Палец замер над экраном.



Он вспомнил строчку: «Я застрял между миром, который мы с тобой пробуем построить, и миром, который она считает правильным». И понял, что стоит в той же точке. Только у него есть ещё одна дверь – туда, где по ночам ему улыбается женщина на чужой кухне.



– Выбираешь? – тихо сказал он вслух, сам себе, не зная, кому именно адресован вопрос.



Ответа, конечно, не было. Только гул за окном, шум лифта на площадке и тихий шелест страниц, когда он снова наклонился над тетрадью.



Он не стал звонить Злате. Не позвонил и матери.

Вместо этого он лёг на диван, закрыл глаза и почти с физической жадностью стал ждать, придёт ли Лада.



Глава 27



Вечером квартира матери становилась похожа на декорацию, забытый павильон, где перестали снимать кино, но до сих пор никто не выключил свет. Тихое гудение холодильника, редкие шорохи с улицы, устало мигающий огонёк на роутере – всё это только подчёркивало пустоту.



Он лежал на старом диване в кабинете отца, положив блокнот рядом, на уровне ладони, как будто боялся, что тот исчезнет, если убрать дальше. Потолок над ним смотрел в ответ жёлтыми пятнами. Где‑то внизу хлопнула дверь, зазвенели ключи, кто‑то прошёл по подъезду и замолчал.



Антон пролистал ещё пару страниц отцовской тетради. Буквы начали расползаться: усталость и какая‑то странная тягучая тоска накрывали с головой.



«Между адом и адом», – всплыла фраза отца.

«Между адом и адом», – отозвалась Злата.



Он закрыл глаза, не пытаясь ни о чём специально думать, и окончательно провалился.



Сначала пришла не Лада, а запах. Тот самый, который он уже успел выучить до дрожи в пальцах: свежемолотый кофе и чуть тёплый хлеб.



Он стоял у окна. Лёгкий туман прятал часть города, делал его мягким.



– Ты опять смотришь туда, где тебя никто не помнит, – негромко сказала она за спиной.



Он обернулся. Лада была здесь же, как всегда – босиком, в мягкой домашней футболке, с приподнятыми вверх волосами. Лицо без макияжа, глаза – те самые: тёплые, внимательные, без постоянного прицела на его «достижения».



– Там, – она кивнула на окно, – твоя жизнь.

Он хотел возразить, но она подняла руку.

– Только не та, о которой ты привык думать. Другая. Которую ты всё время не успеваешь. Ты уже начал читать его записи. Я понимаю, это всё непросто. Я сама до конца не понимаю, как это происходит… – она обвела руками комнату, – и то, что ты появился тут… в моей жизни, – добавила она тише, внимательно посмотрев на него своим тёплым, лучистым взглядом.



Он сел, даже не спрашивая, откуда она знает про тетрадь. В этом пространстве слишком многое знало его без слов.



– Я читал, – произнёс он тоже тихо, словно боясь спугнуть неуловимое притяжение таинственности, возникшее между ними сейчас. – Я тоже не понимаю… как я оказываюсь тут… с тобой.

Он на секунду замолчал.

– И знаешь, я жду момента, когда опять приду сюда… к тебе, – он опять помолчал и добавил: – Но это бред… так не может быть.



Лада кивнула, будто это тоже не было для неё каким‑то откровением.



– В нашем мире много чего находится за гранью нашего понимания, – сказала она. – Я тоже не понимаю, что сейчас происходит. И почему я жду тебя каждый вечер, словно мы с тобой близкие люди, которые, наконец‑то, встретились. Я занималась этим экспериментом, я знала о нём практически всё, и сейчас у меня нет ответов, почему так происходит.



Она улыбнулась.



– Но это значит, что память, связь и чувства не удалось вогнать в алгоритмы. Они живут помимо нас. И это хорошо. Иначе я бы не встретила тебя.

– Расскажи мне о том, что ты помнишь, – попросил Антон, беря её за руку.



Кожа была тёплой, живой, на запястье пульсировала тонкая венка. Он провёл по ней пальцем, словно проверяя, что женщина напротив – живая. Она чуть дёрнулась от этого прикосновения, но руку не выдернула.



– Видимо, должно было настать время, – сказала Лада. – Ты слишком долго верил только её версии.



«Её» в её устах означало не Алену. Антон даже не сомневался.



Он отломил кусочек «Картошки», стоящей на столе, и почувствовал сладость, чуть влажную крошку – это детское счастье, которое он столько лет себе не позволял. Пахло не прошлым, а чем‑то очень живым, текущим.



– Я уже знаю, что он боялся, – сказал Антон. – Боялся её, боялся системы.



Лада посмотрела на него долго, не спеша.



– По‑своему он был честен, – произнесла она. – Просто выбрал честность к чужой картинке вместо честности к себе. Это тоже выбор.



Она слегка подтолкнула его взгляд в сторону окна.



– Смотри.



За окном картинка начала меняться. Дома с крышами отступили, как если бы он сделал шаг назад в карте на телефоне. Город «отдалился», стал плоским, как старый план. Сверху, в сером, проступил контур другого здания – массивного, с колоннами, с надписью над входом, которую сначала было не разобрать.



Фасад становился всё чётче. Высокие окна, тяжёлая дверь, широкая лестница. Над аркой – металлические буквы:



«Институт экспериментальной нейропсихологии сна».

Ниже – поменьше, старые, почти стёртые: «им. П. О. Селихова».



У Антона в животе неприятно скрутило.



– Этого… не может быть, – выдохнул он. – Его… так… не называли.

Он вспомнил дохлые строчки из некролога, найденного в сети: «Кандидат наук, доцент кафедры…». Никакого института его имени.



– Может, – спокойно ответила Лада. – Это то, как это называется среди тех, кто там был. И среди тех, кто продолжил. А может, это сон.

Она провела пальцем по воздуху, будто чертила линию от таблички вниз.

– Но сейчас тебе всё это не важно. Просто смотри. Смотри на людей.



У входа, на верхней ступеньке, стоял мужчина в плаще, опершись на трость. Не старик, но возраст уже не угадаешь сразу: седые волосы зачёсаны назад, лицо резкое, нос с горбинкой. В руке – знакомая по старым фото отца кожаная папка.



Он смотрел не на здание, а куда‑то в сторону, как будто кого‑то ждал. Мимо него проходили люди: молодые, в форме охраны, в белых халатах. Никто к нему не подходил.



– Кто это? – спросил Антон.



Лада пожала плечами.



– Тот, кто не побежал ни туда, ни сюда, – произнесла она. – Ни в её мир, ни в наш. Он остался на ступеньке.

Она чуть наклонила голову.

– Он был рядом с твоим отцом до конца. И после. Его память – не переписана.



Мужчина на ступенях закурил, щёлкнув зажигалкой. Оранжевый огонёк в сером воздухе вспыхнул и погас. Взгляд его на секунду поднялся прямо на Антона – так показалось ему – и задержался, как если бы он кого‑то узнал.



Антон ощутил, как по спине пробежал холодок.



– Имя, – почти потребовал он. – Мне нужно имя.



Лада какое‑то время молчала. Потом как будто вздохнула.



– Ты не любишь делать работу сам, – с лёгкой усмешкой сказала она. – Всегда хочешь готовых ответов. Фотографии. Там ты найдёшь имя.



Каждое слово звенело чётко, как по буквам на табличке.



– Ты его уже видел. На одной из фотографий. Просто не обратил внимания.



Из‑за плеча мужчины показалась ещё одна деталь – старая эмалированная вывеска сбоку от двери, почти стёртая. Там было написано только коротко: «Корпус Б». Буква «Б» была процарапана так глубоко, что даже через облупившуюся краску она читалась безошибочно.



– И что мне с этим делать? – спросил он. – Приехать и постучать? «Здравствуйте, я сын вашего покойного коллеги, расскажите мне всю правду»?



Она посмотрела на него с теплотой и немного с жалостью.



– А как ещё ты собираешься отличить свою жизнь от его? – мягко ответила она. – Если повторяешь маршруты, узнай хотя бы, куда они ведут.



Мир начал дрожать, как тонкий лёд. Окно расплывалось, улица уходила в туман. Мужчина на ступенях затянулся в последний раз и исчез в молоке.



Лада встала из‑за стола, подошла ближе, коснулась его плеча.



– Тебе пора, – сказала она. – Здесь нельзя задерживаться дольше, чем ты готов запомнить.



– Я приду ещё? – спросил он, сам удивившись, насколько важен вдруг стал ответ.



Она чуть улыбнулась.



– Ты уже знаешь, – тихо сказала она. – Ты всегда возвращаешься туда, где тебя слышат и где тебе хорошо. Я буду ждать тебя.



Он вынырнул резко, как из холодной воды. Потолок снова стал потолком, жёлтое пятно – просто старым потёком на штукатурке. Сердце стучало быстро и неровно. Во рту – вкус кофе и шоколадной крошки, которых не было.



Рука нащупала рядом тетрадь отца, как якорь.



Он резко поднялся, голова закружилась. Достал коробку со старыми фотографиями и начал внимательно просматривать. Ну конечно: он видел этого мужчину. Вот он – чуть сбоку от отца, Златы и Лады, стоит на краю кадра. Ниже – подпись, которую он тогда даже не прочитал, глядя только на знакомые лица.



«А. К. Ковальский».



Он пододвинул к себе ноутбук. Пальцы едва слушались, но всё равно набрали: «А.К. Ковальский нейропсихология сон».



Поисковик подумал, повозился и выдал сперва что‑то не то: криминальные хроники, однофамильцы. Антон добавил: «лаборатория Селихова».



В этот раз среди скучных ссылок на старые сборники и технологические отчёты всплыло нужное: PDF старой статьи с однотипным оформлением. В списке авторов – «П. О. Селихов, Л. В. Аленина, А. К. Ковальский, З. Ю. Ромкович».



Сердце толкнулось сильнее. Он щёлкнул по статье. Сухой текст, формулы, графики.



Он откинулся на спинку стула. Ладонью прижал лицо.



«Я хотя бы знаю, что не схожу с ума. Это всё реально, и оно существует», – подумал он.

«Если бы можно было остаться там навсегда, я бы не вернулась», – сказала в отчёте Лада.

«Если хочешь отличить свою жизнь от его, узнай, куда ведут тебя эти пути», – сказала Лада во сне.



Телефон на столе пискнул. На экране высветилось: «Окно связи – центр. Вы можете связаться с семьёй».



