Хроника Запада

Также под рукой Гамилькара Барки был десяти тысячный греческий корпус, на который он возлагал особые надежды. Греки очень хорошо дрались на поле боя, знали тактику македонцев и могли стать той силой, что помогла бы карфагенянам одержать победу над войском Александра.

Кроме наемников, по призыву сената пять тысяч карфагенян было собрано для защиты родного города. Подобный шаг, производился только в экстренных случаях, когда противник непосредственно угрожал стенам столицы Карфагенского государства. Все пунийцы образовали священный отряд Ваала и поклялись своей кровью разгромить македонского царя.

Последним мазком в пестрой палитре войска карфагенян стали две тысячи наездников на верблюдах, прибывших для защиты Карфагена с юга необъятного простора африканского континента. Они плохо понимали язык пунов, но были готовы служить Карфагену за звонкое золото.

Гамилькар очень надеялся, что корабли пунов смогут разгромить вражеский флот и полностью отрежут македонскую армию от её главной базы снабжения в Александрии. Лишенное поддержки извне войско Александра будет с каждым днем слабеть, в то время как силы карфагенского полководца будут только крепнуть.

Примерно так же рассуждал и Александр со своим штабом. Поэтому, не став, надолго задерживаться на побережье, царь направил свою армию к городу Заме, стремясь заставить карфагенян дать у её стен генеральное сражение.

Двигаясь к намеченной цели, полководец применил уже опробованный Эвменом прием, объявил всех карфагенских рабов свободными людьми. Как и следовало ожидать, это известие вызвало сильные волнения у тех, кто долгие годы трудился на благо пунийцев. Подобно пожару известие о свободе переходило из одного района в другой, порождая массовое бегство рабов и каторжников.

Узнав о столь подлом поступке, подрывающий основу их государства, карфагенский Сенат проклял царя Александра. Объявив его сыном похотливой блудницы и развратного пьяницы узурпировавшего трон македонских царей хитростью и обманом. Сенат приговорил Александра к мучительной смерти путем сожжения его в медном чреве быка, на главной площади Карфагена.

Сотворив праведное дело, карфагенский Сенат стал ждать известий от флота, отправленного для уничтожения македонских кораблей. Радостных вестей ожидали со дня на день, но флот словно пропал. Выждав все положенные сроки, флотоводец Ганнон решил отправить легкое посыльное судно в район Уалеса, когда пришло ужасное известие, что карфагенский флот потерпел сокрушительное поражение.

Выполняя царский приказ, Неарх не отослал транспортники в Александрию, справедливо полгая, что они могут стать легкой добычей пунийцев, а остался дожидаться врага у входа в бухту. Рано утром, едва туман поднялся над морем, македонцы увидели флот пунийцев. Вытянувшись в одну линию, пуны двигались под углом, желая перекрыть пути отхода Неарху и прижав к побережью уничтожить македонцев.

Наварх терпеливо ждал врага, заранее перестроив свои ударные силы в две колонны. Оценив замысел и положение кораблей Гасдурбала, критянин выждал некоторое время и приказал кораблям атаковать центр и голову карфагенского флота.

Быстрые и более подвижные триеры македонцев устремились к растянувшимся колонной пунам. Следуя заранее разработанному плану, македонцы безбоязненно и слаженно напали на выбранные цели. Прорвав центр, триеры раскололи колонну судов противника на две части, полностью изолировав, их друг от друга.

Следовавший во главе флота наварх Гасдурбал сразу лишился возможности командовать своими кораблями. Основу головной части карфагенян составляли пентеры имевшие мощный таран, чей удар был способен расколоть напополам, целую бирему. В отсеченной же части флота пунийцев в основном находились триеры.

Именно на них обрушились корабли Гиерона, демонстрируя ошеломленным пунийцам новую тактику абордажного боя. Один за другим македонские корабли шли на сближение с противником, цеплялись за их борт крючьями, после чего высаживая на борт противника свою победоносную пехоту. С громким криком бросались в бой гоплиты на удивленного подобным действием противника, захватывали их корабли и в азарте боя, бросаясь на новые боевые призы.

Напрасно пунийцы сломав свой строй, пытались выиграть бой искусными маневрами. Сбившись в одну кучу, корабли больше мешали друг другу, чем наносили вред противнику. С ужасом наблюдали карфагеняне как, один за другим переходили в руки противника или гибли их лучшие корабли.

Морякам Неарха не нужен был простор для маневра. Подобно прожорливой саранче, они просто двигались от одного корабля к другому и уничтожали их своим подлым приемом. Какое-то время отрезанные от основных сил, триеры пунийцев надеялись на помощь со стороны Гасдурбала. Его пентеры пытались переломить ход сражения, атаковали и даже топили заступившие им дорогу македонские корабли. Это вызывало радостные крики у карфагенян, однако спасти попавшие под удар триеры от полного уничтожения не смогли. Вскоре их строй окончательно развалился и пунийцы обратились в бегство.

Несколько иная картина была в схватке кораблей Неарха с головными судами противника. Пентеры Гасдурбала были выше атаковавших их македонских триер. Это обстоятельство не позволяло македонской пехоте ворваться на их палубу и попавшие под удар врага триеры либо гибли, либо выходили из боя, лишившись гребцов и весел.

Подобно слонам, что безнаказанно топчут вражескую пехоту, пентеры Гасдурбала отражали наскоки бирем и триер, но не могли ничего поделать, когда против них действовали македонские пентеры. В этом случаи корабли сцеплялись бортами, и солдаты легко врывались на корабли пунов и брали вверх над их экипажами.

Единственным существенным минусом был тот факт, что столкнувшись с кораблем противника царские пентеры, сами надолго выбывали из боя, не имея возможности быстро повторить атаку. Неарх предвидел подобный поворот событий и пустил в ход маленький, но очень действенный резерв. Он представлял собой небольшой отряд триер вооруженный баллистами и катапультами с огненные снаряды.

Подобный вид оружия привел в шок у много повидавших на свое веку пунийцев. Как только загорелись первые корабли и пунийцы поняли страшную силу противника, флот охватила паника. Позабыв обо всем на свете, карфагеняне обратились в бегство.

В возникшем хаосе и неразберихи очень показательной оказалась судьба флагманского корабля наварха Гасдурбала. Его пентеру одновременно атаковали две триеры македонцев вооруженные страшным оружием. Уже после первых выстрелов на пентере возник пожар. За считанные минуты языки пламени сожрали паруса пентеры, после чего огонь перекинулся на сам корабль. Ничто из привычных для моряков средств не годилось с этим страшным огнем и вскоре, превратившийся в огромный костер, флагман пунийцев лишился хода и стал беспомощно дрейфовать по глади моря.

На виду у всех, попавшие в огненную ловушку люди бросались за борт и тонули, не имея возможности спастись. Никто не спешил подойти к горящему судну, опасаясь, что искры разбушевавшегося огня упадут на их корабль. Долгое время, подгоняемый морскими волнами корабль Гасдурбала медленно поплыл в сторону Карфагена, как прощальный вестник гибели некогда мощного флота пунийцев.

Из ста пяти отправленных Гамилькаром кораблей обратно вернулось двадцать девять, остальные либо погибли, либо попали в плен. От подобного известия город охватил сильнейший шок. Почти в каждой семье Карфагена в этом сражении погиб кто-то из близких им людей. Весь город погрузился в траур который не испытывали со времен поражения от Гермократа. Объявив о поражении флота, Сенат призвал карфагенян крепиться, напомнив, что и раньше были трудные моменты, из которых Карфаген выходил с честью, разбив, казалось бы, непобедимого врага.

Перед домом Барка прошли выступления карфагенян призывавших славного полководца защитить их от проклятого Александра. Проявление патриотических чувств закончилось приношением жертв Ваалу и Молоху, где основными фигурантами были рабы иностранцы.

Одного за другим палачи лишали их жизни на ступеньках алтарей финикийских богов под радостные крики взбудораженной толпы. Всем казалось, что принесенные жертвы помогут карфагенянам вернуть себе расположение богов, но все испортила молодая девушка иберийка, привезенная из Нового Карфагена. Перед своей казнью, стоя у статуи Ваала, она громко предрекла скорую гибель городу от македонских мечей. Палачи поспешили снести ей голову, но проклятье было произнесено.

Впервые за многие годы публичных жертвоприношений, досточтимая публика испытала страх и озабоченность, вместо так необходимой уверенности и ободрения. После этого инцидента, сенат своим тайным указам приказал палачам в следующий раз отрезать у жертв языки, дабы они не оскверняли слух собравшегося народа своими бреднями.

Получив радостное известие от Неарха, Александр подступил к Заме с хорошим настроем. Однако царь потребовал от своих стратегов не почивать на чужих лаврах. Что победа Неарха это только первый шаг к разгрому врага и именно им предстоит окончательно сломать хребет военной мощи пунийцев.

Что бы Гамилькар не чувствовал себя спокойно, Александр каждый день отправлял в разведку свою легкую скифскую кавалерию. Быстрыми птицами налетали дети степей на деревни, посты и малые отряды пунийцев, создавая ложное опасение, что вслед за ними появится и сам грозный македонский царь.

Стоит ли говорить, что от этих известий Гамилькар сидел как на иголках, одновременно испытывая сильное давление со стороны Сената, требовавшего от полководца как можно скорее отвести смертельную угрозу от Карфагена. Попав под двойной удар, Гамилькар был вынужден дать бой Александру, несмотря на то, что ещё не полностью собрал все свои силы.

Внимательно обобщив свой богатый опыт и то, что он смог собрать из различных источников о македонской тактике, пуниец решил не отступать от своего привычного образа ведения боя, только усилив войско за счет большого количества слонов.

Расположив свои войска против македонцев, Гамилькар решил поставить в центре иберийцев и самнитов, густо перемешав их с маврами и ливийцами. Все это пестрое воинство должно было связать боем фаланги сариссофоров, по как лучшие силы Гамилькара греческих наемников и африканцы должны были ударить с флангов. Согласно полученным от наемников сведениям, там Александр в основном располагал щитоносцев, вооруженных обычными копьями и мечами.

Зная силу и стойкость македонских гоплитов, Барка решил усилить ударную силу своих флангов за счет слонов. Там расположилась половина всех имевшихся у карфагенян животных, вторую половину полководец разместил по центру. По замыслу Гамилькара этого должно было помочь иберам и самнитам продержаться под ударами македонской фаланги в центре, пока ударные силы карфагенян не разгромят фланги противника и не окружат всю армию Александра.

Против тяжелой македонской кавалерии, Барка расположил все соединения нумидийской конницы, которые были у него под рукой. Так как легкая кавалерия африканцев не могла сражаться на равных с катафрактами Александра, им была поставлена задача под видом панического отступления, увести вражескую кавалерию с поля боя. За один, максимум два часа Гамилькар намеривался окружить и уничтожить македонское войско.

Александр, как и его противник не собирался отказываться от тактики принесшей ему победу под Гавгамелами и Паталипурой. Разделив фалангу на два равных отряда и расположив за ними пельтеков и лучников, он выставил по краям щитоносцев и кавалерию.

Справа по традиции находились гетайры во главе с царем, слева он поставил персидскую конницу, вооруженную на македонский лад. Командование войсками правого фланга Александр взял на себя. Возглавив катафрактов, он отдал командование над фалангой Аминте, а щитоносцев доверил Деметрию.

Войска левого фланга достались Пердикке, который назначил командиром щитоносцев опытного Селевка. Персидскую конницу возглавлял молодой Артобаз, назначенный на этот пост лично Александром.

Стояла прекрасная погода, заканчивалась осень и наступала африканская зима. Уже не было изнуряющего зноя, и солдаты спокойно выходили в поле. Александр был в своем традиционном красном плаще подаренный родосцами. Это правда, был уже третий плащ, но все упорно верили, что это тот самый талисман, неизменно приносящий царю удачу в очередной ратной битве.

Облаченный в золотой шлем с витыми рогами, Александр горделиво, с осознанием своего царского достоинства выстраивал своих воинов в очередную битву. Все они, приветствовали его громкими криками и звоном оружия, когда Александр величаво проезжал мимо них на вороном жеребце.

Македонцы несколько уступали по своей численности карфагенянам, но царь не придавал этому большого значения. Уже который раз он делал ставку на сильный кавалерийский удар своим правым флангом с дальнейшим выходом в тыл врага. Остальным оставалось держать встречный удар противника и дождаться удара Александра, который обратит все войско врага в паническое бегство.

Первыми в бой вступили наемники, расположенные в центре войска карфагенян. По знаку Гамилькара слоновьи погонщики направили свои живые тараны на македонскую фалангу. Но едва животные стали сближаться с врагами, македонцы разом задудели в трубы, застучали в барабаны и медные щиты, что вызвало страшный шум.

Животные испугались и бросились в разные стороны, совершенно не слушаясь своих погонщиков, беспорядочно топча своих и чужих солдат. Те слоны, которых погонщикам все же удалось направить на македонский строй, были встречены стрелами, и копьями стрелков и пельтеков заранее выдвинутых Александром впереди фаланги.

Уже имевшие опыт сражения со слонами, стрелки принялись хладнокровно метать стрелы и дротики в наиболее уязвимые места у серых гигантов. Вслед за ними пращники обрушили град камней на погонщиков слонов, а ощетинившиеся пиками сариссофоры стали яростно колоть серых гигантов своим оружием. Встретив столь хорошо организованный и жесткий отпор, слоны ретировались с поля боя, а тех, кто остался, македонцы убили.

