Хроника Запада

Одномоментно с ним из рядов знати появился Нефтех одетый в своем обычном белоснежном одеянии. В руках у него была небольшая корзина тщательно закрытая цветастой тканью, которому предстояло исполнить тайный приказ Александра.

Рассчитав все до мелочей, оба торжественно поднялись на помост и заняли свои места. Вслед за ними, стали выходить жрецы, которые стали возносить молитвы богам в ознаменование завершения удачливого похода. Когда божье восхваление закончилось, со своего места поднялся Нефтех с корзиной. Одним взмахом руки он сбросил с нее покрывало и извлек из нее золотой венец.

- Благородный Гупта! – торжественно заявил царский посланник. – Согласно воле нашего великого царя Александра в знак твоей победы я назначаю тебя правителем Нубии. Правь честно и справедливо, что бы твои подданные чтили тебя за справедливость и боялись твоего праведного гнева, зная, что наказание твое будет неминуемо. Помни, что отныне ты представляешь в своем лице самого сына Зевса-Амона великого Александра, так не посрами его имя бесчестными поступками и помыслами. Преклони колено перед исполнением воли великого царя.

Войны взвыли от радости, услышав эту благодатную весть. Нубийцы смиренно приняли изменение в их судьбе, разом лишившихся всех своих надежд на освобождение.

В этой обстановке, жрец величаво возложил на склоненную голову индийца золотую корону, который перед отъездом ему специально вручил царь. Прекрасно понимая все, опасность пребывания столь одаренного человека в покоренной им Индии, Александр отправил Гупту в Нубию. Зная, что здесь он всегда будет чужаком и не будет подвержен идеям сепаратизмом. Так разделяя опасных для себя людей, царь собирался править долгие годы, извлекая из всего свою выгоду.

Потрясенный столь большим даром, индиец громко поклялся честно править во благо царя и его подданных. Вечером того же дня, новоиспеченный правитель Нубии дал пир по случаю принятия на себя венца правителя страны. Нефтеху было отведено почетное место рядом с Гуптой. Пируя с македонцами и нубийцами, жрец по достоинству оценил выбор царя. Сидя на пиру, Гупта уже думал о покорении Мероэ который остался без своих защитников. Уже на другой день, правитель подготавливал свою лучшую часть армии, для стремительного броска через пески на вторую столицу Нубии. Он настойчиво звал в этот поход Нефтеха, но жрец отказался. Закончив свою трудную и опасную миссию, он спешил отбыть вниз по Нилу на царской ладье несчастного Настасены, вместе с грузом первого нубийского золота для царя Александра.

Обратный путь в Александрию прошел без особых приключений и угроз для жизни плывущих. Караван с золотом прибыл в новую столицу Ойкумены вовремя и без потерь. Здесь египтянин узнал, что в его отсутствие царь Александр начал войну с Карфагеном, одним из главных противников в западном Средиземноморье.

Глава IV. Новые замыслы потрясателя Вселенной.

Приятно и спокойно было на душе у Александра, когда он сидел на затененной балконе своего дворца, планируя и выверяя план своей будущей компании. Застывшие у дверей, ведущих на балкон подобно статуям, воины с обнаженными мечами, надежно ограждали царя от повседневной суеты его огромного государства.

В эти судьбоносные минуты, македонскому царю, никто не был нужен. Все помыслы по проведению Большого Западного похода были давно отшлифованы и прочно покоились в его голове, покорно дожидаясь своего часа. Все нужное для их удачной реализации хранилось в большом шкафу, стоявшем в соседней с балконом комнате.

В нем лежали многочисленные карты, а также свитки папируса со специальными пояснениями, составленные для Александра его советниками и помощниками, по тем вопросам, что его интересовали.

Расстелив на столе карты и разложив нужные ему папирусы, великий царь выстраивал план будущего похода, определял своим полководцам их цели и задачи в грядущей большой войне.

С каждым годом былые соратники, с которыми он начинал Большой Восточный поход, становились, все менее удобны для владыки. Они уже в полной мере утолили свою жажду военной славы и богатства и теперь, в тайне друг от друга желали получить немного личной власти. Обрести свой лакомый кусочек среди обширных владений царя Александра, а ещё лучше верховную власть.

Об этом доносили тайные соглядатаи, об этом постоянно писала его мать Олимпиада, предупреждал Аристотель, об этом догадывался он сам. Смерть отца, предательство Линкестийца, заговор Филоты и пажей, все можно было объяснить и списать на происки коварных врагов в лице персов и родовой аристократии. Однако последующие события показали, что это далеко не так. Бунт на берегах Инда стратегов Кена и Мелеагра. Отравление Гефестиона и попытка Антипатра выбрать другого царя, заставляли Александра по-иному смотреть на своих соратников, вместе с которыми было одержано много славных побед и свершено подвигов.

После возвращения из похода в Аравию, друзей для Александра больше не было. Последний человек, которому он доверял, как самому себе был Гефестион. Всё остальное близкое окружение было отнесено к разряду нужных, но заменимых людей.

Собираясь с ними на советы или собрания для решения очередного государственного вопроса, царь со скрытой усмешкой замечал, как его стратеги пытаются занять место Гефестиона, пихая друг друга при этом локтями.

Следуя советам Аристотеля, Александр поощрял эту конкуренцию своих полководцев, наличие которой позволяло не опасаться, что они войдут в тайный сговор между собой. Пока старые поденщики будут заняты выяснением отношений между собой, царь исподволь готовил им замену.

Единственный, кому великий правитель никак не мог найти замену, был Нефтех. Гадателей и пророков вокруг его трона было пруд пруди, но зачастую они либо счастливо угадывали события, либо попадали пальцем в небо. Тогда как предсказания сделанные египтянином имели свойство неизменно сбываться.

Сдержанность, подчеркнутое стремление всегда держаться в тени и ждать когда его позовут, импонировали Александру. Однако то, что со временем этот человек стал обладателем слишком многих царских секретов, не предназначенных для посторонних ушей стало беспокоить монарха.

Кроме того, с некоторых пор, Александр стал побаиваться предсказаний Нефтеха. Пока, они полностью совпадали с планами и намерениями царя, и все было хорошо. Но Александр не исключал возможность того, что в один прекрасный момент, Нефтех исторгнет из уст сестер Мойр предсказание о крахе его начинаниям, а это было для него равноценно катастрофе. Великий царь легче переносил измену или утрату близких ему людей, временные военные неудачи, чем изменение или отказ от своих тайных планов.

По этой причине, он решил не брать с собой в поход на Карфаген Нефтеха, предпочтя оставить его в Александрии. На данном этапе, человек который слишком много знает, был ему не нужен.

Но не только от своих стратегов стал отдаляться македонский властитель. После его переезда из Вавилона в Александрию он стал создавать барьер между собой и простыми воинами, чьими руками он получил свою огромную власть и богатство.

Отныне ему не было нужно воинское собрание, которое согласно македонским законам выбирало царя – лучшего из равных, по своим правам наследникам или представителей знати. Отныне все должны будут подчиняться его законам, его воле, великого царя, самодержца и сына Зевса. И его женитьба на Эвридики была важным шагом в этом начинании.

У великого царя давно созрела идея создать свой свод законов, на подобии легендарного кодекса вавилонского царя Хаммурапи. Многое уже было сделано, но поставить в этом деле точку, ему как всегда мешала очередная война, очередной поход.

К войне против Карфагена, являвшимся самым главным его противником в борьбе за Западное Средиземноморье, Александр готовился давно и весьма основательно. К этому, все ещё недобитому союзнику персов, активно вредившему сначала грекам, а затем македонцам в обмен за золотые «дарики», у Александра были свои счеты.

Прочитав массу различных документов и вдумчиво проанализировав их содержания, великий царь пришел к следующей оценке своего противника.

Стоявший во главе Карфагена совет олигархов создал хорошо отлаженную машину по порабощению и уничтожения всех тех, кто имел несчастье граничить с ним или соперничать в торговле и торговых интересов государства пунов.

В распоряжении Карфагена всегда имелась хорошо оснащенная и хорошо вооруженная армия, состоящая из иберийских, ливийских, галльских и греческих наемников. Морской флот, создававшийся карфагенянами в течение ряда столетий не без оснований, считался самым лучшим флотом во всей Ойкумене.

Он позволял пунийцам, самыми первыми проникать в любые неизведанные районы мира, первыми основывать фактории или города, и в случаи необходимости безжалостно уничтожать своих торговых противников, посмевших сунуться в новые земли.

Одним словом это был коварный и опасный зверь, борьба с которым предстояла не на жизнь, а насмерть. Но не только одни сильные стороны Карфагена сумел увидеть Александр во время своих уединенных размышлений на балконе своего дворца.

Острый ум македонца, заметил наличие одного существенного изъяна, который основательно портил благополучный фасад торговой империи пунов.

У карфагенян все хорошо шло и работало, когда им противостоял слабый, не обладавший равной по силе и крепости армией и военным флотом противник. Когда они сталкивались не с равным, а даже чуть слабым, чем они врагом, пунийская машина давала явные сбои.

Так при явном военном превосходстве, карфагеняне не смогли сломить сопротивление греческих городов в Сицилии. После длительно и кровопролитной войны, они были вынуждены довольствоваться разделом острова на сферы влияния с Сиракузами и Афинами.

В борьбе же за Южную Италию, пуны терпели жестокое поражение от греческих полисов во главе с Тарентом и этрусками. Заключив военный союз между собой, они нанесли карфагенянам ряд ощутимые поражения, заставив на время отказаться от земель «Великой Греции».

Конечно же, в борьбе с этими врагами карфагеняне тоже имели ратные успехи и победы, но ни одна из них не помогла им добиться окончательной победы. В качестве средства способного переломить ситуацию в свою пользу в этой затянувшейся войне, карфагеняне видели временный военный союз с Римской республикой.

Быстро прогрессирующая, основанная изгнанниками из Альба-Лонги, она была непримиримым врагом этрусков и италиков, ведя с ними постоянные воины. Подобно своим бывшим союзникам персам, карфагеняне намеривались устранить своих главных врагов чужими руками. В совете олигархов этот вопрос обсуждался неоднократно, и все упиралось в отступные, которые они были готовы заплатить римлянам.

Наличие у карфагенян давних и застарелых конфликтов с греческими полисами было очень выгодно для Александра. Обладая огромными финансовыми средствами, ему ничего не стоило обострить ситуацию и выступить в качестве третейского судьи, до поры, до времени скрывая свои намерения.

После недолгого размышления, где следует создать этот конфликт, который оттянет на себя часть сил армии пунов охраняющих Карфаген, царь выбрал Сицилию. Даже после заключения договора о разделе острова, угли вражды продолжали тлеть, и достаточно было легкого дуновения ветерка, чтобы вспыхнул пожар новой войны.

Миссию этого ветерка, Александр без колебания поручил стратегу Эвмену. Кардийцу было легче сговориться с греками о создании военного союза греческих городов Сицилии против пунов, чем любому другому посланнику македонского царя. Фактор национальности ещё никто не отменял.

Быстро определившись со способом нейтрализации сухопутной армии карфагенян, Александр долго ломал голову над проблемой флота пунийцев. Решение перетянуть македонские корабли из Красного моря в Александрию по каналу Дария и пополнить их новыми кораблями не гарантировало успех в грядущих сражениях на море.

С момента основания города, именно флот был той ударной силой африканцев, что позволил Карфагену из заштатной колонии превратиться в великую державу. Пунийские мореходы имели богатый опыт в морских сражениях и могли доставить македонцам массу неприятностей при высадке и осаде Карфагена.

Создать за короткий срок равных им мореходов, было невозможно. Александр и Неарх это прекрасно понимали, но как не пытались найти достойный вариант решения этой задачи, у них ничего не выходило. В любом случаи флот противника оказывался сильнее флота царя, что ставило под угрозу план всей кампании.

Как это часто бывает, помощь пришла оттуда откуда её не ждали. Во время обсуждения предварительных наметок, Пердикка предложил неожиданное, но многообещающее решение, которое очень понравилось Александру. Ход был нестандартен, и можно было ожидать, что он застанет врасплох карфагенян, привыкших к классическому виду ведения морского сражения.

Свою действенную лепту в его разработку внес Птоломей, но воплощение этой новаторской идеи было поручено Пердикке. В нем, в отличие от Птоломея было больше страсти угодить царю. Своему старому соратнику, Александр поручил иное направление, решив использовать его разносторонние таланты на дипломатическом поприще.

Птоломей должен был направиться в провинцию Киренаику, прикрывавшую подступы к столице карфагенян со стороны ливийского побережья. Этот осколок персидской империи долгое время жил сам по себе и теперь настала пора прибрать его к рукам.

Дело было не очень сложным. Несколько месяцев назад, руками тайных агентов царя был устранен спартанец Фиброн. Этот командир наемников Гарпала, после смерти своего нанимателя захватил власть в Киренаики и установил там жесткую тиранию. Смерть тирана вызвало бурное ликование у местных греков и от Птоломея требовалось убедить их заключить с Александром почетный союз, чтобы город вновь не был захвачен новым тираном.