Он ещё какое‑то время сидел, уставившись в надпись. Потом взял телефон, открыл контакты и долго смотрел на имя «Алена».



Поиск контактов Ковальского он решил отложить на завтра. Для этого нужна была отдельная трезвость. Алена сейчас казалась чем‑то давним и отдалённым, но всё ещё частью того самого «правильного мира», ради которого он так старательно делал «как надо».



Он нажал «вызов».



Гудки тянулись долго. Пару раз он почти сбросил, но удержался.



– Да. Привет,– её голос прозвучал ровно, но не взвинченным, как раньше.



На секунду он растерялся.



– Это я, – глупо сказал он, хотя номер у неё был подписан. – Антон.



– Я вижу, – тихо ответила она. Без иронии. Просто факт.



Повисла пауза. Раньше в такие паузы вваливаются упрёки, отчёты, «где ты был» и «ты опять…». Сейчас – тишина по обе стороны.



– Как ты? – выдал он дежурное.



– Нормально, – сказала она его дежурной фразой. – Точнее… спокойно. Здесь так устроено, что…

Она не стала заканчивать фразу, и он услышал, как она делает вдох.

– Ты?



«Я читаю отцовские дневники, узнал, что он был в той же лаборатории, где начиналось то, что сейчас меня засасывает. Ночью я сижу на кухне в его мире, а днём подписываю договоры, чтобы поддерживать нужный уровень», – хотел сказать он.



– Тоже… нормально, – прозвучало вместо этого.



Он услышал далёкий шум голосов – не детских, взрослых. Видимо, коридор, шаги, закрывающаяся дверь.



– Дети, ты с ними разговаривала? – спросил он, сам не понимая, почему именно сейчас.



– Дети… – она помедлила. – С ними всё хорошо. Наташа мне пишет. Я… пока не звоню им.

Она добавила после паузы:

– Не готова. Не хочу, чтобы они видели меня в этом состоянии.



– Центр присылает отчёты, – сказал он после паузы. – Пишут, что ты… взаимодействуешь с кураторами. Всё «стабильно».



Она коротко рассмеялась.



– Рада за нас, – сказала она. – За нашу стабильность.



В голосе не было яда, но была такая усталость, что ему захотелось обороняться – по инерции, как всегда.



– Я… – он почувствовал, что слова застревают. Любое «я хотел как лучше» звучало сейчас отвратительно. – Я нашёл записи отца.



Он сам удивился, что произнёс это вслух.



На том конце повисла тишина.



– Твоего? – осторожно спросила она. – Про что?



– Про… всё, – он сглотнул. – Про то, как он… пытался нас не предать и в итоге предал себя.

Он закрыл глаза.

– И понимаешь, самое страшное… что я очень похож. Больше, чем думал.



Ему вдруг очень захотелось, чтобы она что‑то сказала: опровергла, уцепилась за слово, сорвалась в привычный спор. Тогда можно было бы открыть старую дорожку: он защищается, она атакует, все роли на месте.



Но она молчала. Потом только тихо сказала:



– Я рада, что ты хоть что‑то о нём узнаёшь, кроме того, что тебе много лет говорит Тамара Петровна.

Ещё пауза.

– Я… здесь тоже про себя многое узнаю. Иногда страшнее, чем хотелось бы.

Она не стала уточнять.

– Спасибо, что позвонил.



Он сжал телефон сильнее.



– Я… – начал он и понял, что не знает, чем закончить.

«Я приеду и вытащу тебя», – звучало враньём.

«Я тебя люблю» – был бы уже не тот глагол и не к тому человеку.

«Я ухожу к Ладе» – даже во сне он не решился бы сказать.



– Если… тебе что‑то понадобится… – произнёс он в итоге. – Можешь писать. Или… просить кураторов.

Фраза прозвучала криво. Он сам это услышал.



– Антон, – перебила она мягко. – Сейчас мне надо, чтобы ты хотя бы не ломал то, что уже запустил.

Голос был спокойный, взрослый.

– Я сама разберусь, что мне с этим делать. Ты займись, пожалуйста, собой. И…

Она помедлила.

– И детьми…



Эта простая фраза попала точнее любых обвинений. Он почувствовал, как в груди что‑то ёкнуло.



– Да, – произнес он тихо. – Хорошо.



Они ещё пару секунд повисели в тишине.



– Спокойной ночи, – сказала она первой.



– Спокойной, – автоматически ответил он.



Связь оборвалась. Экран погас. Комната снова наполнилась лёгким шорохом города за окном. Он на секунду закрыл глаза и увидел буквы перед входом: «корпус Б».

«Б» как «выбор», мелькнуло в голове. Или как «бегство». Он уже понимал: просто спать дальше, делая вид, что ничего не происходит, не получится.



Глава 28



Алена смотрела на мигающий телефон на тумбочке. Сообщение: «Окно связи до 20:00. При желании вы можете позвонить семье». Она еще раздумывала о том, набрать ли Наташе, узнать про детей, когда на экране отобразился звонок от Антона. Это было неожиданным. Она меньше всего думала о том, что он ей позвонит.

Когда Алена положила трубку, она несколько секунд смотрела на чёрный экран, пока тот не потух окончательно. Секундная полоска связи, только что державшая между ними линию, схлопнулась, как лифт, уехавший на другой этаж.

Она прислушалась к себе. Внутри было глухо.

Не пустота после скандала – та жгла, шуршала, гнала по кругу одни и те же фразы. Не та давящая тяжесть, когда хочется одновременно кричать и умолять. Сейчас было иначе: будто в огромном помещении кто‑то выключил звук, оставив только свет.

Ни радости от того, что он позвонил, ни привычного всплеска злости. Слова «я похож на отца» отозвались не сочувствием, а чем‑то вроде лёгкого, холодного щелчка: да, наконец‑то он это видит. И всё равно – не ей с этим жить.

Где‑то на самом дне шевельнулась небольшая, усталая благодарность: за то, что в этом разговоре он ни разу не сказал «ты должна», «ты обязана» и не потребовал отчёта за её жизнь. Но даже она не поднялась выше груди, так и осталась там – как тусклая лампочка в дальнем углу.

Она поймала себя на том, что не хочет перезванивать, не хочет продолжения, не хочет ни мира, ни войны. Хотела только одного: чтобы внутри наконец перестало качать из стороны в сторону.



Алена еще посидела, смотря на экран. Потом все-таки набрала в контактах «Наташа – няня».



Няня ответила почти сразу. На фоне слышались голоса детей, мультик, звон посуды.



– Алена Николаевна? – голос у Наташи был усталым, но тёплым. – Как вы там?



– Здесь… тихо, – сказала Алена. – Как будто в другом мире. Как они?



– Нормально, – ответила Наташа. – Яна сначала плакала, потом стала рисовать вам рисунки, складывает в коробку, говорит: «Когда мама вернётся, покажу всё сразу». Матвей… маленький ещё. Смотрит на дверь, когда заходит кто‑то.



Алена почувствовала, как что‑то внутри дёрнулось. Она почти физически услышала Янин голос: «Ты надолго? А ты вернёшься такой же или другой?»



– Наташа, – она ловила слова, как рыбу руками в мутной воде, – давайте… пока… не давать им мне трубку.

Она услышала своё же дыхание в трубке.

– Я… боюсь, что начну плакать. Что сорвусь. Они испугаются. Пусть… пусть пока думают, что мама… в санатории.



Она криво улыбнулась, глядя в стену, подумав, что формально так и есть.



На том конце повисла пауза.



– Как скажете, – наконец сказала няня. – Я понимаю.

Она добавила почти шёпотом:

– Вы там… восстанавливайтесь и не переживайте, тут все спокойно. Антон Павлович заезжает… иногда. Дети довольны. Они гуляют, он потом уезжает обратно. Если захотите, я включу видео. Но только если вы скажете.



– Не сейчас, – быстро ответила Алена. – Не сегодня.



После звонка в комнате стало ещё тише. Как будто из неё вынули не воздух – звук.



В этой тишине она вспомнила, как после сегодняшней игры куратор обратилась к ней с вопросом:

– Алена, у вас было что‑то, что вы сказали в игре и поняли: так вы говорите в жизни?



«Ты для нас работаешь» всплыло тогда само.

И другая фраза тоже: «Ты для нас всё, а я – никто». Она произносила это Антону то с благодарностью, то с сарказмом. В итоге сама же и поверила: он – всё, она – никто.



– Я… – Алена немного помолчала. – Я тоже говорила «он для нас работает».

Ей не хотелось продолжать. Но слова пошли сами.

– И одновременно постоянно напоминала ему, что без меня он не справится. Что дом рухнет. Что дети без меня пропадут. То есть я сама держала эту схему: «ты кормишь, я держу крепость».

Она пожала плечами.

– Только крепость оказалась тюрьмой, а я в отличии от «той идеальной жены» —истеричкой, не справившейся с отведенной ролью.



Во сне ей снились дети, большой дом, лужайка, она в строгом костюме и … нигде не было Антона. Утром она поняла, что это был первый сон, где она была одна, без него. Раньше она часто видела сны катастрофы, в которых Антон спасает ее. А сегодня не было катастроф, не было Антона и ничего вокруг не рушилось.



***

Утром в столовой, как всегда, пахло чем‑то тёплым и бесхитростным: кашей, тушёными овощами. Еда здесь была простой, как армейская, только приготовленной аккуратно. Без острых специй, без сладкого – ничего, что сильно качало бы вкусовые ощущения.



Алена взяла поднос с завтраком и направилась к столику, где уже сидели Маша и Женя.



– Знаете, – сказала вдруг Женя, отломив кусок хлеба, – я иногда думаю, что мы все играем в одну и ту же пьесу. Только у кого‑то костюм дороже, у кого‑то бюджетный.



—Это точно. Вот возьмем меня, – отозвалась Маша, – У меня муж – не олигарх, но близко. Он всегда говорил, что я «его девочка», «принцесса». Я не работала ни дня. У меня все всегда должно было быть лучшим. Только одна проблемка: девочка не может задавать вопросы. Когда я подросла и стала их задавать, – мне очень мягко объяснили, что есть специальное место, где мне помогут «перестать бояться и научиться доверять».



Алена слушала их, чувствуя, как где‑то в груди шевелится то, что долго было сковано льдом. Она узнавала себя и не узнавалась одновременно. Схема была одна: лишить голоса, назвать голос симптомом.