Вслед за слонами в дело вступили кавалеристы. С лязгом и криками, вздымая клубы пыли, столкнулись две грозные силы, не желавшие ни в чем уступать друг другу. На стороне Александра была сила и опыт, на стороне нумидийцев быстрота, отвага и статус лучших кавалеристов Африки.

Подобно огромному вепрю царские гетайры протаранили строй вражеской кавалерии, уверенно рассекая его на две неровные части. Нумидийцы не могли отразить натиск противника, но у нумидийцев был свой козырь. Быстрые и проворные, они легко уходили от прямого столкновения с противником, чтобы затем забросать тяжелых всадников врага стрелами. Остро жаля гетайров Александра подобно осам, нумидийцы серьезно осложняли их действия привыкших биться с равным для себя противником.

Столкнувшись со столь необычным противником, тяжелая кавалерия Александра стала постепенно ввязываться в сражении с верткими африканцами, позабыв о своей главной задаче. Стараясь, во что бы то ни стало поквитаться с наглым обидчиком, гетайры стали сдвигаться в сторону оголив фланг гоплитов Деметрия.

Несколько по иному сценарию развивались события на противоположном краю сражения. Кавалеристы Артобаза умело встретили напавшую на неё карфагенскую кавалерию. Персы храбро метали дротики, бились копьями и мечами, и вскоре обратили врага в бегство.

Был ли это заранее придуманный план или пунийцы действительно бежали от страха перед кавалеристами Артобаза, неизвестно. Однако в отличие от гетайров, перс не дал противнику возможность увести себя в сторону и лишить гоплитов Селевка прикрытия.

Артобаз вовремя прекратил преследование вражеских всадников и повернул обратно. Сделано это было как нельзя вовремя, так как против воинов Селевка двинулись слоны. Пятнадцать живых крепостей готовились раздавить левый фланг македонцев и переломить в пользу пунов ход сражения.

Персы смело попытались атаковать слонов и тут Артобаза ждал неприятный сюрприз. Оказалось, что его лошади не готовы к встрече со слонами. От их запаха и рева, многие лошади испугались и бросились прочь, пытаясь, сбросит с себя седоков.

Обрадованные столь неожиданной победой карфагеняне с яростью навалились на македонцев с твердым намерением добиться успеха.

К большому сожалению, большая часть стрелков и пельтеков находились в центре у Аминты. Они помогли стратегу отбить атаку слонов с наименьшими потерями, после чего с упоением принялись сокращать число иберийских и италийских наемников у Гамилькара Барки.

Опыт борьбы со слонами, громкие звуковые эффекты и малое число пельтеков и стрелков позволили фаланге Пердикки, с горем напополам, но отбить атаку слонов. От ударов копий, мечей, стрел и криков наступающие на сариссофоров животные обратилось в бегство, безжалостно топча своих же собственных воинов. Успех был полный, чего нельзя было сказать о гоплитах Селевка. Атакованные врагом с фронта и фланга, его солдаты держали строй из последних сил и нуждались в немедленной помощи.

Спасая положение, Пердикка приказал перебросить к ним всех пельтеков и стрелков, а также сам поскакал на помощь Селевку. Вид уверенно сидящего на гнедом коне стратега, прискакавшего лично бороться со страшными гигантами, вселил в сердца солдат уверенность, и они продолжали сражаться.

По приказу стратега стрелки обрушили свои стрелы на погонщиков и это, сразу дало нужный результат. Лишившись управления, несколько слонов повернуло назад, испугавшись криков и пламени факелов, попавших на их бока и головы.

Видя, что часть животных бросилась бежать, в сердце Пердикки затеплилась надежда, которая вскоре оборвалась. Среди оставшихся слонов было несколько самцов драчунов, у которых крики и стрелы македонцев вызвали не страх, а ярость и стойкое желание подраться. Благодаря своей массе они буквально смели передние ряды македонских гоплитов и принялись злобно топтать упавших людей.

Как бы хорошо не были подготовлены солдаты македонского царя к борьбе со слонами, беснующая рядом с тобой огромная масса злобы и силы, вызывало среди воинов сильный страх. Все повисло на волоске и, спасая положение, стратег в отчаянии бросился навстречу ревущему чудовищу.

Подскакав к ближайшему животному, Пердикка остановил коня и со всего маху метнул копье, целясь слону в глаз. Попасть в столь маленькую цель крайне сложно, но стратегу это удалось. Брошенное им оружие не только попало точно в глаз, но проникло в мозг животного. Получив смертельный удар, слон рухнул как подкошенный, сбросив с себя башню со стрелками и погонщика. Озлобленные македонцы немедленно изрубили их на куски, мстя за погибших товарищей.

Радостно закричали солдаты, хваля силу и отвагу своего командира. Надежда благополучно отбить натиск врага вновь затеплилась в сердце Пердикки, но вновь ненадолго. К несчастью, погибший слон оказался подругой другого зверя, который, увидев ее гибель, позабыв обо всем, бросился на Пердикку.

Громко и пронзительно трубя, зверь стал пробиваться к своему обидчику, сметая все на своем пути. Подхватив чье-то копье, стратег ловко ушел от бросившегося на него слона, со всей силы всадив оружие в незащищенный бок врага.

Копье глубоко вошло в тело животного, но он с такой силой дернул своим телом, что древко обломилось и стратег лишился оружия. Отчаянно ревя, слон развернулся по направлению к Пердикки и попытался хоботом, через головы солдат дотянуться до своего врага.

Кровь фонтаном хлестала из страшной раны на боку зверя, но он упорно, из последних сил тянуло свой хобот по направлению к стратегу. Прикрывшись щитом, Пердикка яростно рубил нос зверя, пытаясь отрубить кончик хобота.

В слепой ярости животное бивнями разбросало мешавших ему солдат и ударом правой ноги опрокинуло лошадь стратега. Придавленный к земле конем Пердикка с ужасом наблюдал, как на него надвигается огромная серая масса, а он не мог пошевелиться для своей защиты. Все, что он смог сделать – это поднял руку с мечом, готовый до конца сражаться с врагом.

Видя бедственное положение своего любимого командира, македонцы гурьбой бросились на защиту Пердикки и заметно преуспели в этом деле. Несколько солдат дружно ударили мечами по задней ноге зверя, подрубили ему сухожилие и слон моментально осел и стал заваливаться на бок.

Последним взмахом хобота или точнее сказать его остатками, слон придавил Пердикку к земле, полностью придавив его своей тяжелой тушей. Слон был ещё жив, кода презрев опасность, щитоносцы бросились к поверженному зверю и, кромсая его тело мечами и орудуя копьями, вытащили из-под него стратега.

Тот был жив, но громко стонал от боли в сломанной ноге и вскоре потерял сознание. Его правая нога была полностью вывернута в сторону и каждое движение, причиняло македонцу сильные страдания. Бледного, без единой кровиночки на лице, стратега Пердикку унесли в македонский лагерь, и командование всем левым флангом перешло к Селевку.

Подоспевшие к этому времени от Аминты пельтеки, смогли быстро прогнать ещё двух оставшихся слонов и примерно столько же слонов убили сами погонщики. Подобно двум громадным серыми холмами посреди поле битвы, они были наглядным доказательством того, что атака карфагенян закончилась провалом.

Слоны неудачно атаковали македонское войско в центре, справа и слева, но сама схватка только началась. Используя весь тот ущерб, который понесли македонцы на левом фланге от схватки со слонами, на них обрушились греческие наемники. Завязалась отчаянная схватка. С одной и другой стороны падали, сраженные воины, но исход схватки был неясен. Стремясь спасти положение Селевк, бросил все, что у него было, однако этого было недостаточно, чтобы вырвать победу из рук греков.

Положение спас Артобаз, сумевший остановить бегство своих кавалеристов, перестроить их и нанести удар в спину наседавшим на гипаспистов Селевка наемникам. Озлобленные своим вынужденным бегством, персы с такой яростью ударили в спину грекам, что те не смогли устоять под их напором и обратились в бегство.

К этому времени пришел успех и на правом фланге македонского войска. Быстро оценив ситуацию, Александр бросил против нумидийцев скифов, а сам продолжил, казалось бы прерванную атаку.

Пока дети степей храбро сражались с африканцами, македонский царь обошел левый фланг пунийцев и ударил им в тыл. Плохо ориентируясь в развивающихся на копьях значках, Александр ударил по врагу наугад, стремясь если не уничтожить Гамилькара лично, то развалить его левый фланг.

На действия царя немедленно откликнулся Деметрий, который бросил на противостоящих ему карфагенян своих щитоносцев. Оказавшись под двойным ударом, карфагеняне дрогнули и стали отходить, не сумев сохранить свой строй.

Видя, как под напором врага рушится весь его левый фланг, Гамилькар Барка попытался противостоять натиску Александра и бросил против гетайров часть испанской пехоты. Смелые и отчаянные забияки иберы смело бросались навстречу катафрактам царя, нисколько не боясь одетых в тяжелые доспехи всадников. Дерзкие храбрецы могли если не остановить натиск гетайров, то замедлить их атаку и выиграть время.

Очень часто на войне все решает трагическая случайность. Так произошло и в битве при Заме, когда от стрелы подоспевших на помощь царю скифов был ранен Гамилькар Барка. И хотя это ранение оказалось не смертельным, падение главнокомандующего с лошади вызвало крики ужасов у пунийцев. Посчитав, что Барка убит, они начали отступать.

Последний мазок в общей картине этой битвы сделал Артобаз. Стремясь полностью смыть позор бегства его всадников от слонов, после разгрома греков, он не стал преследовать бегущих наемников, а перегруппировав своих всадников, устремился навстречу Александру. Закованный в железо персидский таран, ударил в спину маврам и италикам, убивая их мечами и копьями и топча копытами.

Началась безжалостная бойня, противопоставить которой наемники ничего не могли. Единственное спасение было в бегстве, что они и сделали. Бросая все, противники македонцев бросились прочь, спасая свои жизни, давя упавших и яростно отбиваясь от обращенных за помощью рук. Однако мало кому посчастливилось уйти. Бегущих пунийцев и их солдат на долгом протяжении преследовала македонская конница, хладнокровно убивая беглецов.

Поражение было полным. Карфагеняне в битве при Заме потеряли двадцать три тысячи убитых и шесть тысяч пленными. Гамилькар принял смерть, на поле боя, мужественно отказавшись от сдачи в плен. Потери македонцев составили более двух тысяч человек, в числе которых был и Пердикка, скончавшийся на вторые сутки после победы.

Смерть старого соратника вызвала столь сильную ярость и гнев Александра, что он отверг мирные переговоры с послами Карфагена, которые явились к нему в день смерти Пердикки. Посланцев Сената даже не пригласили в царский шатер, что было верхом неприличия в дипломатии. С горящим взором и срывающимся от ярости голосом, стоя на центральной лагерной площади, царь потребовал от пунийцев немедленной капитуляции и сдачи города. В противном случае все население города обрекалось на смерть.

Напрасно пунийцы молили Александра о смягчении злой доли своему городу. В слепой ярости повелитель Вселенной бросился на главу посольства с обнаженным мечом. От неминуемой смерти карфагенянина спасла стража, которая бросилась к царю и своими телами закрыла пунийца.

Громко рыдая от невосполнимой потери, Александр бросил меч на землю и подхваченный с двух сторон Селевком и Деметрием был уведен в шатер.

Через два дня после этих событий, македонцы подошли к Карфагену, полностью блокировав его с суши. Прибрежные города в страхе сдавались Александру без боя, и вскоре в Утике обосновался македонский флот.

Нумидиец Сифак опоздавший к битве при Заме, поспешил заключить с Александром воинский союз в обмен на дружбу и денежную помощь африканскому царьку. Монарх высоко оценил дравшихся с ним африканцев и тут же нанял приведенных Сифаком всадников для своих нужд.

Обрадованный столь удачным поворотом дела, Сифак желая войти в доверие своему новому союзнику, стал показывать и объяснять Александру расположение города. Стоя на холме и слушая пояснения нумидийца, царь с интересом рассматривал Карфаген, который по своему объему и силе превосходил все другие города, которые пришлось видеть великому завоевателю.

Сам город был расположен на гористом полуострове, выступающем далеко в море. Длинный и узкий перешеек отделял его от остальной Африки. За его неприступными стенами, виднелась основная цитадель города Бирса. В ее центре прекрасно просматривался громадный храм бога-целителя Эшмуна, известного грекам как Эскулап. Чуть в стороне располагалась Мегара, с ее жилыми кварталами, торговыми площадями, лавками и складами. Даже отсюда, Александр свободно различал многоэтажные дома богатых торговцев с садами на крышах.

Порт Карфагена состоял из двух связанных между собой гаваней внешней, торговой, с множеством причалов для торговых кораблей, и внутренней, круглой, военной, рассчитанной, по словам Сифака на 220 боевых судов, с множеством доков и арсеналов. Несомненно, город представлял собой грозную крепость, взять которую с одного удара предоставлялось маловероятным.

Некоторые македонцы робко стали намекать о возможных мирных переговорах, чем вызвали новый приступ царского гнева.

