен года и жил по своему распорядку. Энергия продолжала бушевать в нем подстегнутая известием гибелью Кратера. Узнав о его смерти, царь сорвался и пил в течение двух дней.

Многие недоброжелатели египтянина очень сожалели, что его в этот момент не было в царском шатре. Находясь в подпитии, царь очень нелестно отзывался о Нефтехе, требуя от стражи разыскать и доставить бритоголового гадателя, напророчившего ему столько потерь близких людей.

Гнев царя был искренен, но по большому счету египтянин не был виноват в смерти Пердикки и Кратера. Шла война, и смерть с одинаковой безжалостностью забирала всех людей, не смотря на то, любимице он царя или нет.

Весть о гибели Кратера настигла царя в Таренте, на третий день после того как он туда прибыл. Александр еще не оправился от потери Пердикки, как его настигла новая утрата. Его покидали преданные и нужные царю люди, горцы с которыми он быстро и легко находил общий язык в отличие от жителей низин.

Чего стоили одни Линкистиды и прочие роды, постоянно показывающие, что они тоже могут претендовать на власть. Однако на удивление придворных царь быстро взял себя в руки и начал действовать. Все ожидали, что он стремглав броситься в Кампанию на выручку Птоломею, но они ошиблись в своих прогнозах.

Еще до отплытия в Тарент, Александр разрешил Эвмену использовать корабли по собственному усмотрению. Узнав о том, что стратег отправил в Неаполь флот, а сам двигается берегом моря в Кампанию, царь не стал торопиться, давая возможность стратегу в полной мере проявить свой полководческий талант. Александр полностью доверял Эвмену, и время показало, что он был прав. Союзные войска римлян были разгромлены, а Капуя взята.

Сам царь также не сидел, сложа руки. По его приказу, Лиссимах по морю перебросил через Эпир в Тарент новое подкрепление, которое было совершенно не лишним в предстоящей борьбе с римлянами.

Вместе с подкреплением в Италию прибыл и молодой эпирский царь Эакид. Насмотревшись на успехи Александра, он решил попытать счастье подобно своему погибшему отцу Александру эпироту.

С собой он привел восемь тысяч солдат и шесть тысяч наемников. Александр радушно принял родственника, пообещав не засовывать его в тыл, а дать возможность проявить себя в ратном деле. Одновременно, по приказу царя началось строительство новой Александрии на противоположной стороне полуострова от Тарента. Македонец сразу определил необходимость второго порта, и дело закипело.

Уединяясь в своем шатре, монарх вносил изменения, в план войны, учитывая войну Рима с самнитами и занятие македонцами Кампании. Итогом его дум, стал секретный приказ, отправленный Эвмену и Птоломею с гонцом прямо посредине зимы. Содержание его не знал никто, и поэтому все считали, что стратеги будут дожидаться прибытие царя со всеми силами, в начале марта.

Таково было общее мнение и друзей и врагов, но Александр вновь удивил всех своей непредсказуемостью. Выждав необходимое время, он неожиданно покинул Тарент и двинулся через Апулию, объявив целью похода город Грумент.

Подобный ход очень удивил италиков, которые не воевали в зимнее время. Появление македонцев было столь неожиданным, что апулийцы спешили заключить с ним мирный договор и снабдить всем необходимым. Не встречая никакого сопротивления, царь миновал Канны, Арпы и Героний и, достигнув предгорья Самниума, остановился.

Вызов находившимся в этот момент в Самнии римлянам был брошен и он стал ожидать ответных действий Постумия. Как он и ожидал, его неожиданные действия озаботили римлян. Разгром армии союзников во главе с Марцелом был крепкий удар по римскому престижу, но это был не тот случай. Чтобы впадать в панику. Разгромив Кратера с самнитами, Постумий получил большое подкрепление, как из Рима, так и от союзников.

К началу весны 318 года, под началом римского консула имелось шестьдесят восемь тысяч солдат и шесть тысяч конницы. Именно этой могучей силой собирался переломить хребет македонской фаланге, римский полководец. Он правильно определил слабость фаланги сариссофоров в бою и ясно представлял себе, как можно раздавить их, мощным боковыми охватами.

Имея отрывочные сведения от беглецов, из-под стен Капуи, консул видел основную причину поражения войска Марцела во фланговом ударе клина гоплитов, а вовсе не в кавалерийском ударе катафрактов. Поэтому, Постумий намеривался в первую очередь разделаться с щитоносцами, а затем разгромить фалангу сариссофоров.

По его расчетам у Александра было чуть более сорока тысяч пехоты и пятнадцать тысяч конницы. Превосходство противника в коннице несколько обеспокоило римского полководца, но считая кавалерию второстепенным участником грядущей битвы, он все свое внимание сосредоточил на пехоте.

Узнав о приближении Александра к Самнии, Римский Сенат единогласно потребовал от Постумия разбить врага римского народа, македонского царя и провести гордого владыку Востока в цепях по главному форуму Рима.

Выполняя приказ Сената, едва миновали мартовские иды, Постумий оставил истерзанную землю Самнию, и вывел солдат своей армии на апулийские равнины. Разбив два лагеря, Постумий отправил вперед конную разведку на поиски македонцев, которые должны были стоять неподалеку.

Вскоре разведчики донесли, что видели врага, определили приблизительную его численность, а также определили по знаменам присутствие в войске самого Александра. Полученные сведения воодушевили консула, и Аврл решил дать врагу сражение.

Вскоре, римский полководец сам смог увидеть грозное македонское войско, сокрушившее персидское и индийское царство, приведшее к покорности Счастливую Аравию и Грецию, уничтожившее Карфаген. День простояли армии друг против друга, готовясь к решительному бою.

Упоенный победой над Кратером, консул Аврл Постумий рвался в бой, отметая разумные советы претора Павла Эмилия, повременить с боем и как можно лучше узнать противника.

- Я разбил Кратера, теперь очередь за Александром! – хвастливо заявлял он, полностью замалчивая тот факт, что только самоотверженный поступок покойного Муса спас армию от разгрома. Аврл точно знал, что против флангового удара македонская фаланга бессильна и спешил повторить то, что случилось под Уфидией.

- У меня приказ Сената разбить Александра и я как консул должен его исполнить, – затыкал рот претору Постумий. - Привези мне приказ Сената о том, что ты наделен равными со мною правами, и я соглашусь с тобой.

Эмилий в гневе покидал палатку консула, не в силах предотвратить нависшую над римлянами опасность. Ему вторил трибун, Квинт Максим, также призывающий консула к осторожности перед столь грозным противником, покорившим полмира. Но Постумий отвечал, что Александру противостояли дикие азиаты и отупевшие от роскоши греки, которые давно забыли свою былую славу.

Мнение консула горячо поддержали квестор Теренций Варон и другой трибун Септимий Гракх. Они говорили, что только активные действия спасали и спасут Рим от любой напасти и чем быстрее враг будет разбит, тем будет лучше. Поэтому, дав своим людям отдохнуть и выспаться, Постумий приказал вывести римское войско из лагеря утром второго дня.

Выехав в числе первых из лагерных ворот, Постумий принялся расставлять свои силы. Центр и правый фланг состоял из римлян, а левый фланг его войска составляли союзники. Выстроенные в классические три римские линии, легионеры громкими криками приветствовали своего полководца, который проезжал мимо их передних рядов. Настроение у Аврла было просто прекрасным. Гаруспики перед боем предсказали удачный исход сражения, и консул рвался к своему большому триумфу.

Готовясь к сражению с римлянами, Александр учел ошибки Кратера и сделал серьезные выводы. Фланги сариссофоров под командованием Аминты и Павсания, он укрепил самыми надежными отрядами гипаспистов во главе с Селевком и Деметрием. Вызвав к себе в шатер молодых людей, монарх приказал им умереть, но прикрыть бока и спины фалангитам. Кроме этого по краям фаланги, он выставил отряд эпиротов и бывших карфагенских наемников иберийцев, не особенно, правда, надеясь на их качества. Всех гейтеров, Александр сосредоточил по обыкновению на правом фланге под своим началом, отдав левый край союзной и легкой кавалерии.

Облаченный в свой неизменный красный плащ, царь подъехал к переднему краю строя и внимательно поглядел вперед. В сотый раз, он проверял свой чертеж битвы и высчитывал его параметры.