Женя подняла глаза в сторону Алены:

– А кстати, тебе то что дали?

Вопрос прозвучал без подкола, просто как интерес.



Алена задумалась.



«Дом. Машину. Привычку считать себя “счастливой”, потому что всё это есть. И вечное ощущение, что это всё могут отнять в любой момент, если я буду вести себя “неправильно”».



– Иллюзию, – сказала она наконец. – Что у меня есть жизнь.



Женя усмехнулась.



– Это самый ходовой товар, – проговорила она. – Особенно в наших краях.



Она взяла стакан с компотом, сделала маленький глоток, поставила обратно и неожиданно замолчала, смотря куда‑то за спину Алены. Лицо её на секунду стало пустым, как у человека, который услышал странный звук во тьме.



Алена повернулась. Позади, у выхода из столовой, стояла Наташа – та самая, вспыльчивая, которая ещё недавно на прогулке почти сорвалась в крик от одной только фразы «не нагнетайте». Сейчас она выглядела иначе: не как маленький пороховой склад, а как сдутый шарик.



Наташа держала в руках поднос, но не садилась.



– Можно? – спросила она, указывая на свободный стул.



– Конечно, – ответила Маша, успев первой.



Наташа поставила поднос, села, посмотрела на тарелку, потом на свои руки. Пальцы чуть дрожали. Она явно пыталась что‑то сказать и не знала, с чего начать.



– Слушайте… – выдохнула она, обращаясь скорее к Алене, чем ко всем. – Я…

Она оглянулась на вход, на окно, как будто проверяла, не смотрит ли кто‑то из персонала.

– Можно я кое‑что… вам?



Она сунула руку в карман своего серого спортивного костюма, достала сложенный вчетверо листочек и, не глядя, протянула Алене.



– Это что? – автоматически спросила Алена, но уже брала.



– Там мой телефон, – быстро, сипло прошептала Наташа. – И… адрес. Родителей.

Она стиснула зубы.

– Если… если я отсюда не выйду как… ну, как вы все, – она неопределенно махнула рукой в сторону окна, – мне нужно, чтобы хотя бы один человек знал, что я была.



Женя замерла с вилкой над тарелкой. Маша поставила стакан обратно на поднос, не допив.



– Что значит – «не выйду»? – осторожно спросила Алена.

Она почувствовала, как бумага в её руке вдруг стала очень тяжёлой.



Наташа нервно усмехнулась.



– Тут же бывают… – она запнулась, подбирая слово, – истории.



– Какие? – автоматически спросила Маша.



– Когда кого‑то увозят ночью. А утром говорят…—Она сжала пальцы.– Мои родители далеко. Они зависят от моего мужа. Он даст им денег, скажет: «Так надо, лечение, тяжело». Они не будут задавать вопросов. Им скажут, что я… ну… опасная для себя. И что лучше так.

Она пожала плечами.

– Я просто боюсь, что если меня… захотят… списать…, никто даже не узнает. Как будто я не жила.



Алена сжала листок сильнее, чем собиралась. Вспомнилась Валя и папка с документами, которую она оставила ей «на всякий случай». Тогда это казалось осторожностью. Сейчас – чужой попыткой зацепиться за память.



– Я не знаю, что я могу… – начала было Алена.



Наташа резко посмотрела на неё.



– Просто… не выбрасывай, – перебила она. – Даже если всё будет нормально.

Она нервно усмехнулась, впервые за разговор.

– Может, я вернусь домой и скажу: «Зря паниковала, всё хорошо». Но если нет… пусть .. просто знайте.

Она отвела взгляд.

– Простите. Я понимаю, это… много. Но я… больше не знаю, к кому.



Алена кивнула. Бумага жгла ладонь.



– Я не выброшу, – сказала она. – Обещаю.



Все молча доедали завтрак, уставившись в свои тарелки, разговаривать никому не хотелось.



Алена вернулась в свою комнату и развернула листок.

«Наталья ***. Телефон. Адрес: город такой‑то, улица, дом, квартира. Родители: Лидия и Виктор».



Листок казался почти детской запиской: «Если найдёте, позвоните». Только вместо потерявшегося кота – взрослая женщина, которая сама чувствовала себя никому не нужной.



Из задумчивости ее вывел стук в дверь. На пороге стояла куратор.



– Можно? – послышался голос Ольги.



Куратор вошла, как всегда, аккуратно прикрыв за собой дверь.



– Как вы, Алена? – спросила она, присаживаясь на стул напротив.



Алена посмотрела на неё и вдруг поняла, что впервые за долгое время слово «как» не хочется ответить привычным «нормально».



– Пусто, – сказала она. – Внутри.

Она усмехнулась.

– Как чистый лист.



Ольга кивнула, будто этого и ожидала.



– Пустота – это иногда не отсутствие чувств, – заметила она, – а защита. Когда слишком долго было больно, мозг словно вырубает электричество в целых кварталах, чтобы выжить.



Алена повела плечом.



– Я никого не люблю, – проговорила она, удивляясь собственной прямоте. – Ни Антона, ни… никого в этом смысле. Не ненавижу тоже. Просто… ничего.



Ольга отметила что‑то в блокноте.



– А к детям? – мягко спросила она. – Там тоже пустота?



Алена задумалась.



– Там… – она искала слова, – как будто я смотрю на них через стекло.

Она сжала пальцы.

– Я люблю их… головой. Понимаю, что люблю. Но тело… как будто устало любить.

Она резко вздохнула.

– И от этого мне страшнее всего. Ну… положено же, чтобы у матери тут всё горело, – она коснулась груди, – а у меня тишина.



Ольга чуть наклонилась вперёд.



– Вам всю жизнь рассказывали, что любить – это сгорать, – сказала она. – Война, крики, жертвы. Если вы не орёте и не мечетесь, значит, вы не любите.

Она мягко улыбнулась.

– Сейчас ваша нервная система говорит: «Хватит». И выключает крики. Это не конец любви. Это конец войны.



Алена не сразу поняла, почему от этих слов вдруг защипало глаза.



– А к Антону… – она выдохнула, – я правда ничего не чувствую. Ни желания вернуть, ни желания добить. Если он скажет «вернёмся», я не знаю, что отвечу. Если скажет «развод», тоже. Как будто… всё равно.

Она посмотрела на Ольгу.

– Это нормально?



Ольга чуть приподняла бровь.

– Нормально – то, что есть, – сказала она. – Вопрос не в том, «правильно» ли вы чувствуете. Вопрос: что вы собираетесь с этим делать.

Она перевернула страницу блокнота.

– Можно я скажу вслух? Сейчас вы находитесь на стадии, когда ваша эмоциональная зависимость от мужа резко снизилась. Это опасное и в то же время очень продуктивное место.

Она подняла внимательный взгляд на Алену.

– Опасное – потому что в таком состоянии можно либо всё разрушить, либо отдать управление собой кому‑то другому. Продуктивное – потому что можно, наконец, увидеть, что есть вы без него. Без войны. Без проекта по его перевоспитанию. Ваша жизнь – ваш проект, – с небольшим нажимом сказала она. – Наша задача – показать, какие у него есть варианты. Вы вправе выбрать любой.

Она сделала ещё одну пометку.



– А если… – Алена запнулась, – если я так и не захочу к нему возвращаться?

Имя «Антон» не прозвучало, но в комнате и так было понятно, о ком речь.

– Если я пойму, что без него мне… легче?



Ольга перелистнула блокнот.



– Тогда мы будем обсуждать, как вы будете жить без него, – спокойно сказала она. – Где будете жить, на что, как будете строить свои отношения с детьми. Какие у вас есть ресурсы, кроме него.

Она слегка улыбнулась.

– Ваш муж уже сделал ход: подписал договор, оплатил программу, запустил систему. Наши программы тем и хороши, что дают право выбора. С ним или без него – решать вам.



Алена удивилась. Тогда почему все женщины «перевоспитываются» тут, когда можно просто выбрать другое решение. Почему Наташа боится, что ее оставят тут и никто о ней не узнает. Она уже хотела задать этот вопрос, как Ольга сама добавила:

– Алена, такая степень свободы даётся не всем, – мягко продолжила Ольга. – Не каждый справится с тем, чтобы действительно выбирать и потом нести последствия. Это… прерогатива тех, кто, как вы, показал особый уровень ответственности.

Она чуть улыбнулась.

– Вы попали в очень небольшую группу. Я вас с этим искренне поздравляю. Всё дальнейшее действительно будет зависеть от ваших решений.

Она ненадолго замолчала.

– Но есть важный момент. Я попрошу вас не обсуждать это ни в группе, ни с другими участницами. Не все готовы к такой информации. И от того, как вы с этим справитесь, во многом зависит, какие рекомендации мы сможем дать по вашему дальнейшему пути.

Она улыбнулась, похлопала Алену по плечу и вышла, плотно закрыв за собой дверь.



Листочек, как и вопрос, зависший на губах Алены, лежал в ее кармане и уже не так сильно жег его изнутри.

Алена чувствовала странное: вместо привычного страха перед словом «решать» появился… интерес. Как будто ей впервые предложили не только подписать уже подготовленную бумагу, но и прочитать, что там написано, и вычеркнуть пункты, которые ей не подходят.



Алена развернула листок с Наташиными данными и аккуратно вложила его в блокнот – между чистыми страницами.



Люди не должны исчезать без следа, подумала она. Даже если сами в это не верят. Но и вмешиваться в то, что происходит, я сейчас не буду. Моя судьба висит на волоске и зависит от их решений. Я не хочу стать как все и ждать, что меня перевоспитают, чтобы Антону стало хорошо, – вдруг зло подумала она.

Эта злость показалась ей чужой и одновременно своей – как мускул, который давно не напрягали.

Она прислушалась. Ей показалось, что вокруг стало очень тихо, словно все вокруг замерло в ожидании чего-то. Только слабый шорох деревьев за окном и далёкий, едва слышный шум какого‑то аппарата в административном корпусе напоминали, что жизнь вокруг существует.



Она знала, что где‑то там, за стенами, женщина в другом кабинете листая отчёты и, глядя на цифры и слова, принимает решения о чужих жизнях и ее, Алены, в том числе. Она не знала, какое решение примут о ней. Но впервые за долгие годы у неё было ощущение, что хотя бы часть этого решения будет её.



Глава 29



Артём ответил не сразу. Гудки тянулись дольше обычного, и Антон уже хотел сбросить, когда в динамике щёлкнуло:



– Антоха… – голос был тягучим, сладковатым, как сироп. – Пропал совсем. Живой?