- Я уже брал финикийский Тир, основанный Хирамом, так почему мне бояться Карфагена который построила Дидона - вскричал владыка, в гневе указывая на распростершийся перед ним город.

В подтверждении его слов, вскоре Неарх атаковал город с моря. Все оставшиеся силы своего флота в количестве пятидесяти кораблей, карфагеняне сосредоточили во внешней гавани, готовясь в любой момент нанести удар по противнику.

Пока весь город вновь погрузился в двойной траур от поражения под Замой и отказа Александра вести мирные переговоры, Сенат города лихорадочно искал выход из сложившегося положения. Принявший верховное командование Магорбал, утверждал, что он сможет удержать город, если Карфаген не будет блокирован с моря подвозом провианта. С этой целью, Сенат приказал вооружить оставшиеся корабли метательными орудиями и, используя туман нанести упреждающий удар по вражескому флоту, расположенному в Утике.

Критянин опередил Магорбала всего на один день. Пока пунийцы готовились к выступлению, под покровом ночи македонцы направили на стоящие, на внешнем рейде корабли три брандера. Идущие на смерть моряки смело врезались в стоящие друг рядом с другом суда пунийцев и подожгли горючую смесь на своих кораблях.

Взметнувшееся вверх пламя быстро охватило близь стоящие суда и перекинулось на остальные. Возникшую панику и суматоху еще больше усилил обстрел македонцами, огненными снарядами, находящиеся в стороне корабли.

От этого пожара полностью выгорели и затонули тридцать кораблей, в том числе и огромная семивесельная гептера, на которой ранее плавал Гасдурбал. Уцелевшие от огня суда были переведены во внутреннюю гавань и укрыты большой бронзовой цепью, что полностью перекрыла водный проход.

После этого всем стало ясно, что город обречен, и спасти его может только чудо. Вновь храмы города наполнились молящимися людьми, которые каялись в своих грехах и молили о помощи у своих богов. И чудо произошло. Молодой Магорбал начал усиленно укреплял город, удваивал караулы, пополнял гарнизон за счет горожан. Усиленно работали все военные мастерские города, которые в день выдавали 100 щитов, 300 мечей, 500 копий и 1 тысячу стрел. Вся мощь огромного города была направлена на его оборону. Именно эта энергичная деятельность молодого воина, начала выводить горожан из всеобщей депрессии охватившей пунийскую столицу. Видя конкретное дело, карфагеняне стали склоняться к мысли, что смогут отстоять свой кров и свободу.

Однако Александр тоже не дремал. Македонский царь прекрасно понимал, что, даже разбив основную армию пунов и блокировав Карфаген с моря и суши его будет не так просто взять. Веками укрепленный мощными стенами и башнями, он мог легко обороняться и с малым количеством войска, постоянно тревожа противника своими вылазками. Поэтому полководец прибег к менее почетной, но зачастую очень эффектной тактике как подкуп.

Через плененных наемников, македонцы смогли наладить контакты с наемниками засевших за стенами Карфагена. В основном это были кельты, самниты и иберийцы общим числом в пятнадцать тысяч, размешенные в Мегаре. Видя, что карфагеняне терпят поражение за поражением, недавно нанятые и не успевшие привыкнуть к раболепию перед пунами, они с радостью ухватились за предложение царя перейти на его сторону.

Заговор быстро распространился среди командиров отрядов, и вскоре все они были согласны переметнуться к врагу. Главари его кампанец Спендий и ибериец Магос, в условленную ночь подняли восстание, перебили карфагенян несших караулы на стенах и открыли ворота Александру.

Македонцы врывались в город небольшими штурмовыми отрядами, которые сразу блокировали все ворота и казармы, где располагались сами карфагеняне. Началась массовая резня мирного населения Карфагена, которое спасаясь от македонских мечей, устремилась в центральную часть города. За один день, гоплиты Александра очистили Мегару от ее жителей, надежно перекрыв подступы к Бирсе. Еще большим толчком послужил тот факт, что часть Сената во главе с Ганоном, тайно бежало из города на быстроходных судах.

Подобный план рассматривался сенаторами сразу после разгрома при Заме и окончательно окреп с гибелью флота. Измена наемников только подтолкнуло верхушку Карфагена к бегству в свои испанские владения. После этого всем стало ясно, что падение города это вопрос времени.

Резкое увеличение численности Бирсы, привело к нехватке продуктов и началу голода среди населения. Сразу начались грабежи и мародерство среди осажденных горожан, которые после бегства правительства уже ничему не верили. Магорбал пытался навести порядок, но без особого эффекта. Жителей города уже не пугали публичные казни преступников и мародеров. Это не вызывало особого отклика в сердцах карфагенян. Все их нынешние помыслы были направлены на поиски пропитания и его защиту от произвола посторонних.

Македонцы четко контролировали все выходы из цитадели, пресекая любую попытку прорыва из города. Александр не торопливо готовился к решающему штурму, прекрасно полагая, что отныне каждый день играл ему на руку. Еще одним приятным известием стала очередная победа Неарха над кораблями Бомилькара пытавшимися прорваться к городу. Для устрашения населения к внутренней гавани были направлены захваченные македонцами корабли, вдоль бортов, которых были установлены тела погибших в сражении пунийцев. С громким криком собрались к приплывшим триерам карфагенские женщины, которые с ужасом узнавали в разлагающихся телах моряков своих близких. Казалось, что очерствевшие за время осады сердца уже не могли воспринимать новое горе, но плач, стоявший над причалом говорил об обратном.

Настала ранняя весна 319 года, когда македонский царь отдал приказ о штурме города. Засыпав стены цитадели камнями и огнем, македонцы ринулись на штурм города. Впереди всех, царь приказал выставить перебежчиков, объявив, что отдает город на их разграбление. В яростной схватке сошлись предатели и преданные, ожесточенно мстя, друг другу за былые обиды. Прижатые к стене карфагеняне сражались с отвагой обреченных главной целью, которых было желание, как можно дороже продать свою жизнь.

Не обращая внимания на стрелы и камни падающих с неба, пунийцы упорно стояли на стенах, сбрасывая и убивая тех, кто стремился взойти на них. Удача улыбнулась Александру, и уже в первый день стены Бирсы были прорваны в двух местах. Ворвавшиеся в город солдаты принялись занимать оставшиеся бастионы, методично отжимая противника к морскому берегу.

От центральной площади на вершину Бирсы можно было подняться по трем улицам, около которых повсюду стояли шестиэтажные дома. Как только македонцы приблизились к ним, из всех окон и крыш на них обрушился град стрел, копий, камней и черепицы. Первые ряды атакующих солдат были буквально сметены и нападавшие позорно бежали.

Такая же участь постигла вторую и третью атаки гоплитов, после чего царь приказал прекратить наступление. Видя яростное сопротивление горожан, Александр решил применить старое и действенное действие - огонь. Подкатив баллисты, македонцы запалили первые дома с помощью зажигательных снарядов и стали ждать. Огонь быстро охватил кровли домов и стал распространяться на большое пространство, уничтожая соседние здания. Всех кто пытался тушить огонь, критские лучники уничтожали из своих дальнобойных луков. Не сила и смелость македонцев, а голод и огонь сломили карфагенян. С громкими криками стенания стали выбегать они из огненной стихии и сдаваться на милость победителей.

Три дня продвигались македонские полки под руководством Селевка и Деметрия к акрополю, методично уничтожая и беря в плен пунийцев. По приказу Александра штурмующие отряды периодически менялись, отходя на отдых и сон. То тут, то там, возникали короткие схватки, после чего, македонцы вновь шли дальше. В одной из такой стычки погиб Магон Барка, славный полководец, не захотевший позорно бежать вместе с сенаторами. На четвертый день они достигли Акрополя, где укрылись те, кто не желал сдаваться.

И вновь царь бросил против них бывших наемников. Беспощадные к своим бывшим хозяевам, они выполняли за македонцев всю их черную работу, которая очень часто бывает при подобных штурмах. Иберийцы и самниты, два дня штурмовали акрополь под прикрытием македонских осадных машин. Ворвавшись в акрополь, они устроили страшную резню собравшихся там людей. Македонцам с трудом вырвали из их рук сдававшихся пунийцев, осаждая не в меру ретивых союзников. Из пятидесяти тысяч укрывшихся за стенами акрополя, в живых осталось около тридцати. В основном это были женщины и дети, все молодые мужчины были убиты разъяренными их сопротивлением наемниками.

Последний оплот сопротивления храм Эшмуна – Асклепия штурмовали сами македонцы. Засевший с остатками воинства Магорбал, отверг предложение о почетной сдаче и погиб под мечами гоплитов вместе со своей семьей. Сопротивление было ужасным, обреченные на смерть пунийцы бились с необычайным подъемом, без боязни бросаясь с голыми руками на мечи македонцев. Только когда на помощь гоплитам пришли лучники, которые одного за другим выбивали защитников храма, атакующие сломили их сопротивление.

Девятьсот человек пунов было убито в помещении здания и его подвале. Когда на следующий день, Александр вошел внутрь храма что бы принести искупительную жертву богам, все его внутренности еще не были полностью отмыты от той крови, которая пролилась накануне. Там же в храме уцелевшие и взятые в плен жрецы и представители дома Баркидов, просили царя прекратить насилие и проявить милость к побежденным.

К удивлению измученных карфагенян, монарх благосклонно отнесся к их просьбе и объявил о прекращении боевых действий и начале перемирий. Благодаря этому, в живых остались все те, кто прятался в районе внутренней гавани города. Отдельные отряды, правда, оказывали сопротивление, которое тут же подавлялось грозными гоплитами, но мир уже пришел в измученный город. Еще три дня понадобилось македонцам, что бы полностью взять под контроль весь мегаполис. После этого Александр приказал выводить пленных из города и творить суд. Многие из захваченных в плен горожан были проданы в рабство или казнены. Часть пунийцев царь простил и предложил переселиться в новые города его владений. Этим переселенцам Александр полностью сохранял их имущество и выдавал деньги на обустройство.

Новым главой города был назначен Аминта, которому Александр поручил обустроить завоеванный город. Главной печалью царя в этой победе, была гибель верного Пердикки, которого монарх любил больше всех македонцев после Гефестиона. Погибшему стратегу, царь устроил пышные похороны в акрополе Бирсы, на площади перед храмом Эшмуна.

До этого тело стратега, благодаря стараниям египетских специалистов поместивших его в специальную ванну, не подверглось разложению. Согласно македонскому обычаю, Пердикку кремировали на костре, хотя прибывший на его похороны Нефтех настойчиво предлагал сохранить его в виде мумии. Царь не пошел против воли воинов и обычая, но слова египтянина запали ему в душу.

Прощальный факел костра поднесла царевна Клеопатра, которая второй раз за свою недолгую жизнь так быстро овдовела. Вместе с ней прибыли и другие жены погибшего, которые искренно горевали о его смерти.

После недолгого траура по погибшему, Александр приказал Неарху готовить корабли и двигаться на Сицилию, где Эвмен добивал последние очаги сопротивления. В целом Александр был доволен исходом дела, в котором за столь короткий срок был разбит один из главных его противников за обладанием западного Средиземноморья. Хорошо показала себя новая армия, созданная царем в противовес ветеранам, выдержавшая испытанием столь грозным соперником.

Александр спешил в Сицилию и Италию, где основные дела только начинались.

Глава VIII. Большие интриги александрийского двора.

Дочь великого регента Македонии Антипатра, благородная македонянка, а ныне жена советника Нефтеха Арсиноя рожала. Рожала одна, окруженная только двумя повитухами и девчонкой служанкой. Отсутствие мужа, который уехал неизвестно куда, оставив ее одну, это убогое окружение и полная неизвестность ее дальнейшего существования вызывали у Арсинои приступы гнева и отчаяния.

Родившись и выросшая в богатой и обеспеченной семье царского полководца, в атмосфере всеобщей любви и преклонения, где ее любое желание были готовы исполнить, свое нынешнее положение ощущала как крах всей своей жизни. В один момент, лишившись своего почти царского положения, пережить гибель всей своей семьи и стать наложницей какого-то египтянина, воспринималось ее сначала страшный сон, а затем как кошмар, из которого не было выхода.

Больше всего на свете, она ненавидела Пердикку, который бросил ее в угоду царю, а затем цинично отдал в руки Нефтеха, отобрав предварительно все ее состояние.

Египтянин, правда, отнесся к ней очень хорошо, не стремился унизить несчастную сироту, прекрасно содержал и не позволял слугам сквернословить в ее адрес. Наложница еще больше стала уважать своего господина, когда он не отдал ее на расправу Олимпиаде, питавшей лютую ненависть к семейству Антипатра.

Нефтех смело объявил Арсиною своею женой, чем на какое-то время обезопасил от происков эпирской ведьмы. Но и эти отношения не могли полностью закрыть страшную душевную рану македонянки. Не стало исцелением и ее будущее материнство, не таким она его себе представляла. Ее душу по-прежнему сжигало чувство ненависти к Александру и неуемная жажда мщения. Арсиноя очень надеялась на помощь Антигоны, которая сблизилась с ней и намеками породила надежду на совместные действия. Но с возвращением из похода мужа все, почему-то разом переменилось.