Другого своего старого соратника Кратера, Александр решил отправить в Эпир. Откуда ему следовало перебраться в Южную Италию для наказания луканцев, виновных в гибель его родного дяди Александра, царя эпирского. Кровная месть, пусть даже запоздалая на десять с лишним лет, был идеальный предлог для нахождения македонских войск в Лукании.

Их появление там, было прекрасным рычагом давления на местных греков, которые должны были оказать помощь македонскому царю в предстоящей войне с Римом. Это был второй основной соперник Александра в предстоящей войне.

Македонскому царю, было, достаточно ознакомится с историей этого города, чтобы увидать в римской республике опасного для себя конкурента. Читая доклады тайных осведомителей, Александр отдавал должное хватке римского сената и народных трибунов, под управлением которых, Рим и римский народ уверенно шел к завоеванию всего полуострова. Для этого была создана армия, уверенно одерживающая победы над своими многочисленными, но разрозненными врагами.

К моменту начала большого похода, внутренняя обстановка благоприятствовала планам македонского царя. Легионы римской республики были по рукам и ногам связаны своей очередной войной с самнитами и этрусками. Удар со стороны недавно замиренных италиков, вкупе с выступление пусть даже одного из городов «Великой Греции», мог стать тем самой соломинкой, что сможет переломить хребет молодому и агрессивному хищнику с семи холмов.

Кто поднимет италиков на борьбу с Римом, этот вопрос пока оставался без ответа, но чем больше Александр думал над ним, тем тверже приходил к убеждению, что дело это следует поручить лучше Птоломею, чем Эвмену.

И дело было не в том, что старый друг был умнее и обаятельнее бывшего личного секретаря. В этом случае, царю, было выгодно иметь переговорщика македонца, человека из близкого к Александру круга, но не грека. После многовековых общений с обитателями греческих полисов, италики относились к любому греку с предубеждением.

Таковы были черновые наброски Большого Западного похода. Так виделось будущее великому полководцу из Александрии, с затененного балкона загородного царского дворца. У дверей которого, стояли воины с обнаженными мечами, готовые убить каждого кто посмеет потревожить их повелителя в неурочный час.

Оставалось лишь воплотить планы в жизнь и это воплощение происходило, мало заметное для посторонних глаз.

Раньше всех из когорты царских полководцев, покинул Александрию стратег Кратер. На быстроходном корабле он отправился в Эпир, где его уже ждала небольшая армия во главе с Лисимахом.

В её составе были молодые македонцы, эпироты и фракийцы, собранные под знамена дома Аргидов по приказу регента Птоломея сразу после окончания Афинской войны. Созданная как резерв на случай новых беспорядков среди греческих полисов, она пригодилась для иной цели, кровной мести за смерть царского родственника, эпирского царя Александра.

О своем намерении отомстить луканцам за гибель дяди, Александр говорил много и часто на больших пирах или при публичном рассмотрении государственных дел.

Для того, чтобы скрыть свои замыслы от посторонних ушей, коих в Александрии было в избытке, царь устроил торжественные проводы Кратера. На глазах купцов и посланников иностранных государств, Александр дал стратегу наказ, строго спросить за смерть Александра Эпирота, только с тех луканских племен, что были причастные к его гибели. С остальными было приказано не вступать в боевые действия, а если с ними возникнут конфликты, то решать их следует исключительно мирными путями.

Получив столь ясный и недвусмысленный приказ, стратег клятвенно заверил царя, что будет строго его выполнять и отступит от него только в крайнем случае. Когда ему или его солдатам будет угрожать смерть.

Александр остался доволен этим спектаклем, что должен был на время скрыть истинные намерения царя относительно Италии. Пусть её обитатели, думают и говорят о причудах александрийского владыки, решившего заняться запоздалым возмездием.

Другой такой же спектакль, был разыгран чуть позже, когда Александр отправлял в поход на нубийцев войско под командованием Чандрогупту. Но в этом случаи лейтмотив был иным.

Никто особенно не скрывал, что главной целью похода были нубийские золотые рудники. Однако, собранное в Александрии войско, по своей численности заметно превышало нужное для такого похода количество солдат. Поэтому, было объявлено, что захват Нубии – это только первый этап, большого похода на юг.

Вслед ушедшему на юг стратегу Гупте, в скорое время пойдет и сам Александр. Он намерен дойти до самых южных гор, где живут счастливые эфиопы и в таинственных пещерах, берет свое начало божественный Нил.

Поход предстоял трудный и опасный, поэтому царь лично наблюдает за тренировкой своих воинов, которым предстоит шагнуть на самый край Ойкумены.

Александр действительно принимал самое действенное участие в подготовке к походу. Часто устраивал смотры воинов, спрашивал солдат, знают ли они как вести себя в условиях жаркой пустыни и горах. Проводил совещание с географами, требуя от них все новых и новых сведений о стране эфиопов и одновременно, внимательно следил за положением дел в Кирене и Сицилии.

Тайные «пташки» в виде купцов, исправно доносили македонскому царю о самых последних новостях во всех уголках Западного Средиземноморья. И вести принесенные ими ласкали слух Александра.

В Киренаике местные жители были готовы отдаться под руку великого царя. Требовался лишь публичный знак внимания и уважения со стороны Александра и для его свершения, в Кирену был отправлен Птоломей.

Также благоприятствовало для царских замыслов и положение внутри Сицилии. После взятия македонцами Афин и сведения его роли как главного полиса Греции, города Сицилии, находившиеся в сфере интересов афинян, оказались на перепутье.

Карфагеняне уже начали зариться на них, но быстро прибрать к рукам оказавшееся «бесхозное хозяйство» не позволяла война, которую пуны вели с племенами Иберийского полуострова. Многочисленные и разрозненные между собой, они были лакомой добычей для карфагенян, медленно, но верно продвигавшихся от побережья вглубь полуострова.

Греки были не против, заключения военного союза с Сиракузами, на взаимовыгодных условиях, но главный город Сицилии переживал сложные времена. После смерти правителя Сиракуз Тимолеонта, в городе началась борьба за власть между местными олигархами. Все это свело на нет значимость Сиракуз среди остальных городов полисов Сицилии и потому, союз с Александром, был для греков благом.

Конечно, свободолюбивые греческие полисы не хотели становиться частью огромной македонской империи и проводивший переговоры Эвмен ни словом не обмолвился об этом. Хитрый кардиец, больше говорил о греческой солидарности против «варваров» пунов и этрусков. Великий царь по его словам, был рад оказать помощь своим соотечественникам эллинам, в обмен на разрешение царским кораблям пользоваться греческими гаванями.

И чтобы слова не расходились с делом, он был готов прислать небольшую армию во главе с Эвменом, чтобы успокоить карфагенян. В состав этой армии в основном входили греческие наемники и пельтеки. Большего, по мнению Эвмена не требовалось, и греки были согласны с ним.

Кардиец уже готовился к отплытию на Сицилию, но быстроходный корабль, прибывший из Кириены, все переиначил. Получив условный знак от Птоломея, что все готово к захвату города, Александр приказал выступать.

В тот же день тысячи воинов стали грузиться на корабли, порядком истомившиеся от стояния на рейде Александрии. Но вместо того, чтобы плыть вверх по течению Нила они вышли в открытое море и устремились на запад.

От оставшихся на берегу купцов и иностранных посланников, градоначальник столицы Аминта не стал скрывать цель похода царя, однако причины, побудившие его делать этот поступок, были названы следующими. Не моргнув глазом, Аминта сказал, что великому царю во сне явился его отец, бог Зевс и потребовал, чтобы Александр отправился в Кириену и совершил жертвоприношение в его честь в местном храме.

На вопрос, зачем царю понадобилось столько войска, последовал откровенно язвительный ответ.

- Для вразумления жителей Кириены, если они откажутся впустить в свой город великого царя, как это в свое время сделали неразумные финикийцы в Тире.

Было прекрасное утро, когда флот македонского царя приблизился к своей цели. Наступала пора объявить воинам, что хочет от них царь Александр и куда намерен их вести.

По знаку верховного жреца, на палубу царского корабля был выведен большой черный баран, который послушно шел за помощником жреца. Животное вывели на специальный помост и на виду у огромного количества людей, помощник сильным ударом дубины размозжил ему голову.

Разрабатывая ритуал жертвоприношения, Александр специально отошел от греческого обряда с перерезанием горла животного и сделал жест доброй воли в адрес обряда азиатов.

Убитого барана сбросили в моря, после чего жрец вылил в воду чашу вина, поднял над головой, чтобы все увидели, что она золотая и также бросил её в дар морскому богу. На этом обряд жертвоприношения закончился, но не закончился ритуал разработанный Александром.

По знаку, поданному Неархом, все капитаны кораблей сбавили ход, позволив царской триере первой подойти к берегам Кириенаки. Многие догадывались, что за этим последует, но не отказались, ещё раз посмотреть это историческое зрелище.

Царская триера плавно и величаво двигалась к песчаному берегу Африки, подталкиваемая волнами и веслами гребцов. Нос корабля уже уткнулся в белые барашки волн прибоя, когда Александр подхватил стоявшее у мачты копье и, сделав замах, бросил его в сторону берега.

Как он и рассчитывал, копье прочно воткнулось в белый песок, под громкие одобрительные крики стоящих у бортов солдат. Едва корабль своим днищем коснулся песка и остановился, Александр первым спрыгнул с него и так же, как это было при высадке в Троаде, громко закричал, обращаясь к своим воинам.

- Смотрите, великий Зевс даровал мне эту землю! Мы начинаем большой поход и горе тому, кто посмеет встать у нас на пути! Вперед мои славные воины, бессмертные боги с нами!

Заранее предупрежденные о скором визите македонского царя, жители Кириены с восхищением и страхом смотрели на то огромное количество кораблей, что пожаловали к ним в гости. С самого начала основания города выходцами Фара на побережье Ливии, такого числа судов здесь никогда не было.

Выстроившись неровной дугой, они спускали со своих палуб толпившихся там воинов, конницу и даже несколько баллист. Все это показывало о том, что царь Александр придает большое значение своему визиту.

- Как будто штурмовать, намерен наш город – с опаскою переговаривались между собой многие горожане, но глядя на праздничные одежды отцов города и присутствие среди них македонца Птоломея, гнали прочь эти дурные мысли.

- Все будет хорошо, все будет хорошо – твердили они жители Кириены и все действительно, закончилось хорошо.

В сопровождении небольшой свиты Александр степенно приблизился к стенам города и стал ждать, когда к нему подойдет посольство города.

Одетый в легкие доспехи с неизменным красным плащом, царь полностью походил на древнего героя, приплывшего с далеких берегов.

Голову монарха венчала тонкая диадема, которая удачно подчеркивала этот величественный образ. Александр знал это, ибо много времени провел перед зеркалом, умело создавая вид героя полубога.

Вслед за ним ровным строем выстроились два отряда македонских гоплитов. Застывшие по мановению руки монарха, они были достойны своим видом великого царя.

На их до блеска начищенных парадных шлемах, виднелись белые перья, умело воткнутые в густую щетину конских волос покрывавшие их верхушки. Блестели богато украшенные щиты, поножи, а от блеска острия пик было больно глазам.

Впереди них стояли знаменосцы с флагами украшенными изображениями орла дома Аргидов. Александр специально перед большим походом ввел в своей армии это новшество, позаимствовав его у персов.

Также новшеством были длинные трубы, чей громкий пронзительный звук извещал горожан Кириены о приближении македонского царя и его воинов. Все было полно подлинного царского величия и как разительно отличались от них отцы города, идущие навстречу Александру.

Выскользнув из распахнутых ворот города, они смиренно потекли к застывшему в их ожидании царю, смотрясь на фоне македонцев откровенно блекло и невыразительно, несмотря на свои праздничные одежды.

Завидев приближение делегации, полководец слез с коня и бросив пажу повод, сделал несколько шагов навстречу цвету Кириены. Этим самым он подчеркивал свое уважение к ним и это, вселило радость в сердца переговорщиков.

- Кириена приветствует великого царя! – почтительно обратился к Александру Аристид, самый богатый житель Кириены. – Что привело тебя государь к нам с таким количеством кораблей?

- Желание принести жертву в вашем храме моего отца - бога Зевса. Об этом он известил меня во сне и как достойный сын своего отца, противится его воле, я не могу. Кроме этого, я хочу заключить военный союз с моим добрым другом и соседом городом Кириеной, в преддверье войны с Карфагеном. Этот город всегда поддерживал сторону моего врага, царя Дария и настала пора расплатиться с пунами за все их козни и злодеяния. Помня то, что ваш совет города даровал мне титул друга Кириены, я надеюсь, что между нами не будет недопонимания. Мне важно, чтобы на время войны, в вашем городе находился мой гарнизон и идущие на Карфаген корабли могли заходить и стоять в вашей гавани. Конечно, за все это, городу будет заплачено и в подтверждение своих слов, я готов заплатить вам вперед, двадцать талантов золотом.

Александр властно хлопнул в ладоши, ряды воинов разомкнулись и вперед вышли носильщики с ларями. Не дожидаясь повеления монарха, сопровождавший их казначей с гордостью откинул их крышки, демонстрируя кириенцам их содержание.