Антон машинально отметил эту непривычную мягкость. Раньше у Артёма на входе всегда был смешок, матерок, плоть и бетон. Сейчас – вежливый мед.



– Живой, – отозвался он. – Слушай, мне нужно кое‑что. Не по бабам, не по сделкам.



– Ну это уже что‑то новенькое, – лениво хмыкнул Артём. – Говори.



Антон вдохнул.



– У тебя там свои люди, базы… Мне нужен контакт одного человека. Он в возрасте, соц сетей нет. Фамилия Ковальский А.К. Он наукой занимался когда-то. Попроси, чтобы нашли контакты, мне бы телефон его.



На том конце повисла пауза. Антон услышал, как где‑то рядом у Артёма пискнул другой телефон: короткий, настойчивый сигнал.



– Нафиг тебе старая гвардия? – наконец спросил Артём.



– Всплыла фамилия, может с отцом работал, хочу пообщаться, – коротко ответил Антон. —Ты же у нас по контактам. Можешь бросить своим, пусть глянут по базам?



Где‑то на фоне щёлкнуло уведомление. Артём, видимо, глянул на экран.



– Хорошо, – протянул он тем же медовым голосом. – Пришли ФИО, годы примерные. Я им кину, пусть пороются. Если старик ещё жив, найдём. Ты как сам, вообще?



– Нормально, – автоматически вылетело у Антона. Он тут же передёрнул плечом. – То есть… живу у матери, она как обычно в турне. Алена – в центре. По отчётам – «стабильна». Дети с няней. Так что все течет своим чередом.



– Ну, стабильность – это уже достижение, – почти фразой из буклета отозвался Артём. А твоя любимая картошка как? Вкушаешь периодически?



Сироп во рту стал почти липким. Антон вдруг ясно услышал: Артём говорил с ним сейчас не как с другом, а как с клиентом, которому продал какую-то фигню, а теперь делает вид, что товар самый топовый: сладко, успокаивающе, без единого лишнего слова.



– А ты? – спросил Антон. – Как вы?



В трубке что‑то глухо стукнуло – словно кто‑то уронил тяжелый предмет.



– Работаем, – сказал Артём после короткой паузы. Голос на секунду сел, стал прежним, хриплым. – Все… живы, все норм..



Пискнул второй телефон. Антон отчётливо услышал вибрацию, щелчок, сдержанный мужской голос далеко от динамика:



– Это Саша. Она… опять…



Фраза оборвалась. Антон не расслышал продолжения, только тяжёлое выдохнутое: «Щас буду».



– Антох, меня дёргают, – быстро сказал Артём, снова включив сироп. – Твой запрос принят, как пробьют – скину контакт. Окей?



– Окей, – выдавил Антон.



Связь оборвалась. Антон ещё секунду держал телефон у уха, будто надеялся услышать что‑то живое – шутку, мат, хотя бы привычное «ты держись, братан». Ничего.



Через три часа ему пришло сообщение. Без приветствия, без смайликов:



«Ковальский Андрей Карпович. Тел: … Адрес: … Вроде живой еще. Не тяни».



***



Ковальский взял с первого гудка.



– Да, слушаю вас – сказал сухой голос.



– Здравствуйте. Андрей Карпович? – Антон вдруг почувствовал себя школьником с чужим дневником в руках. – Меня зовут Антон… Антон Павлович Селихов.



– Селихов… – медленно повторил голос. В паузе Антон почти услышал, как там, на том конце, шевелятся карты памяти. – Это… кто?



– Я… сын Павла Олеговича, – сказал Антон. – Вашего коллеги. По институту. У вас вместе были статьи. Я нашёл…



На том конце резко втянули воздух.



– Павел, – тихо сказал старик. – Это ты?



Антон замер.



– Нет, – выдохнул он. – Я его сын. Он умер. Давно.



Тишина. Потом осторожное, как шаг по льду:



– Да. Умер. Я помню. Просто… старые имена… иногда приходят так, будто сейчас войдут в дверь.



В голосе не было ни сентиментальности, ни театра – только усталость.



– Я нашёл его тетрадь, – продолжил Антон. – Там… упоминается вы, другие люди. Я… не понимаю, чем он на самом деле занимался. И что из этого сейчас… работает. Мне сказали, вы ещё… здесь.



– Я ещё здесь, – усмехнулся старик. – В отличие от половины тех, кто тогда всё это придумал.



Он на секунду замолчал.



– Не по телефону, – сказал он затем. – Это не разговор для этих… железок. Приезжайте. Пока я ещё помню, кто я такой.



– Когда вам удобно? – спросил Антон.



– Пока жив, – раздражённо ответил Ковальский. – Сегодня. До семи.



Он продиктовал адрес. Антон записал, повесил трубку, ещё какое‑то время сидел над телефоном, глядя на строчки: «улица такая‑то, дом, корпус, квартира». Обычный московский адрес почему‑то выглядел сейчас как вход в другую реальность.



***

Район оказался из тех, которые Антон привык пролетать по навигатору, не замечая: советская застройка, облупленные панельки, которые доживали свои последние года перед сносом, детская площадка с ободранной горкой, на которой всё равно сидели дети. Двор пах жаренной картошкой и стиральным порошком.



Подъезд – тяжёлая дверь с побитыми панелями, домофон с облезшими кнопками. Где‑то на верхнем этаже надрывалась телевизионная мелодрама. Антон вдруг ясно понял, что за последние годы все его маршруты проходили между «коттедж – офис – Остоженка». Здесь он не был очень давно, а может вообще—никогда .



Квартира Ковальского нашлась на четвёртом этаже. Антон нажал кнопку звонка. За дверью тихо пискнула мелодия, потом послышались медленные шаги.



Замок щёлкал долго, как будто его крутили впервые за много лет. Дверь отворилась всего на ладонь.



В проёме – худой высокий старик в вязаном жилете поверх выцветшей рубашки. Серые волосы зачесаны назад, на переносице – старые очки с толстыми стёклами. Глаза – были разными: один моментально впился в Антона живым, почти колющим интересом, другой как будто чуть отставал, блуждал.



– Селихов, – сказал он, всматриваясь. – Не Павел.



– Антон, – уточнил Антон. – Его сын.



– Похож, – сухо констатировал старик. – Только взгляд иной… Ну проходи, раз пришел.



Он открыл дверь шире и, развернувшись, пошёл вглубь коридора, не оборачиваясь – как будто был уверен, что гость войдёт.



Квартира была забита книгами. Стеллажи от пола до потолка, стопки на полу, на подоконнике, на старом комоде. Между ними – узкие проходы, как в книжном складе. На стенах – чёрно‑белые фотографии: лаборатории, конференции, люди в белых халатах с табличками на груди.



Антон узнал некоторые лица по отцовским вырезкам. На одном из снимков – тот же прибор, те же три фигуры: отец, Лада, молодая Злата, но на этом снимке был еще и Ковальский, молодой, с густыми бровями и тем же большими очками.



– Вы… – начал Антон.



– Да, – отмахнулся старик. – Тогда ещё был с усами, думал, что мир можно померить и записать. Садись.



Он кивнул на старый диван с продавленной серой обивкой. На журнальном столике – стопка журналов «Вопросы психологии» тридцатилетней давности, пепельница с одинокой потухшей сигаретой и чашка с засохшим чаем.



Ковальский сел в кресло напротив, опираясь на подлокотники, будто каждый раз нужно было убедиться, что оно его выдержит.



– Ну, – сказал он. – Сын Павла. Чем обязан?



Антон сжал пальцы, чтобы не вцепиться в край дивана.



– Я… правда хочу понять, – произнёс он. – Чем вы занимались. Там. В лаборатории. И… что из этого сейчас живёт. Я был у… Златы Юрьевны Ромкович. Она…



Он осёкся. В глазах старика мелькнуло острое, почти злое удовлетворение.



– Жива, значит, – сказал Ковальский. – Конечно, жива. Такие тонут последними.



Он качнул головой.



– Павел говорил, что если мы сделаем мир сна лучше мира яви – мы подставим людям ногу, – продолжил старик. – Злата говорила, что люди всё равно ползут на дно из-за своих слабостей и пороков. Мы просто дадим им более «чистый продукт» и будем знать дозировку. Мы тогда спорили, как идиоты.



– Кто победил? – сухо спросил Антон.



– Деньги, – отрезал Ковальский. – Как обычно.



Он откинулся в кресле, поджав под себя ноги в растянутых шерстяных носках.



– Твой отец был… – он задумался, подбирая слово, – тщательный. Не осторожный – именно тщательный. Всегда сначала думал, кого мы туда толкаем, а потом уже включал прибор. Не как… – он махнул рукой, будто отгонял чьё‑то имя. – Он боялся не машины. Машину всегда можно выключить. Он боялся нас. Что мы будем жать кнопку, когда это удобно начальству, а не человеку.



– В тетради… – начал он, – отец пишет, что… не смог уйти. К Ладе. Из‑за матери. Из‑за кафедры. Из‑за меня.



– Из‑за себя, – перебил Ковальский. – Из‑за своей идеи о приличном человеке. Он очень хотел остаться приличным. Для Тамары, для коллег, для сына. Мы все тогда болели этим. Чтоб никто не сказал: «Подонок».



Он вдруг прищурился:



– Ты боишься, что о тебе так скажут?



Антон поймал его взгляд и впервые за многое время не сумел отшутиться.



– Иногда, – честно сказал он.



– Тогда поздравляю, – кивнул старик. – Ты уже наполовину как он.



Он на секунду замолчал, будто слушал какую‑то внутреннюю запись.



– Лада, – произнёс он затем медленнее. – Она была лучший наш проводник. Не подопытная – проводник. Она туда входила так, как другие не входили. Через неё мы увидели… – он замолчал, подбирая выражение, – возможность собрать человеку другой мир. Не галлюцинацию, не мультик, а другую версию его же жизни. С тем, чего ему не дали. С теми, кого он потерял.



В животе у Антона что‑то сжалось. Он вспомнил кухню с окном, пирожное на тарелке, руки Лады.



– Вы… – голос предательски охрип, – вы с ним… уже делали это? Тогда?