У былой союзницы, вдруг неожиданно возникла симпатия к Нефтеху, и она полностью позабыло о своих прежних речах и намерениях. Теперь при встрече с женщиной фиванка ей мило улыбалась, спрашивала о состоянии Арсинои, обсуждала дворцовые сплетни и всячески уходила от разговора о месте. От столь низкого предательства, Арсиноя хотела мстить всем, кого она только считала виновным в своей трагедии.

И вот теперь пришло время освободиться от бремя любви к которому Арсиноя не испытывала особой радости. Почувствовав начало схваток, она покорно легла на стол и, упираясь ногами, с помощью двух повитух дала начало новой жизни. Прибывший врач, специально приставленный Нефтехом к беременной жене, определил правильное положение плода, и заставил выпить противное лекарство.

От этого схватки упорядочились, стали сильнее и реже, и через четыре часа Арсиноя разрешилась мальчиком. Врач тут же, несмотря на слабые протесты роженицы, приложил его к ее груди, и Арсиноя испытала чувство материнства.

- Я называю тебя Артамоном – произнесла она, ощущая на своей груди теплый копошащийся сверток, надежно прихвативший ее грудь.

- Да-да, конечно, Артамон, – говорили повитухи, обтирая ее специальными простынями боясь занести в нее инфекцию, а про себя думали, - ещё неизвестно, как к этому отнесется хозяин, когда прибудет в Александрию.

А сам хозяин в это время скакал на перекладных лошадях от одной станции к другой по направлению к Пелусию. Везде их встречали как высокого гостя и предоставляя лошадей по первому требованию Нефтеха. На рыженькую Нису это производило самое сильное впечатление, ибо там, где она выросла, лошадь считалась символом богатства и достатка. Самый главный человек поселения судья Парсав имел всего двух лошадей и очень ими дорожил. Все знали, как дорого они стоят и вот этих дорогих животных предоставляют ее отцу по его первому желанию. От этого девочка была на седьмом небе от гордости и счастья, что ей никому неизвестной Нисе, важные господа владелицы конюшен приветливо кланяются и желают счастливой дороги.

А Нефтех продолжал удивлять ребенка. На каждом постоялом дворе, где они останавливались на ночлег и отдых, Нису заботливо кормили и прислуживали как знатной госпоже, от чего она страшно пугалась, а потом вошла во вкус. Старший из слуг Амасис, одетый в дорогую одежду, постоянно охранял девочку и один раз оттолкнул одного конюха, который чуть не задел ее седлом, которое нес через двор.

Приехав в Пелусию, Нефтех купил девочке новое платье, от чего она стала еще красивее и счастливее. Во время пути Ниса с интересом рассматривала все вокруг, и египтянин дивился ее любознательности и не по детски развитому сознанию отмечающие такие детали, на которые обратил бы не всякий взрослый. От этого сердце жреца таяло и наполнялось непонятным для его владельца чувством именуемое отцовством.

Конечно же, Ниса не была его кровной дочерью и была нужна египтянину для своих определенных целей. Но, назвав ее дочерью всего один раз, он все больше и больше привязывался к ней за все время пути, открывая в ней массу достоинств которые толкали его к определенным решениям.

Впервые за много лет Нефтех испытал ранее неизведанное чувство, но при этом он не позволял себе надолго расслабиться. Находясь в Пелусии, он попытался найти след Зопира, но безуспешно. Единственно, что египтянину удалось узнать это то, что таинственный посланец Антигона отправился в Александрию.

Прибыв в столицу македонского царства, Нефтех отправил Нису в свой маленький дом на окраине города, в сопровождении двух верных слуг. Египтянин хотел всячески скрыть появление в городе ребенка, которому предстояло сыграть непростую роль в его делах.

Александрия встретила его множеством вестей, победой Александра при Заме, рождением у жреца сына Артамона и исчезновением его жены Арсинои. После родов сына, дочь Антипатра несколько изменилась, отдав все свои эмоции ребенку. Отошли на задний план обиды и невзгоды, появился новый интерес. Женщина быстро оправилась после родов и вскоре стала еще более привлекательной, чем была ранее. Чувство материнства преобразило ее, с лица ушла настороженность и угрюмость, уступив месту слабой и робкой улыбки.

Арсиноя была приятной шатенка, унаследовав рыжий оттенок волос, от своего отца и брата Кассандра. Миловидный вздернутый носик и серые глаза придавали пикантность ее лицу, скрашивая при этом немного оттопыренную нижнюю губку. При своем среднем росте и тонкой кости, Арсиноя обладала большой грудью, что выгодно выделяло ее из всех других женщин, в чьем обществе она находилась. Именно грудь обычно привлекала внимание мужчин, бывших в жизни Арсинои. Так было с Пердиккой, так было и с Нефтехом.

Родив сына, македонянка с гордостью и нетерпением ждала египтянина, что бы похвастаться ему своим ребенком. День проходил за днем, а Арсиноя пеленая сына, представляла себе эту встречу и те слова, которые будут сказаны при этом. Все изменилось в один момент, когда, принимая завтрак от служанки, в одном из рисовых пирожков, принесенных от булочника, женщина обнаружила небольшую монету, на которой было нацарапано «друзья отца».

Эти слова сразу отринули из ее сердца все доброе, что дало рождение сына, и вернули старое чувство под названием – месть. С этого дня Арсиноя уже не находила себе места, боясь ошибиться в своих предположениях, она желала лишь одного, получить новую весть от незнакомцев. И она не заставила себя ждать.

Через два дня, появилась новая монета со словами – «закажи рыбу». Следуя приказу неизвестного, Арсиноя попросила слуг принести ей с базара хорошую рыбу, хотя ранее была к ней абсолютно равнодушна. Дождавшись, когда ей принесли прекрасную камбалу, женщина удалила слуг и вспорола рыбное брюхо острым ножом. Из чрева камбалы выпал узенький папирус, аккуратно обмазанный желтой глиной. Одним ударом она очистила послание от глиняного конверта и стала читать.

- Арсинои, дочери славного Антипатра, привет. Пишут тебе старые соратники твоего отца. Мы нашли тебя и в скором времени готовим твое освобождение. Если ты желаешь отомстить за своего погубленного отца и братьев, то мы поможем тебе в этом. Жди и помни, что у тебя есть верные друзья.

Прочитав это послание, Арсиноя страшно обрадовалась. Теперь она уже не думала о встрече Нефтеха и ребенке, нет. Ее голова была занята планами своего побега и совершения долгожданной мести ненавистным ей людям. Старое чувство обрело второе дыхание и полностью господствовало в душе бедной женщины.

После этого послания связь с друзьями заработала. По их совету, Арсиноя упросила управляющего разрешить ей выйти на рынок в сопровождении слуг за необходимыми ей покупками. Видя, как сильно она любит своего сына и пологая, что материнский инстинкт не позволит ей бросить своего ребенка, администратор разрешил, но усилил охрану.

Довольна этим, женщина вдоволь находилась по базару, накупив всевозможной всячины. Этим походом остались довольны все. Управляющий тем, что Арсиноя вернулась, а неизвестные друзья тем, что смогли свободно разглядеть ее.

Вскоре покупки повторились, администратор не мог отказать жене господина, а Арсиноя с каждым выходом буквально светилась от счастья. За два дня до приезда Нефтеха, женщина отправилась в третий раз. Успокоенный прежними походами, управляющий выделил ей всего трех слуг и старую служанку.

При осмотре лотков с товарами, все они подверглись нападению двух неизвестных. Поравнявшись со стоящими к ним спиной слугами, они выхватил спрятанные ножи, и напала сзади. Двое из слуг погибли, сразу получив смертельный удар в сердце. Третий оказался проворнее. Он успел своим мечом распороть живот одному из нападавших, прежде чем сам получил коварный удар в шею. Оставшийся в живых неизвестный ударил по голове кричащую от ужаса Арсиною, оттолкнул старуху и, подхватив бесчувственную женщину, бежал. Розыски его не принесли результата. От этого у управляющего случился удар, от которого он и скончался.

Прибывший домой советник царя первым делом посмотрел на сына и, удвоив охрану своего дома, поспешил к префекту, дабы посмотреть убитого неизвестного, чье тело еще не было погребено. Едва он увидел тело, которое было облепленное мухами и подавало признаки начального разложения, как острое чувство холода прокатилось по его груди. Перед ним, с распоротым животом, лежал обезображенный спутник Зопира, тайного представителя Антигона спешившего некогда в Пелусию.

Опознанное тело моментально подстегнуло египтянина к действию. Не объясняя ничего подробного, он дал четкое описание тайного агента и потребовал его срочного розыска и задержания. Вскоре пришло известие с почтовой станции, что разыскиваемый Нефтехом человек, отбыл из Александрии два часа назад, предъявив прогонный документ до Пелусии. Нефтех моментально собрал сильный конвой и бросился погоню.

Зопира настигли на промежуточной станции, где он ожидал смены коней. Персу было достаточно одного взгляда, что бы распознать «добрые» намерения приехавших. Опознав среди них египтянина, он схватился за оружие и оказал яростное сопротивление.

Несмотря на все мольбы жреца к воинам, взять живым, Зопира не удалось. Атакуя солдат, он пропустил удар клинком в живот, и теперь медленно умирал, истекая кровью.

Подбежавший к нему египтянин сразу определил, что жить персу осталось не очень много и поэтому, сразу взял быка за рога.

- Где она? – властным голосом потребовал он у Зопира, тщетно пытавшегося зажать рану, из которой бежала кровь.

- А бритоголовый слуга господина Амасиса, – хрипло проговорил тот, с презрением глядя в глаза Нефтеха. - Ловко ты провел меня тогда, заставив показать свой знак. Но все равно я переиграл тебя, забрав Арсиною.

- Где она? - повторил Нефтех, – скажи и ты умрешь спокойно.

Губы Зопира презрительно сжались в негодующей ухмылке.

- Это слишком много и слишком мало для умирающего человека. Ты не найдешь ее бритоголовый, а она выполнит то для чего мы ее вытащили из норы. Месть так бурлит в ней, а это главное – и, превозмогая сильную боль, Зопир захохотал.

От этого хохота, из раны хлынула мощной струей крови, и вскоре перс отправился к праотцам. Тщательный обыск почтовой станции ничего не дал. Арсинои нигде не было, а в вещах убитого обнаружили только подорожную и небольшой запас денег.

Обескураженный таким исходом, египтянин возвратился домой в отвратительном настроении. Но и здесь его ожидали неприятные новости. По докладу префекта, день назад в море курсом на Кипр вышел корабль, на котором по описанию матросов отплыла женщина похожая на Арсиною.

Она тщательно закрывала свое лицо, но порывы ветра позволили портовикам разглядеть ее. Двигалась она совершенно свободно, без принуждения и это ввело в заблуждение людей начальника стражи. Арсиною сопровождал человек среднего возраста, без особых примет в лице и одежде. Вторая новость была ничуть не лучше. Под Карфагеном погиб Пердикка, давний друг и покровитель египтянина. С его смертью положение Нефтеха заметно ухудшалось, ибо его второй покровитель Эвмен не имел столь крепкого влияния среди македонской знати.

Египтянин был просто раздавлен, столь тяжелой чередой подобных бед в одночасье свалившихся на его плечи. Следуя старому способу, он поспешил к себе домой, где принял снотворное и заснул крепким сном.

Спал он ровно до средины следующего дня, но встал бодрый и полон решимости, двигаться далее. Поев и приняв ванну, он поспешил во дворец теперь покойного Пердикки, что бы выразить его женам свое соболезнование.

Клеопатра и Атосса пребывали в истерике и громко рыдали от трагической вести. Первая из жен недавно родившая девочку, постоянно твердила о своем роке, который ее постоянно преследует едва только она выходит замуж. Персиянка была в шоке от того положения в котором она оказалась.

Делавшая ставку на своего ребенка, как верного гаранта своей безопасности и благополучия, она оказывалась у разбитого корыта, так как все имущество покойного мужа отходило Клеопатре, и она со своим ребенком никого не интересовала.

Антигона выглядела наиболее уравновешенной в этом доме скорби. Жизнь приучила ее к различным ударам судьбы и фиванка научилась их стойко преодолевать. Едва доложили о приходе Нефтеха, она первая подошла к нему и ей самой первой, он выразил свои соболезнования. Взяв ее руку, египтянин говорил, говорил, а между их пальцев заструилась незримая, и только им двоим понятная связь. В ответ Антигона едва заметно сжала его пальцы, и этого было достаточно для установления между ними прочного контакта и взаимопонимания.

Это, правда, отразилось на лице танцовщицы, что не укрылось от взгляда Атоссы инстинктивно почувствовавшей возникший союз этих двух людей. Разговаривая с Клеопатрой, Нефтех обещал оказать семье его покровителя любую возможную с его стороны помощь.

Видя плачевное состояние царской сестры, он тут же принялся ее утешать и приказал доставить ей успокоительных средств. Повинуясь его приказу, Клеопатра покорно выпила смесь и заснула. Выполнив свою скорбную миссию, Нефтех следуя правилам хорошего тона, должен был откланяться, но перед тем как уйти он успел перемолвиться парой слов с Антигоной.

Вначале он вкратце рассказал о похищении Арсинои и о своем маленьком сыне, а затем пригласил фиванку назавтра к себе в гости. Бегство Арсинои откровенно потрясло Антигону. Она искренне осуждала поступок дочери Антипатра бросившая своего новорожденного ребенка и была готова посодействовать всем, чем можно в судьбе младенца.