Слова македонского царя и вид золота смутили Аристида и его товарищей. Слушая речи Птоломея, они были согласны заключить союз, но к размещению в городе македонских солдат гарнизона они не были готовы. Свобода и независимость полиса всегда ценилось греками превыше всего, а недавний захват города наемниками Фиброна, вызывало у жителей откровенную неприязнь в отношении чужих солдат в Кириене.

Все это подмывало Аристида сказать гордое «нет», но трагическая судьба Тира и блеск золота струившегося из ларей, смущало душу главного переговорщика.

- Твое пожелание царь, для нас столь неожиданное, как и лестно. Прости нас, но нам нужно время, чтобы оповестить жителей города о твоем предложении и подготовить храм для твоего визита. Позволь нам вернуться в город – почтительно произнес Аристид, и сопровождавшие его греки согласно закивали головами. Хитрые купцы испугались, что македонский царь захватит их в заложники и силой принудить город открыть свои врата, однако Александр был выше подобных мыслей.

- Хорошо, идите и скажите горожанам о моем предложении. Я надеюсь, что к полудню город будет готов принять меня со всем его уважением - величаво произнес монарх и кивком головы отпустил стоявших перед ним навытяжку отцов города.

Что происходило за стенами города навсегда останется тайной. Можно конечно предположить, что за принятие предложения царя выступала промакедонская партия, которую успел сформировать на царское золото Птоломей. Несомненно, при этом шли яростные дебаты и перепалки, которые разом теряли свой напор и накал от вида стоявшей у ворот города македонской армии и флота.

В назначенный час ворота распахнулись, и к македонцам вновь вышла городская делегация. Идущий впереди Аристид, торжественно объявил, что жители города выражают свое согласие с волей царя Александра провести жертвоприношение в их храме и готовы на время войны с Карфагеном разместить у себя македонский гарнизон.

В ответ, Александр приказал казначею отдать золото Аристиду и вместе с Ликаоном, назначенным командиром македонского гарнизона в Кириене направился в город.

Торжественный проход царской свиты к храму Зевса, навсегда остался в памяти жителей Кириены, как незабываемый праздник. Потрясал не только царственный вид македонского царя, его свиты и почетного караула. Вслед за Александром, ехали два всадника, которые доставали из своих седельных сумок деньги и полными горстями швыряли их в толпу, заставляя горожан кричать славу великому царю.

Проведя жертвоприношение и заключив договор со старейшинами города, Александр не предался пирам и праздности. Все, то малое время, что царь дал своим войскам для отдыха, он постоянно проводил за стенами города, наблюдая за тренировкой своих солдат или за маневрами отдельных судов эскадры под руководством опытного Неарха.

Всем своим видом монарха показывал, что он готовится к началу боевых действий с серьезным и опасным противником, в борьбе с которым лень и праздность совершенно недопустима.

Столпившись на стенах, жители города с восхищением и страхом смотрели на огромную военную махину, что расположилась под их стенами и чью силу и крепость им посчастливилось не испытать на себе.

На шестой день пребывания в Кириене, Александр собирался дать сигнал к выступлению, когда к нему прибыло посольство из сицилийского города Гела со слезной просьбой о защите от сиракузского тирана Агафокла. Благодаря деньгам своей жены, он смог нанять большое количество наемников, чьи мечи помогли ему захватить верховную власть в Сиракузах. Легкий успех вскружил Агафоклу голову, и он решил подчинить своей власти все сицилийские города.

Действуя быстро и решительно, он захватил уже соседний с Сиракузами полис Мегара и подступился к Леонтинам и Геле, горожане которого обратились к великому царю за помощью и защите.

Появление нового тирана в Сиракузах не совпадало с планами Александра по кампании в Сицилии, но не расходилось с их сутью. Поэтому, Александр без всякого колебания согласился помочь Геле в борьбе с сиракузским тираном. В знак того, что его слова не расходятся с делом, он объявил, что намерен отправить против Агафокла одного из лучших своих стратегов - кардийца Эвмена.

Объявив свою волю просителям из Леонтин, Александр не стал откладывать дело в долгий ящик. Он приказал пажам позвать к себе стратега, и не прошло и пяти минут, как Эвмен был уже в его шатре. Положив руку на плечо Эвмена, Александр сказал, что отправляет его на Сицилию для защиты от произвола Агафокла жителей Леонтин и Гелы. Также в присутствии послов, Александр потребовал от стратега, чтобы он всячески защищал права и свободу сицилийцев, решивших перейти под его руку.

После того как Эвмен пообещал царю любой ценой выполнить его волю, Александр приказал принести знак воинской власти над всеми отданными под командование стратега войсками. Когда пажи принесли в шатер жезл из слоновой кости украшенный золотыми вставками, Александр торжественно вручил его преклонившему колено Эвмену. Подобный ритуал являлся частью нововведений македонского царя для армии, и полностью был позаимствован им у египетских фараонов.

Величественное зрелище, умело разыгранное Александром перед просителями, потрясло и ошеломило искавших защиты сицилийских греков до глубины души. Со слезами радости на глазах они были готовы на руках вынести Эвмена из царского шатра и доставить стратега к корабельным сходням, но этого не потребовалось. Получив из рук царя жезл власти, стратег почтительно поклонился Александру, его гостям и под радостные крики покинул царский шатер.

Большой поход на Запад начался.

Глава V. Малые интриги царского дворца.

Оставленные ушедшими на войну мужьями жены, как правило, живут своей особой жизнью. Не стали исключением и александрийские затворницы оставленные царем и его стратегами на время большого похода.

Царица Эвридика усиленно ходила по повитухам, желая точно знать, успела она понести от своего брата-мужа или нет. Быстро освоившись со всеми особенностями дворцовой жизни Александрии, она стремилась получить из своего положения максимум выгоды.

Аппетиты у главной женой великого царя стали расти с каждым днем. Подобно голодному человеку, попавшему после долгого воздержания в кладовую доверху набитой различной снедью, Эвридика спешила получить удовольствие от жизни.

Что касается теперь уже бывшей главной жены Роксаны, то она переживала нелегкий момент своей жизни. Решение Александра взять в жены собственную сестру, она встретила с пониманием. Царица давно привыкла к наличию у Александра других жен, но провозглашение Эвридики главной царской женой, было для Роксаны тяжелым ударом. Осознание того, что в один день она из полновластной царицы превратилась во второстепенную жену, приносило ей невыносимые страдания.

Впав в депрессию, назло Александру она сблизилась со стратегом Пердиккой, давно мечтавшим разделить с ней ложе. Результатом этой короткой, но бурной связи стала беременность Роксаны. Поддавшись порыву страсти, она позабыла о соблюдениях правил контрацепции.

Узнав, что беременна, царица сильно испугалась и не знала, что делать. Появление нового ребенка, могло укрепить ее положение при Александре. Перед походом царь уделил ей свое внимание, но возможная непохожесть ребенка на царя, могла выдать царицу с головой.

Но не только царица Роксана находилась в интересном положении, от близости Пердиккой. От семени стратега забеременела его главная жена царевна Клеопатра. Восприняв свою беременность как горькую неизбежность, в отсутствии своего нелюбимого мужа, она предавалась утехам порочным любви, главным объектом которой стала Атосса.

От рождения, персидская царевна не имела склонности к этому пороку. Родив от Пердикки ребенка, она искренне предавалась счастью материнства, но коварная Антигона безжалостно перечеркнула все её планы. Зная о пагубном пороке Клеопатры и желая иметь на неё тайное влияние фиванка безжалостной рукой, толкнула в объятья царской сестры несчастную Атоссу.

Принудить к подобному шагу персиянку у Антигоны были возможности, но к ее удивлению, Атосса не сильно горевала от подобного поворота событий в её жизни. Проведя несколько ночей в спальне Клеопатры, дитя Персии решила извлечь выгоду из сложившихся обстоятельств. Имея на руках мальчика, при отсутствии детей у Антигоны, она очень надеялась уничтожить рыжую бестию руками царевны Клеопатры.

Сама, ничего не подозревающая Антигона, тем временем сблизилась с женой царского советника Нефтеха, Арсиноей, дочерью регента Антипатра. К этому шагу её подтолкнуло не только желание больше знать о Нефтехе, которого после событий в Вавилоне, фиванка серьезно опасалась. В Арсинои, она видела потенциальное орудие мщения в своих тайных делах направленных против царского рода Аргидов.

Униженная и оскорбленная дочь македонского регента была готова ухватиться за любую возможность, лишь бы отомстить за себя и своих близких. Не зная всей правды, она винила во всех упавших на её голову бедах царя Александра и своего бывшего жениха Пердикку, отдавших её, высокородную македонянку во власть безродному выскочке египтянину Нефтеху.

Зная, на какие болезненные точки следует нажимать, Антигона без особого труда сблизилась с Арсиноей, но всем её далеко идущим планам мешала беременность жены царского советника. Дочь Антипатра сильно страдала от токсикоза и почти все время была вынуждена проводить в постели. Единственным утешением в этом случае для двух женщин были разговоры о большой войне и далеких походах, которые не только на время избавили их от необходимости видеть ненавистные лики царя и его близкого окружения, но и давали надежду не увидеть их больше никогда.

Взявшись за руки, они мечтали, что карфагенское копье или стрела сразит Александра и Пердикку, а нильская лихорадка сведет в могилу Нефтеха, но боги пока не спешили исполнить их желания. Войско Александра без боя заняли Кириену, а египтянин неожиданно вернулся из Нубии живым и здоровым.

Доверенные лица не замедлили доложить хозяину о частых посещениях его жены, рыжеволосой Антигоной и это его сильно насторожило. Зная о её нелюбви к македонскому царю, Нефтех моментально почувствовал скрытую угрозу, исходящую от действий фиванки. Прекрасно помня ее вавилонские похождения, он решил не откладывать столь важное дело и выяснить, что на этот раз затевает рыжеволосая фурия.

Самым простым и быстрым способом было – заманить Антигону к себе во дворец и там с пристрастием поговорить по душам.

Повод для этого у египтянина имелся. Сразу после возвращения домой он получил от управляющего письмо от Пердикки, что было оставленное ему стратегом перед походом. В нем Пердикка кроме общих дел, просил Нефтеха проявить его внимание к своей беременной жене Клеопатре. Породнившись с царем, македонец очень хотел иметь от царицы потомство и справедливо видел в египтянине человека способного защитить его интересы в его отсутствие.

Используя этот предлог, египтянин приехал во дворец к Клеопатре и имел обстоятельный разговор с царевной и управителем дел Пердикки. Начав разговор о состоянии Клеопатры, Нефтех ловко перевел его на Арсиною и в самых лестных словах отозвался об фиванке.

- Госпожа Антигона сумела, как никто другой во время моего вынужденного отсутствия поддержать мою жену в её болезненном состоянии. Я и Арсиноя будем очень рады, если госпожа Антигона продолжит наносить визиты в наш дом. По просьбе жены я прошу прибыть её к нам во дворец завтра, где я смогу отблагодарить госпожу за доброту и старание проявленные для нашего дома – заливался соловьем египтянин и Клеопатра, не смогла противостоять напору близкого друга мужа и личного советника Александра.

В Александрии подобные визиты стали входить в моду и ни у Клеопатры, ни у управляющего Пердикки не возникло никаких подозрений относительно слов Нефтеха.

Весь разговор происходил в отсутствии самой танцовщицы и известие о её предстоящем визите во дворец к Нефтеху, вызвало у Антигоны сильную настороженность и озабоченность. После бурных событий в Вавилоне сделавших фиванку полноправной женой Пердикки, она стала опасаться Нефтеха, подозревая, что он догадывается о её попытке отравить Антипатра.

Каждый раз, встречаясь с бритоголовым египтянином, она боялась, что он попытается шантажировать её своими догадками, сама Антигона именно так бы и поступила, но ничего этого не происходило. При всякой встречи Нефтех был сдержанно вежлив с танцовщицей и не сделал, ни единого намека на, то, что обладает тайным оружием против Антигоны.

Подобная неопределенность вызывала у Антигоны двойственное чувство. С одной стороны, несмотря на то, что с событий в Вавилоне прошло много времени, она опасалась бывшего жреца и испытывала к нему неприязнь, которую испытывает любой человек в отношении непонятного для себя явления. Однако с другой стороны её к нему неудержимо влекло желание разгадать и понять – этого неординарного в суждении и независимого в поведении человека. Притягивало, как притягивает к себе магнит, имеющий разность полюсов.

Узнав о приглашении в гости, Антигона долго ломала голову пытаясь понять, что за всем этим стоит, но так и не пришла к окончательному выводу. Её сильно сбивало с толку, что приглашая в гости, Нефтех говорил от себя и от лица своей жены, хотя Антигона точно знала, какие отношения были между супругами. Все это могло быть хитрой ловушкой и одновременно пышным придворным оборотом речи, за которым ровным счетом ничего не стоит кроме дани уважения к дому Пердикки.

В конце концов, она решила, что во время визита будет соблюдать максимальную осторожность, и ограничила свое время пребывание в доме Нефтеха двумя часами. Именно к этому времени она приказала управляющему подать для себя носилки. Согласно своему нынешнему статусу жены, фиванка не могла пользоваться носилками все время своего пребывания в гостях. Слуги приносили её и забирали в назначенное время, правом иметь постоянные носилки могла только главная жена.