По взмаху руки Постумия взревели римские трубы, им ответили македонские флейты и барабаны, после чего воины начали сближаться. Александр уверено двинул свою кавалерию вперед, разгоняя лошадей и набирая пробивную силу клина. Римляне, сделавшие главную ставку на пехоту, должны получить наглядный урок в силе царской конницы.

Александр еще до стычки определил, что конница противника откровенно слаба и играет туже второстепенную роль, что играла у греков до военных реформ его отца Филиппа. Подбадривая себя громкими криками, гетайры быстро преодолели пространство, отделяющее их от врага, и врезались в его ряды.

Противостоящие катафрактам римские всадники, были полны решимости и отваги, храбро сражаться с напавшим на них противником, но противопоставить сильной, годами отлаженной боевой машине они не могли.

Ведомые вперед человеком, страстно жаждавшим отомстить за своих убитых друзей, вооруженные тяжелыми копьями всадники молниеносно пробили широкую брешь в турмах и алах римской кавалерии. Вслед за ними скакали дилмахи имевшие мечи, что добивали уцелевших и обращали в бегство всадников противника.

Сопротивление римской кавалерии попавшей под столь мощный каток, было не долгим. Римляне бежали, открыв для удара гетайров свой левый фланг. Александр недолго преследовал беглецов. Как только пространство было очищено, он остановился, развернул конницу и приготовился нанести новый удар по врагу.

Сегодня было недостаточно одного хорошего удара по тылу вражеского войска, как это было в прежних азиатских битвах. У римлян была строгая дисциплина, и консул не побежит подобно Дарию от одного вида атакующего противника. Александру был необходим мощный, раскалывающий ряды манипул удар, а для полного успеха ему была необходима вся конница.

Оставленная на левом фланге под командованием Артобаза кавалерия, тоже сумела быстро выполнить поставленную перед ней задачу. Персидские кавалеристы уверенно вступил в схватку с противником и стали активно теснить римлян. Во многом им в этом помогало не только желание персов отличиться перед царем, но и лучшее вооружение царских кавалеристов. Обладая тяжелым пластинчатым доспехом, щитом и тяжелым мечом, они имели преимущество перед римлянами вооруженными короткими мечами и кожаными доспехами.

Противостоящая Артобазу кавалерия смогла продержаться несколько дольше, чем их товарищи на противоположном фланге, но, в конце концов, тоже обратилась в беспорядочное бегство. Артобаз, некоторое время преследовал их, а затем сделал разворот и, повторяя маневр Александра, обрушился на задние ряды римских легионеров.

Пока кавалеристы упражнялись в своем умении держаться в седле и владением оружия, пехотинцы дрались не на жизнь, а на смерть. После схватки лучников и пращников, сомкнувшись в единую линию, легионеры храбро напали на македонцев. Теперь они не стояли в нерешительности перед стеной копий, а смело бросались на них, норовя во, чтобы то ни стало схватить острие вражеского копья и вырвать его.

Кое-где это удалось сразу, в других местах не очень скоро сопутствовал римлянам, но им удавалось пробиться к стоящим в первых рядах македонским воинам и вступить с ними в схватку. Да, при этом легионеры несли серьезные потери, но римляне отчаянно хотели разорвать строй противника. Имея двух кратное превосходство в пехоте, Постумий мог себе позволить не торопиться и перед охватом вражеских флангов, хотел связать противника боем в центре.

Успех лишь частично сопутствовал римлянам. Сариссофоры, медленно, но верно выбивали римских воинов своими длинными копьями из-за частокола щитов, но легионеры с яростью обреченных бросались на копья врагов с верой в победу.

Один только вид того, что они смогли приблизиться к врагу и громят его передовые порядки, сильно вдохновлял их на дальнейшую битву. Центурионы и легаты подбадривали своих солдат, громкими призывами намотать кишки проклятым македонцам.

Грозно рыча им в ответ, римляне буквально прогрызали неприступные ряды македонской фаланги, но быстро подвинуться вперед не могли. Постумий уже собирался дать приказ о начале обхвата флангов противника, но в этот момент ему в тыл ударили сначала гетайры во главе с Александром, а потом конники Артобаза.

Тяжелые конные клинья привычно смяли застигнутые врасплох ряды ветеранов, и стали продвигаться вперед, сокрушая все на своем пути. Подобно двум топорам они пытались расколоть ряды римлян на несколько частей, но быстрого успеха, на который рассчитывал македонский царь не произошло.

Повинуясь приказу Постумия, легионеры стал разворачивать свои ряды назад, чтобы дать отпор наседавшему врагу. Быстро и проворно крутились квадратики когорт и манипул, выполняя привычный для себя маневр, который сначала должен был остановить продвижение македонских кавалеристов, а затем и вовсе их уничтожить. Задача была не из легких, но выполнима, так как атакующим кавалеристам противостояла не напуганная толпа воинов, а прочно стоящие плечом к плечу ряды легионеров.

Наступал решающий момент в схватке пехоты и кавалерии, в которой никто не хотел уступать. Находясь в первых рядах атаки Александр с упоением рубил саблей щиты и головы римских легионеров. С каждым взмахом ее он либо исторгал душу противника, либо ранил его. С горящими от возбуждения лазами живой бог войны снимал свою смертельную жатву.

Царь не прятался за спины своих телохранителей, он был поглощен сражением, ощущая его каждой клеточкой своего крепкого тела. С поразительной ловкостью он отбивал направленные против него удары и наносил ответный выпад. Ловко управлял коленями конем, который уподобившись своему хозяину, грыз зубами врагов и давил их мощным корпусом оказавшихся на ее пути людей. Черный как смоль с гладкой атласной шкурой, конь был своеобразным продолжением смертоносного бога войны.

Во время схватки в налобник шлема угодила римская стрела, однако полководец даже бровью не повел. С удвоенной энергией он продолжал истреблять противостоявшего ему врага, внушая римлянам страх и уважение. Подобно ему сражались и его гетайры, пытаясь своими копьями пробить бреши в плотных рядах противника. Иногда это им удавалось, иногда они падали сраженные ответными ударами противника, но они упорно шли вслед за своим монархом.

В несколько ином положении были кавалеристы Артобаза. Своими мечами, под прикрытием конных лучников они сокрушали ряды римских легионеров не так быстро и скоро как конники Александра, но успех был и на их стороне. Римские когорты трещали, гибли, но не отдавали без боя противнику, ни одного шага. На стороне всадников Александра было умение и напор, на стороне римлян численность и выучка. Чаши весов победы ещё не были готовы склониться в чью-либо пользу и тут в действие вступили щитоносцы Селевка и Деметрия.

Воспользовавшись переключением внимания легионеров на отражение атаки македонской конницы, оба стратега произвели перестройку рядов своих гипаспистов и за счет удлинения крыльев, начали производить охват вражеских флангов. Сразу наметилось начало окружения римлян, чего Постумий сильно испугался.

Римские легионеры могли хорошо биться с противником лицом к лицу. Успешно отражать нападения с фланга и тыла, но сражаться в окружении и прорываться из него они не умели. Страх командира в одно мгновение передался солдатам. То тут, то там возникли очаги паники, с которой не смогли справиться центурионы и трибуны. И чем теснее смыкалось вражеское войско вокруг легионеров, тем сильнее она становилась.

Павел Эмилий раньше консула понял нависшую над его частью войска угрозу окружения и отдал приказ отступать, пока вражеские ряды прочно не сомкнулись с гетайрами Александра.

На пути его легионеров оказались эпироты вместе с Эакидом, совершившим за этот день немало подвигов. С яростью обреченных ударили по ним римляне, стремясь вырваться смертельной ловушки.

С каждой минутой им казалось, что удача повернулась к ним лицом, и они спасены но, в дело вмешался трагический случай. Заметив фигуру всадника энергично командующего прорывом, критские стрелки разом забросали его своими стрелами, и одна из них попала в горло претору. Смертельно раненый, истекая кровью, он упал с коня и скончался на руках своих солдат, так и не успев осуществить своих намерений.

Лишившись командира, римляне пали духом и упустили благоприятный момент для своего спасения. Подошедшие щитоносцы Деметрия встали прочной стеной на пути легионеров, и мало кто из них смог преодолеть.