Ещё раз, пожав друг другу руки на прощание, Нефтех и Антигона расстались, чтобы встретиться на другой день, в его дворце

- Я очень рад, что, несмотря на траур, ты смогла найти время для визита сюда - начал египтянин, но Антигона прервала его.

- Это было не сложно. Клеопатра с Атоссой исправно пьют назначенной тобой им лекарство, и я предоставлена сама себе. Ты просил меня прийти к тебе, я пришла. К тому же я очень хочу посмотреть на малыша. Какое имя ты ему дал?

- Честно говоря, я еще не думал об этом. Арсиноя назвала ребенка Артамоном, но я пока не дал своего согласия на это имя.

- Артамон красивое имя. Так звали моего деда.

- Если тебе оно нравится, пусть будет Артамон – сказал египтянин, чем сильно удивил фиванку.

- Прикажи принести младенца. Я принесла ему маленькую погремушку.

Нефтех с радостью исполнил ее просьбу и вскоре ребенок предстал перед фиванкой. С нежностью и лаской не растраченного материнства она осторожно взяла на свои руки этот живой комочек и стала рассматривать его.

- А он заметно, похож на тебя – с удивлением сказала танцовщица.

- В этом нет ничего удивительного, наша раса древнее и старше всех других – с гордостью произнес Нефтех.

- Да уж великие потомки бога Осириса - насмешливо произнесла фиванка, но жрец не обиделся на нее. Дав ей вдоволь насмотреться на бутуза, Нефтех приказал убрать его и провел гостью на уже знакомую террасу.

- Ты спрашивала, где я был все это время, теперь я могу тебе сказать. Я был в маленьком городке Иерусалим и встретил там одного человека. Мне он очень понравился, и я решил привезти его с собой – многозначительно произнес советник, усаживая гостью в знакомое ей кресло.

- И что теперь, ты хочешь мне его показать? – несколько напряглась фиванка.

- Да, ты все точно угадала. Сейчас я тебе его представлю – встав рядом с креслом, Нефтех дважды громко хлопнул в ладоши, и за спиной Антигоны открылась дверь.

Раздались осторожные шаги, Антигона стоически терпела и не оборачивалась. Краем глаза она заметила фигуру и, не выдержав, обернула голову. Перед ней стояла девочка десяти-одиннадцати лет возраста, с густыми рыжими локонами, как две капли похожая на нее саму.

- Здравствуй мамочка – робко произнесла она и Антигоне, стоило неимоверных трудов не сползти с кресла.

- Откуда ты узнал о ней!? – свистящим от волнения голосом спросила фиванка.

- Ты сама сказала, когда металась в бреду после теплового удара. Твердила «Ниса! Ниса!» и все просила спасти её, и я выполнил твое желание – обиженно воскликнул Нефтех как о само собой разумеющемся.

- Но как ты её нашел? – продолжала вести допрос Антигона.

- Анизат в Иерусалиме не так много как тебе кажется, а как только я увидел Нису, тут сомнений не оставалось, и я возблагодарил богов, что подарили мне дочь.

- Как дочь?! – изумилась Антигона.

- Я официально удочерил Нису с её полного согласия. Вот акт, составленный вчера в суде Александрии, - с ловкостью факира Нефтех достал папирус и показал его Антигоне. От волнения она с большим трудом разобрала прыгающие друг на друга строчки. Когда же она подняла на египтянина полные удивления глаза, тот с улыбкой продолжил.

- Чтобы окончательно упорядочить наши отношения, я предлагаю тебе выйти за меня замуж. Ты согласна?

- Соглашайся, мама! – подала голос Ниса и Антигона, обняв дочь, зарыдала.

- Я думаю, что это – да – сказал Нефтех и вновь дважды хлопнул в ладоши. Появился слуга с чашками шербета на подносе и услужливо поставил его перед фиванкой на стол.

- Думаю, это тебе поможет успокоиться, и привести себя в порядок. В соседней комнате ждут писец и распорядитель, они засвидетельствуют изменение твоего статуса.

В этот вечер, Антигона не вернулась домой. Вместо неё прибыл нарочный, который передал царевне Клеопатре, что советник Нефтех оставил госпожу Антигону в своем дворце на ночь, а завтра утром они оба прибудут обратно.

Услышав это, Клеопатра философически отнеслась ко всему происходившему, тогда как Атосса презрительно фыркнула, сказав, что фиванка, что-то зачастила с визитами к советнику.

Нефтех с Антигоной прибыли в осиротевший дворец сразу после завтрака. Обе вдовицы приняли их в малом зале, где кроме них никого не было. Увидев фиванку, Атосса сразу напряглась, интуитивно заметив в ней большую перемену. Антигона шла как никогда уверенно, светясь какой-то внутренней радостью.

Обычно так ходят люди, принявшие очень важное для себя решение, и чем больше Атосса на неё смотрела, тем хуже ей становилось. Нефтех был официален и собран. Встав перед женщинами, египтянин очень коротко известил, что вчера он сделал предложение госпоже Антигоне и та его приняла.

Прекрасно понимая, что данный шаг может вызвать массу никому ненужных кривотолков, он торжественно объявляет госпоже Клеопатре что, беря в жены Антигону, он отказывается от любых притязаний на имущество Пердикки. Поскольку готов полностью содержать свою жену.

Слова египтянина вызвали сильный эффект. Не отошедшая от гибели мужа, Клеопатра не знала, что и делать. Хотя формально она не имела на фиванку никаких прав, но она являлась основной наследницей всего его состояния, а две остальные должны были довольствоваться ее доброй волей. Поскольку Нефтех отказывался от имущества, она была не против такого положения дел и первая поздравила танцовщицу с её замужеством.

Совсем другая реакция была у Атоссы. Произнесенная Нефтехом новость буквально ошеломила ее. Атосса, была просто убита от той легкости, с которой рыжая нахалка устраивает свою дальнейшую жизнь.

- О боги! - взмолилась про себя персиянка, – ну почему вы помогаете этой дочери греха, вылезшей в свет благодаря своим гадким прелестям, и забываете про меня дочь царских кровей, в сто раз достойная ваших милостей.

Но Антигона не спешила упиваться своим триумфом, который основательно менял весь её социальный статус. Новая госпожа советница скромно приказала слугам принести ее вещи и покорно стала рядом со своим мужем в ожидании его дальнейших приказов.

Вчерашним вечером, после долгого и бурного изъявления своего чувства к дочери и Нефтеху, Антигона попросила мужа отдать ей под опеку маленького Артемона. Нефтех охотно согласился и развивая семейную тему далее, твердо пообещал фиванке полное отсутствие других жен и Антигона ему поверила.

Обговорив все детали, они просидели до глубокой ночи, и расстались, с нетерпением ожидая утра. Став в одну минуту многодетной матерью и полноправной женой, Антигона буквально купалась в своих новых обязанностях. Нефтех не мог налюбоваться на дело своих рук, а вернее своего умения гипноза, который позволил ему узнать все тайны танцовщицы и слегка скорректировал ее взгляды. Привезя Нису и отдав фиванке ребенка, египтянин теперь имел полноценного союзника и крепкий семейный тыл.

Совсем другой настрой был у Атоссы. Оставшись ни с чем, она закрылась у себя в комнате, дабы не видеть никого и до позднего вечера горько оплакивала свою судьбу.

Неожиданно дверь распахнулась и в спальню впорхнула Клеопатра, одетая в ночную хламиду. Она присела на постель и принялась ласково поглаживать по спине уткнувшуюся в подушку Атоссу.

- Знаешь, дорогая, а я только рада, что Антигона покинула нас. Простой фиванке не место среди принцесс. Пердикка благоволил ей, но меня ее присутствие всегда смущало в проявлении к тебе своих чувств.

Персиянка разом насторожилась, ожидая продолжения подобного откровения.

- Пердикка кроме своего ребенка, оставил мне большое состояние, которым я вольна, распоряжаться по своему усмотрению – Клеопатра плавно излагала свои мысли, одновременно настойчиво поглаживала ягодицы у напрягшейся женщины.

- Ты зря так волнуешься, – медовым голосом ворковала она. - Я думаю, что мы сможем с тобой отлично подружиться. Конечно, кое-чему тебе следует обучиться, но ты способная ученица, поверь моему слову.

Расценив молчание Атоссы как скрытое согласие, властной рукой, Клеопатра перевернула податливое тело персиянки на спину и принялась ласкать ее упругие груди. Глядя пристально в глаза, царевна медленно освобождала их от одежды. Атосса часто дышала, но не противилась ее действиям.

- Вот и умница, - сладко ворковала македонянка, – а я всегда бываю, благосклонна к умным женщинам. Отныне ты можешь полностью рассчитывать на хорошее содержание себя и своего ребенка.

Прекрасно просчитав положение несчастной Атоссы, царская сестра откровенно покупала свою партнершу по постели, ставя ее в заведомо зависимые от нее условия.

- Посмотри, - ласково журчал демон порока, – вот этот поясок с кулоном должен дивно украсить твой живот. Давай проверим - и, не давая Атоссе времени на ответ, Клеопатра принялась не торопливо раздевать персиянку. При этом с нее самой дивным образом упала хламида, открыв полностью обнаженное тело. Проворные руки царевны, ловко застегнули тонкий золотой поясок и любовно поправили голубой кулон на гладком лоне Атоссы.

- Ты прелесть – подвела итог своим стараниям Клеопатра, и несчастная прелесть глубоко вздохнув, покорно приняла новые товарно-денежные отношения в своей судьбе.

Но не только у Клеопатры, Антигоны и Нефтеха произошли серьезные изменения в жизни. У бывшей царицы Олимпиады, а ныне живой богине Леды находящейся в святилище Амона, они тоже случились.

Египетские жрецы посчитали, что наличие живой богини для святилища мало. Сейчас толпы паломников идут в оазис, но нужно смотреть в будущее. Когда-нибудь их царственная гостья умрет, жизнь святилища вернется на круги своя, а к хорошей жизни быстро привыкаешь.

Поэтому, пока богиня была в теле и соку, было принято решение, исполнение которого обеспечивало бы жрецам безбедную жизнь на многие десятилетия. Олимпиаде – Леде предстояло родить от бога. Об этом Амон-Зевс сам сказал своей возлюбленной после неожиданного свидания с ней.

Изумленная женщина с трепетом и опаской рассказала об этом жрецам, которые с почтением приняли волю бога. Чтобы божественное семя как можно лучше развилось в чреве Леды, её перевели на особый рацион питания, позаимствованный жрецами в своих священных книгах. Наступали интересные дни.

Глава IX. Падение Сиракуз и Тарента.

Гимилькон зализывал свои раны, сидя в Агригенте. Потерпев сокрушительное поражение от Птоломея, он отправил в Карфаген подробное донесение о коварстве македонцев и потребовал прислать подкрепление. Пока Сенат думал и решал судьбу карфагенского войска в Сицилии, пуниец думал, как и когда он сможет отомстить своему коварному обидчику.

Агригент был хорошо укрепленной крепостью, и карфагеняне чувствовали себя волне уверено за его крепкими стенами. Гимилькон не боялся осады суши, так как имел постоянный морской подвоз провианта и подкреплений. Однако ущемленное чувство самолюбия требовало сатисфакции и пуниец, был вынужден обратиться за поддержкой к тирану Сиракуз. Послав морем гонца к Агафоклу, Гимилькон сам настаивал на совместном ударе по македонцам, как только получит подкрепление из Карфагена.

Обмен посланиями между Гимильконом и Агафоклом рос подобно снежному кому, но наступательным планам дуумвирата не суждено было сбыться. Высадка Александра в Африке полностью перечеркнула наступательные планы союзников. Вся та военная помощь, на которую надеялся Гимилькон и Агафокл, была брошена на защиту самого Карфагеном, под стенами которого предстояло решиться судьбе всей необъятной державы пунийцев.

Лишившись всякой надежды на скорые активные действия в Сицилии, Гимилькон захандрил, чем не преминул воспользоваться Птоломей. Воспользовавшись затишьем на театре военных действий, он незаметно перебросил основные македонские силы к Сиракузам, доверив блокаду Агригента самим сицилийцам.

Эвмен был очень рад такому развитию событий, ибо он теперь мог смело приступить к полноценной осаде Сиракуз, с запершимся в них Агафоклом. Сиракузский тиран был деятельный и энергичный человек, и не проходило нескольких дней, чтобы он не совершил вылазку и не атаковал передовые посты македонцев. Агафокл методично выявлял слабые и сильные стороны осадившего Сиракузы противника и по всем приметам готовился дать Эвмену большое сражение.

Впрочем, Эвмен также не сидел, сложа руки. Каждый день он внимательно осматривал мощные укрепления города, стремясь выбрать подходящее место для ночного штурма.

Строившиеся на протяжении веков, они имели только одно предназначение, полностью защитить город в его борьбе за главенство на Сицилии. Одинаково хорошо построенные как с суши, так и с моря стены города практически не имели слабых мест, что подтвердила вся история существования города. Сиракузы ни разу не были взяты штурмом или осадой, имея массу врагов, как на острове, так и за пределом его.