Казалось, что Антигона продумала все перед своим визитом к Нефтеху, но с самого начала все пошло не так как она думала. Все началось с того, что за Антигоной в сопровождении десяти рабов прибыли роскошные носилки. Это означало, что гостья может пробыть у Нефтеха до тех пор, пока её не попросят хозяева. Подобный реверанс советника вызвал у Клеопатры недоуменную усмешку, а у Атоссы откровенную зависть. За все время пребывания в Александрии, она ни разу не удостоилась подобной чести, хотя по знатности и происхождению была выше фиванской выскочки.

Далее, когда Антигона прибыла во дворец, выяснилось, что ей предстоит общаться только с одним Нефтехом, так как госпожа Арсиноя себя плохо чувствует. Антигона бы с радостью отправилась в покои жены египтянина, но ритуал требовал, чтобы она сначала поговорила с хозяином дома, пригласившего Антигону на закрытую от посторонних глаз террасу внутреннего двора.

- Прошу вас оказать мне честь общения с вами, госпожа Антигона – с уважением произнес Нефтех и фиванке, ничего не оставалось, как храбро шагнуть навстречу неизведанному.

На террасе, по приказу египтянина был накрыт стол на две персоны, уставленный всевозможными яствами. Повара постарались от души, но гостья мало, что отведала из всех поданных ей изысков. Интуитивно чувствуя, что впереди её ждут ещё сюрпризы, Антигона с напряжением ждала развития событий и не могла думать о еде.

Следуя правилам хорошего тона, хозяин и гостья поговорили о последних новостях с африканских берегов относительно успехов Пердикки и царя. Затем обсудили самочувствие царской сестры и состояние Арсинои, дохаживавшей последние сроки беременности. Скромно посетовав, что повара египтянина не смогли угодить вкусам госпожи Антигоны совсем ничего не поевшей, Нефтех приказал убрать со стола блюда и подать, освежающие напитки.

Принесенные из подвала они щедро подарили хозяину и его гостьи живительную прохладу, что всегда была в Александрии в дефиците. Специальные сосуды позволяли надолго сохранять напитки в охлажденном состоянии, что было немаловажно в грядущей беседе.

- Мне очень приятно принимать у себя такого гостя как ты госпожа Антигона. Не каждый день боги посылают такой подарок - почтительно произнес Нефтех, глядя как слуги, наполняли прохладным шербетом чаши.

- Что ж в этом приятного? - притворно улыбнулась Антигона, сразу заподозрив недоброе в цветастом комплименте хозяина.

- Ну не скажите, - не согласился с ней Нефтех, – редко встретишь столь редкое сочетание красоты и ума в одном человеке. Воистину боги любят нашего стратега Пердикку, если даровали ему женщину как ты, госпожа Антигона.

- Вы мне явно льстите, господин советник, – произнесла Антигона, пристально вглядываясь в лицо собеседника. Как всякой женщине ей были приятны комплименты в свой адрес, но её очень насторожило то, что взмахом руки египтянин отослал слуг прочь, и она осталась с Нефтехом один на один. Обостренная интуиция подсказывала ей, что хозяин хочет сказать ей что-то важное, и она не ошиблась.

- Отнюдь! - пылко не согласился с фиванкой Нефтех, - человек, так ловко отправивший в мир иной хилиарха Гефестиона, на мой взгляд, достоин самой высокой похвалы.

От этих слов кровь разом отлила от лица молодой женщины. Она сначала побледнела, затем покраснела, страх сжал сердце Антигоны, но она быстро взяла себя в руки.

- Не понимаю, о чем идет речь, уважаемый господин советник? – с видом оскорбленного человека спросила фиванка, одновременно крепко сжав рукоятку стилета спрятанного в широком рукаве одеяния.

- Что же, ради такой умницы и красавицы как ты госпожа, я готов пояснить, - с полной учтивостью ответил Нефтех. - Перед самым отплытием царя в Аравию, я выяснил, что против него был составлен заговор и рассказал об этом стратегу Эвмену и твоему мужу Пердикки. Разговаривая с ними, я заподозрил, что нас подслушивают и вскоре я узнал, что этим человеком была ты, госпожа. Потому, я решил внести в предложенный мною план небольшое изменение. На прощальном пире во дворце, я не стал торопиться менять отравленные виночерпием чаши и дожидался, когда ты сделала нужную мне работу. Заговорщицкие планы Антипатра рухнули, царь остался жив, а Пердикке занял место Гефестиона.

Пока Нефтех говорил, Антигона стремительно закипала, с лютой ненавистью сверля его пронзительным взглядом. Теперь она прекрасно понимала, кто помешал ей свершить мщение в теперь далеком Вавилоне, и ей было невыносимо обидно оттого, что она своими руками спасла от смерти заклятого врага. Лицо её неудержимо заливалось краской праведного гнева, а египтянин невозмутимо продолжал сеанс разоблачать темные дела своей гостьи.

- Благодаря доносу госпожи Атоссы я догадался, что ты хочешь устранить хилиарха Антипатра. Его смерть также была выгодна нам со стратегом Пердиккой, но она не должна была бросить на него тень подозрения. Поэтому вместо заказанного тобой яда я дал Атоссе специальное лекарство. Благодаря нему у изменника Антипатра случился удар, заговор был полностью ликвидирован, а Пердикка стал царским родственником и первым после Александра – хитрый египтянин сознательно умолчал об одном ключевом нюансе дела, но и того, что он сказал, было достаточно. Антигона покрылась пятнами от гнева, осознав, что оказалась марионеткой в руках ловкача египтянина.

Говоря все это, Нефтех внимательно смотрел за своей гостьей, готовый к любым неожиданностям с её стороны в виде бросания утвари или иной какой попытки нанесения вреда его здоровью. Опыт общения с женщинами подсказывал египтянину о подобном варианте но, слава богу, этого не произошло. Хотя гнев еще продолжал бурлить в душе рыжеволосой красавицы, но она взяла себя в руки и гордо откинулась на спинку кресла.

- И что дальше? Передашь меня в руки царского наместника Аминты для свершения закона? Стража наверно уже истомилась за дверью в ожидании приказа? – спросила Антигона, окинув египтянина холодным пренебрежительным взглядом. Говоря так, фиванка ожидала в ответ грубых окриков и угроз, но ничего этого не последовало. Нефтех неторопливо взял чашу с шербетом, отпил из неё глоток и, привычно улыбнулся гостье.

- Передавать в руки наместника человека оказавшего столько важных услуг стратегу Пердикки и мне в сложное для царства время? Право, среди череды моих недостатков нет черной неблагодарности.

- А понятно. Ты намерен при помощи шантажа покорить меня своей воле и заставить выполнять все твои приказы? – Антигона гордо вскинула голову и её тонкие ноздри затрепетали от негодования.

- Ты вновь не угадала. Клянусь бессмертными богами, что покорять тебя никогда не входило и не входит в мои намерения.

- Тогда чего ты хочешь от меня? Ведь ты не намерен просить меня сделаться сиделкой подружкой при твоей жене Арсинои.

- Конечно нет. Предложить тебе роль сиделки это безумное расточительство в отношении твоих талантов.

- И что ты хочешь мне предложить?

- Что можно предложить такой волевой женщине как ты, только стать союзниками, которые совместными усилиями смогут много добиться в этой жизни.

- Я не верю тебе. Красивыми словами ты заставляешь поверить тебе, чтобы ты вновь использовал меня в своих целях, как это было в Вавилоне. Кого я должна убить или подчинить своей воле в предлагаемом тобой союзе. Пердикку или Клеопатру? Говори не стесняйся!

- Не счет Клеопатры хорошая мысль. Думаю, что если ты захочешь то сможешь подчинить её своему влиянию, а что касается убивать, то сейчас идет война и смертей вполне хватает и без нас – Нефтех жестом предложил собеседнице питье в чаше, но та проигнорировала его.

- В твоих словах есть своя логика и смысл, но я не верю им. Где гарантия того, что добившись от меня помощи, ты не расторгнешь наш союз и не растопчешь как ненужную игрушку.

- Вспомни Антипатра, тогда самое простое было отдать тебя на растерзание солдатам, а я выгородил тебя – напомнил фиванке Нефтех.

- Это ты сделал в угоду любящего меня Пердикки, а теперь хочешь моими руками прибрать Клеопатру! – гневно бросила упрек Антигона, но он не смутил египтянина.

- Ты превратно толкуешь мои слова. Я только согласился с твоей мыслью относительно царевны и больше ничего.

- Вот в этом ты весь. Хитрый и скользкий, постоянно выворачивающийся, едва только тебя прижимают к стене.

- Неужели я такой? – смиренно спросил Нефтех.

- Да, именно такой и о каком союзе между нами может идти речь?!

Между собеседниками повисла напряженная тишина. Нефтех стал медленно пить шербет, а Антигона, скрестив на груди руки, напряженно на него смотрела.

- Мне очень жаль, что гнев от того, что я не позволил тебе убить Александра, затуманил твою душу, и ты не хочешь меня слышать. Неужели мысль о мщении за разрушенные им Фивы продолжает сжигать твое сердце, несмотря на то столько прошло времени? Ведь поступившись местью можно так много в этой жизни приобрести.

- Ты не можешь понять меня. Ведь ты не терял близких людей, тебя не продавали в рабство и не заставляли ложиться в постель против твоей воли.

- Ты, права. Мне от рождения, не знавшего отца и матери, выросшего в нужде и поступившего в школу жрецов благодаря счастливому случаю и своему таланту, трудно тебя понять. Ведь мы такие разные – слова хозяина задели гостью за живое и Нефтех это почувствовал.

- Может тебе стоит успокоиться, попить шербет и посмотреть на мое предложение с другой стороны – миролюбиво предложил он Антигоне и тут, рыжеволосая красавица совершила небольшую, но вполне характерную для женщин ошибку. Узнав такие закрытые факты из жизни Нефтеха, вместо того, чтобы строго следовать ранее выбранной линии поведения, она позволила себе усомниться в ней.

- Наверно я зря так строго отношусь к этому человеку? Он испортил мои планы, но лично мне он не причинил, ни чего плохого, хотя не один раз мог сделать это – подумала Антигона и, следуя предложению собеседника, отпила несколько глотков шербета. Напиток был приятен на вкус и освежил разгоряченное лицо танцовщицы. Нефтех помолчал некоторое время, давая возможность гостье насладиться творением поваров его кухни, а затем продолжил беседу, но совсем в ином ключе.

- Перед отъездом на войну царь Александр приказал стратегу Эвмену подготовить план по развитию торговли внутри царства. Согласно замыслу царя, Эллада, Финикия и Великая Греция должны связаться прочными торговыми путями. Для этого он намерен восстановить Тир, Коринф, создать крупный торговый порт в Александрии и дать широкие торговые льготы Диррахии, Таренту и острову Делос. Под этот проект царь намерен выделить большие деньги – доверительно сообщил Нефтех Антигоне, чем вызвал у неё усмешку.

- Я рада за эти планы царя, но зачем мне знать о них?

- В числе подлежащих восстановлению разрушенных войной городов находятся и твои родные Фивы. Кроме этого, он намерен выкупить всех проданных в рабство фиванцев и вернуть их домой.

- С чего это вдруг потрясатель Вселенной проявил такую милость к беотийцам? Заговорила совесть или вслед за царевной Эвридикой ему приглянулась молоденькая фиванка из рода Лабдакидов? – едко усомнилась Антигона.

- Было время разбрасывать камни, настало время их собирать. В Элладе Александру нужен противовес Афинам и Спарте, и царь видит их в восстановленных Фивах и Коринфе. К тому же Александру всегда нравился поэт Пиндар, и он хочет этим возместить нанесенный его родине урон, – не дав Антигоне сказать, египтянин поднял чашу и торжественно произнес, как произносят на ассамблеях. - Я предлагаю осушить наши чаши за скорейшее восстановление города Фивы и возвращения его жителей.

Следуя традициям ассамблеи, Нефтех первым опустошил свою чашу и в знак искренности своих слов перевернул чашу вверх дном, показывая тем самым, что в ней не осталось ни капли шербета. Отклонить такой тост, Антигона никак не могла и была вынуждена последовать примеру собеседника.

Выпитый напиток вызвал приятную теплоту в желудке, которая стала стремительно разливаться по всему телу. Вместе с этим возникла слабая сонливость, которая с каждым мгновением стала давить на глаза. В руках и ногах появилась слабость, Антигона взглянула на внимательно глядящего на неё Нефтеха и попыталась встать. С большим трудом ей удалось оторвать тело от кресла и сделать шаг, как к ней подскочил египтянин.

- Что ты от меня хочешь? – заплетающимся языком спросила попавшая в его хитросплетенные сети Антигона. Теперь она не сомневалась, что коварный жрец что-то подмешал ей в питье, и она оказалась полностью в его власти.

- Только поговорить по душам, любовь моя. Только поговорить, ведь ты согласна – требовательный взгляд скользнул по глазам фиванки и губы против её воли шепнули «да».

- Вот и прекрасно, - Нефтех подхватил Антигону на руки и устремился в противоположный конец террасы, откуда можно было пройти в специальную комнату для разговора по душам.