В отличие от Павла Эмилия попытка Аврла Постумия оказалось более удачной. Он ударил по испанским наемникам и здесь его ожидал успех. Испанцы не смогли выстоять под натиском рвущихся из лап смерти людей. Они отступили, открыв брешь, сквозь которую хлынул поток беглецов.

Аврл Постумий мог первым бежать с поля боя, но консул посчитал недостойным подобные действия. Ободренный успехом он попытался ещё больше разжать смертельные клещи Александра. Он хотел спасти как можно больше жизни своих солдат, но не успел.

Его белый плащ и золоченый римский шлем был прекрасно виден издалека. Он привлек к себе внимание пельтеков Селевка, что стали метать в него дротики. В пылу боя консул не обращал на них никакого внимания, пока один из них не сразил его коня и тот упал, придавив всадника.

От сильного удара, Постумий размозжил себе колено и когда солдаты вытащили его из-под лошади, он не мог стоять и был вынужден сесть на большой камень. Желая спасти консула, к нему подскакали трибуны Варрон и Гракх и стали наперебой предлагать своих коней.

- Возьми коня и спасайся, благородный Постумий - умоляли его трибуны, но консул наотрез отказался.

- Спешите в Рим с трагической вестью о нашем поражении. Пусть призываю из Этрурии армию Сципиона, укрепляют город, а я останусь со своими солдатами и постараюсь исправить свои ошибки – приказал им Постумий.

В этот момент по всадникам ударили лучники Патрокла, и сраженный стрелами консул упал на землю. Гракха и Варрона вражеские стрелы благополучно миновали, и они поспешили исполнить последний приказ Постумия.

В след за дилмахами Артобаза и лучниками Патрокла по бегущим римлянам ударили гиппасписты Селевка. Они надежно запечатал прорыв, и началось избиение не успевших бежать солдат противника.

Всего в этот день, на поле битвы полегло около сорок семь тысяч римлян. От этой бойни у многих македонцев так устали руки, что к концу сражения они не могли держать в них меч. Четырнадцать тысяч человек сдалось в плен на поле боя. В основном это были римские союзники, рассчитывавшие на милость царя в отношении них.

Около тысячи укрылось в лагере во главе с трибуном Квинтом Максимом и более четырех тысяч укрылось в апулиский город Гамбрен. Остальных посекла македонская кавалерия, преследовавшая беглецов до Гамбрена, и перебили самниты, когда римляне решились пересечь их так и непокоренные до конца земли.

Победа была полной, враг, превосходивший македонцев своей численностью, был разбит и уничтожен. Такого разгрома римская амия не испытывала со времен вторжения галлов, когда на берегах Алии была разбита армия обоих консулов.

Многие из победителей спешили отпраздновать свой успех, многие, но не царь. Не утолив свою месть, узнав об укрывшихся в лагере римлян, Александр приказал заблокировать их силами конницы Патрокла и Артобаза. Принимая поздравления с одержанной победой, монарх заявил, что полностью она наступит только с полным разгромом римского воинства.

Получившие царский приказ кавалеристы были сильно утомлены прошедшей битвой и не смогли в полной мере его выполнить. Вокруг лагеря были выставлены только караульные посты в надежде на то, что напуганные разгромом римляне не предпримут попытки ночного прорыва. Так думал Патрокл и Артобаз, однако Квинт Максим был иного мнения. Когда сумраки ночи окутали утомленную битвой землю, он приказал солдатам действовать.

Выйдя из лагеря, отряд римлян под командованием Теренция Вара атаковали вражеские заслоны и после короткой стычки заставили их отступить. Прикрываясь от стрел всадников Патрокла щитами, они стали продвигаться дальше, внушая надежду оставшимся в лагере воинам во главе с Максимом. Они уже собрались выступить, как по солдатам Вара ударили дилмахи Артобаза.

Случись это днем, возможно римляне смогли бы отбить их атаку, так как всадников было не очень много. Однако дело происходило ночью, численность атакующих всадников была неизвестна и к тому же, Артобаз напал на римлян с громким криком «Александр! Александр!». Хитрый расчет перса полностью оправдался, противник испугался грозного имени македонского царя и обратился в повальное бегство. Страх перед неизвестным гнал людей обратно, лишая их воли к сопротивлению.

Во время бегства много погибло не столько от мечей и стрел противника, сколько в давке под копытами лошадей македонцев и сапог своих же товарищей. Среди тех, кто погиб этой ужасной смертью был и Теренций Вар пытавшийся остановит бегущих.

Страх после неудачной вылазки так сильно сковал души римлян, что Квинт Максим не смог уговорить их повторить попытку прорыва. Промедление оказалось роковым для римлян. Едва встало солнце, как лагерь был полностью блокирован кавалерией и гоплитами Селевка.

Вместе с ними к лагерю римлян прибыли баллисты, обрушившие на него огненные сосуды. Не прошло нескольких минут, как лагерь во многих местах запылал. Охваченные страхом и ужасом, легионеры пытались вырваться из него и падали сраженные македонцами. Выполняя приказ царя носившего траур по Кратеру, никто из римлян не был взят в плен. Только после того, как Селевк и Артобаз доложили Александру о полном уничтожении противника, царь позволил войску отпраздновать победу.

Римляне стоически перенесли весть о полном поражении легионов Аврла Постумия. Город охватило горе и уныние. Траур и скорбь накрыли могучий город. Видя столь безрадостное положение, римский Сенат поспешил переломить подобное положение. Через день после получения известия о гибели войска, Сенат выступил с обращением к народу, объявив о тотальной мобилизации всего молодого населения города и Лациума.

На защиту столицы в срочном порядке был отозван из Этрурии второй консул Публий Сципион, который, используя успех в Самнии, приводил к покорности другие провинции Средней Италии. Было проведено торжественное моление в храме Юпитера Капитолийского и принесены богатые жертвы Юноне и Минерве. После этого, сенаторы призвали горожан сделать пожертвования на военные нужды, и первыми показали пример, принеся на форум свою домашнюю золотую утварь, деньги, а кое-кто выставил на продажу свое имущество, рабов и даже дочерей.

В срочном порядке заработали мастерские, были вскрыты все склады и арсеналы с оружием и даже изъяты принесенные ранее в храмы трофейные вооружения. Получив тяжелую рану, город не собирался складывать оружие, а был готов бороться до конца.

Стоящие в Кампании армии Эвмена и Птоломея с большим нетерпением ожидали результатов предстоящего сражения. В своем тайном приказе Александр четко оговаривал их задачи и приказывал действовать только после победы в основной битве. Как только радостные вести достигли Кампании, Птоломей приступил к действию.

Зимуя среди кампанцев, македонцы усиленно распространяли слухи, о том, что они не готовятся к активным действиям против Рима из-за слабости своих сил и их главная задача удержать Кампанию до прибытия основных сил во главе с царем. Им охотно верили, потому, что именно такой и была стратегия македонцев в Африке, Сицилии и южной Италии. Прибыв раньше царя, стратеги выполняли местные задачи и ждали подход основных сил. Поэтому совершено неожиданным стало для кампанцев действие Птоломея, который в один день и одну ночь погрузил на корабли македонскую пехоту и отплыл вдоль берега моря, на север, держа курс на Остию.

Эвмен же, тоже распускавший слухи о неготовности его войска к скорому походу, моментально снял свой лагерь и, сбив римские заслоны, вышел к Казину. Подобная активность противника получила ответное действие в виде создания новой армии во главе с претором Корнелием Сципионом, младшим братом консула. Общим числом в шесть тысяч человек, она наполовину состояла из римских граждан, наполовину из союзников. Корнелий Сципион имел добрую славу в борьбе с галлами и умбрийцами, поэтому римский Сенат единогласно отдал военную власть в его руки. Но едва войско было готово обрушиться на Эвмена всей своей мощью, пришло трагическое известие из Этрурии.

Консул Публий Сципион, железной рукой навел порядок в этой неспокойной части Италии. Едва узнав о приближении Александра, этруски подняли мятеж, желая сбросить власть ненавистных им римлян. Стремясь подавить пламя восстания в его зародыше и не дать разгореться в полномасштабную войну, консул применил давно опробованную тактику выжженной земли. С невиданной до этого жестокостью, римские легионеры сжигали и разрушали села и селения этрусков, оставляя после себя одни головешки. С легкостью преторы и трибуны обрекали на смерть любого кого заподозрили в помощи или симпатии к восставшим.