Следуя примеру Агафокла, Эвмен предпринял несколько атак на стены Сиракуз с целью выявить их слабые места, но их не оказалось. Везде, где только македонцы пытались подняться на стену, их ждала неудача. На всех участках обороны у греков имелись метательные машины. Благодаря хорошо налаженной системе оповещения, Агафокл успевал перебросить на атакуемые участки стен подкрепление, но самое главное заключалось в том, что штурмовые лестницы македонцев не доставали до гребня стены.

Все это наводило на мысль, что имевшимися в распоряжении Эвмена и Птоломея силами Сиракузы было взять невозможно, и нужно было ждать, прибытия главных сил во главе с царем. Только тогда, взяв город в плотное кольцо осады, создав осадные башни выше уровня городских стен, можно было рассчитывать на успех.

Таков безрадостный вывод был принят на совместном с Птоломеем военном собрании, но даже тогда, кардиец не оставлял надежду найти ключ к обороне противника. День за днем он перебирал различные варианты штурма, составил подробную схему стен Сиракуз и, в конце концов, пришел к парадоксальному выводу. Город следует штурмовать в районе прозванный греками - Гексапилы.

Эвмен никому не сказал о своем выводе, так как его бы тут же подняли на смех. Гексапилы были главными северными воротами Сиракуз, прозванные за свои многочисленные створки. Хорошо укреплены, имевшие в своем распоряжении большое число метательных машин способных нанести большой урон атакующим на самом начальном этапе штурма, они были крепким орешком обороны Сиракуз.

Кроме всех перечисленных особенностей основания стен поднимались над очень крутыми скалами, на которые было трудно поставить штурмовую лестницу, что сильно затрудняло любые активные действие противника.

Казалось, что сама логика была против рассуждений Эвмена, но против всего этого у стратега был свой весомый аргумент. Он считал, что вся мощь Гексапил имеет, обратный эффект. Убежденный в том, что враги не осмелятся штурмовать этот хорошо укрепленный участок обороны, Агафокл наверняка уменьшил число местной стражи и значит для ночного штурма, Гексапилы вполне уязвимы.

Чтобы получить конкретное подтверждение своим Эвмен приказал установить в районе ворот тайные секреты, которые регулярно докладывали стратегу результаты своих наблюдений.

Тем временем, видя, что неприятель не собирается предпринимать штурм города, Агафокл решил сам перейти к активному противодействию осаде. За основу своих действий, тиран Сиракуз взял тактику жителей города во время афинской осады крепости. Тогда в почти безнадежной ситуации, сиракузяне выстояли лишь благодаря активным действиям стратега Диамеда. Под руководством специально прибывшего в город спартанца стратега, греки осмелились выйти за стены города и навязывать противнику тактику мелких стычек.

С каждым боем у сиракузян возрастала уверенность в себе, а у афинян падала. Все это привело к полному поражению противника и пленение основных сил афинян во главе с Никием. Взяв на вооружение эту тактику, Агафокл решил провести вылазку сразу в нескольких местах осады, но этим планам помешал приход к стенам города войска Птоломея.

Получив под свое начало конницу, Эвмен смог взять под свой контроль все пространство вокруг Сиракуз и когда греки предприняли две вылазки одновременно, быстрыми рейдами кавалерии разгромил их отряды. Когда на следующий день Агафокл попытался повторить этот маневр, результат оказался прежним.

У македонцев также имелась своя, хорошо отлаженная система оповещения и при помощи легкой кавалерии, вылазки осажденных были отбиты. В сложившейся ситуации, единственным разумным шагом было большое сражение, но Агафокл не стал это делать. Все указывало на то, что противник получил подкрепление и в случае неудачного исхода, Агафокл мог лишиться большей части своего войска. После этого, штурм Сиракуз не представлял бы для македонцев большой трудности.

По этой причине тиран Сиракуз решил отказаться от дневных вылазок, полностью сосредоточив свое внимание на ночных атаках. Зная, что у противника нет непрерывной линии осадных укреплений, Агафокл выяснить, где находится ставка Эвмена и под покровом ночи атаковать её. Шаг был рискованный, но в случае удачи мог заставить македонцев, если не снять осаду города, то вынуждал перейти к пассивному сидению. Армия, лишившись командующего, или разбегается или надолго исключается из активных действий – гласит старая мудрость и любой её вариант устраивал Агафокла. Временно лишившись поддержки карфагенян, он надеялся на помощь свободных городов «Великой Греции» в борьбе с иноземными захватчиками.

Вернув Эвмену войска, Птоломей торопил кардийца со штурмом Сиракуз, но тот упрямо не желал этого делать, любезно предложив стратегу лично возглавить штурм, в исходе которого он сильно сомневается.

Неизвестно когда и чем закончилась бы оживленная дискуссия между царскими стратегами, но судьба улыбнулась Эвмену. Один из солдат, находясь в секрете в районе Гексапил, сделал интересное открытие. Внимательно разглядывая участок стены, он сосчитал число рядов каменной кладки, прикинул в уме высоту каждого камня и понял, что стена в этом месте гораздо ниже, чем казалось раньше. Продолжив свои изыскания, он сравнил полученную им высоту с высотой самой длинной штурмовой лестницы и выяснил, что она свободно достанет до гребня стены.

Узнав об этом открытии, Эвмен приказал тщательно готовиться к возможному штурму в самое ближайшее время. От перебежчиков он узнал, что в городе собираются отметить празднество в честь богини Артемиды, которое согласно обычаям предстояло справлять целых три дня. Зная, также, что со съестными припасами в осажденном городе туго, а вина много, Эвмен решил напасть на Сиракузы именно в этот момент.

Подготовив отряды из лучших воинов с самыми длинными штурмовыми лестницами, стратег с нетерпением стал ждать ночи. Время было уже за полночь, когда Эвмен отдал приказ идти на штурм. По подсчетам стратега пировавшие горожане уже должны были основательно захмелеть и не смогли бы оказать должного сопротивления.

Около пятисот человек, крадучись в полной тишине с лестницами наперевес подошли к выбранному Эвменом месту. Глазомер солдата наблюдателя не подвел стратега, и штурмовые лестницы точно легки на, казалось бы неприступную стену. Без суматохи и шума солдаты поднялись по лестнице и перемахнув через гребень, двинулись к Гексапилам.

Нигде не было ни души – караульные беспробудно пьянствовали в башнях и были совершенно не готовы дать отпор врагу. Перебив застигнутых врасплох стражников в районе ворот, солдаты подали знак огнем к началу всеобщей атаки.

Сразу же остальные штурмовые отряды бросились на стены, взбираясь на них совершенно свободно. Не мешкая, македонцы принялись выламывать ворота Гексапила, после чего стройными рядами ворвались в Эпиолы, северо-западный квартал Сиракуз. Здесь они совершено, открыто принялись избивать стражу и подвыпивших горожан. Началась паника, которая постепенно охватывала все большую и большую территорию квартала, но не распространилась на остальной город.

Агафокл узнал о пришествии только под утро, когда протрезвевшие караульные, путая правду с ложью, донести до него страшные вести о появления македонцев в городе. Основываясь на их докладах, тиран посчитал, что это только небольшие силы врага, сумевшие просочиться в город по вине караульных, и их можно будет легко выбить обратно. Поэтому, собрав небольшой отряд, он ринулся в Эпиолы горя желанием восстановить былое положение.

Подобная небрежность сыграла трагическую роль в его судьбе. Продвигаясь к Гексапилу, Агафокл налетел на стоящую в засаде македонскую заставу, которая забросала его копьями и дротиками, завидев богатые доспехи скакавшего впереди всех всадника.

Один из дротиков врага попал Агафоклу в шею и перебил сонную артерию. Тиран отчаянно пытался зажать рану ракой, но ничего не помогло и от потери крови, Агафокл скончался через несколько минут. Так бесславно закончил свою земную жизнь человек, который вполне мог бы стать повелителем всей Сицилии.

За тело павшего сразу же началось настоящее сражение, в котором с обеих сторон подходили все новые и новые подкрепления. Всадники и солдаты яростно бились друг с другом, словно хотели воздать своей силой и храбростью последние почести погибшему Агафоклу. В конце концов, победа осталась за греками, которые, выставив шеренгу копий и щитов, сумели подхватить труп тирана за ногу и вытащили его прочь из центра сражения.

Увидев гибель своего правителя, жители квартала сразу же в страхе разбежались по своим домам, опасаясь погромов и резни со стороны македонцев. Через несколько часов после случившегося, к Эвмену прибыла делегация Эпиол с просьбой не чинить насилие над мирными жителями. Стратег велел всем сидеть по домам, и ни под каким видом не участвовать в сражениях. Получив гарантии, жители быстро разбежались и до самого конца не помышляли о сопротивлении.

Не желая дать врагу шанса опомниться и стремясь избежать возможного удара в спину, Эвмен приказал солдатам продвигаться к кварталам Тихо и Неаполь и блокировать важный опорный пункт Эвриал стоявший на самом краю Эпиол. Подойдя к стенам крепости, македонцы предложили гарнизону капитулировать с сохранением жизни. В крепости сидел небольшой гарнизон во главе с комендантом Эпикидом, которого на этот пост, поставил сам Агафокл. Еще не зная достоверно о гибели тирана, Эвмен постарался склонить грека к сдаче различными посулами, но неудачно.

Эпикид гордо отверг предложение о сдаче и даже попытался сделать вылазку. Вышедшие из крепости воины забросали македонцев копьями с дротиками и дружно бросились обратно. В ответ озлобленный стратег, приказал подкатить две баллисты и обстрелять зажигательными снарядами непокорный Эвриал. Огонь оказался самым действенным из всех аргументов, который отрезвляюще подействовал на Эпикида. Выждав сутки и не получив подкрепления от Агафокла, он поспешил сдать крепость на почетных для себя условиях.

Избавившись от угрозы удара в спину, македонцы осадили Ахрадину и Остров - маленькие крепости внутри города. Одновременно начался грабеж населения кварталов Тихо и Неаполя, главной целью которого навести страх на засевших в крепостях солдатах. Эвмен очень надеялся, что услышав крики обираемых горожан, гарнизоны крепости решаться на вылазку, дабы наказать грабителей. С этой целью он приказал выставить конные засады, но греки не оправдали его надежд, с полным безразличием наблюдая за грабежом жителей Неаполя и Тихи.

Принявший на себя командование после гибели Агафокла Гиппократ, в срочном порядке послал весть Гимилькону с требование оказания экстренной помощи, пока еще что-то можно было сделать для удержания города. Карфагенянин в спешном порядке выслал несколько корабли с подкреплением в две тысячи человек. Однако Сиракузам не суждено было получить это подкрепление, ибо их перехватил македонского флота подошедшего к берегам Сицилии.

После своей первой крупной победы, он курсировал между Сиракузами и Агригентом, имея четкий приказ, уничтожать все пунийские суда, спешившие на помощь Гимилькону и Гиппократу. Разгоряченные успехом, македонцы сами напали на корабли пунов и быстро потопили все карфагенских наемников, с блеском отрабатывая новую технологию ближнего боя.

После этого положение осажденных греков сильно осложнилось. Лишенные отныне регулярного подвоза продовольствия и солдат, они стали испытывать все полнокровные тягости настоящей блокады. Это не преминуло сказаться на настроении сил гарнизонов Ахрадины и Острова. Эвмен не желая напрасно проливать кровь своих солдат и жителей, вновь предпринял мирные переговоры, всячески склоняя греков к почетной сдаче.

Одновременно он давал понять осажденным, что не совсем властен в долгом ведении переговоров, так как на него давит македонец Птоломей, жаждущий забросать крепости огнем, и вырезать всех жителей, не считаясь с возможными потерями при штурме.

Сильным аргументом при этих переговорах стало известие о победе Александра при Заме. Объявив об этом, Эвмен однозначно дал понять, что более не сможет сдерживать страстные желания Птоломея, отписавшего царю, что покорит Сиракузы в самое ближайшее время.

Услышанный аргумент вызвал сильные споры среди греков, которые тут же разделились на два лагеря. Видя столь бурный результат своих речей, Эвмен выдели среди переговорщиков Дамипла, который командовал одной из стен Ахрадины, к которому обратился с предложение побеседовать с глазу на глаз.

- Ради чего тебе стоит играть с судьбой, будучи полностью зажатыми, с моря и суши. Подумай об остальных, которых своим упрямством обрекаешь насмерть.

Зерно упало на благоприятную почву и Эвмен, убедил Дамипла сдаться с гарантией жизни ему и близких ему людей. В условленное заговорщиками время, македонцы предприняли мощную атаку на противоположную от Дамипла стену, куда заговорщик перебросил часть своих солдат якобы для помощи. В их состав он включил всех тех, кто не состоял заговоре или на кого он не мог полностью положиться. Как только воины покинули свои стены, Эвмен по знаку Дамипла бросил на штурм тысячу человек. Они спокойно взошли на укрепления и, двигаясь вдоль стены, достигли башни и, перебив стражу, открыли ворота Ахрадины.

С громким криком стали врываться македонцы, в крепость победно трубя в боевые трубы извещая штурмующих воинов о своей победе. Услышав вражеский клич в своем тылу, греки разом позабыли про сопротивление и бросились врассыпную от македонских мечей. Гиппократ в страхе бежал на остров, переправившись через Большую гавань, на утлой лодке спасая свою жизнь.