Оказавшись в объятиях египтянина, фиванка пыталась оказать сопротивление, но собственное тело, коварно предало Антигону. Рыжие волосы красавицы и одинокая белая рука безвольно колыхались на весу, пока Нефтех нес свою добычу в потайную комнату.

Все это время, сознание ни на минуту не покидало фиванку, но ей было совершенно все равно, куда её несли и что собирались делать. Антигона чувствовала себя уютно в крепких руках египтянина, равно как и в специальном кресле, куда он её положил. У неё не было сил и желание бороться с взявшим над ней вверх бритоголовым аспидом, когда он аккуратно фиксировал на ручках кресла её нежные локти.

Танцовщица весело улыбалась, когда Нефтех твердо взял её за нижнюю челюсть и, приподняв голову, вперил ей в глаза немигающий взгляд василиска.

- Тебе хорошо, дорогая? - учтиво осведомился он.

- Да, хорошо – подтвердила фиванка. В этот момент ей действительно было хорошо. Страхи и боязни ушли куда-то далеко, далеко и её распирало от желания поговорить с хорошим человеком.

- Поговорим? – игриво предложил египтянин.

- Поговорим – ответила, фиванка улыбнувшись, не в силах отвести взгляда от темных зрачков собеседника. С каждым мгновением они все больше и больше поглощали взор танцовщицы, пока она не растворилась в них полностью.

Сознание вернулось к Антигоне, когда на дворе уже было утро. Солнечный луч уже проник в комнату, где находилась фиванка, и уверенно полз вверх по стене, как бы сигналя ей, что уже давно пора вставать.

К своему удивлению, Антигона обнаружила, что лежит на широкой и мягкой постели, а её одежда покоится рядом, аккуратно разложенная на спинке кресла. Возле кровати на табуретке сидела девочка рабыня, которая радостно защебетала, едва гречанка раскрыла свои глаза.

- Господин Нефтех, господин Нефтех. госпожа проснулась! – радостно заливался ее голосок, будоража сознание танцовщицы.

- Что со мной? – удивленно спросила фиванка пытаясь подняться с постели. От этого движения прикрывавшее её тело одеяло съехало в сторону, открыв соблазнительную нагую грудь Антигоны. В этот момент дверь распахнулась, в комнату вошел Нефтех и фиванка, поспешила стыдливо прикрыться. Глаза гостьи и хозяина на секунду встретились и в этот момент Антигона, сделала для себя неожиданное открытие. Оказывается, она как женщина явно интересовала египтянина.

- Что со мной? Как я здесь оказалась? – с удивлением и укоризной спросила она Нефтеха.

- Все хорошо, госпожа Антигона. Все виной эта несносная жара, от которой вам стало плохо во время беседы и вы потеряли сознание. Не помните?

Мысли с трудом шевелились в неокрепшей голове фиванки. Она пыталась вспомнить то, о чем говорил ей Нефтех, но слабость и головная боль мешали ей сделать это.

- Я вижу, что это вызывает у вас затруднение, но это вполне понятно. При сильном тепловом ударе так и должно быть, госпожа. Вы видимо сильно переутомились и это, не замедлило на вас сказаться, но это поправимое дело. Сейчас вам нужен покой и прием укрепляющих лекарств. Я уже распорядился их приготовить и Хави, - египтянин указал рукой на девочку, - будет регулярно давать их вам в течение двух недель.

Лежать в постели так долго Антигона не собиралась, но едва она попыталась сесть, как голова у неё закружилась, и она с трудом удержалась оперевшись на локти.

- Вот видите! Вам плохо. Хорошо, что еще нет тошноты, – радостно сообщил Нефтех и в тоже мгновение, Антигоне стало дурно. – Вам надо полежать, а что касается госпожи Клеопатры, то я уже сообщил ей о вашей болезни и она, попросила меня вернуть вас к ней в полном здравии.

- Хорошо, я согласно лечиться, но никак не две недели. Это слишком долгий срок – сварливо согласилась фиванка.

- Я прекрасно понимаю ваше нетерпение и надеюсь, что вы станете здоровой раньше названного мной срока. Однако как человек, имеющий определенный опыт лечения людей, хочу предостеречь вас от поспешных действий, с потерей сознания не шутят. Тем более когда, падая, ударяешься головой.

- Я, что, падала? – удивилась Антигона.

- Да, госпожа и доказательство того шишка на лбу и испорченная одежда, – египтянин участливо показал рукой на разорванную и залитую вином ткань. – Можете, не беспокоится, я уже отдал все необходимые распоряжения и лучшие портные Александрии сошьют вам новый наряд.

- Спасибо – несколько растерянным голосом ответила Антигона, удивленная словами Нефтеха.

- Рад был услужить вам, госпожа. А сейчас вам надо отдыхать, набираться сил и пить укрепляющий отвар. Хави – Нефтех только взглянул на девочку и та, проворно преподнесла фиванке чашку с прозрачным содержимым.

Антигоне не очень хотелось пить отвар, но под требовательным взглядом египтянина она была вынуждено сделать это.

- Все будет хорошо – ещё раз заверил фиванку Нефтех и удалился из комнаты.

Оставшись одна, Антигона попыталась привести в порядок свои мысли, но голова сильно кружилась, её подташнивало, и покорно положила голову на подушку. Перед тем как приятная дрема сковала ей глаза, она отметила, что не испытывает к египтянину прежней настороженности и опаски, и проявленная в её адрес забота и внимание были ей приятны.

- И чего я его так боялась прежде? - подумала про себя Антигона. - Сразу видно, что он имеет ко мне как к женщине интерес. Что ж это можно неплохо использовать.

Вскоре, сон сморил её, но в целом она осталась довольна разговором с Нефтезом.

Сам египтянин, также остался доволен разговором с Антигоной. Подавив волю при помощи тайного снадобья и вывернув всю сущность фиванки наружу, благодаря гипнозу он стер в сознании женщины отрицательные эмоции в свой адрес, заменив их на полностью противоположные чувства. К этому его подвигло твердое убеждение, что Антигона была именно той женщиной, в союзе с которой он мог далеко шагнуть.

Интуиция и «песок времени» полностью его в этом убедили и чтобы полностью и окончательно подчинить себе фиванку, Нефтех решил отправиться в небольшое путешествие. Так как в истории её жизни открылся один небольшой, но очень важный нюанс.

Для его разрешения, утром следующего дня, Нефтех отплыл из Александрии на корабле, держа курс сначала в Пелусий, а затем в Аскалон. Чтобы не привлекать особого внимания, он взял с собой только двух слуг.

В Аскалоне он сошел на берег и отправился на почтовую станцию, чтобы получить лошадей до Иерусалима. Благодаря тому, что через этот заштатный городок проходила дорога, по которой везли специи из Аравии, достать лошадей было не проблема.

Прекрасно понимая, что появление любого нового человека в этих местах вызовет разговоры и пересуды, Нефтех решил выдать себя за простого писца, а роль важного вельможи поручил своему слуге Амасису. Облаченный в дорогую одежду с золотой цепью на шеи, он гордо вошел на почтовую станцию, с усмешкой глядя на всех находившихся там людей.

Властно бросив на стол начальника станции подорожную, Амасис потребовал немедленно дать трех лошадей, ему и двум его слугам. Увидев, какие гости пожаловали к нему на станцию, распорядитель почтительно поклонился и был готов лично привести коней для Амасиса, но дверь станции открылась, и в помещение вошел невысокий темноволосый человек.

Его лицо не было ничем не примечательно, но Нефтеху было достаточно одного взгляда, чтобы понять, что от незнакомца сквозит опасностью.

- Начальник, мне и моему слуге срочно нужны свежие лошади в Пелусий! – громко потребовал он, небрежно бросив на стол дорожный документ.

- Свежие лошади отданы вот этому господину. Вам придется немного подождать - учтиво кланяясь, произнес распорядитель, указывав рукой на Амасиса. Тот гордо восседал рядом со столом и с чувством собственного достоинства он разглядывал неизвестного.

Вид слуги Нефтеха вызвал на лице темноволосого презрительную усмешку и этого, было достаточно, чтобы жрец понял, что перед ним представительной тайной службы. Это само по себе не сильно пугало египтянина. Его положение при царе позволяло ему не бояться людей этой профессии, но интуиция явно подсказывала ему, что незнакомец появился здесь не просто так, и следовало узнать о нем как можно больше.

- Я забираю ваших коней по государственной необходимости – небрежно бросил неизвестный Амасису, голосом, не допускавшим никаких возражений.

- Кто ты такой!? – громко воскликнул Амасис, вскочив со стула. - Я первый писарь главного жреца храма Птаха в Александрии. Моя подорожная подписана самим Арисандром, верховным жрецом царя Александра! А ты кто такой, что смеешь заступать мне дорогу в выполнении особого задания?

- Я Зопир, посланник верховного стратега Азии Антигона и следую в Пелусий по его личному распоряжению! И не тебе храмовая крыса тягаться со мной в важности и первичности моего дела – презрительно бросил в ответ темноволосый.

- Интересно, а что забыл в Пелусии старый Антигон? – подумал Нефтех, – ведь это не его провинция и здесь он не властен.

Желая выяснить все до конца, жрец не стал мешать слуге, вступившему в перебранку с Зопиром. Амасис великолепно играл роль напыщенного чиновника не желающего уступать пальму первенства даже на малом постоялом дворе.

Умело играя на нервах Зопира, он спровоцировал его на более откровенные действия, чего собственно и добивался Нефтех. Не желая долго вести пререкания, посланец Антигона распахнул подорожную сумку и вытащил знак тайной службы. Увидев его, Нефтех подал Амасису знак и тот сделал постную мину на своем лице, прекратил спор. Кони достались Зопиру, который презрительно скривил губы и вышел прочь.

Нефтех быстро подошел к окну и увидел, что посланника Антигона сопровождал человек, с обезображенным оспой лицом. Хищно скалясь, он проворно вскочил на коня и вместе с Зопиром поскакал в сторону Египта, оставляя в груди гадателя неприятное ощущение чего-то гадкого.

- Надо узнать о цели их визита в Пелусии, – подумал он, – не к добру подобная возня на чужой территории в отсутствии Александра.

Антигон был единственный из когорты старых македонцев царя Филиппа, кто еще находится у реальной власти. Имевший конфликт с Александром в начале похода, он заслужил его доверие своей службой во Фригии и грамотным походом в Армению и Каппадокию. Теперь оставленный царем стратегом Азии на время его западного похода, Антигон не мог иметь никаких дел в Египте, подчиненного власти Пердикки.

Через два часа, путникам подали свежих лошадей, и они покинули почтовую станцию, направив своих скакунов к Иерусалиму. Благодаря проторенному караванному пути их дорога не заняла много времени и к наступлению сумерек они уже были в конечном пункте своего путешествия.

Утром следующего дня, Нефтех отправился на городскую окраину, где после недолгих розысков, за одну серебряную монету он нашел то, что ему было нужно. Это был небольшая глинобитная лачуга, мало чем отличающийся по виду от сотни других лачуг в Иерусалиме. Однако для Нефтеха важно то, что находилось внутри него, вернее те, кто в нем жил.

Подъехав к лачуге, он собирался позвать хозяйку Анизат, но слова застряли в горле. Чуть в стороне от домика, посреди пыльной дороги возились дети. Среди них Нефтех заметил девочку лет десяти – одиннадцати, чьи огненно-рыжие волосы сразу привлекли его внимание. Даже издали, было прекрасно видно, как удивительно точно походил ребенок на свою мать.

Быстро спрыгнув с коня на землю и бросив повод Амасису, Нефтех неторопливо направился к играющим детям. Завидя чужака они разом притихли, лишь одна девочка гордо подняла на него свои светло-зеленые глаза.

- Здравствуй Ниса, - приветливо улыбнулся девочке египтянин и, потянув к ней руки, присел на корточки, - ты, конечно же, не знаешь меня, но я твой отец который долго искал тебя и наконец-то нашел.

Гамма противоречивых чувств отразилось на лице ребенка. Ей очень хотелось верить словам богато одетого господина, но она боялась. Мир бедных окраин и маленьких деревень, где девочка провела всю свою жизнь, заставляли быть её осторожной.

- Но бабушка Анизат, говорила мне, что у меня нет отца, так как он погиб – недоверчиво произнесла она, с откровенной опаской взирая на египтянина. Он не был похож на купца или работорговца ворующего маленьких детей, но девочка не торопилась верить неизвестно откуда взявшемуся незнакомцу.

- Она просто не знала, что я жив милая. Я и сам думал, что ты умерла, пока не встретил твою маму, от которой и узнал о тебе и где ты находишься.

- Ты видел маму!? Где она!?

- Как, где? В Александрии и попросила меня привезти тебя к ней.

- Бабушка Анизат говорила, что она в Дамаске и не может забрать меня к себе из-за нехватки денег.

- Все правильно. У мамы действительно было мало денег, и она не могла взять тебя к себе. Но после того как она переехала в Александрию и встретила там меня, она попросила привезти тебя и рассказала как тебя найти. Узнав о том, что у меня есть дочь, я бросил все дела и приехал сюда, чтобы отвести тебя в Александрию. Там у меня есть дом, ты будешь жить в нем и каждый день встречаться с мамой – лучезарно заверил ребенка Нефтех. Взгляд девочки скользнул по золотой цепи и браслету на руке египтянина и не нашел противоречия в его словах.