– Мы нащупывали, – сказал Ковальский. – Но дальше нас не пустил ни Павел, ни этика. По крайней мере, так мне казалось. Он уже тогда записал у себя: «Если там лучше, чем здесь, человек не вернётся. Мы не имеем права строить такие ловушки». Лада с ним спорила. Злата… Злата сказала: «Они всё равно будут жить в ловушках. Нашей или чужой. Вопрос только, кто держит ключ».



Он усмехнулся, но в этом смехе не было радости.



– Потом финансирование сняли, на бумаге нас закрыли, – продолжил он. – На самом деле – просто сменились хозяева. Слышал, теперь «санаторий» в лесу есть.



Антон сглотнул.



– Вы… откуда знаете? – спросил он.



– Откуда, откуда, – раздражённо скривился старик. – Ко мне иногда приходят такие, как ты. С одними и теми же глазами. Сначала оттуда. Потом… уже ниоткуда.



Он вдруг запнулся, взгляд уехал куда‑то в сторону, поверх Антона. Лицо на секунду стало пустым.



– Павел, – сказал он тихо. – Ты надолго?



Антон моргнул.



– Я – Антон, – напомнил он. – Ваш… гость.



– Антон, – послушно повторил Ковальский. – Сын. Да.



Он поморгал чаще, словно пытался сфокусироваться.



– Что я говорил? – спросил он сам у себя. – А. Да. Про ловушки.



Он наклонился вперёд.



– Ты уже был у неё, – сказал он. Это прозвучало не вопросом. – У Златы.



– Да, – коротко ответил Антон.



– И…? – старик чуть повернул голову. – Там лучше?



Антон вспомнил звук частот, тяжесть пледа, ту первую тишину, в которой ничего не требовали. Вспомнил пирожное, которое никто никогда не покупал ему в реальности.



– Там… легче, – выдохнул он.



– Легче, – передёрнул плечом Ковальский. – Это слово мы тогда записывали в протоколах. «Субъект отмечает облегчение». Ещё он говорил: «Живой». Или это Лада говорила? – он вдруг замолчал, нахмурился, пытаясь вытянуть из памяти обрывок. – Чёрт, всё путается.



Он потер виски.



– Вчера ко мне уже приходил один Павел, – неожиданно сказал он. – Или позавчера. Нет, сын Павла… Неважно.



Антон почувствовал, как подступает холод.



– Андрей Карпович, – мягко произнёс он, – вы говорили, что… не всё помните.



– Я помню главное, – упрямо сказал старик. – Главное – не ходить туда, где тебе хорошо, если здесь всё ещё есть кому рыдать по тебе.



Он на секунду усмехнулся. Усмешка вышла усталой.



– Хотя… кто я такой, чтобы учить, – добавил он. – Я остался здесь, в книжном саркофаге. Павел остался там. Лада… – он махнул рукой, – ушла в какой‑то свой мир. Злата… а вот Злата пошла дальше нас, возродила то, где мы сомневались и боялись идти дальше.



Он вдруг наклонился вперёд, глядя Антону прямо в глаза. В этот момент взгляд стал жёстким, ясным, как у человека, который только что выпил ведро холодной воды.



– Послушай, сын Павла, – сказал он отчётливо, без запинок. – Не думай, что ты будешь умнее его. Ты уже сделал то, чего он так боялся: отдал себя в руки тем, кого мы тогда пытались остановить. Это твой выбор. Ради себя. Чтобы тебе было легче. Понял?



Слова прошли по Антону, как по оголённому проводу. Он открыл рот, чтобы возразить, сказать: «Я это делаю ради детей, ради…» – и вдруг понял, что прямо сейчас не может подобрать ни одного честного оправдания.



За его спиной послышался шорох. В комнату, опираясь на дверной косяк, выглянула невысокая сухонькая женщина в халате с выцветшими ромашками.



– Андрей, – сказала она, даже не посмотрев на Антона. – Всё. Хватит. Таблетки пора. Ты опять разойдёшься, потом два дня лежать будешь.



– Я разговариваю, Нюра, – раздражённо отмахнулся Ковальский. – У меня гость.



– Гости подождут, здоровье – нет, – отрезала женщина. – Молодой человек, вы уж извините, но ему нельзя долго. Он потом ночью нас всех перепутает.



Она посмотрела на Антона наконец – усталый, оценивающий взгляд человека, который уже видел у мужа и бред, и гениальные монологи.



– Вы свою правду всё равно не узнаете, – как будничный факт добавила она. – У нас тут одни кусочки. Остальное у тех, кто наверху. Идите.



Антон поднялся. Ноги были ватными, как после долгого сидения в одном положении.



– Спасибо, – сказал он. Сам не понял, за что именно.



Ковальский уже шарил рукой по тумбочке в поисках блистера. На секунду снова поднял голову.



—Не спрашивай «зачем всё это», не отвечу. Мы с Павлом так и умерли между «зачем» и «как».



Нюра подтолкнула его к спальне. Дверь за ними захлопнулась с мягким щелчком. В коридоре остался запах лекарств и книжной пыли.



Антон вышел в коридор, где его догнала Нюра.



—Молодой человек, подождите. Я слышала ваш разговор. Андрей Карпович болен, путает многое, забывает, вы уж извините. Да и к нам редко кто заходит. Вы спрашивали про их исследования. Я, конечно, не специалист их уровня, но тогда была рядом с ними, многое слышала и пока помню. Пойдемте, я вас провожу и что помню расскажу.



Она взяла пальто, закрыла на ключ дверь. Лестница пахла котами, вчерашним борщом и влажными тряпками. Они спустились и присели на скамейку возле подъезда.



– Мы тогда все молодые были, – начала она, глядя куда‑то во двор. – Горели идеями, мечтали про идеальную правильную жизнь. Наука наукой, но я не про формулы вам хотела сказать. Мы там все вместе жили, по сути: дневали и ночевали под одной крышей. Понятно, что и симпатии были.



Она усмехнулась.



– Павел Олегович… – покачала головой. – Он был центром. И как учёный, и как человек, и как мужчина. Он никого не манил, не заигрывал, но за ним все готовы были бежать. Признаться, и я им увлекалась, пока с Андреем Карповичем не стали… вместе. А вот Лада и Злата – никак его поделить не могли.



Она взглянула на Антона, будто проверяя, не больно ли ему это слушать.



– Сам Павел про семью свою очень трепетно говорил, – мягко добавила она. – Про вас, про «мальчика моего». Он, кстати, приходил с вами. Вы маленький были, на руках у него висели. Вы не помните, конечно. Я вас пирогом угощала, с яблочным вареньем.



Антон ничего не ответил. Грудь сжало так, будто в неё положили горячий камень.



– Но Злата… – Нюра вздохнула. – Злата жёсткая была. Он такую и дома имел, уж простите. Мать ваша всем весёлую жизнь устраивала. Куда она только не обращалась, чтобы ему карьеру подпортить. Мы тогда только головы качали. Не знаю, почему она так его грызла, но Павла Олеговича мы жалели. И потому, наверное, спокойно отнеслись, когда он с Ладой стал жить… второй семьёй.



Она перекрестилась машинально.



– Ох, как же Злата злилась, – вспомнила Нюра. – Закроется в своей коморке, потом выйдет – глаза красные. Спросишь: «Что с тобой?» – «Отстань, аллергия, вот и красные». А я‑то видела, как она к нему не раз подкатывала. А он её так мягко в сторону отводил. Без скандалов, но – нет.



Она замолчала на секунду, давая Антону переварить.



– А тут Лада оказалась проводником, – сказала потом тише. – Никто с прибором так не мог, как она. С ней что‑то произошло… Может, под облучение попала не по протоколу, может, у неё в голове и так всё по‑особенному работало. Но через неё такие вещи со сном творились, что Павел сам иной раз пугался. С другими так не получалось. Пытались потом повторить – не шло.



Нюра потерла ладонью колено, как будто отогревалась.



– Она всё ждала, что он к ней уйдёт, – продолжила она. – Павел, в смысле. Ждали все, если честно. А он всё не решался. То сын, то Тамара, то кафедра… Всё приличным хотел остаться. А Лада… решилась за него.



Она понизила голос:



– У неё выкидыш был. На нервах. Когда его не стало. Тамара его… дожала, а он и так весь на износе. Лада после похорон к Злате пошла. Села у неё в кабинете и сказала, как я потом уже узнала: «Уснувшему не больно. Сделай так, чтобы я там была. Всегда». Упросила, короче, ввести её в постоянный сон.



Нюра развела руками.



– А что там дальше было – я не знаю, – честно сказала она. – После того как Павла не стало, нас прикрыли. Официально – «перераспределение ресурсов». По‑человечески – сменились хозяева. Мы с Андрюшей ушли сразу. Злата осталась. Она всегда знала, с кем ей по пути.



Она повернулась к Антону и уже мягче добавила:



– Так что, когда вы говорите «зачем всё это»… – она качнула головой. – Там у каждого свой «зачем» был.



Они ещё немного посидели молча. Вокруг них двор жил своей жизнью: кто‑то тащил сумки из магазина, мальчишка гонял мяч, из открытого окна тянуло жареным луком.



Антон попрощался, поблагодарил Нюру, вернулся к машине.



В голове крутились обрывки:

«Твой выбор – ради себя».

«Мы не имеем права строить такие ловушки».

«Они всё равно будут жить в ловушках. Вопрос – кто держит ключ».



С левой стороны экрана телефона вспыхнуло уведомление: напоминание о следующем сеансе у Златы. Ниже – иконка чата «Центр. Инфо»: «Состояние А. Селиховой стабильное. План по программе выполняется».



Антон разблокировал экран. В контактах рядом стояли два имени:



«Злата Ю.»

«Ковальский А. К.»



Он некоторое время смотрел на эти две строчки, как на две двери.



Где‑то на краю сознания всплыл голос Лады из того первого утра:



«Ты придёшь ещё?»



Антон прикрыл глаза, опуская голову на подголовник.



– Приду, – сказал он едва слышно.



Он не знал, к кому именно он сейчас это адресует: Злате с её частотами, женщине из своей кухни‑сна или отцовскому страху, который он собирался обойти по другой траектории. Знал только одно: мысль о том, что там, по ту сторону закрытых глаз, его ждут окно, кофе и человек без обвинений, казалась в эту секунду единственным местом, где он ещё может дышать.



Мотор загудел. Машина выехала со двора, нырнула в поток. Город вокруг был настоящим, с шумом улиц, светофорами и рекламой. Но Антон уже смотрел на него так, как смотрят сквозь стекло – из другого, более мягкого мира.