О разгроме Постумия, консул узнал почти одновременно вместе с приказом римского сената выступить на спасение родины. Путь его лежал через Цимберийский лес как наиболее короткий на пути в Рим. Узнав о блистательной победе Александра, этруски решили, отомстить Сципиону за пролитую им кровь.

Вступив в сговор с обиженными на полководца умбрийцами, заговорщики устроили в лесу засаду. Подрубив могучие деревья, стоявшие по краю лесной дороги, этруски скрылись в чаще леса, дожидаясь прихода солдат. Когда легионеры во главе с Публием Сципионом углубились в лес, умбрийцы обрушили передние к ним деревья на римлян.

Со страшным грохотом обрушились великаны на людей, давя их и калеча. Под завалами погибла большая часть войска во главе с самим полководцем. Выскочившие из засады этруски бросились добивать раненых римлян.

Из всего войска Сципиона не пострадал только авангард под командованием трибуна Фульвия Флака, численностью в тысячу человек. Они раньше основного войска прошли опасный участок дороги и повернули назад, когда деревья уже упали. Римляне перебили, всех нападавших и не позволил врагу глумиться над останками павших.

Все они с почестью были похоронены, а в Рим был послан гонец с трагическим известием. По пути в Рим, Фульвий Флак встретил Септимия Гракха, который вел к столице четыре тысячи беглецов, укрывшихся от македонцев в Гамбрене, и теперь возвращающихся домой. Слившись в единое целое, легионеры вышли к Фуцинскому озеру, о чем известили Сенат. Эта новость влила радость в истерзанные души римлян, и придало им уверенности, что еще не все пропало.

Александр тем временем наступал. Стремясь использовать с максимальной выгодой свою победу, он устремился к Риму. Полководец был очень недоволен Эакидом, который по своей неопытности упустил осажденных в Гамбрене римлян с Гракхом.

- Своими глупостями, ты способствовал появлению у Рима новых солдат. Вместо разрозненных и напуганных отрядов, теперь у Фуцинского озера по твоей милости стоит новая армия и ее надо разбить, – упрекал монарх своего молодого родственника. Пунцовый как рак, эпирот обещал царю принести голову Гракха, но Александр только отмахнулся от него рукой. Вызвав к себе Селевка, царь отдал ему часть фаланги, гипаспистов с эпиротами и всю конницу за исключением гейтеров.

- Я очень на тебя надеюсь, Селевк. Разбей их, открой нам дорогу на Рим и я вручу тебе малый символ власти – пообещал стратегу монарх и тот заверил его, что любой ценой выполнит приказ.

Окрыленный царским посулом, молодой македонец с азартом устремился к озеру горя желанием выполнить царское поручение и выдвинуться на освободившиеся места в александровом окружении вместо Пердикки и Кратера.

Равнина перед озером не позволяла в полной мере использовать македонцам свою фалангу. Сражаться можно было на сравнительно не большом участке берега. Селевк правильно оценил всю ситуацию и решился на рискованный шаг. Перед лагерями противников были горные расселены поросшие лесом. В одну из них, ночью, Селевк переправил всю свою конницу.

Утром следующего дня, Селевк вывели свои войска, вызывая римлян на бой. Стратег выставил гипаспистов, укрепив их по бокам наемниками и эпиротами, поручив командование Магосу и Эакиду. Гракх видя сравнительно небольшое количество противника, отсутствие фаланги и явное присутствие иберийцев, приказал выступать. Римлянин посчитал, что упоенные победой македонцы будут рассчитывать на легкую победу и не будут готовыми к серьезной схватке.

Стоявший в засаде перс Артобаз, прекрасно замаскировался и выжидал когда беспечные римляне, не привыкшие к подобным действиям со стороны македонцев, пройдут мимо. Все вышло, как замышлял Селевк. Горя желанием расплатится с македонцами за Апулию, римские легионеры обрушились на противника, тесня его со всех сторон. Медленно, но верно македонцы отступали под их натиском, сохраняя при этом свой строй. Эпирота и иберийцы яростно рубились с римлянами, желая восстановить свою воинскую славу.

Выждав, когда римляне полностью втянулись в сражение, всадники Артобаза обрушились на врага, разя их копьями и мечами в спины и подсекая коленные сухожилия. Этот удар в спину вызвал сильную панику среди римлян. Ранее уже перенесшие ужас апулийской резни, легионеры заметались, и перестали слушать команду трибунов с центурионами. Сражение развалилось на обособленные очаги схваток, в которых все решало мастерство, настрой и желание победить.

Зажатые с двух сторон противником, озером и горами, римляне попытались вырваться из замкнутого кольца, но везде их встречали копья и мечи. Люди с остервенением рубили, кололи друг друга, стараясь любыми средствами уничтожить врага. В ход шло все, включая камни, щиты, кулаки и зубы. Велико было желание римлян пробиться к спасению, но не меньшее было желание иберийцев и эпиротов смыть с себя кровью врага былой позор.

Прикрывшись короткими щитами, испанцы с яростью кололи и рубили наседающих на них легионеров. Помня горькие упреки Александра в свой адрес, солдаты Магоса стояли насмерть, но не пропустил через себя римлян.

Так же храбро бились эпироты под командованием царя Эакида. Сидя на лошади, он поспевал с одного края до другого, приободряя своих солдат личным примером. Эакид мастерски сражался с противником, с одного удара пробивая щиты противника, отправлял римлян на встречу с Аидом. Увидев, как эпирот убивает одного солдата за другим, на него бросился Септимий Гракх. В римском войске вряд ли был второй человек равный ему по силе, но его конь угодил копытом в яму и вылетевший из седла Гракх погиб, сломав от удара шею.

Чуть раньше его под копьями всадников Артобаза погиб Фульвий Флак, и участь римлян была предрешена. Увидев насаженную на копье голову Гракха, союзники римлян сложили оружие в надежде на милость царя Александра. Их было около двух тысяч человек, и македонский властитель сохранил им жизни, в отличие от римлян. Все кто не пал на берегу озера, погибли под мечами иберийцев и эпиротов.

В это время, Птоломей высадился около Остии, вызвав переполох среди горожан. Освободившись от десанта, триеры надежно блокировали гавань, не позволяя судам покинуть порта. Римляне заперлись в крепости, надеясь отсидеться за низкими стенами, но просчитались. Прекрасно понимая значение Остии для Рима, Птоломей предпринял штурм с суши и моря. После отчаянного сопротивления порт пал, подарив при этом македонцам большое количество продовольствия и фуража собранного в Остии для нужд Рима.

Претор Корнелий Сципион, на которого была возложена защита Лациума, пребывал в замешательстве. Вначале, претор собирался дать бой Эвмену, который продвигался по Латинской дороге, не стремясь занимать находящиеся на ней города. Разрушив мост через Лирис, Сципион намеривался дать греку бой на берегу реки. Этому способствовала местность, атакуя по которой Эвмен понес бы ощутимые потери.

Однако, узнав о высадке Птоломея в его тылу у Остии и разгроме у Фуцинского озера, Корнелий бросил выгодные позиции и поспешил к столице. Эвмен висел у него на пятках, отставая от римлян ровно на один день. Так преследуя отходящего противника, стратег миновал Ферентин, Авльбо-Лонгу и достиг Тускула.

Здесь невдалеке от Альбанского озера претор решил дать бой настырному греку. Сципион надеялся уничтожить Эвмена до подхода всех остальных македонских сил, и тем самым несколько облегчить свою задачу по защите родного города. Поджидая противника, претор объявил солдатам, что завтра решается судьба Рима и всей компании.

- Если завтра мы сумеем разбить врага, мы сумеем разбить его и в дальнейшем и выиграть войну. Македонцы такие же люди, как и мы, так же бояться, и так же умираю от хорошего удара меча или копья. Просто им везет оттого, что мы не правильно оцениваем их, считая себя выше их, и недооцениваем свои силы.

Так наставлял своих солдат Корнелий Сципион в ожидании прихода македонцев, однако прошел день, а Эвмен не появлялся. Корнелий забеспокоился и отправил конную разведку на поиски пропавшего неприятеля. К вечеру разведчики донесли, что Эвмен двигается по Латинской дороге очень медленно, но завтра точно будет у озера. Претор дотошно расспросил конников, подозревая хитрость со стороны кардийца, но те в один голос утверждали, что македонцы идут медленно из-за больших обозов с провиантом.