- Но бабушка Анизат … - начала Ниса, но Нефтех прервал её. - Не беспокойся, с бабушкой я все улажу.

Египтянин погладил девочку по голове и направился к старушке, вышедшей из своей лачуги привлеченной появлением чужестранцев. О чем говорили взрослые Ниса, не слышала, да и не особо к этому стремилась. Ее больше заботило то, как до заоблачных высот резко взлетел её статус среди ребятни, с которыми она возилась десять минут назад. Из тихого изгоя, она в один момент превратилась в человека имеющего обоих родителей. От этого счастья, Ниса буквально засветилась и стала, свысока посматривая на своих былых обидчиков. Назвавшийся ее отцом человек, был явно не простым человеком, раз проделал столь долгий путь ради встречи с ней.

Нефтех быстро договорился со старухой, незаметно от ребенка сунув ей кошель с золотыми монетами. Подслеповатые глаза Анизат мгновенно рассмотрели желтый блеск монет, а тяжесть кошеля свидетельствовал о том, что в её жизни наступила полоса удачи. В порыве чувств она поспешила поцеловать руку, столь щедро её наградившую.

Расплатившись со старушкой, Нефтех повернулся к девочке: - Ну, вот и все. Бабушка готова отпустить тебя к маме, Ниса.

- Правда!?

- Правда, правда, дочка, – радостно закивала головой старуха – ведь я и не знала, что твой отец жив. Езжай с богом и передай маме поклон, от старой Анизат, что верой и правдой растила тебя все это время.

- А это тебе от мамы – торжественно произнес Нефтех и вытащил из футляра небольшое детское ожерелье. Красиво украшенное золотом и синими камешка, оно сразу завладело сознанием ребенка. Смотря на него во все глаза, Ниса доверчиво позволила мужчине посадить себя на коня и отправиться в далекий путь.

Получив Нису, Нефтех был страшно доволен собой. Все получалось как нельзя лучше, но госпожа Судьба вместе со сладкими дарами любила подбрасывать и мелкие камешки неприятностей. Пока египтянин похищал чужого ребенка в Иерусалиме, другие руки усиленно тянулись к его личной собственности под названием Арсиноя. Им очень была нужна дочь покойного Антипатра.

Глава VI. Экспедиция в Сицилию и Великую Грецию.

Эвмен первым из стратегов Александра вступил на дорогу большой войны и первым повстречался с одним из главных врагов македонского царя в Западном Средиземноморье – пунийцами. Когда его корабли груженые десятью тысячью солдат и шестью тысячами всадников приближались к берегам Сицилии, им дорогу заступили корабли карфагенян.

Богиня Эос уже простерла свои пурпурные перста над прибрежными водами Сиракуз, когда два больших корабля пунийцев вынырнули из предрассветного тумана и устремились к дозорному судну македонской флотилии. На их палубах находились ватаги моряков вооруженные луками и крюками с нетерпением ожидавшие команды капитана к атаке. Однако увидев, с какими силами им предстоит иметь дело, пунийцы отказались от агрессивных действий и благоразумно проследовали мимо.

Эвмен вел свои корабли немного севернее Сиракуз, примерно в то место, где сто лет назад на берег высадилась афинская экспедиция под командованием Алкивиада и Никия. Тогда, подобно Эвмену они явились завоевывать Сицилию, и также как и ему, им противостояли карфагеняне и сиракузцы.

Нисколько не боясь дурных примет или предчувствий, кардиец выбрал это место для высадки своих войск. Оно находилось вне границ владений Сиракуз и их правитель, не мог обвинить македонского царя в агрессии.

Впрочем, Агафокл быстро показал, что подобные демократические нюансы его мало волнуют. Сразу увидев в действиях полководца царя Александра угрозу для своей власти, он решил незамедлительно пощипать перья новоявленному защитнику Леонтин.

Дождавшись, когда Эвмен привел свое войска к стенам Леонтин, под покровом ночи Агафокл напал на утомленных маршем его солдат. Это произошло ночью, сразу после второй смены ночной стражи. Полностью уверенный в том, что внезапность, если не поможет полностью решить возникшую проблему, то даст ощутимое преимущество перед македонцами, правитель Сиракуз отдал своим наемникам приказ о нападении.

Ночной бой всегда таил в себе опасность потери контроля за своими и чужими солдатами, что может свести на нет всё преимущество внезапного удара. Хорошо зная местность, «дети Марса» смогли незаметно приблизиться к стану македонцев и с громкими криками пошли на его штурм сразу с двух сторон.

Справедливо полагая, что уставшие за день македонцы не окажут им серьезного сопротивления, наемники были изначально настроены на легкую победу. Ведь всего было надо только прокинуть стоявшую на часах ночную стражу, а затем начать убивать выскакивающих из палаток солдат неприятеля.

План был хорош, но Агафоклу немного не повезло с его исполнением. На этот раз его наемникам противостояли не обленившиеся от мирной жизни греки или ливийские наемники набранные карфагенянами. Сегодня им противостояла одна из лучших армий того времени и сражаться с ней нужно было так, как будто ты бьешься в последний раз.

К удивлению мамертинцев, лагерная стража не побежала при их появлении, а начала оказывать яростное сопротивление, храбро атакуя напавшего на неё врага. Лагерь стратега моментально озарился огнями и солдаты стали спешно покидать свои палатки.

Вопреки ожиданию греков они не были напуганы внезапным нападением и не представляли собой стадо испуганных баранов. Едва трубы затрубили тревогу, македонцы покидали свои палатки с оружием в руках и, объединившись в отряды, принялись громить врагов. В их действиях сразу была заметна слаженность и организованность, которая могла возникнуть только в результате многочисленных тренировок.

Вскоре, на помощь пехоте пришли кавалеристы. Они вначале несколько провозились со своими скакунами, но затем, быстро разобравшись в ситуации, ударили в тыл одному из отрядов, ловко зажав его в «клещи».

Наемники Агафокла были храбрыми людьми и не обратились в бегство и не стали сдаваться в плен, трусливо бросая оружие. Они храбро бились с теснившим их противником, но чем дольше шел бой, тем у большего числа воинов возник соблазн броситься в спасительную темноту, пока этот путь ещё не был до конца отрезан. Сначала единицы, затем десятки, а потом и весь отряд отступил под натиском противника.

В пылу боя, второй отряд наемников не заметил отхода своих товарищей и уверенно атаковал противостоящих им сариссофоров и пельтеков. Из-за тесноты, гоплиты не могли использовать свои длинные копья, и вынуждены были отбиваться короткими мечами. Очень многим казалось, что ещё немного, ещё чуть-чуть, враг будет разбит и победа будет у них в руках. Позабыв обо всем, в кураже атаки они продолжали давить, но сопротивление врага только нарастало.

Вскоре общее положение дел изменилось, но не в пользу мамертинцев. Сначала им в бок ударила вражеская кавалерия, а затем окружили македонские гоплиты. Не прошло много времени, как наемники Агафокла оказались в полном окружении, из которого части из них не посчастливилось вырваться в спасительный мрак ночи. Пытаясь пробиться сквозь плотный строй вражеских солдат и всадников, они пали под их ударами, но так и не показали противнику спину.

Оба военачальника остались недовольны результатами ночного боя. И Агафокл и Эвмен считали, что их солдаты могли действовать в этом бою гораздо лучше, и только капризная судьба помешала им полностью показать свои способности.

Своя правда в их рассуждениях, несомненно, присутствовала, однако после нападения на македонский лагерь Агафокл отвел свои войска за стены Сиракуз. Не желая в одиночку драться с Эвменом и тем самым ослаблять свои силы, правитель Сиракуз решил обратиться к пунийцам с предложением о совместных действиях против стратега Александра. Уже на другой день в Карфаген было отправлено посольство с предложением заключения военного союза против македонцев.

Заключать союз со своими вчерашними врагами против новых врагов, было привычной тактикой карфагенян, время от времени приносившей свои плоды. Обычно Сенат Карфагена быстро утверждал подобные союзы, и главный вопрос в них заключался в том, кто и сколько должен был за него платить. Однако на этот раз слушания затянулись на два дня и предложение Агафокла, было принято с небольшим перевесом. Многие карфагеняне не хотели обострения с Александром.

В стенах карфагенского Сената в течение двух дней шли жаркие дебаты. Выступало много сторонников разных партий и семейств. Одни выступали к открытому конфликту с македонским царем, другие призывали к более сдержанным и осторожным действиям но, в конце концов, давняя мечта пунийцев об обладании всей Сицилией взяла вверх. Сенат проголосовал за посылку в Сицилию войск во главе с Гимильконом, и одновременно приказал Магону Барке начать новый набор солдат среди нумидийцев, иберов и ливийцев. Одновременно с этим, главе торговой палаты Бомилькару было поручено найти общий язык с македонским царем по поводу раздела Сицилии между двумя государствами, при котором Александру отошли бы Сиракузы с их землями.

После отражения ночного нападения наемников Агафокла, солдаты Эвмена без помех подошли к Леонтинам и стали лагерем вблизи городских стен. По приказу стратега солдаты разбили хорошо укрепленный лагерь, демонстрируя местным грекам, что намерены в серьез и основательно защищать их от посягательств тирана Агафокла.

Эти действия царского стратега были встречены осажденными с большим восторгом. В стан к Эвмену была отправлена большая делегация из лучших представителей города с заверением в вечной дружбе и верноподданстве местных жителей к царю Александру. В честь снятия осады, в Леонтинах было устроено большое гуляние, но Эвмен не ослабил свое внимание относительно противника.

Стремясь не выпускать противника из виду, он выставил вдоль сиракузской границы линию наблюдательных постов. На них кроме пеших застав имелись еще и конные, способные в любой момент в случае необходимости поднять на ноги главные силы царского войска.

Кроме застав, о деятельности противника Эвмену доносили и тайные люди из Сиракуз, работавшие на Птоломея. Их было не очень много, но они поставляли македонскому стратегу сведения, соединив воедино которую, можно было составлять относительно картину о намерениях Агафокла.

Вскоре к Эвмену прибыл и сам Птоломей, сумевший успешно завершить свою дипломатическую миссию на Сицилии. За короткий период ему удалось склонить большинство греческих городов к созданию военно-политического союза под предводительством македонского царя.

Все малые города Сицилии были очень напуганы экспансией Агафокла, который открыто, провозгласил своей целью подчинение всего острова власти Сиракуз. Сражение Эвмена с Агафоклом и отступление тирана Сиракуз было лучшим аргументом для сицилийских городов в необходимости такого шага. Против союза были только Гераклея и Агригент с давних пор находящиеся в сфере политического влияния Карфагена.

Не откладывая дело в долгий ящик, Эвмен как полномочный царский представитель предложил созвать в Леонтинах объединительный съезд сицилийских городов и подписать союзнический договор. Во все города острова были посланы гонцы, с предложением прислать в лагерь Эвмена полномочных послов в самое ближайшее время.

Одновременно с этим, по инициативе Птоломея, сицилийцы собрали свое союзническое войско, которое возглавил сам сводный брат царя. Посовещавшись с Эвменом, Птоломей получил в свое подчинение отряд щитоносцев и отбыл к Хенне, где был объявлен сбор нового союзного войска.

Заняв этот важный город в центре острова, македонцы могли контролировать всю ситуацию на Сицилии. Птоломей подобно Эвмену устроил возле Хенне укрепленный по всем правилам воинского искусства лагерь на случай защиты от внезапного нападения.

Прошло около двух недель и усиленно подталкиваемые Эвменом и Птоломеем греки, подписали договор о союзе с царем Александром. На время его отсутствия защита и управление городами были переданы в руки царского стратега и его помощника. Как показали дальнейшие события, это было сделано вовремя, так как уже через неделю после заключения союза в Агригенте высадился пунийский полководец Гимилькон с тридцати тысячным войском и десятью слонами.

Основу войск карфагенянина составляли наемники, набранные в Иберии и Галлии, а так же нумидийская кавалерия, чья численность составляла пять тысяч всадников. Из африканцев были только погонщики слонов, на которых Гимилькон составлял особую надежду в случай войны с македонцами.

У полководца имелось предписание Сената не провоцировать македонцев на начало военных действий, а попытаться склонить их к военному союзу против римлян и греческих полисов Южной Италии. Вместе с этим Гимилькон должен был по мере возможности поддерживать Агафокла и оказывать ему военную поддержку.

Такое двойственное положение связывало пунийцу руки и лишало инициативы. Поэтому после высадки, Гимилькон остался в зоне карфагенского влияния, только известив тирана Сиракуз о своем прибытии. Агафокл тут же потребовал активных действий против Эвмена, предлагая ударить по македонцу с обеих сторон, используя свое численное превосходство.