Согласно договоренности, македонцы не тронули семьи заговорщиков, безжалостно расправляясь с остальными. Воины свободно грабили жителей, убивая каждого, кто посмел выступать с оружием в руках. Не останавливаясь на достигнутом, Эвмен предпринял новый штурм оставшихся укреплений. Подкатив к Острову все имеющиеся у них осадные орудия и все те, что они захватили в самих Сиракузах, македонцы обрушили на греков весь этот смертоносный ливень камней и стрел. Кроме этого уже не считаясь с ограниченным запасом огненных снарядов, Эвмен отдал приказ об их применении.

С раннего утра, македонцы начали методично закидывать своими снарядами смерти укрепления Острова, уцелевшие от прежнего обстрела. Со страшным треском лопались сосуды, выбрасывая от удара огненный фонтан. Горящие струйки бежали вниз по стенам и строениям, уничтожая все на своем пути. От многочисленных пожаров, в крепости стоял удушливый дым вперемешку со страшным жаром, что сильно отравило не одного гоплита.

В обед македонцы прекратили обстрел, но крепость продолжала гореть даже вечером, озаряя небо кроваво-рыжим закатом. В эту ночь полностью решилась судьба города. Подавленные столь мощной демонстрацией македонской силы, осажденные устроили очередной маленький заговор, в результате которого Гиппократ был убит, и уже к утру следующего дня Остров поспешил сдаться.

Обговорив условия капитуляции, заговорщики поспешили распахнуть ворота, не ставя в известность остальную половину осажденных. Как только ворота последнего бастиона сиракузской цитадели открылись, Эвмен тут же поспешил занять царскую сокровищницу и произвел массовые аресты людей, известных своей антимакедонской позицией. Одновременно солдаты начали грабеж города, не причиняя вред его жителям.

В гавань Сиракуз вошел македонский флот, который привез небольшое людское подкрепление и известие о начале штурма Карфагена. Получив победное послание от Эвмена, Александр остался очень, доволен столь бескровным овладением такой сильной крепости как Сиракузы. Царь пожаловал всему войску и стратегу щедрые награды в виде разрешения выделить войску половины всей добычи взятой в городе.

Получив подкрепление, стратег оставил в городе сильный гарнизон во главе с Пифоном, а сам с основными силами поспешил к блокированному Агригенту. Здесь, под стенами последней вражеской твердыне на острове произошел совет двух стратегов о дальнейшем ведении войны.

Агригент был очень сильной крепостью, взятие которой привело бы к большим потерям среди македонцев. Вмести с тем, стоять в осаде большому количеству солдат не было особого смысла и резона. Поэтому, царские полководцы решили вновь поделить свое войско, для исполнения дальнейших замыслов своего монарха. Эвмен отдавал Птоломею всю конницу и фалангу, оставляя себе гоплитов и пельтеков. Вместе с греками, кардиец оставался блокировать осажденных пунов, до падения Карфагена, что автоматически приводило бы к сдаче Агригента. Птоломей же, отправлялся через пролив в Италию, где вместе с Кратером воплощал в жизнь замыслы царя по полному подчинению македонскому влиянию Великой Греции.

Кратер в Лукании тоже действовал успешно. Навязав луканцам выгодное ему условие мира, он проводил успешные рейды своего войска по всей области, в поисках нужных ему людей. А преследовал он их не только в Лукании, но и за ее пределами со всей рьяностью и настойчивостью. И так он этим увлекся, что сгоряча занял, совершено чужой город Метапонт, несмотря на резкие протесты его жителей.

От былого внимания и учтивости к свободным гражданам Великой Греции, у македонского стратега в раз ничего не осталось. Собрав возмущенных жителей города и потрясая жезлом власти, стратег объявил, что отныне они все подданные македонского царя. А кто не согласен быть поданным великого монарха может покинуть город со всем своим скарбом. Правда он забыл сказать, что при этом стража на воротах могла пограбить выезжающего, но это право пустяки, когда вершиться история.

Тарент высказал резкое несогласие с действиями Кратера и направил послов к царю Александру с требованием наказать зарвавшегося стратега и очистить вольный город от иноземного гарнизона. Так в ожидании ответа прошла долгая зима и наступила весна, которая в лице специального царского посланника Птоломея принесла новости.

Македонец известил благородное собрание свободных граждан, что некогда великого Карфагена пал под ударами армии Александра, а так же просьбу македонского царя к тарентийцам, который просил не спешить в решении столь важного вопроса и отложить его рассмотрение до самоличного визита монарха. От такой тонкой наглости весь совет Тарента пришел в ярость и поспешил объявить царю Александру войну, несмотря на полученные известия. На собрании раздавались голоса о необходимости захватить в заложники посла Птоломея, но это решение с гневом было отвергнуто большинством, ведь Тарентом управляла демократия.

Как показало время, этот жест был совершенно напрасным, ибо уже через пять дней, у ворот города стояло мощное македонское войско во главе с Кратером и Птоломеем. Вышедшему на битву войску, македонцы в полной мере продемонстрировали свою силу и умение бить врага. Вступив в схватку с фалангой, греческие гоплиты сполна оценили на себе силу удара и длину знаменитых сарис, меткость пельтеков и с удивлением обнаружили у себя в тылу вражескую конницу, которая опрокинув кавалерию тарентийцев, ударила в тыл.

Греки моментально сломали строй и бросились бежать, яростно отбиваясь от висящих, на их плечах македонских кавалеристов. Был большой соблазн, что они смогут ворваться в город вместе с беглецами, но этого не случилось. Караульные заранее заприметили врага, закрыли ворота и ударили по македонцам из всех самострелов и баллист. От этого, вражеская конница понесла наиболее ощутимый урон, чем за всю битву. Отойдя от стен, они позволили недобитым гоплитам войти в город. Началась осада.

Тарентийцы зорко наблюдали со своих стен за поведением врага, утешая себя тем, что у неприятеля нет осадных машин и поэтому штурма можно не бояться. Пользуясь отсутствием морской блокады, греки отправили свои посольства с просьбой о помощи во все свободные греческие города, италикам, этрускам и римлянам. Хитрые купцы были согласны на любые условия, лишь бы была оказана военная помощь.

Но не дремал и Птоломей. Оставив Кратера осаждать тарентийские стены, он вновь окунулся в дипломатические переговоры с многочисленными племенами, населяющими юг Италии. Всем им он предлагал выгодный союз городов по типу сицилийского или греческого, под эгидой македонского царя. Этим он сводил, на нет все просьбы Тарента и его ухищрения найти себе нового заступника.

Пока Птоломей ораторствовал, Кратер с тоской глядел на стены Тарента. Он действительно не мог штурмовать городские стены, так как, не имел осадных машин. Но как это часто бывает, не сила покорила Тарент, а его сгубила измена, поселившаяся в сердцах его некоторых граждан.

Один из жителей города Филон, человек очень высокого о себе мнения, но которого не оценили в полной мере власти города, решил, что пришел его звездный час прейти на сторону Александра. И не просто перейти, а преподнести ему сам город. Уговорив караульного, он под видом ночной охоты, сумел покинуть город и отправился напрямую в лагерь македонцев.

Там он обратился к Кратеру, который с восторгом принял его. Быстро сойдясь в цене, они ударили по рукам и Филон, со счастливой душой отправился обратно. Для того, что бы, никто не заподозрил молодого человека, Кратер приказал дать Филону большого оленя, недавно убитого на охоте. Богатая добыча поразила сторожей, особенно когда охотник согласился отдать им часть своей добычи.

С тех пор Филон пристрастился к охоте. Очень часто стал он уходить в ночь и почти всегда приносил добычу, которой честно делился с караульными. Доверие стражи к удачливому охотнику было очень высоким, и они открывали калитку по первому его свисту. Македонцы в это время стояли в одном дне пути от города и не предпринимали активных действий, что бы греки ничего не заподозрили.

Получив весть о полной готовности Филона, Кратер выделил семь тысяч человек воинов, которые затемно вышли из лагеря, убивая всех на своем пути, что бы сохранить тайну своего выхода. Засветло они дошли до укромного места, где затаились. В это же время по всем полям и окрестностям города начали двигаться скифы, создавая своими действиями, что орудуют мародеры или грабители. Это отвлекло внимание осажденных, думающих, что Кратер далеко.

С наступлением темноты македонцы приблизились к Таренту. Проводником шел сам Филон вместе с носильщиками, которые несли тушу кабана. По условному свисту Филона, караульный открыл калитку и впустил охотников с их добычей. Пораженный видом огромной туши, он склонился над кабаном, уже мысленно деля его на части, при этом, совершенно не обращая внимания на стоящих рядом с ним людей.

Воспользовавшись этим, Филон в одно мгновение пронзил его тело своей рогатиной. В тот же момент ворвались двадцать воинов, которые перебили остальную стражу, взломали ближайшие ворота и впустили остальных.

Как только ворота открылись, Кратер ввел свою пехоту, которой было приказано идти на рыночную площадь. В полной тишине продвигался отряд через спящий город. Возле рыночной площади стояла казарма, окружив которую, македонцы начали избиение спящих солдат и горожан. В один миг город проснулся от крика, и звона метала. Жители в страхе выбегали на улицы и попадали под македонские мечи и копья. С криками и стонами они вновь убегали домой, в ужасе не смея более выйти на улицу снова.

Гоплиты, застигнутые врасплох в своей казарме, не смогли оказать должного сопротивления. Ничего, не поняв со сна, многие из них были убиты, другие бежали без оружия и доспехов. Эту ночь горожане запомнили надолго. Когда встало солнце, глазам людей предстали тела убитых и македонские доспехи, в городе был Кратер. Как бы приветствуя Гелиоса, за стенами затрубили македонские трубы, это прибыла основная армия. Всю ночь солдаты шли быстрым маршем и к утру смогли достичь города.

Остатки гарнизона засели в маленькой крепости, закрывавшей выход кораблям из внутренней гавани, но македонцы не торопились ее штурмовать. Они быстро навели порядок в городе, заставив греков выплатить хорошие деньги, под угрозой всеобщего грабежа. Кратеру не нужны были сложности до прихода Александра, и он был особенно добр к побежденному противнику.

Глава X. Конец «Великой Греции».

Александр покидал Африку с чувством полностью исполненного дела. Самый сильный из его соперников повержен и уже никогда не сможет встать на его пути. Заключив дружеский союз с Сифаком, царь сразу распространил свое влияние на весь север Африки от гор Атласа до самых Геракловых столбов. Александру очень хотелось сесть на корабль и поплыть вдоль побережья к этим природным вратам, за которыми находилось неизведанное. Прибывший к концу осады Нефтех, нашел много интересного в уцелевших архивах карфагенского сената и купеческой гильдии. В них содержался уникальный материал, касавшийся морских путей уходящих за эти таинственные ворота. Однако столь бурно развивающиеся дела в Сицилии и Италии, вынудили монарха отложить эту мечту на дальнюю полку.

Прощаясь с Пердиккой, царь вдруг осознал, как много оказывается, он значил для самого монарха, незаметно заняв в душе Александра место покойного Гефестиона. Устроив стратегу, пышные прощальные похороны, царь потребовал от Нефтеха его постоянного присутствия, в своем походе пытаясь тем самым компенсировать свою потерю близкого и верного друга.

Назначив управляющим новых земель Аминту, Александр устремился в Сицилию, откуда уже пришла радостная весть о падении Сиракуз. Царь очень обрадовался столь быстро разрешившейся проблеме, так как опасался, что этот сильный город будет сидеть в теле его дел долгой и нудной занозой. Удалив ее, македонец фактически получал весь остров с его житницами пшеницы и другими многочисленными продуктами.

Из Утики, корабли Неарха перевезли на остров не только всю македонскую рать. К ней прибавилась нумидийская конница и иберийские наемники, которых царь решил использовать как вспомогательную силу в своем дальнейшем походе в Италии.

Едва высадившись на остров, Александр сразу с головой окунулся в текущие дела. В наспех разбитом лагере он принял делегацию городов острова, на которой полностью подтвердил подписанные ранее, от его имени соглашения, Птоломеем и Эвменом.

Всем города острова, за исключения Сиракуз, царь оставлял их законы, налагая на них обязанности, прописанные в союзнических обязательствах. Сиракузы, переходили в полную македонскую юрисдикцию, навсегда утратив свою независимость. Ту же участь, Александр уготовил и Агригенту, объявив город своим личным врагом от которого он примет только полную капитуляцию.

Услышав столь жесткий вердикт, греки очень обрадовались своему предвидению и своевременное признание власти македонца. Сидевший в осажденном городе Гимилькон был в панике. Карфаген пал, и он был полностью предоставлен сам себе. Эта трагедия полностью выбила пунийца из привычной колеи жизни. И хотя часть беглецов из Сената нашла прибежище в Новом Карфагене, и слало Гимилькону свои приказы и распоряжения, тот вяло реагировал на все происходившее.

С момента падения столицы, он теперь совершенно не видел цели, ради которых предстояло бороться. Сбежавшая в Испанию кучка предателей и трусов, по глубокому убеждению полководца не имели морального прав требовать от него чего-либо. Гимилькон вел с ними переписку скорее автоматически, чем по убеждению и согласию повиноваться им.

Подобное настроение передалось от начальника воинам, которые воевали только ради сохранения своей жизни. Большинство из них было наемниками, способных в любой момент могли переметнуться к Александру. Поэтому, желая удержать их от неверного шага, Гимилькон разрешил им перебить самых богатых людей Агригента и поделить собой их имущество и жен. Этим шагом он окончательно привязал наемников к себе и избавился от возможности заговора со стороны местной знати.