Эвмен действительно появился к концу следующего дня, что полностью не давало римлянину навязать противнику битву. Высланный к нему конный разъезд был отогнан скифской кавалерией без особых для себя потерь. Претор не знал, что скифы уже давно выявили его местонахождение, и Эвмен специально тянул время, пока гонцы не доберутся с этим известием до Птоломея и Селевка.

Наутро, македонцы выстроились, отвечая на вызов, стоявшего на поле противника. На этот раз, римляне не стали пытаться прорвать строй сарисофоров, а сразу после фронтального столкновения предприняли маневр по охвату флангов македонцев. Эвмен ответил контратакой, выставив для защиты флангов гипаспистов. Между воинами началась жестокая борьба. Одни дрались за родной дом, у других перед глазами был скорый конец войны. Сципион находился на переднем рубеже атаки, стремясь своим примером, и голосом подбодрить солдат. Эвмен в отличие от него находился сзади, бросив в горнило сражения все, что имел.

Не имея тяжелой кавалерии, стратег не мог нанести противники привычный удар во фланг и тыл силами одной легкой скифской кавалерии. Единственной его надеждой были конники Артобаза, которых отправил к нему Селевк. Оглядев еще раз поле боя, стратег заметил, что его левый фланг стал отступать под натиском врага и его прорыв дело времени.

Стремясь помочь своим гоплитам, Эвмен бросил им на помощь лучников и пельтеков. Скифские всадники пытались атаковать легионеров с фланга, но это не давало нужного результата. Эвмен в отчаянии считал минуты до прорыва и уже был готов занять круговую оборону, когда на правом фланге римлян появились кавалеристы Артобаза.

Сбив жидкий римский заслон, всадники Артобаза ударили в спину по легионерам и картина битвы сразу поменялась. Один из персидских всадников, завидев белый плащ претора, пришпорил своего коня и со всего маха разметал прикрывавших Корнелия легионеров. Одним ударом копья он пронзил стоявшего перед ним знаменосца и ударом секиры поразил Сципиона. От удара римский претор как подкошенный рухнул на землю под копыта лошадей противника. Солдаты бросились спасать своего командира, началась яростная сеча вокруг его тела.

Гибель вождя поколебало решимость римлян продолжать сражение. Чаша победы неудержимо склонялась в пользу македонцев и тогда, квестор Апий Клавдий попытался спасти положение. Возглавив шестую манипулу, он продолжил нажим на левый фланг македонцев, стремясь выполнить приказ Сципиона прорвать строй противника и спасти римлян от поражения. Под нажимом солдат Клавдия македонцы были готовы отступить. Победа римлян была уже близка, но в дело вмешалась скифская кавалерия.

Воспользовавшись отсутствием у римлян конного прикрытия, дети степей приблизились к ним и стали расстреливать их из тяжелых луков. Один за другим падали пронзенные стрелами римские воины и в их числе оказался храбрый квестор.

Вопреки ожиданиям скифов, его смерть породила у римлян не страх, а ярость. Подхватив тело командира, они бросились на погубителей своего командира и обратили их в позорное бегство. Скифы бежали, но вся битва была проиграна. Сражение раскололось на множество очагов, победа в которых оказал на стороне воинов царя Александра.

Храбрость и отчаяние, с которой бились воины манипулы Апия Клавдия, вызвало уважение со стороны воинов Эвмена. Они не стали преследовать отступившего противника, позволив римлянам унести тело павшего героя. Со скорбными криками прибыли они к воротам Рима с известием о гибели легионов Корнелия Сципиона.

Вслед за беглецами к Риму подошел и Александр, взявший город в плотное кольцо блокады. Прекрасно помня штурм Карфагена и ту воинственность римлян, с какой они сражались против македонцев, полководец решил сломить сопротивление квиритов при помощи голода.

С четырех сторон, войска под командованием Эвмена, Селевка, Птоломея и самого царя, обступили город на Тибре, полностью перекрыв любое сношение извне. Македонские заслоны были выставлены вдоль всего периметра городских укреплений, видевших за свою историю многих противников. Никто не торопился испробовать крепость мощных каменных стен Рима. Только скифские всадники на своих маленьких выносливых лошадях проносились вдоль них, пытаясь на скаку попасть из лука в зазевавшегося стражника или любопытного горожанина.

Оборону Рима возглавил сам римский Сенат, посчитавший, что в столь сложное время именно он должен взять на себя все бремя ответственности. Сразу после объявления этого эдикта, сенаторы рассмотрел обращение к нему этруска Тарквиния, длительное время находившегося в городе в качестве заложника.

Этрусский авгур, предложил римлянам уничтожить вражеское войско с помощью небесного огня и грома. Взамен за свои услуги, этруск попросил от Рима признание Этрурии независимым государством и клятву всего римского народа о его не вмешательстве в дела Этрурии. Выслушав предложения жреца, сенат после недолгих дебатов отверг его предложение, гордо заявив этруску, что они сами смогут договориться с собственными богами.

По прошествию нескольких дней, Сенату вновь пришлось принимать судьбоносное решение. На этот раз перед ними предстал посол македонского царя, грек Кеан. Александр предлагал римлянам почетную капитуляцию, признание его власти и установления в Риме македонского гарнизона. Взамен, монарх обещал сохранить всем горожанам жизнь, имущество и местное самоуправление. Учитывая положение, в котором находилась республика, предложение было поистине царским, но сенаторы отвергли и его. Кеана с почетом проводили и попросили больше не приходить с подобными непристойностями.

Такая неуступчивость вызвала неудовольствие потрясателя Вселенной, и он собрал у себя в шатре военный совет.

- По твоему предложению я отказался от штурма города, взял его в полную блокаду, но римляне не собираются сдаваться, - обратился с горькими упреками к Эвмену Александр. - Их совет «царей», единогласно отверг спасительное для них предложение. Мне не понятно на чем зиждется их строптивая непокорность? На что они надеются, находясь в столь сложном положении? Может, стоит преподнести им урок и начать штурм?

Слова о штурме зажгли азартный румянец на щеках Селевка и Деметрия, но Эвмен продолжал стоять на своем.

- Ты спрашиваешь, почему они так надменны и горделивы, государь? Потому что это единственное, что помогает им надеяться на лучшее, сидя в осаде. Они надеются, что их неуступчивость заставит тебя снять осаду, и ты пойдешь на север, покорять этрусков и галлов. А что касается штурма, то повторю еще раз, что римляне - не пуны. Они будут стоять до конца, и постараются захватить с собой в могилу как можно больше наших воинов.

Слова Эвмен вызвали на лицах Селевка и Деметрия бурное несогласие. Жажда большей славы толкала их делом доказать неверность суждения стратега, но царь не торопился отдать приказ о штурме Рима.

- А каково твое мнение, Нефтех? – спросил монарх, повернув голову к египтянину с забинтованным плечом. В битве против Сципиона он был ранен стрелой, но несмотря на это оставался рядом с Эвменом до конца сражения. Именно по его совету стратег потребовал у Селевка конницу Артобаза, а теперь стоял до конца в вопросе блокады Рима. Успешные действия советника в Нубии и Кампании, заметно изменили отношение к нему царского окружения. Теперь они воспринимали Нефтеха не как хитрого гадателя, а как некоторую фигуру в раскладе царского «генералитета».

- Эвмен прав государь. Загнанный в угол враг очень опасен и будет биться с упорством обреченного на смерть человека. Штурм Рима обернется большой потерей солдат, а ведь великий поход не закончен. Еще не взят Новый Карфаген и Гадис, ещё не утвердилась власть царственного дома Аргидов у Геракловых столбов. Поверь мне, государь, солдаты еще будут нужны тебе.

- И сколько ждать!? – с упреком воскликнул Селевк, – по рассказам перебежчиков, римляне засеяли всю свободную землю репой и ячменем. Что ж нам ждать пока репа взойдет?!

- Я знаю о репе, но я также знаю, что запасы города уменьшаются и наглядное свидетельство тому ночные вылазки римлян в поисках продовольствия. Ещё я знаю, что торговцы взвинтили цены на продукты, а это рано или поздно вызовет бунт и раскол среди римлян.