Следуя полученным инструкциям, Гимилькон воздержался от активных действий против Эвмена и запросил Карфаген о своих возможных действиях. Ответ, полученный из Карфагена, сильно разочаровал полководца. Сенат пунийцев не ответил на заданные им вопросы, приказав полководцу строго придерживаться ранее полученных инструкций. Вернувшись к тому с чего начал, Гимилькон известил Сиракузы о своей готовности прислать им в помощь десять тысяч наемников и две тысячи конницы, не собираясь при этом сам нападать на македонцев.

Пока шла активная переписка между союзниками, Эвмен отослал всю свою конницу к Птоломею, а сам выдвинулся к Сиракузам. Заняв без боя Мегары, он полностью перерезал подходы, к городу с севера не предпринимая при этом никаких попыток к началу штурма города. В ответ Агафокл предпринял мелкие ночные вылазки и требуя от карфагенян немедленного отправки обещанного войска.

После некоторых колебаний, Гимилькон отослав в Сиракузы обещанный Агафоклу силы, в надежде, что его прибытие успокоит пыл македонцев, и начнутся нужные ему переговоры. Для этого полководец отправил своих представителей к Птоломею в Хенну, приказав им проинформировать македонцев о его союзнических действиях.

Все было сделано на первый взгляд верно, но расчеты пунийца не оправдались. Задержав прибывших к нему послов, Птоломей сам выступил под покровом ночи, наперерез идущим к Сиракузам карфагенянам. Он нагнал противника в двух днях пути от города и коварно напал на него.

Атакованные исподтишка наемники не дрогнули под ударами сицилийцев и вступили с ними в яростную схватку. Македонские гоплиты встретили достойного врага в лице галлов и иберийцев. Однако главное сражение произошло между кавалеристами.

Легкая нумидийская конница не зря считалась самой лучшей во всем Средиземноморье. Едва враг атаковал их, африканцы тут же развернулись и обрушились на сицилийских кавалеристов с тем, что бы разгромив их выйти в тыл фаланги. Греки действительно не выдержали их стремительного удара и позорно бежали прочь, оголив фланги своей пехоты. Однако нумидийцы рано праздновали победу. У Птоломея имелся сильный конный резерв, вступивший в бой, когда разгоряченные победой нумидийские всадники преследовали отступающих греков.

Первыми по ним ударила легкая македонская кавалерия вооруженная луками, а затем в бой вступили гетайры. Попав под удар тяжелой кавалерии, нумидийцы не выдержали её натиск и сами были вынуждены обратиться в бегство. Теперь они были вынуждены поворачивать морды своих коней, а вслед им ударили вернувшаяся на поле боя греческая кавалерия. Пока она вместе с конными лучниками гнала нумидийцев, катафракты ударили по карфагенским наемникам с тыла.

После вступления в бой гетайров исход боя был предрешен. Галлы и иберийцы хорошо сражались на поле боя лицом к лицу с македонскими гоплитами, но не смогли оказать достойного сопротивления кавалеристам Птоломея. Едва только за их спинами возникли вооруженные длинными пиками всадники, как наемники сломали строй и вместо организованного войска, возникла вооруженная плохо управляемая толпа. Вместо того чтобы продолжить бой и несмотря ни на что попытаться прорвать гнущийся под их напором строй щитоносцев, наемники стали прорываться через ряды ударившей им в спину кавалерии.

Страх за свою жизнь был прекрасным стимулом для могучих телом галлов и иберов, и они смогли вырваться из окружения. Около двух тысяч солдат Гимилькона осталось лежать на поле битвы, вместе с четырьмястами нумидийскими всадниками. Многие из тех наемников кто бежал с поля боя, сдались в плен легкой македонской кавалерии, что бросил на их преследование Птоломей.

Всего с трагическим известием о разгроме к Гимилькону пришло меньше половины войска, которое он отправил на помощь Агафоклу. Пуниец был в ужасе от этих трагических итогах этого похода, тогда как Птоломей только потирал руки. Многие из пленных наемников изъявили желание служить македонскому царю и Птоломей, принял их с распростертыми объятиями, сразу выплатив жалование за два месяца вперед.

Подобное приобретение не очень сильно усиливало македонское войско, довольно серьезно ослабляло армию карфагенян. Как только об этом узнал Гимилькон, он сразу отказался от всяких активных действий, опасаясь, что в самый ответственный момент наемники перебегут к противнику соблазненные македонским золотом.

Следующим шагом в незримой борьбе Птоломея с Гимильконом стал указ македонского стратега о том, что все находящиеся на территории Сицилии рабы пунийцев получали свободу. Ранее подобный шаг предпринимали спартанцы против афинян во время Пелопоннесской войны. Тогда из Афин сбежало большое число рабов, что очень ослабило экономический потенциал столицы Аттики и заставило афинян просить мира у своих непримиримых врагов.

Известие о дарованной Птоломеем свободе вызвало большие волнения на рудниках и каменоломнях во владениях пунийцев. Для их пресечения Гимилькон был вынужден выделить почти тысячу солдат из своего поредевшего войска. Бунты рабов прочно связали полководцу пунийцев руки, заставив их полностью забыть про союз с Агафоклом и попытаться сохранить свои владения в Сицилии.

Успех был серьезный, но Птоломей не стал почивать на лаврах победы. Вскоре после разгрома солдат Гимилькона, македонец оставил Хенну, пересек Гимеру и подошел к Агригенту. Эти действия с новой силой подстегнули рабов карфагенян к выступлениям и массовым побегам. Из числа тех, кто пришел в лагерь к македонцам, Птоломей приказал создать из них вспомогательное войско, которое росло из дня в день.

Напуганный Гимилькон в срочном порядке потребовал из Карфагена присылки дополнительного подкрепления, полностью связывая его отправку с удержанием территории владения пунов на Сицилии.

Между тем в противоположной части острова события разворачивались не менее остро и драматично. Едва до Сиракуз дошли известия о разгроме карфагенян, как Агафокл решил перейти к энергичным действиям. Поняв, что на помощь от пунийцев теперь рассчитывать не придется, он решил ударить по Эвмену в расчете, что основные силы македонского войска находятся у Птоломея.

На следующий день, после прибытия гонцов от Гимилькона, Агафокл велел открыть Гексапилы и вывести сиракузские войска. Его расчет был совершенно верный. Отданные Эвменом кавалерия и щитоносцы ещё не вернулись к стратегу. Многие считали, что кардиец решит встретить врага в хорошо укрепленном лагере и попытается просидеть в нем до прихода Птоломея. Агафокл ожидал, что противник так и поступит, но Эвмен решил дать сражение и приказал вывести фалангу на равнину.

Солнце уже встало, когда сариссофоры выстроившись ровными рядами на подступах к лагерю, степенно ожидая сигнала к началу сражения. Их фланги прикрывали отряды пельтеков, лучников, а так же вспомогательной сицилийской конницей, которую прислали вошедшие в воинский союз с македонцами соседние города.

Не имея сильного конного кулака, Эвмен отказался от излюбленной Александра тактики прорыва вражеского строя, отдав предпочтение старую проверенную временем, методу царя Филиппа. После обмена ударами легковооруженными воинами, мощно грохоча, столкнулись две фаланги железных людей. Македонцы легко выдержали удар греков и в свою очередь принялись мерно вырубать своими длинными копьями противников.

В это день, Агафокл своими глазами увидел в действии легендарное оружие македонцев, придуманное царем Филиппом. Двигаясь из-за стены щитов, копья методично ударялись в противостоящих гоплитов, медленно и неторопливо выбивали ряд за рядом.

Действие фаланги поддерживали стоявшие за ней пельтеки, метавшие в противника свои копья, внося дополнительные потери среди его воинов. С ужасом, наблюдая за гибелью своих воинов, Агафокл осознал, что вскоре его фаланга будет разбита сразу в нескольких местах.

Не желая мириться с этим и имея резервный отряд гоплитов, Агафокл решил ударить по вражеским воинам с фланга, справедливо предполагая, что стоявшие там пельтеки не смогут противостоять его гоплитам. Поставив все на карту, сиракузский тиран сам повел свой резерв в бой. Гоплиты уверенно обошли вяло сражающуюся конницу и, выстроившись клином с громким криком, устремились на беззащитный македонский фланг. Все ближе и ближе подходили они к своей цели, когда на них с небес обрушился жаркий огонь.

Конечно, это не был Зевс или какие-то другие олимпийские боги решили, вмешались в битву на стороне смертных. Просто хитрец Эвмен предвидел подобные действия противника и поэтому приказал незаметно для греков подвезти несколько малых баллист с огнем. Вовремя увидев маневр Агафокла, стратег перебросил баллист на свой левый фланг и угостил бегущих в атаку гоплитов огненными снарядами Нефтеха.

Особого ущерба рядам противника этот обстрел не принес, но атака была сорвана. И пока Агафокл ругаясь и крича вновь смог собрать и построить в боевой порядок испуганных людей, Эвмен прорвал строй фаланги, и сицилийцы бросились бежать с поля, боя бросая доспехи и оружие.

Агафоклу ничего не оставалось, как отвести остатки войск под защиту стен, на которых он заблаговременно разместил, большое число метательных машин. Эти катапульты, баллисты и скорпионы позволили грекам отойти в город с наименьшими потерями, преследуемые вражеской кавалерией.

Укрывшись за мощными городскими стенами, Агафокл поспешил отправить морем гонцов к Гимилькону с требованием присылки подкрепления морем, под прикрытием флота. Одновременно тиран отправил призыв о помощи к греческим городам в Италии, помня, что именно посторонняя помощь спасла Сиракузы сто лет назад. В основном Агафокл делал упор на богатый и сильный Тарент, Кротон и Капую игравшие главные роли в политической жизни юга Италии.

В любое другое время они бы наверняка не отказались бы поучаствовать в чужой войне, но сейчас, главные города Великой Греции с напряжением следили за войной, начавшейся на юге Италии. Её вел македонский стратег Кратер, отправленный Александром с целью отомстить луканцам за убийство, его дяди эпирского царя Александра.

Временно передав власть над Македонией полководцу Лиссимаху, Кратер отправился в Диррах, откуда на кораблях переправился в Италию. Вместе с Кратером высадилось небольшое войско эпиротов, которое новый царь Эакид отправил вместе с армией своего грозного родственника.

Македонцы без особых хлопот высадились в землях Калабрии, не встречая серьезного сопротивления со стороны жителей этой италийской области. Обойдя Тарент и подвластные ему земли, македонцы не причинили какого-либо ущерба крестьянам, аккуратно закупая провиант и запасных коней.

Кратер имел четкий приказ от царя не задирать греков до поры до времени, для того, что бы иметь при необходимости возможность свободного маневра. Ускоренным маршем македонская армия продвигалось в Луканию, имея при себе двадцать тысяч солдат, и пять тысяч конницы. Все они были закаленными и опытными солдатами, имевшими за плечами не одну военную компанию. Многие из них действительно верили в желание царя покарать убийц своего дяди и поэтому, не отдохнув от своих прежних баталий, устремились в этот поход, по велению сердца.

Луканцы начали тревожить воинство Кратера своими набегами еще на землях соседей, но без особых успехов. Александров любимец, предвидя подобную тактику, выставил против легкой луканской конницы скифскую кавалерию. Дети степей по своей агрессивности и неприхотливости в быту, превзошли самих луканцев которые издревле слыли самыми отъявленными разбойниками и головорезами во всей южной Италии.

Климат не доставлял им особых хлопот, довольствуясь малым провиантом, они рыскал вдоль пути движения македонских частей, и зачастую сами нападали на засевших в засаде италиков. Не прошло и недели как освоившиеся в новых условиях, скифы сами нанесли ряд чувствительных ударов по нападавшим кавалеристам.

Так без особых хлопот, Кратер подошел к Грументу, возле которого собрались основные луканские войска. Завидя неприятеля Кратер остановился в чистом поле, разбив хорошо укрепленный лагерь. Справ от македонцев располагались холмы, совершенно не пригодные для засады - они были лишены деревьев или пещер пригодных для тайного сосредоточения. Поэтому луканцы не опасались тайного удара с этой стороны и не выставили усиленных постов.

Кратер решил наказать противника за эту самоуверенность и ночью отправил к ним тысячу катафрактов. Ночью они пересекли гряду холмов и спрятались на его противоположном склоне. Вслед за этим утром, Кратер вывел свои войска, из лагеря построив их в обычный порядок.

Заметив выступление македонцев, спохватились и луканцы которые в спешном порядке, нестройной толпой, стали выходить через лагерные ворота в поле. Видя подобный беспорядок и несобранность при построении рядов врага, Кратер приказал легкой скифской кавалерии атаковать луканцев со всей обычной стремительностью, которую они любили показать.

Луканский полководец Виррий не успел еще полностью вывести свои войска из лагеря, как передние пехотинцы были атакованы скифами и обращены в бегство. Вышедшие далеко вперед пехотинцы не выдержали удара и, отступая, расстроили ряды тех, кто уже покинул лагерь. Вслед за скифами на луканцев, которые еще не успели построиться, навалилась македонская фаланга. В этом бою, каждый италик бился в одиночку, тогда как македонцы атаковали ровным, дружным строем.

К чести луканцев, они не побежали, а мужественно стояли до конца, в ожидании подхода всех оставшихся частей. Подошедшие гоплиты с яростью набросились на македонцев горя желанием отомстить за своих сородичей. Сражение началось с новой силой и неизвестно бы чем оно закончилось, если бы не македонская конная засада со стороны холмов.