Глава 30



В то же время, как Антон отъезжал от дома Ковальского со странным ощущением нескольких реальностей, в том самом мире, который он всё чаще воспринимал как мир сквозь стекло, другая часть его жизни шла по расписанию, как чужая программа. В загородном центре, на несколько километров дальше по той же трассе, с которой он только что свернул к своему дому в посёлке, кто‑то уже листал его личное дело и готовил следующий ход.



День шёл по уже привычному распорядку: завтрак, группа, перерыв на прогулку по кругу вдоль пруда. Женя с Машей обсуждали чью‑то новую истерику в соседнем корпусе, вспоминали город, смеялись не совсем весело. Алена слушала вполуха, больше вслушиваясь в собственную тишину: внутри по‑прежнему было ровно, как на гладком озере перед дождём.



После обеда Ольга, заглянув в столовую, махнула ей рукой:



– Алена, – тихо позвала она. – Вас ждут у Златы Юрьевны. Сейчас.



Слово «сейчас» всегда означало, что вариантов нет.



Кабинет Златы Юрьевны встретил Алену запахом трав и чем‑то металлическим, еле уловимым – как в больнице, где недавно делали ремонт.



Злата встала, когда Алена вошла, и рукой показала на кресло.



– Как вы себя чувствуете сегодня? – спросила она, когда Алена села.



– Тихо, – сказала Алена после короткой паузы. – Внутри. И… настороженно.



– Хорошее сочетание, – Злата чуть улыбнулась. – Тишина даёт место, настороженность – внимание. Нам сегодня понадобится и то, и другое.



Она взяла с журнального столика тонкую папку, полистала, не особо вчитываясь – скорее, обозначая: «я знаю о вас всё».



– Ольга пишет, что вы неплохо справляетесь с кейсами, – сказала она. – Деловая часть у вас работает без сбоев. Мне хочется посмотреть, как вы принимаете решения в более… сложных ситуациях.



– Хорошо, – отозвалась Алена без особых эмоций. Она уже убедилась, что тут лучше держаться правила: смотри на персонал, делай как они. – Я готова.



Злата на секунду задумалась, будто выбирая формулировку.

– Представим ситуацию, – начала она, чуть откинувшись в кресле. – У нас есть женщина. Пусть будет… Наталья. Тридцать шесть лет. Брак пять лет. Детей нет. Муж обеспеченный, контролирующий.

Имя «Наталья» ударило Алену в грудь, как кулаком. Она сжала подлокотники – пальцы сами вцепились в грубую ткань.



– Наталья… – Злата говорила ровно, как на конференции, – много лет жила по схеме «как он скажет». Не работала, полностью зависела. В какой‑то момент стала пить. Лезть в драки. Пробовала наркотики. Несколько раз пыталась уйти, но возвращалась. В итоге муж, при поддержке её родителей и наших коллег, оформил её сюда. В центр.



Алена молчала. В голове вспыхивали обрывки: Наташины дрожащие пальцы над тарелкой, скомканный листочек, браслет на запястье женщины на каталке.



– За время программы, – продолжала Злата, – мы видим: она не удерживает реальность. Схемы, расписание – да. Но как только оставлять её без внешнего каркаса, она срывается. Снова алкоголь, рискованные связи, опасные прогулки по крышам, скажем так. Если её вернуть в прежнюю жизнь – она, с высокой вероятностью, вернётся к разрушению. Вплоть до суицида. Если отправить в обычную психиатрию – высокие дозы препаратов, потеря когнитивных функций, по сути «овощ» и полный распад личности. Если оставить здесь под бесконечным присмотром – она станет… вечной пациенткой. Надзор, протоколы, отсутствие своей жизни.



– Звучит как три адских круга, – тихо сказала Алена.



– Приятно иметь дело с людьми, читающими классику, – отметила Злата. – Но у нас, к счастью, есть ещё один вариант. Теоретический.



Она слегка наклонилась вперёд.



– Представьте, что у нас есть технология, – произнесла она ровным тоном, – позволяющая человеку жить в устойчивом, внутренне непротиворечивом мире. Его личном. Где его нервная система не срывается, где нет реальных наркотиков, но есть переживаемое удовольствие и тепло. Простыми словами – идеальный сон, построенный по его бессознательным запросам. Тело – под присмотром, риски минимальны. Сознание – там, где ему… хорошо. Не «кайф», а просто место, где он перестаёт разрушать себя и других.



Алена почувствовала, как по спине пробежал холод.



– То есть, – медленно проговорила она, – есть четыре опции. Вернуть её в реальность – и почти гарантированно получить смерть. Отправить в психушку – и сделать её овощем. Держать здесь, как… домашнее животное. Или… – она сглотнула, – отдать её туда. В этот… сон.



– В устойчивую внутреннюю реальность, – мягко поправила Злата. – Да. Где она не будет угрожать себе и другим.



– И при этом муж готов обеспечить её содержание, – добавила Злата буднично. – Родители тоже согласны. Им важно, чтобы она была «в безопасности».



Она поставила локти на подлокотники, переплела пальцы.



– Вопрос, Алена, не в том, что сделает центр, – сказала она. – Вопрос: что бы сделали вы, имея право последнего голоса?



В комнате стало очень тихо.



Алена откинулась назад. На секундную долю ей захотелось спросить: «Это про ту Наташу, которую я вижу на занятиях?» Но язык не повернулся – и потому, что ответ она и так знала, и потому, что боялась его услышать.



– Если я её верну, – медленно произнесла она, – я, по сути, подпишу приговор.



Слова ложились ровно, как отчёт. Внутри же что‑то скреблось.



– В психушке… – она с усилием взяла себя в руки, – она перестанет быть собой. Это… технически тоже спасение, но… не жизнь. Здесь – тюрьма под видом санатория.



– А там? – тихо спросила Злата.



Алена закрыла глаза на секунду.



– Там, – сказала она, открывая глаза, – у неё хотя бы будет ощущение, что она живёт. Какой‑то её частью. Не разрушая никого. И да, это будет… побег. Но честный. Если у меня право голоса и я отвечаю не перед богом, а перед конкретной женщиной… – она сделала вдох, – я выбрала бы… её оставить там. В этом сне.



Злата не моргнула.



– Даже зная, что её муж может в любой момент прийти и сказать: «Верните мне жену. Я за это плачу»? – уточнила она.



– Тогда вопрос не ко мне, – жёстко ответила Алена. – Тогда вопрос к его совести. И к договору, который вы с ним заключили.



В голосе звучало что‑то твёрдое и металлическое.



Злата легко кивнула.



– Интересно, – произнесла она. – Вы выбираете не «правильный» юридический ответ и не религиозный. Вы выбираете функциональный.



Она сделала пометку в блокноте быстрым движением.



– Спасибо, – сказала она. – Это всё на сегодня. Завтра Ольга назначит вам восстановительную процедуру. Лёгкую.



Алена встала, ощущая, как подкашиваются колени. Вопрос, который вертелся на языке – «Это было про Наташу?» – так и остался там.



На следующий день Наташа не пришла на завтрак.



Сначала это показалось обычным: у кого‑то «индивидуальные процедуры», кто‑то «неважно себя чувствует» – в такой обстановке исчезновения были частью пейзажа. Но к середине дня шёпоты в столовой стали гуще.



– Слышала? – Женя наклонилась к Алене почти вплотную. – Ночью опять возили кого‑то на каталке. Служебным входом. Олег был как перекошенный.



– Может, та же, – Маша понизила голос. – У которой… «не те картинки». Говорили, её уже забирали.



– А ещё, – вмешалась соседка по столу, – девочки с третьего корпуса видели, как вечером Наталью из нашего блока вели к медблоку. Утром кровать пустая. Вещи забрали.



Алена слушала их разговоры и без всяких вопросов знала, что это про ту вспыльчивую Наталью с дрожащими руками. Ту самую, что протягивала Алене сложенный листок с адресом родителей: «Если я отсюда не выйду как вы…». Этот листок лежал у Алены в блокноте, между чистыми страницами.



– Может, перевели на другой корпус, – неуверенно бросила Маша. – Бывает же.



– У нас всё бывает, – сухо сказала Женя. – Только не всегда рассказывают.



Алена молча доела кашу, почти не чувствуя вкуса. В груди было пусто, но пустота теперь пульсировала – как будто, где‑то очень далеко, билось замурованное сердце.



***

«Восстановительная процедура» оказалась тем же креслом и теми же наушниками, что и в прошлый раз. Ассистентка, молодая женщина в сером, улыбнулась отработанно:



– Те же параметры, что в прошлый раз, Алена Николаевна. Расслабьтесь, просто дышите.



Алена послушно устроилась, чувствуя, как на виски приклеиваются холодные датчики. В ушах сначала было тихо, потом – знакомое, едва различимое монотонное гудение.



«Просто дышите и смотрите на картинки, если будут», – сказала ассистентка и вышла, прикрыв дверь.



На этот раз тьмы не было. Сразу – картинка, будто кто‑то переключил канал.



Перед ней – та же территория центра, только взгляд был сверху. Как с дрона: корпуса, дорожки, пруд, служебная зона с забором и колючей проволокой. По дорожкам ходили маленькие фигурки – женщины в серых костюмах, сотрудники в форме. Сверху центр был похож на аккуратно выложенную шкатулку: слои, отделения, скрытые отсеки.



Затем картинка приблизилась. Она увидела кабинет: cтол, стул, напротив – женщина: чуть полноватая, с дрожащими руками. Рядом – детские рисунки, на столе – папка с анализами.



Где‑то за её спиной – силуэты: муж, родители, невидимые врачи. Все ждали.



Алена – та, которая сидела за столом – говорила. Слова не разбирались, но она видела: женщина по ту сторону кивает, потом закрывает лицо руками, потом… успокаивается, поднимает на неё взгляд: в нём и ужас, и какая‑то благодарность.



«Решено», – прозвучало внутри.



Картинка прыгнула ещё раз. Теперь – кабинет, похожий на Златин, только светлее. За столом – она. Перед ней – несколько папок. На корешках – фамилии. У каждой папки – маленькая фотография: муж, жена, дети. Она листает, делает пометки, подписывает. Выбирает. «Мы просто даём им более чистый наркотик» —четкие слова отбивают ритм.



Сознание дрогнуло. Гул в наушниках стал мягче и медленнее. Тело отяжелело, как после долгого плавания.