- А если нет!? – не сдавался Селевк. – Как долго прикажешь стоять перед стенами в ожидания, когда голод заставит римлян открыть ворота?

- Если бы я знал это, то обязательно сказал бы об этом государю. Мне это неизвестно, но есть и еще один важный фактор, который поможет нам взять город, не обнажив меча, это - измена. Мы стоим у стен Рима две недели и уже появились перебежчики. Государь правильно поступает, что привечает их, как пример для других. Простоим еще полтора месяца, и Рим падет от голода или измены, я в этом абсолютно уверен.

Селевк яростно фыркнул в ответ, но монарх сделал ему знак замолчать.

- Мне так же как Селевку хочется быстрой победы, но сейчас я согласен с Эвменом и Нефтехом. Сколько раз брался врагом этот город Нефтех?

- Насколько мне известно, два раза, государь. Сначала это были этруски, затем галлы. Некоторые поенные говорят о каких-то сабинянах, но я в это не верю.

- Хорошо. Я согласен ждать названый тобой срок, египтянин. Но если к этому времени ворота Рима будут по-прежнему закрыты, я возьму этот город в третий раз и тогда, оставшиеся в живых позавидуют мертвым – объявил свою волю Александр, и стратеги в знак своей покорности опустили головы.

Получив согласие царя на продолжение осады, Эвмен вместе с Нефтехом отбыли на Марсово поле. Там находилась полевая ставка кардийца, откуда он с удвоенной силой стал следить за осадой города. По его приказу создались специальные отряды, которые стали бороться с ночными вылазками римлян и это дало свои результаты.

Теперь ни одна корзинки с продуктами не могла попасть в город, но это только подстегнуло римлян к новым действиям. Ночью, небольшой отряд смог незаметно для вражеских караулов выбраться из города. Удачно обойдя все заставы, они расположились выше по течению Тибра и стали спускать по воде глиняные бочки с продовольствием. Сплавлялись они только ночью и осажденные ловили их при помощи сетей поставленных в районе Бычьего рынка.

Так продолжалось несколько дней, пока случайно из-за дождей один бочонок не вынесло к македонскому посту. Узнав об этой уловке, Нефтех приказал натянуть несколько тросов и цепей поперек течения реки. Заметив это, фуражиры пошли на хитрость и стали сыпать в реку орехи и желуди, которые римляне ловили специальными корзинами.

Раздосадованный египтянин отправил на поиски римлян скифов, которые были прекрасными следопытами. После трех дней поиска, дети степей наткнулись на лагерь фуражиров и всех их перебили. Выйдя в условленное время для приема речного груза, римляне с ужасом увидели плывущие по реке человеческие головы тех, кто рискнувших спасти свой город от голода.

Попытки послать новую группу фуражиров заканчивались для римлян плачевно. Короткие летние ночи не позволяли им незаметно покинуть город по реке. Расположенные с двух сторон караульные посты, внимательно следили за течением, при помощи специально установленных на берегу костров. И их стелы убивали каждого, кто пытался проплыть мимо них.

Римляне мужественно переносили пытку голодом. Сенат конфисковал все продовольствие у торговцев и ввел продуктовую квоту на каждого человека. Угроза голодного бунта низов отодвинулась, но обострилась другая. В городе было слишком много рабов. Согласно их статусу квота на еду им не полагалась и их владельцы, были вынуждены сами решать вопрос их пропитания.

Желая сократить число прожорливых ртов, богатые римляне стали методично убивать своих рабов и сбрасывать их тела в реку. Эти неосторожные действия привели к самому печальному последствию для жителей Рима.

Среди римских рабов был грек Аристоник, который пользовался большим авторитетом среди невольников многих римских фамилий. Узнав о творимом римлянами произволе, он быстро сообразил, что в скором времени начнется поголовное истребление рабов ради сохранения жизни самих римлян. Упреждая своих хозяев, он составил заговор и известил об этом македонцев. В выбранную для выступления рабами ночь шел сильный дождь. Караульные городских ворот, привыкшие к спокойному поведению неприятеля, спрятались в помещениях, лишь одним глазом посматривали в сторону врага.

Ведомые Аристоником рабы сумели незаметно подобраться к караульным, напали и перебили их и открыли ворота города. Первыми под гром грозы и шум ливня в Рим ворвались скифы. Запалив близь лежащие дома, они устремились к Капитолию, где в это время заседали сенаторы.

Вслед за ними в город вошли испанские наемники, самниты, эпироты и лишь потом воны царя Александра. Осажденные римляне, в полной мере пережили ужас троянцев обнаруживших в своем городе греков. Все как один они выбегали на улицу с оружием в руках, пытаясь защитить свой дом и падали, сраженные ударами врагов.

Многие надеялись укрыться в Капитолии, как укрывались их отцы и деды во время нашествия галлов. Устремляясь к крепости, они попадали под стрелы и копья скифов, окруживших холм. Комендант Капитолия вовремя заметил врага и затворил дубовые ворота крепости, но это не спасло маленькую крепость, как в свое время спасло от галлов. Несколько снарядов с огнем, что зажгли ворота Капитолия, перечеркнули все надежды.

К утру основные очаги сопротивления в городе были подавлены. Александр проехал к Капитолию, который к этому времени уже взят. Всех уцелевших в ночном побоище солдат, людей и сенаторов скифы сбросили с Тарпейской скалы вниз на камни, как до этого они сами сбрасывали вниз своих преступников.

Проехав через выгоревшие дотла ворота, покоритель Ойкумены привычно принес жертвы в храме Юпитера Капитолийского и отдал солдатам город на трех дневное разграбление, запретив разрушать его строения. Так пал Рим второй не менее грозный противник, чем покоренный ранее Карфаген.

Глава XIII. Сложный узор женских судеб.

Тихо и лениво плескалось Средиземное море у песчаных берегов дельты Нила, даруя живительную прохладу жителям Александрии. Наступал жаркий полдень, и всякая жизнь в столице потрясателя Вселенной замирала, повинуясь неписаным правилам этих мест. Замирала жизнь и в доме госпожи советницы Антигоны, нежданно-негаданно получившей от судьбы щедрый подарок. Впервые за всю свою жизнь она не только стала полноправной супругой, но и весьма состоятельной женщиной, благодаря высокому положению своего мужа.

Кроме этого, фиванка наконец-то за долгие годы почувствовала себя полноценной матерью. Теперь она не только смогла явить свету свою родную дочь, но и стала матерью сына своего мужа. Все это – серьезно преобразили рыжеволосую танцовщицу. Первое место в её жизни прочно заняли заботы о доме, оттеснив в тень мысли связанные с местью к Александру и другим македонцам осталось позади. Возможно, это было связанно с внушением, которое сделал ей Нефтех при помощи своих настоев. Возможно, она устала от непрерывной войны с домом Аргидов, а возможно все это чудесным образом переплелось между собой и получилось то, что получилось.

Уже с первых дней её пребывания в доме Нефтеха, слуги почувствовали на себе руку настоящей рачительной хозяйки. При распределении поручений фиванке никогда не приходилось повторять слугам дважды. Тон голоса и вид, с которым она раздавала задание прислуге, заставлял беспрекословно повиноваться ей.

Особенно это почувствовалось после отъезда Нефтеха, передавшего в руки жены не только полное хозяйствование в доме, но и позволил ей по своему усмотрению распоряжаться финансами. Проявляя столь полное доверие в домашних делах к своей новоявленной жене, по мнению многих сановников, советник сильно рисковал, но время показало, что они ошибались.

Получив в свои руки деньги мужа, Антигона как истинная Дева тратила их исключительно на нужды дома и семьи, полностью исключив из статьи расходов развлечение. Докладывая о тратах, управитель Нефтеха каждый раз дивился памяти рыжеволосой фиванки, её уму и прозорливости. На что скуповат и прижимист был в своих личных тратах Нефтех, но он в подметки не годился своей рачительной супруге. Она всегда стремилась обойтись исключительно необходимым, а если и делала дорогие покупки, то делала их исключительно ради дела, имея точный расчет, что получит в дальнейшем от этого выгоду.