Выждав нужный момент, катафракты поднялись на гребень холмов и стали осторожно спускаться с их покатых склонов, разгоняя коней для удара. Гулко сотрясая землю дружным топотом, броненосный клин стремительно приближался к воинам Виррия, намериваясь ударить им в незащищенный бок и спину.

Завидев атакующих всадников, и боясь оказаться отрезанными от лагеря, луканцы в страхе ринулись назад. В один миг, луканская пехота нестройными рядами отхлынула от фаланги Кратера пытаясь оторваться от македонцев и сохранить при этом хоть какой-то порядок. Если бы им противостояла одна пехота, возможно, такой маневр бы имел шанс на успех, но македонские всадники уже развили нужную скорость и вскоре со всего маха врубились в незащищенный фланг противника.

Среди луканцев началась паника, пехота Виррия так и не смогла оторваться фаланги противника, которая намертво вцепилась в луканцев своими медными клешнями. Преследуя бегущего противника, македонцы на их плечах ворвались в лагерь, не позволяя врагу укрыться за его частоколом. Виррий сражался до конца, пока один из македонских катафрактов не разметал конем окружавших луканского полководца толпу оруженосцев и не пронзил его копьем.

Смерть полководца послужила сигналом к прекращению какого-либо сопротивления и началу повального бегства. Гоплиты безжалостно кололи, резали и уничтожали всех кого могли настичь в этой безумной гонке. Гетайры и скифы преследовали бежавших на протяжении нескольких стадий и повернули лишь по приказу стратега.

Победа была полной. Противник потерял одними убитыми около десяти тысяч, свыше тысячи сдалось в плен. У победителей погибло около пятисот солдат. Развивая успех, на следующий день, Кратер подошел к городу Грумент и атаковал его. Подавленные защитники города не смогли оказать захватчикам достойного сопротивления, и Грумент был взят с первого приступа.

В наказание за сопротивление все население города подверглось уничтожению, а сам город подвергся жестокому разграблению.

Действуя согласно приказу царя, Кратер сумел вселить в сердца луканцев страх перед македонцами. Вскоре в лагерь македонцев явилась посольская делегация, которая предложила македонскому стратегу заключить мир и принесла выкуп за некогда пролитую кровь царского родственника.

Кратер неохотно принял италиков, но все- таки выслушал их предложения, после чего объявил волю царя македонцев. Грозно стоя перед притихшими старейшинами луканских племен и потрясая жезлом правителя, стратег сказал.

- Мир между вами и Александром может быть заключен только в том случаи, если будут представлены головы тех, кто некогда убил Александра эпирота. Только так согласно старым македонским обычаем можно смыть тот позор и простить пролитую царскую кровь. Если вы не можете выдать нам злодеев свершивших это преступление, то мы сами поймаем и казним их. Только после этого можно говорить о мире между луканцами и царем Александром. Если вы искренне в ваших чувствах, то тогда представьте своих знатных заложников наш в лагерь и тогда наши солдаты не тронут более никого, кто желает мира между нашими племенами. В противном случае я расцениваю ваш визит как хитрую уловку и желание оттянуть время перед коварным ударом нам в спину.

Огорченные луканцы покинули македонский лагерь и долго совещались, пока вновь не прибыли к Кратеру и объявили, что согласны на его условия. Вскоре они прислали заложников, и между воюющими сторонами было заключено временное перемирие. Так закончилась начальная фаза великого западного похода.

Глава VII. Падение Карфагена.

Восточный ветер вот уже четвертый день, уверенно наполнял паруса кораблей македонского флота. Получив сведения об отправки основных сил пунийцев в Сицилию, Александр отдал приказ о выступлении против Карфагена. Появившийся при этом ветер был расценен Арисандром как божеская помощь в добром начинании, что заметно подняло настроение у плывущих в Африку солдат.

Покинув Кириену, македонцы плыли вдоль берегов Ливии, не желая рисковать прямым броском через Ливийское море. Причиной этого было наличие на борту кораблей двадцать семь тысяч пехотинцев и тринадцать тысяч конницы, которую требовалось доставить под Карфаген в целости и сохранности.

По настоянию Неарха, впереди эскадры шли триеры, которые должны были надежным щитом прикрыть транспорты полные солдат.

- Как ты считаешь Неарх, дадут ли пунийцы нам спокойно дойти до Карфагена – спросил Александр своего верного наварха, разглядывая из-под руки морские просторы. Стройные ряды белоснежных парусов радовали его взор. Двести кораблей вышли по его приказу в поход против карфагенян, среди которых было шестнадцать огромных пентер.

Около года шло строительство этого флота. Столько же времени Неарх обучал гребцов по команде правильно поднимать и опускать весла, сидя на скамейках, на берегу. Вместе с этим Пердикка проводил занятия, со своими солдатами отрабатывая новую, ранее не применяемую тактику ведения морского боя. Все это было необычно для сухопутного человека, но, веря в гений своего царя, македонец трудился не за страх, а за совесть.

- Нет, государь в столь благое расположение судьбы я не верю и думаю, что сегодня, завтра нам придется сразиться с врагами. Несомненно, на подступах к городу дежурят несколько кораблей, если не эскадра.

- Тем хуже для пунов – бросил Александр с твердостью, в голосе которой позавидовал бы любой мифический герой. Царь находился в периоде золотого расцвета. Молодость с ее порывами и взрывами страстей прошла, уступив место зрелому и трезвому расчету.

Теперь Александр не стремился решать все вопросы лихим наскоком. С расширением границ своего царства, он как никто другой понимал необходимость трезвого и мудрого правления в этом разноязыком конгломерате народов, из которых ему предстояло сделать единое целое.

- Тем хуже для них, – повторил царь, – я полностью верю, в своего родственника Пердикку от которого сейчас зависит судьба всего похода и наших жизней.

Словно в подтверждения слов Неарха из-за ближайшего мыса выплыла четверка карфагенских триер. Обнаружив большое количество вражеских кораблей, пуны не испугались, а решили атаковать передние суда и, используя попутный ветер отойти.

Принимая подобное решение, карфагеняне исходили из того, что созданный флот македонцев обладал низкими боевыми качествами и серьезно уступал лучшими мореходами всего света. Поэтому, как только на головной триере запела медная труба с призывом к атаке, все четыре судна вспенили морскую гладь своими веслами и устремились в атаку.

Выбрав себе цель, пунийцы стали искусно маневрировать парусами и веслами, чтобы выбрав удобный момент атаковать корму или борт корабля противника и потопить его. Подобно опытному фехтовальщику они принялись кружить возле жертвы, чтобы потом сразить её одним смертельным ударом своего тарана.

Головному кораблю пунов сразу повезло. Он умело поймал противника во время исполнения поворота и с громким треском и грохотом, сломав часть весел македонца, вонзил свой окованный медью нос его в борт.

Столкнувшиеся корабли образовали причудливый тандем, просуществовавший недолгое время. Пуны продемонстрировали четкую и слаженную работу гребцов, которые по сигналу капитана дружно налегли на весла и отошли от поврежденного корабля.

Едва они это сделали, как через пробоину в трюм корабля хлынула вода, обрекая его на скорую погибель в морской пучине. Грамотно руководя работой гребцов, капитан пунов попытался отойти подальше от гибнувшей триеры и вновь вступить в бой, но не успел. Рядом с ними возник новый македонский корабль и шел он точно в корму карфагенянам, где находился второй таран, замаскированный причудливой фигурой ракушки.

Подобные действия противника не представляли для корабля пунов серьезной угрозы. Поэтому капитан карфагенян не стал проводить маневр уклонения, решив на деле показать противнику ошибочность его действий.

Между кораблями вновь началось сближение, но к удивлению пунов, македонцы в последний момент отказались от лобового столкновения. Их корабль отвернул, и его понесло прямо вдоль левого борта пунов. Этот маневр грозил пунам потерей весел и капитан приказал втянуть весла, что бы македонцы, не переломали их.

- Идиот!! - гневно прокричал он, стоя на возвышении возле мачты – и таким доверено управлять кораблем!

Впрочем, быстро выяснилось, что пуниец явно недооценил своего противника. Он очень грамотно и уверенно выполнял свой маневр морского боя. Начав движение вдоль борта корабля карфагенян, он со всего маха навалился на него и в тоже мгновение в борт пунийца вонзились абордажные крюки и были переброшены широкие сходни.

По ним на борт карфагенян, потрясая оружием, бросились царские гоплиты, находившиеся на судне. Возникла рукопашная схватка, к началу которой пунийцы были совершенно не готовы. Македонская пехота быстро подавила сопротивление, и захватила корабль.

Примерно по такому же сценарию проходила и остальная схватка. В своем первом сражении на море, македонцы потеряли три корабля, при этом захватили три и потопили один корабль пунийцев. О такой победе над владыками морских дорог приходилось только мечтать всем тем, кто ранее сражался с карфагенянами.

Вся битва проходила на глазах у всего флота и когда она закончилась, волны Ливийского моря огласили крики македонцев славящих своего царя. Александр, встав у борта пентеры, гордо принимал поздравления с проплывавших мимо кораблей, славя в ответ моряков победивших в этом бою.

Уничтожив вражеский морской заслон, македонцы без помех смогли высадиться на африканское побережье со стороны ливийцев и захватили прилегающие к побережью земли вместе с небольшим городком Уалес.

Появление македонцев под Карфагеном вызвало настоящий шок у живущих в этих местах пунийцев. В один день смятение охватило жителей многочисленных деревень находящихся к югу от столицы. По всем дорогам, ведущим к Карфагену, появились вереницы беженцев, которые везли жен, детей, нехитрый скарб, гнали скот. Они пытались найти спасение и защиту за могучими стенами столицы пунов, принося вместе с собой волны страха и ужаса.

Вначале, Сенат Карфагена не поверил прибывшим в город гонцам с известием о появлении Александра, пока эту весть не подтвердил лично глава города Уалес. Эти известия породили среди сенаторов сильное волнение, но ненадолго.

По приказу обоих суфетов, готовые к отправке на Сицилию войска были сгружены с кораблей и соединены вместе с другими войсками имевшиеся в распоряжении карфагенян. Все они были выведены из города в полевой лагерь, для защиты Карфагена с суши. Главнокомандующим их был назначен Гамилькар Барка, опытный воин уже не раз громивший врагов Карфагена на полях Сицилии и Кампании.

Вслед за этим, начальник стражи Карфагена Гисгон, чтобы уменьшить панику среди горожан распорядился закрыть ворота. На стенах и башнях города были установлены усиленные караулы, вид которых должен был вселить уверенность и успокоить напуганных людей. Все эти меры снизили накал напряженности среди горожан, среди которых не было ни одного человека, который не боялся бы македонского царя Александра, страшным чудовищем вторгшегося в их размеренную и привычную жизнь.

Прозаседав всю ночь, сенат принял решение направить весь флот пунов в составе ста пятидесяти кораблей к месту высадки македонцев, с целью блокирования высадившегося противника. Одновременно начался широкий набор наемников, которым сулилось тройное жалование против их прежнего жалования. К нумидийскому царю Сифаку были спешно посланы гонцы с посланием карфагенского Сената. В нем кочевнику напоминались его союзнические обязательства перед городом, на защиту которого он должен был прибыть со всем своим конным войском. Аналогичное предложение было передано маврам, которые составляли изрядный костяк пунийских наемников.

На следующий день конная разведка донесла, что Александр стоит под Сузи, раскинув большой лагерь посреди поля. Это известие мигом сняло с пунийцев ночное напряжение, порожденное рассказами беженцами. Теперь враг был найден, оставалось лишь только его разбить, сдавшихся в плен продать в рабство, а тех, кто не сложит оружие сбросить в море.

Зная славу Александра, Гамилькар не надеялся на легкую победу, и делал основной упор на слонов и нумидийскую конницу. Из слоновьих загонов карфагенян были доставлены шестьдесят боевых слонов.

Ранее эти животные не один раз приносили карфагенянам победы над врагами. В последний раз это были этруски, рискнувшие на военную операцию в Африке. Разбив прибрежный флот пунийцев, они высадились западнее Утики и, используя внезапность, решили атаковать столицу. Сенат смог выставить всего пятнадцать тысяч наемников, но собрал пять тысяч конницы и сорок слонов.

Этруски имели превосходство в численности и вооружении пехоты. Поэтому они смело ударили по иберийцам и ливийцам значительно уступавшие им в подготовке. Увлекшись атакой по центру слабого противника, этруски оказались зажатыми с двух сторон кавалерией и слонами. Мало кто выжил в этом сражении. Сдавшихся в плен Гасдурбал велел принести в жертву Ваалу, казнив врагов перед алтарем бога.

По схожей картине предполагал действовать и Гамилькар, сосредотачивая своих солдат на подступе к городу. Всего под его командованием было собрано чуть меньше тридцати человек. Среди наемников было много мавров, ливийцев и самнитов которые называли себя кампанцами. Вооруженные своим обычным оружием они не были опасными для македонцев, но представляли собой прекрасное пушечное мясо, которое могло, приносило победу пунийцам благодаря своей численности.