***

– Алена Николаевна? – голос ассистентки пробился словно издалека. – Мы закончили. Как вы?



«Нормально», – готово было сорваться с губ, но Алена, вспомнив вчерашний разговор с Ольгой, сказала:



– По‑другому.



Она села, стянула плед, аккуратно сняла наушники.



– Вы что‑нибудь видели? – вежливо поинтересовалась ассистентка, пометкой в протоколе больше, чем реальным интересом.



– Себя, – ответила Алена. – В тех местах, где… раньше меня не было.



Ассистентка кивнула, как кивают ребёнку, сказавшему что‑то странное, но не опасное.



***

Вечером, бродя по дорожкам вокруг пруда, Алена поймала себя на том, что ей невыносимо не с кем обсудить это. Женя и Маша были хороши для разговоров «о нас», но не для «о них» – о тех, кто держит систему.



Она достала телефон в «окно связи» и впервые за многие дни набрала не няню, не мужа, а Валю.



– Ну? – Валя взяла быстро, как будто ждала. – Ты там жива?



– Пока да, – ответила Алена. Ветер с пруда бил в лицо, приходилось прижимать телефон к уху. – Валя… если я тебе скажу, что сегодня выбрала бы для одной женщины… идеальный сон вместо жизни, ты меня… пошлёшь?



– Зависит от женщины, – спокойно сказала Валя. – И от сна. Давай по порядку.



Алена вкратце пересказала встречу со Златой, кейс «Натальи», свои аргументы. Про Наташу она не сказала ни слова – как будто это было отдельным, слишком тонким слоем.



– То есть ты выбрала меньшее зло, – подвела итог Валя. – И впервые в жизни – не с позиции «я должна быть хорошей», а с позиции холодного расчёта. Ты стала ближе к… мне.



В её голосе не было ни радости, ни осуждения – только констатация.



– Меня пугает, – тихо сказала Алена, – не то, что я выбрала сон. Меня пугает, что я выбрала **легко**. Я не рыдала, не металась. Просто посчитала. Это… нормально?



– Нормально – то, что есть, – отозвалась Валя. – Ты устала быть человеком, которого всё время рвёт на части. Твой мозг наконец сказал: «Хватит». Когда уходит гормональная буря, остаётся бухгалтер. И это не всегда плохо.



Она ненадолго замолчала.



—Ты общаешься с Антоном и детьми? —спросила она затем.



—Нет, вернее он один раз позвонил. А дети… няня мне пишет каждый день. Да и Антон к ним заезжает.



—Угу. Видела как-то его на площадке, но не разговаривала. И что ты чувствуешь? Как раньше? Но судя по тому, как ты сейчас звучишь, больше похоже на то, что тебе стало … все равно …



– Да, – честно ответила Алена. – К детям – я их люблю, но мне нужна передышка. К нему… никак. Как к соседу по отсеку.



– Слушай, – Валя зашуршала чем‑то, вероятно, колодой карт. – Помнишь, в прошлый раз я не стала тебе говорить одно? Сейчас, кажется, можно.



– Что? – выдохнула Алена.



– Тогда, – продолжила Валя, – первый расклад показал тебе Смерть. Я сказала – как хирурга, который режет, чтобы собрать заново. Это правда. Но там ещё была карта, которую я не озвучила. Властительница. Женщина на троне, без короны, но с тяжёлым ожерельем. В одной руке – скипетр, в другой – шахматный конь. На коленях – ребёнок. У ног – дом и поле.



Алена остановилась. Перед ней на дорожке лежал жёлтый лист. Ветер пытался его перевернуть, но он цеплялся за гравий.



– Я не сказала тебе тогда, – продолжала Валя, – потому что ты была слишком… мягкая. Любая мысль о власти у тебя сразу шла в извращённый сценарий: «Сделать ему больно, отнять всё». Сейчас ты уже понимаешь, что власть – это не только месть. Это ещё и ответственность. За тех, кого ты… не можешь спасти, и за тех, кого можешь.



Она вздохнула.



– Смерть в твоём случае – не «умереть» и не «убить кого‑то», – сказала Валя. – Это умереть в прежней роли. Жены, которая кричит и умоляет. Девочки, которая ждёт, что всё решат за неё. Властительница – это ты после этого. Не богиня на Бали, а женщина, которая **сама** подписывает свой договор с жизнью. И да, решает и за других. Потому что если не она – решат те, кому плевать.



Слова ложились в неё, как тяжёлые камни – но не холодные, а тёплые.



– А если я стану… как Злата? – тихо спросила Алена. – Холодной. Решать, кому жить, кому спать.



– Не станешь, – отрезала Валя. – У тебя слишком много памяти о том, каково быть по ту сторону. Она тебя будет тормозить. И потом… – она усмехнулась, – Злата строит мир по чужим правилам. Властительница – по своим. Разницу чувствуешь?



Алена промолчала. Ветер с пруда трепал кусты, где‑то вдалеке лаяла собака. На дорожке шуршали гравием чьи‑то шаги – кто‑то пошёл мимо, не задерживаясь.



– Валя, – сказала она наконец, – если я… вернусь оттуда другой. Если я стану… слишком другой… Ты скажешь мне?



– Я уже обещала, – спокойно ответила Валя. – Я тебя знаю до центра и, надеюсь, узнаю после.



– Спасибо, – прошептала Алена.



– И ещё, – добавила Валя. – Ты боишься, что ничего не чувствуешь к мужу. А может, это не «ничего». Может, это просто… конец той любви, которая тебя убивала. Иногда смерть – это облегчение, а не трагедия.



Связь на секунду треснула – пруд забрал себе часть фразы, но смысл был уже ясен.



– Иди спать, – сказала Валя мягче. – Завтра у тебя будет ещё один день, когда можно посмотреть на всё со стороны. Пользуйся.



Они попрощались. Алена опустила телефон, посмотрела на чёрный экран. В отражении – её лицо. Чужое и своё одновременно.



Она провела пальцем по краю пластиковой рамки, как по крышке табакерки.



«Кто‑то должен принимать решения там, где другие не могут», – повторила она мысленно собственную фразу из сна. – «Вопрос только – ради чего».



Ветер сорвал с дерева ещё один лист. Он закрутился в воздухе и мягко лёг на воду. Круги пошли по пруду, дошли до дальнего берега и растворились.



Алена смотрела на эти круги и вдруг ясно почувствовала: всё, что было её прежней жизнью, тоже расходится по воде. Она ещё не знала, какой будет новая реальность, но знала уже другое – на этот раз она будет выбирать её сама.



Глав 31



Тамара Петровна появилась на экране телефона – как всегда, идеально собранная: безупречная укладка, серьги с крупными чистыми бриллиантами, профессиональный макияж, который она виртуозно накладывала каждое утро, по несколько часов проводя перед зеркалом. Результат неизменно был безупречен: она умела скрывать возраст. На фоне – белая стена и кусок какой‑то явно дорогой шторы.



– Антон, – сказала она с чуть наигранным облегчением. – Наконец‑то ты на связи.



– Я всегда на связи, мама, – отозвался он, устраиваясь поудобнее в кресле. – Что случилось?



– Ничего не случилось, – она привычно усмехнулась. – Я просто хотела согласовать с тобой одну деталь. Я тут… задержусь… у подруги…. Ну, у знакомой. В Риме. Потом мы планировали на отдых съездить. Недели на две – три. Ты не против?



За её плечом мелькнул бокал, мужской силуэт в глубине номера и быстрый жест рукой – «не мешай». Тамара чуть повернула камеру, отрезав лишнее.



– Дети как? – спросила она. – Няня справляется?



– Справляется, – сказал Антон. – Ты видела их хоть раз за этот месяц?



– Антон, – она вздохнула. – У нас с тобой, кажется, была договорённость, что я не превращаюсь в сиделку. Я своё отработала, когда ты был маленький. Сейчас у тебя есть жена, деньги, няни, и даже санаторий для жён, – она скривилась, – всё, что положено мужчине твоего уровня.



Он молча сжал телефон сильнее, чем следовало.



– Я… нашёл тетрадь отца, – сказал он ровно. – В комоде. И… кое‑что о нём узнал.



Тамара мгновенно подобралась. Лицо осталось вежливым, но в глазах мелькнуло напряжение.



– И что же ты там узнал? – спросила она чуть насмешливо. – Что он был гениальный учёный, не признанный при жизни?



– Что он был не «никем», – жёстко ответил Антон. – Что у него была лаборатория. Настоящая работа. Что он боялся не тебя, а… системы. Что он любил другую женщину и… не ушёл к ней, потому что боялся тебя.



На секунду в её лице что‑то дёрнулось.



– Конечно, – ядовито произнесла она. – Конечно, теперь он у нас герой‑мученик. А я, как обычно, буду злой ведьмой, которая мешала ему строить прекрасный новый мир.



– Я не это сказал, – сдержанно ответил Антон. – Я сказал, что картина «он был никем, единственное его достижение – я» – не соответствует действительности.



– А ты кто такой, чтобы решать, что соответствует? – тихо, но очень опасно спросила она. – Ты видел, как я вытаскивала вас двоих? Как я ходила по кабинетам, договаривалась, чтобы его не вышвырнули с кафедры в самый позорный момент? Как я одна делала вид, что у нас приличная семья, пока он кувыркался со своей Ладой и делал ей ребенка?



Имя прозвучало так, будто ей пришлось его проглотить с кислотой.



– Я видел только твою версию, – ответил Антон. – Теперь я вижу ещё одну. И пытаюсь понять, где правда.



– Правда, – резко сказала Тамара, – в том, что я сохранила тебе фамилию, дала дом, статус и возможность стать мужиком. А теперь ты сидишь, читаешь его сопли и называешь меня лгуньей.



– Я назвал тебя не лгуньей, – спокойно произнёс Антон. – Я сказал: ты рассказывала неполную правду.



Она прищурилась.



– Ты… неблагодарный, – сказала она тихо, почти шёпотом. – Точно как он. Стоит кому‑то дать вам жизнь, дом, имя – вы сразу начинаете копаться: а было ли там ещё что‑то. Вместо того чтобы сказать «спасибо» и жить дальше.



Антон усмехнулся криво.



– Знаешь, мама, – сказал он, – я, возможно, впервые в жизни благодарен отцу. За то, что он хотя бы пытался не предать себя. И очень не хочу повторить его путь, когда он предал себя ради того, чтобы ты была «не запятнан чем-то позорным».



Тишина на линии натянулась, как струна.