С момента переезда в дом Нефтеха, она старалась как можно реже видеться с Клеопатрой и Атоссой, оставив в прошлом прежние отношения с ними. Дожидаясь возвращения мужа из похода, она сосредоточила все свое внимание на детях.

По настоянию Нефтеха, Нисе был приставлен ритор, который начал обучать ребенка чтению и письму. Под присмотром матери девочка делала заметные успехи и вскоре смогла написать отчиму небольшое письмо.

Одновременно с ней занимался учитель дворцового этикета и хороших манер. Нису учили правильно говорить, ходить, танцевать и даже играть на музыкальных инструментах. Кроме этого, девочке постоянно внушали, что она отличается от прочих сверстников, так как она дочь высокопоставленных родителей.

Глядя на светящуюся от счастья Нису, Антигона теплела душой, в глубине которой затаился страх, что все это счастье, может пропасть в любой момент.

Связав свою судьбу с Нефтехом, фиванка прекрасно понимала, что теперь, в своем положении она вышла на очень высокий уровень жизненной опасности. Египтянин вращался в столь высоких кругах и ведал такими государственными тайнами, которые кроме материального благополучия таили массу всевозможных неприятностей.

Но это не сильно волновало фиванку. Пройдя столь жестокую жизненную школу, она не пугалась трудностей наоборот, теперь у нее появился весомый стимул поучаствовать в опасной, но увлекательной игре. Проанализировав все то, что ей поведал Нефтех в тайной беседе перед своим отъездом, Антигона пришла к выводу, что ее новоявленному мужу после окончания похода, скорее, всего, будет предложена большая должность никак не ниже правителя сатрапии. Продолжая размышлять дальше, женщина поняла, что Нефтех имеет определенные тайные виды на будущее Нисы, ради которого и происходило ее ускоренное обучение.

Не торопя события и особо не демонстрируя свои догадки, Антигона вместе с тем стала налаживать дружеские отношения с царскими женами и прочими деятелями двора. Особенно легко это удалось сойтись с Роксаной, которая после прихода Эвридики, как никогда нуждалась в дружеском плече.

Согдийская принцесса изнывала от одиночества и с радостью поделилась с фиванкой своими горестями и невзгодами, а заодно и маленькими женскими тайнами. Посещая ее раз неделю, танцовщица стала желанным гостем у пленницы золотой клетки. Вскоре Антигона узнала интересную вещь из жизни царя Александра. Она многое объяснила фиванке в ее неудачной попытке ранее привлечь к себе внимание монарха.

Оказалось, что царь обожал блондинок с оттенком спелой пшеницы и был абсолютно равнодушен ко всем женщинам с другим оттенком волос. Именно это стало основным мотивом при выборе в жены Роксаны и Эвридики, и отвело кандидатуру беловолосой Клеопатры. Их цвет как нельзя лучше подходил к облику его первой любви, которую он познал в свои пятнадцать лет.

Ею была рабыня, привезенная в Македонию из далеких причерноморских степей. Ее взяли в плен будины и выгодно продали греческим торговцам. Будучи дочерью вождя, она гордо носила свою красивую голову, дивно обрамленной тугой золотой косой. Александр полюбил ее сразу едва увидел во внутреннем дворцовом дворике, куда привели только что купленную восемнадцатилетнюю красавицу.

Так прошло полгода, за которые наследник македонского престола окончательно влюбился в северную красавицу. Едва Александру исполнилось шестнадцать, и он получил ранг молодого воина, как в той же ночью цесаревич подкараулил вышедшую по нужде рабыню и, зажав ей рот, утащил на сеновал.

Гелонка попыталась сопротивляться, но удар кулака успокоил ее, а когда она очнулась, все уже было кончено и ей осталось лишь починиться судьбе. Познав женщину Александр, получил новый импульс в своей любви к золотоволоске. Их встречи не остались незамеченными и об этом донесли Олимпиаде.

Эпиротка страшно разгневалась, узнав о связи ее сына с дрянной рабыней. Совсем не такую жизнь представляла и готовила царица своему сыну. Поэтому, лично удостоверившись, что все это правда, царица на следующий день, приказала продать гелонку на рынке, предварительно обрив ее наголо.

Узнав об этом Александр, пришел в отчаяние и ужасно тосковал. Олимпиада попыталась объяснить сыну причину своего поступка интересами государства, но Александр не принял её слова. Воспитанный в любви к матери он не посмел, открыто перечить ей но, и не простил, затаив в душе большую обиду.

Царевич пытался найти гелонку через своих знакомых, но все было напрасно. Первая любовь будущего покорителя Ойкумены бесследно исчезла, навсегда оставшись недосягаемым образом любимой к которому Александр неосознанно стремился всю свою жизнь. Именно тогда пролегла первая трещина в отношениях матери и сына, которая со временем выросла до ужасных размеров, делая их чужими людьми.

Расставшись с Олимпиадой в начале похода, царь внимательно выслушивал ее многочисленные советы, но с каждым годом все дальше и дальше отставлял ее от государственных дел. При встрече с матерью в Александрии, он отчетливо ощутил глубину и ширину, разделяющую их пропасть и с огромной радостью, согласился на то, что Олимпиада осталась в святилище Зевса-Амона.

Антигона с содроганием слушала эти тайны и испытывала только отвращение и брезгливость от их познания. Общаясь с согдианкой, госпожа советница очень опасалась, что она длительно страдающая от отсутствия мужского общества, подобно Клеопатре, не стала требовать от неё оказание интимных услуг. Такое было вполне возможно, но к счастью, её опасения были напрасны.

Воспитанная в строгих правилах, Роксана была далека от подобных утех, которыми свободно занимались представительницы высокой эллинистической культуры. Роксана нуждалась в близком друге, внимание которого не нужно было покупать различными материальными благами и только.

А тем временем с бывшей царицей Македонии, а ныне живой богиней амонийского святилища Ледой, происходили интересные метаморфозы. Получив после соития с богом предсказания, что понесет от него, она действительно забеременела.

Сначала у неё стали наливаться груди и если раньше они у неё горделиво колыхались, то теперь вызывающе стояли. Затем, медленно, но верно стал увеличиваться в объеме и живот живой богини, чья плоскость была предметом зависти знавших Олимпиаду женщин.

Все эти изменения видели не только слуги обслуживающие эпиротку, но и многочисленные паломники посещавшие святилище во время очередного появления богини народу. Сотни глаз смотрели на её открытую грудь, а также жадно пожирали её прекрасное тело. Тонкие золоченые нити, её чисто символической юбки не столько скрывали, сколько открывали прелести богини, длинные ровные ноги, упругие ягодицы и гладко выбритое лоно.

Молва о том, что живая богиня понесла от своего божественного мужа, быстро заполонила сначала Александрию, затем Египет, а потом и все Восточное Средиземноморье. С каждым новым выходом богини число зрителей увеличивалось в геометрической прогрессии, к огромной радости жрецов святилища.

Конечно, для полной достоверности, многие из паломников хотели бы хоть одним глазком увидеть сам акт близости бога со своей смертной избранницей. Ведь все, что гибелью грозит, для сердца смертного таит неизъяснимо наслаждение, но и того, что они видели, наглядно убеждало в правдивости молвы.

Во-первых, сам факт беременности женщины, которой уже далеко за сорок. Это было довольно редким явлением, несмотря на хорошую плодовитость женщин этого уголка земного шара. Во-вторых, возникновение беременности у живой богини святилища, однозначно указывал на присутствие в этом деле бога. Мало кто из смертных рискнул бы перейти дорогу Зевсу-Амону и наставить ему «рога». Ну и, в-третьих, зрителей безоговорочно убеждало поведение Олимпиады – Леды. Появляясь перед огромным скоплением народа, она так убедительно играла роль живой богини, что не поверить ей было просто невозможно.

Каждым своим жестом, взглядом, действием, она демонстрировала свое полное превосходство над пришедшими увидеть её паломниками. Откровенная нагота нисколько не смущала эпиротку. Она с такой важностью и гордостью сходила со своего трона и участвовала в поклонении богу, бросавшие на неё любопытный взгляд люди, тут же отводил его прочь. Словно столкнувшись с невидимой эгидой превосходства, они трусливо прятали глаза, как будто их застали за откровенной греховной непристойностью.