От скорого разгрома со стороны осаждавших город сицилийцев, пунийцев спасало хорошо защищенное расположение города и отсутствие осадных машин. Это оттягивало окончательное решение пунийского присутствия на острове, но с прибытием Александра все изменилось. Стоя на стене города, Гимилькон отчетливо видел, как огромная масса македонских солдат заполняет все пространство перед крепостью. Любому наблюдателю становилось ясно, что за город взялись всерьез. Неарх полностью блокировал порт, безжалостно топя всевозможные суда, суденышки и даже лодки посмевшие покинуть осажденный город. Осажденные сразу подтянули животы, поняв, что отныне им придется голодать.

- Что ты думаешь Неарх по поводу осады - произнес Александр, сидя на простом стуле в своем походном шатре. Час назад он опросил своих стратегов и теперь желал выслушать мнение морехода с глазу на глаз.

- Крепость сильная, но голод и нужда будут лучшими орудиями по ее взятию.

- Как долго это продлиться?

- По моим прикидкам, Агригент сможет продержаться максимум два месяца.

- Увы, дорогой Неарх, я не могу так долго ждать. Если бы дело касалось одной Сицилии, то я мог ждать бы и год, но Птоломей с Кратером затевают большое дело. Его главным призом является Великая Греция и поэтому мне надо спешить.

- Ты неспроста пригласил меня государь одного. Что хочет предложить моим морякам твой военный гений? - хитро прищурившись, спросил критянин. Улыбка царя подтвердила его догадку.

- Кое-что я, кое-что подсказал Нефтех, напомнив былую славу индийского похода. Как близко могут подойти твои корабли к стенам Агригента?

- Если ты о высадке солдат, то я здесь уже думал и должен признаться тебе Александр безнадежная эта затея. Мол, надежно перекрыт цепями, возни с которыми будет ой как много, да и толку мало. Пробив проход, мы потеряем много времени, и пунийцы уже будут ждать нас. Войдя в бухту и высадив солдат, мы потеряем фактор внезапности, с помощью которого мы в основном и брали города индов. К тому же порт надежно прикрывает мощная стена с очень маленьким промежутком свободного пространства. Солдат на нем перебьют в два счета, стоя на гребне стен. Нет взять Агригент можно голодом или изменой.

- Хватит с меня Сиракуз и Тарента, после них уже многие говорят, что царь Александр разучился брать крепости как честный воин.

- Ну, это кто говорит. Те, кто сами не взяли ни одной крепости. Я лично считаю, что все способы хороши и важен лишь результат – воскликнул критянин и вскочил с места и заходил по палатке.

- Успокойся, – миролюбиво сказал царь, – я никого не хотел упрекнуть. Да победа важна, но я о другом. Не стоит, ли нам отойти от ставшего привычным шаблона по высадки солдат. Может стоить несколько, изменить условия и тогда крепость можно будет взять с моря.

- Не понимаю тебя государь - признался мореход.

- Покойный Пердикка внес предложение с перекидными мостками для борьбы против карфагенян на море. А если расширить их применение?

- То есть ты хочешь, что бы эти мостки мы сбрасывали на крепость – удивленно произнес наварх.

- Совершенно верно! Поэтому я и спросил тебя, как близко ты можешь подвести свои корабли к стенам крепости. Сбросив штурмовую лестницу с корабля и под прикрытием стрелков, солдаты свободно взойдут на стены города.

- Ты гений Александр! - восторженно воскликнул Неарх. - Позволь мне отдать приказ о начале штурма.

- Город твой Неарх – милостиво произнес властитель довольный столь хорошим завершением беседы. Мгновенно уловив новый замысел, критянин уже мчался к флотилии, на ходу обдумывая свои приказы.

- Ты был прав Нефтех - сказал Александр, как только критянин покинул его палатку.

- Неарх моментально уловил суть задачи, и теперь сам доведет ее до логического завершения.

- Кого ты думаешь поставить во главе десанта, государь.

- А, что это столь важно? Можно поставить Селевка, можно Эвмена, а можно Эврилоха.

- Я бы порекомендовал Деметрия, государь. Он жаждет воинских подвигов под твоим руководством. Сейчас ты его кумир и это следует использовать. Выполняя твои приказы, сын Антигона привыкнет подчиняться тебе и в дальнейшем будет полностью в твоей воле.

- Что-то ты говоришь загадками, жрец. Выкладывай, что у тебя против него.

- Против него нет, а вот отца его, стратега Антигона я очень опасаюсь – вкрадчиво произнес Нефтех и Александр тотчас недовольно дернул щекой и отвернулся. Владыка Ойкумены не любил намеки на заговоры за его спиной.

- Что ты имеешь против него? – раздраженно бросил он египтянину.

- Только свои предчувствия, - смиренно произнес тот. – Антигон единственный из старых стратегов у кого есть на тебя обида, и кто может причинить тебе серьезное беспокойство.

- И только? – несколько разочаровано спросил монарх, но египтянин хорошо слышал то, что не было сказано.

- Нет, еще есть смутные намеки, в которых я не могу быстро разобраться.

- Так разберись и доложи.

- Не изволь беспокоиться повелитель, все будет сделано как можно быстрее – поспешно заверил Нефтех и по кивку царя покинул его палатку.

- Все-таки хорошо, что рядом есть преданный человек, который не будет спать, когда ты спишь, и не будет праздно отдыхать, пока ты развлекаешься - подумал про себя Александр, глядя в спину уходящему жрецу.

Неарх рьяно взялся за дело и вскоре в строгой секретности, царские плотники уже колотили особые штурмовые лестницы, к которым кузнецы уже выковали особые крюки. Для полной свободы рук Неарха, царь решил организовать отвлекающую атаку, которую поручил наемникам.

Откровенно презирая предателей, он спешил избавиться от людей уже предавших раз своего хозяина. Во главе них, Александр поставил стратега Селевка, чья звезда стала стремительно восходить после смерти Пердикки.

В назначенный день, македонские баллисты и катапульты начали обстрел стен крепости, убивая людей, снося зубцы стен, заставляя все живое прятаться, прочь на время обстрела. В то же время, корабли Неарха курсировали вблизи стен порта, отвлекая на себя внимание Гимилькона. Суда подходили на выстрел из баллисты, но не обстреливали и не пытались прорваться через заграждение из цепей. Понаблюдав за ними, Гимилькон пришел к выводу, что корабли намерено, отвлекают на себя, его внимание от чего-то важного. Когда стратегу донесли, что македонцы пошли на штурм, пуниец тут же приказал снять людей с обращенных к морю стен, оставив лишь сторожей возле мола.

Наемники с лестницами яростно атаковали стены города, получив обещание царя отдать его на их разграбление. Пунийцы смело защищались, кормя атакующего противника вместо золота и серебра, железом и кипятком.

Как только Неарх получил сигнал от Александра, корабли сразу прекратили свое движение и разом устремились к пустым стенам. Выбрав участок стены, нависший над морской гладью, триеры встали впритык к нему и на стену разом обрушились штурмовые лестницы.

Тех немногих защитников, что еще охраняли стены, смел залп лучников, принявшихся методично зачищать гребни штурмуемых стен. Солдаты дружно полезли на стены, открывая в осадной истории её новую страницу. Высадив десант, триеры уходили прочь и на их место подходили другие, пополняя число штурмующих воинов. Двигаясь по стене, македонцы свободно достигли основных ворот и, перебив стражу, взломали их. В тот же момент, Неарх принялся прорывать заграждения у мола и после этого свободно высадил оставшихся воинов. Судьба Агригента была решена.

Когда до Гимилькона дошли известия о действиях врага, он сначала не поверил этому. Однако звон оружия у себя в тылу и воинственные крики македонцев, быстро убедили его в правоте услышанного. Охваченный отчаянием и полной безысходностью своего положения, пуниец выхватил меч и ринулся в самый круговорот схватки, с надвигающимися со стороны моря македонцами. Отчаянно сражаясь, он пал под мечами солдат Деметрия. Зажатые с двух сторон, наемники начали дружно сдаваться, как только увидели гибель своего командира.

Агригент пал к ногам Александра, завершив тем самым полное покорение царем Сицилии. Заняв город, македонцы уже не сильно церемонились с его жителями, объявив их рабами македонского народа. Многие обращались за милостью к царю, но монарх был не приклонен. Судьба противников македонцев должна была быть ясным примером для всех остальных вольнолюбивых греков Сицилии и Италии.

Отпраздновав победу, Александр через два дня отдал приказ войску выступать к Регию, не желая более оставаться на острове. К этому его подталкивали письма Кратера и неуемное желание быть всегда на острие атаки.

Неарх получив очередную награду, уже вел свои корабли к Таренту, который отныне должен был стать основной базой македонского флота на этот период войны. Единственная остановка его кораблей была Мессана, где они должны были помочь Александру переправить в Италию его войско.

Стояло уже знойное южное лето, когда македонские солдаты во главе с царем, вступил на итальянскую землю. Регий встретил их с цветами и покорностью. К только что высадившемуся монарху была отправлена делегация лучших горожан, с приветствием и желанием присоединиться к новому союзу греческих городов, который уже создал Птоломей.

Кроме Лукании и Калабрии к нему еще никто не присоединился, но стратег правильно считал, что это только начало. Прибытие Александра было лучшим аргументом агитации для вступления в него. Продвигаясь по Бруттии, македонец принимал делегации одного города за другим, униженно просящие монарха принять их во вновь созданный союз.

Единственный город, который отказался признать своих послов к Александру, был Кротон. Македонцы простояли у его стен около двух недель, демонстрируя силу и мощь царского войска. С тоской смотрели кротонцы, как враги топчут их посевы и разоряют сады. Став большим лагерем, Александр приказал готовиться к штурму, дав жителям города небольшую отсрочку.

На глазах у изумленных жителей, македонцы собрали свои баллисты и провели пробные выстрелы своими огненными снарядами, в качестве цели избрав богатый приусадебный дом невдалеке от городских ворот. Строение загорелось с первого попадания, занявшись ярким пламенем от второго, и вскоре полностью заполыхало на виду у всех горожан. Этого было достаточно, что бы в Кротоне произошли перемены и своих прежних правителей со связанными руками кротонцы доставили в лагерь к македонцам. Не желая портить общую картину казнями, Александр приказал отправить их в Пеллу в качестве заложников от строптивого города.

Кратер, используя вынужденную задержку Александра в свою пользу, решил ускорить хлопоты Птоломея по объединению городов Великой Греции в единую лигу. С этой целью, он двинул основную часть своего войска в Кампанию, которая единственная из областей упорно не желала внимать доводам сладкоголосого Птоломея. Причиной тому были давние амбиции каждого из городов, претендовавшие на верховную власть в Кампании.

Птоломей полностью исчерпал все аргументы в своих переговорах, но упрямые кампанцы не желали ничего слышать о какой либо власти над собой. Кратер решил сочетать политику пряника и дубинки и без особых раздумий направил свои войска на кампанские поля. Бросив уговаривать упрямых жителей Кампании, Птоломей полностью переключил свои дипломатические усилия на самнитов. Эти гордые и храбрые племена, долгие годы воевали с Римом и Кампанией с переменным успехом. После неуступчивых и заносчивых кампанцев, Птоломей быстро нашел общий язык с Гелием Эгнацием и даже заключил оборонительный союз двух стран. Самниты, потерпевшие совсем недавно жестокое поражение от римлян, остро нуждались в сильных союзниках.

Тем временем, войско Кратера без особых хлопот подошли к Ноле и сразу взяли её в осаду. Данные действия нельзя было назвать осадой в полном смысле слова. Кратер лишь блокировал город, давая возможность кампанцам собраться силами и прийти на помощь осажденному городу. Действуя столь хитрым способом, македонец исходил из рассуждения, что лучше сразу разбить все вражеские силы, чем гоняться затем за каждым поодиночке. Кратер был полностью уверен в силе своих солдат, что не боялся играть в столь опасную игру с большими ставками.

Все вышло именно так, как он рассчитывал. Встревожась за судьбу Нолы, кампанцы быстро организовали свое ополчение и выступили из разных городов, имея одно направление Нолу.

Оповещенный скифскими разведчиками о прибытии противника, Кратер отошел от стен города на два дня пути, оставив возле города только легкие кавалерийские разъезды. Освободившись от римской зависимости благодаря восстанию самнитов, греки спешили показать любому противнику, что они сила, с которой стоит считаться. Основу прибывших сил составляли воины из Неаполя, Кум, Капуи и Велия. Старейшие греческие города, некогда возникшие из ионийских колоний, были полны желания, дать отпор македонцам.

Кампанцы быстро вышли к македонскому лагерю, стоявшему в открытом поле. Памятуя разгром луканцев, кампанские гоплиты очень опасались коварных засад, и были очень рады ровному и открытому пространству. На другой день после их прибытия, Кратер приказал выводить войска в поле. Под звук труб и барабанов, македонцы четко покидали свой лагерь, вызвав оторопь и испуг у противника. Греки в спешке забегали среди палаток, стремясь быстрее построиться перед битвой. Однако покидали они свой лагерь в относительном порядке, что заставило Кратера отказаться от применения против них, конной атаки.