В том, что богиня беременна от бога верили все, начиная от паломников, слуг, охранников святилища, жрецов и заканчивая самой Олимпиадой. И только маленькая группа людей, чья численность была меньше численности пальцев одной руки, знала правду - живая богиня Леда не была беременна.

Ради ещё большего возвышения своего святилища и огромных выгод для себя, верховный жрец затеял хитрую и опасную игру. Опасную в первую очередь для Олимпиады, чью жизнь, он без колебания отдал на заклание.

После недолгого размышления, Херхорн решил подвергнуть свою царственную пленницу процедуре, о которой он знал только из папирусов секретного архива святилища. По его распоряжению в пищу эпиротке стали добавлять специальные добавки, которые оказывали нужные воздействия на организм Олимпиады. Одновременно с этим ей упорно внушали, что по всем невидимым непосвященному глазу приметам, она понесла от бога и в положенное природой время, должна родить.

Как результат всех этих махинаций у женщины возникли все видимости беременности, хотя её не было и в помине. Начиная со второй половины ложной беременности у неё, так набухли соски, что из них стали выделяться отделения похожие на молозиво. В увеличившемся в объеме животе, бывшая царица стала ощущать шевеление плода, и даже схватки при неудачном движении.

Все с нетерпением ждали начала родов богини, точную дату которых, Херхорн предсказал ровно за два месяца до их свершения. Чем ближе он становился, тем больше глаз притягивал к себе округлившийся животик Олимпиады.

С некоторых пор он, почему то перестал расти, чем только ещё больше подогрел страсти и споры. Многие видели в этом лишнее доказательство божественности беременности, добавляя при этом, что беременность удивительным образом шла царице. Она не сильно изменила её фигуру и не очень сильно мешала ей в движении, которое было мягким и плавным.

Желая придать ещё большего ажиотажа вокруг предстоящих родов, Верховный жрец объявил, что они пройдут в главном зале святилища, и каждый желающий сможет их увидеть. Такова была воля бога, явившегося Херхорну во сне за две недели до объявленной даты.

Стоит ли говорить, что случилось после этих слов. Сразу после этого, огромное количество людей бросилось приносить дары святилищу, чтобы получить право лицезреть чудо. Для этого в зале стали сооружать специальные помосты, с которых зрители могли наблюдать процесс родов.

Когда настал день родов, богиня покорно отдала свое тело в руки служанок пришедших подготовить её к выходу. Вначале ее тело обмыли теплой водой и удалили волосяной покров появившийся на лоне за ночь. Затем умастили маслами и благовониями, после чего подали драгоценности, которыми Леда решила себя украсить.

На каждый из пальцев она надела по тонкому золотому кольцу, выбрала тяжелые серьги с сапфиром и носовое колечко с бирюзой. После этого жрец, тонкой кисточкой раскрасил её тело специальными защитными узорами и приказал одевать богиню.

Вместо привычной ленточной юбки, слуги набросили на плечи Леды серый плащ, полностью скрывший её тело. Остались видны только золотые сандалии, обильно украшенные зеленым бериллом.

На голову была надета любимая богиней корона с птичьими перьями, чей золотой ободок ладно сидел на черном парике Леды завитым в мелкие косички по египетской моде. Густой кивер из белых перьев эффектно сочетался с плащом, а также золотой пудрой, что покрывало лицо богини.

Перед тем как усадить Леду в паланкин, по настоянию врача ей дали выпить настой, для благополучного течения родов. Их скорое приближение эпиротка чувствовала уже несколько дней, в виде ноющей тяжести внизу живота. Бедная женщина не знала, что они творение рук наблюдавшего её доктора. Выполняю волю Верховного жреца, он поместил во время очередного в лоно эпиротки семя кацинии, имевшее свойство удивительное свойство увеличиваться в размере за счет влаги. Согласно храмовым сведениям, раздувшись, оно могло достичь размера головы новорожденного ребенка, что и определило выбор Херхорна. Попав в лоно, оно стало быстро увеличиваться, создавая стойкую иллюзию приближающихся родов.

Все шло, так как планировал Херкорн. Едва паланкин с Ледой доставили в зал, как ее встретило божественное пение в ее честь, исполняемое жрецами и специально отобранными певцами из числа паломников прибывших в святилище. Для них была великая честь принять участие в необычном событии, а для жрецов храма принесло дополнительные пожертвования.

Красивые и громкие голоса пели гимн в честь живой богини. В знак своего уважения все присутствующие опустились на колени и, возведя вверх свои руки, просили богов Египта даровать живой богине благополучные роды. Им вторили флейты и маленькие барабаны, добавлявшие в происходящее событие свою особенность.

Покинув паланкин, богиня с величественной небрежностью сбросила с себя плащ и, ничуть не смущаясь своей наготы, гордо прошествовала в центр зала, где для неё был установлен специальный стол для родов. Каждый её шаг порождал ропот восхищения и восторга от того царственного достоинства, что исходило от вида явившейся им богини. Затаив дыхание, зрители смотрели широко открытыми глазами, боясь пропустить миг из того, что им посчастливилось увидеть.

Когда Леда приблизилась к столу, тотчас появилась торжественная процессия жрецов, которые несли золотую купель, и белые шелковы полотенца, расшитые золотыми нитями, в которые должен быть завернут новорожденный. Херкорн, властно вскинул руку, и певцы запели новый гимн, посвященный богу зачинателю, излившему свое семя в лоно избранницы. Громко и раскатисто разносились звуки пения по всему залу, искусно усиливаясь при отражении от его стен и потолка.

Жрецы почтительно помогли подняться Леде на родильный стол, удобно лечь и упереться ногами в специальные выемки в столе. Все это было сделано с неспешной грациозностью и ни у кого не возникло сомнения, что перед ними именно богиня, а не простая роженица.

Херхорн вновь подал знак, пение смолкло, и в наступившей тишине было отчетливо слышно прерывистое дыхание зрителей, чьи жаждущие взоры были прикованы к Леде и её разведенным ногам. Хитрые жрецы специально поместили родильный стол так, чтобы паломники могли хорошо видеть саму богиню, но не могли видеть её лоно.

- О, великая Исида! Яви нам свою безграничную милость, пошли благополучные роды! – торжественно воскликнул Херкорн, и словно отвечая на его призыв, откуда-то издалека неожиданно раздались глухие раскаты грома. Все собравшиеся в зале испугались, и вместе с ними испугалась Леда. Это спровоцировало у неё начало схваток, которые с каждым разом становились сильнее и сильнее под нарастающий бой барабанов.

От стонов и вскриков распластавшейся на столе женщины, зрителей охватило сильное возбуждение, порожденное ощущением, что они присутствуют при настоящем чуде. Сотни глаз были прикованы к одной точке, что заставляла их от волнения потерять голову. Все ждали родов, но Херкорн не торопил явить страждущим людям чудо.

- О, великий Амон, помоги своему семени явиться на свет! – воскликнул жрец, и вновь раздались раскаты грома, но на этот раз более громкие и явственные. По знаку доктора Леду обтерли, дали воды и все, затаив дыхание, стали ждать продолжения зрелища.

Данное доктором питье полностью парализовало волю эпиротки, и она покорно выполняла все то, что от неё требовал врач. По едва слышимому приказу эскулапа она покорно кричала, имитируя схватки, энергично упираясь в стол ногами, а затем устало падала на руки поддерживавших её повитух.

Чтобы хорошо развитые мышцы промежности раньше времени не вытолкнули наружу семя кацинии, врач постоянно придерживал его пальцем, создавая стойкую иллюзию, что проводит родовспоможение.

Наконец Верховный жрец решил, что долгожданный момент наступил и дал условный знак врачу. Тот склонился на Ледой и, решительно раздвинув ей ноги, и положив руку на лоно, приказал женщине тужиться. Повинуясь приказу, эпиротка стала вновь громко стонать, под отрывистые выкрики эскулапа – Да! Да! Да!

Едва он выкрикнул это в третий раз, раздался новый раскат грома такой силы, что заставил всех зрителей сжаться и, позабыв обо всем, начать в испуге оглядываться. Этого мгновения хватило врачу, чтобы явить зрителям долгожданное чудо. Одной рукой он сильной ударил эпиротку по низу живота и та, немедленно вытолкнула ложный плод наружу. Одновременно с этим, другой рукой, он выхватил спрятанный в одежде бычий пузырь и положил его к промежности.