– Ну что ж, – сказала Тамара Петровна ровно. – Очень удобно: все виноваты, кроме тебя. Главное – не забывай, кто дал тебе старт. И не жди, что я буду в восторге, когда ты всё это профукаешь.



Она протянула слово «профукаешь» с таким отвращением, словно речь шла о фамильных драгоценностях.



– Ты надолго к… подруге? – тихо спросил Антон.



– Настолько, насколько мне будет хорошо, – ответила она, не моргнув. – Ты взрослый. Разбирайся сам. Ты ж теперь у нас почти как он – весь правильный. Не забудь сделать перевод, ты знаешь, сколько обходятся сейчас такие поездки.



Экран дёрнулся. Трансляция оборвалась, оставив Антона наедине с собственным отражением.



Он ещё несколько секунд смотрел на чёрный дисплей, будто надеясь, что связь восстановится и можно будет что‑то досказать. Нечего было досказывать. Мысль о переводе денег всплыла и так же быстро утонула. Впервые в жизни ему не хотелось немедленно выполнять её просьбу.



Антон положил телефон на стол, встал, прошёлся по комнате. Отец, тетрадь, Лада, мать в римском номере с чужим бокалом за кадром – всё это странно слиплось в один тугой ком.



Ему остро понадобилось место, где можно не быть ничьим сыном и ничьим мужем. Просто собой.



Он посмотрел на часы, на спинку кресла с брошенным пиджаком и вдруг вспомнил о клубе – месте, где собирались мужчины со своими победами, поражениями, ожиданиями. Все там были в масках: истинные чувства им не положено было показывать из‑за статуса. И в то же время каждый, казалось, понимал и принимал это правило игры. Клуб становился тем редким пристанищем, где тебе наконец‑то ясно, кто ты и за что платишь.



Антон взял ключи, телефон и, не включая свет в коридоре, вышел из квартиры.



***

В клуб он поехал не потому, что очень хотел. Скорее, потому что тишина в квартире после разговора с матерью перестала быть передышкой и стала напоминать камеру ожидания.



Полумрак, басы, мягкие диваны – всё как всегда. В воздухе – алкоголь, дорогой парфюм и что‑то ещё, тяжёлое, как выдох в конце длинного дня.



– О, живой, – кто‑то из общих знакомых подошёл, хлопнул его по плечу. – Слышал?



– Что? – не сразу понял Антон.



– Про Сашу, – кивнул он в сторону барной стойки, где двое мужчин обсуждали что‑то вполголоса. – Жена. Катя. Не вывезла. Сердце, говорят. Или мозги. Ну, короче… – он сделал неопределённый жест рукой. – Наркомания редко заканчивается салатом и внуками.



Фраза прозвучала цинично и пусто, словно речь шла не о человеке, а о детали, которая сломалась и её выбросили.



– Ей же там… помогали, – глухо сказал Антон. – В центре.



– Помогали, – отхлебнул виски знакомый. – Пока не перестали.



К ним подошёл один из «своих», потряс новостью, как костяшками:



– Слышали? Саша совсем поехал. Орёт, что это центр её убил. Ну а кто ещё. Все же ищут крайних, – он фыркнул. – Девочка‑наркоманка с башкой набекрень – удивительно, что так долго протянула.



Антон хотел сказать, что видел эту «девочку», но в этот момент дверь клуба распахнулась.



Вошёл Саша.



Он выглядел старше на десять лет: осунувшееся лицо, тёмные круги под глазами, небритость. На нём был не привычный безупречный костюм, а тёмная куртка, словно надетая на бегу. Внутри клуба на секунду стало тише.



Саша шёл прямо, не глядя по сторонам. Антон видел, как он подошёл к столику, за которым сидел Артём. Слова заглушала музыка, но смысл был понятен.



– Пойдём, – сказал Саша. Голос был спокойный. Слишком спокойный.



– Сань… – начал было Артём.



Ответом стал прямой, резкий удар в лицо. Не показательный, не «по‑мальчишески», а взрослый, выверенный.



Артём пошатнулся, ухватился за спинку дивана. Кровь мгновенно выступила на разбитой губе, потекла по подбородку.



– Это за Катю, – сказал Саша.



Охрана сделала шаг вперёд, но замерла – по привычке дожидаясь, куда качнётся чаша весов: к «уважаемому» или к «истерику».



– Ты… больной? – сквозь зубы прошипел Артём, вытирая рот. – Ты чё, совсем…



– Ты её туда привёл, – перебил его Саша тем же ровным голосом. – Ты. Не они. Ты сказал, что тут безопасно. Что всё под контролем. Что это лучший шанс.



– Я сам верил! – взорвался Артём. – Мне то же самое говорили…



– Это не отменяет, – не повышая голоса, сказал Саша, – что в её смерти есть твоё участие.



Он сделал полшага ближе. Охрана напряглась.



– Тебе эту версию будут продавать, – продолжил он. – Про «она наркоманка, всё равно бы умерла». Про «два подаренных года». Про «сама приняла решение». Запомни: как бы они это ни упаковали, ты привёл её туда за руку. И теперь будешь с этим жить. Я – уже с ней.



Он развернулся и вышел, даже не пытаясь оправдываться перед охраной. Толпа расступалась сама собой.



Антон смотрел ему вслед, чувствуя в животе тяжёлый ком, как будто удар пришёлся и по нему.



– Сука, – выдохнул кто‑то у барной стойки. – Совсем сорвало крышу.



Всё происходящее он воспринимал, как кино: чужая сцена, чужая боль, а он – зритель, который не может или не хочет вмешаться.



Артём взял салфетку, приложил к разбитому лицу и, не глядя по сторонам, направился в туалет.



***

Артём посмотрел на отражение. В зеркале туалета оно выглядело страшно: разбитое лицо, подтеки крови на коже и белой рубашке, за спиной – мерцание светильников в такт музыке из зала. Руки дрожали так, что он не с первого раза набрал номер.



– Да, Артём, – Злата ответила почти сразу. Голос – спокойный, как всегда, будто она только что положила трубку после обсуждения бюджета.



– Вы обещали, – в голосе Артёма с самого начала было слишком много воздуха. – Вы обещали, что с ней всё будет под контролем. Что протоколы… Что это «успешный кейс»!



– Я обещала, – мягко поправила Злата, – что мы сделаем всё возможное в рамках протоколов. Мы это сделали. Катерина получила два года жизни, которых у неё иначе просто не было бы. Муж, дети, ремиссия.



– Она умерла, – выдохнул Артём. – Сегодня. В реанимации. Ты понимаешь, что там сейчас с Сашей? Что он мне сказал? Что я её убил.



– Это его право так чувствовать, – спокойно сказала Злата. – Горе всегда ищет виноватого. Вы, кстати, достаточно крепкий, чтобы выдержать этот удар. Я бы не хотела оказаться на его месте. У него гораздо более хрупкая структура.



– Моей… – Артём чуть не выругался, – репутацией вы тоже решили поэкспериментировать? В клубе только что при всех мне залепили. Люди шепчутся. «Артём привёл, Артём убил». Мне теперь с этим жить.



– Артём, – Злата чуть смягчила интонацию, но не голос, – вы взрослый человек. Вы с самого начала понимали, чем занимаетесь. Вы приводили к нам не только друзей, но и людей, с которыми у вас были финансовые интересы. Вы получали своё вознаграждение, свой статус «человека, у которого есть решение». Вы выбрали этот путь.



– Я выбрал, потому что думал, что мы помогаем, – сорвался он. – А не потому что…



– Мы помогаем, – тихо перебила она. – Но мы не боги. Мы не можем гарантировать бессмертие. Каждый серьёзный случай – риск. Вы это знали. Если сейчас вы хотите перекладывать на меня свою вину за то, что вы привели Сашу и Катю в наш мир… – она сделала паузу, – боюсь, это вопрос уже не ко мне, а к вашему зеркалу.



Он молчал, сжав зубы так, что заболела челюсть.



– Саша сказал, что я убил её, – глухо произнёс он. – А вы говорите, что я просто «использовал возможности». Отличная компания.



– Саша сейчас говорит то, что должен говорить человек в его состоянии, – отрезала Злата. – Вы – то, что должен говорить человек, который боится потерять своё место. Давайте без лишней драмы. Есть факт: Катерина умерла. Есть еще один факт: вы зарабатываете, благодаря нам, очень хорошо. И третий факт: вы сейчас в эмоциональном откате и опасны для системы.



Последняя фраза прозвучала особенно чётко.



– Опасен? – переспросил Артём. – Это как?



– Эмоционально перегретый посредник, – ровно пояснила она, – склонен к лишним откровениям. К попыткам «исповедаться» не там, где нужно. К несанкционированным разговорам с клиентами и их окружением. А вы слишком много знаете.



Он почувствовал, как внутри поднимается ледяная волна.



– Ты… угрожаешь мне? – тихо спросил он.



– Я вам напоминаю о реальности, – ответила она. – Если вы продолжите в том же духе – да, последствия будут. В каких формах – зависит от вас.



Она сделала вдох.



– Но я не только забираю, я и даю, – добавила Злата. – Я могу помочь вам сгладить последствия. Вернуть часть статуса. Показать, что вы по‑прежнему «решаете вопросы». У нас есть важный клиент. Антон Павлович Селихов.



Имя прозвучало, как команда.



– Что с ним? – насторожился Артём.



– Он уже глубоко в процессе, – сказала она. – Его виртуальная реальность сейчас – один из наших приоритетных проектов. Ваша задача – поддержать её устойчивость во внешнем мире. Вы его друг. Ваше слово для него по‑прежнему что‑то значит.



– Поддержать… как? – выдавил он.



– Вы получите конкретные инструкции, – ровно продолжила Злата. – В каких темах его поддерживать, какие темы обходить, какие сомнения гасить. Не нужно врать в лоб. Нужно просто не разрушать то, что помогает ему держаться. Удерживать его на нашей орбите. Чем более он будет спокоен и уверен, тем проще будет и вам.



– То есть я должен… – горько усмехнулся Артём, – стать ещё одной ниткой в его… мультике?



– Дружба – это тоже ресурс, – спокойно сказала Злата. – Было бы странно его не использовать. Вы же знаете, как это работает: вы звоните, говорите пару правильных слов – и человек принимает нужное решение. Вы этим всю жизнь занимались. Сейчас – просто более явная форма.



– А если я не хочу? – спросил он. – Если я… выйду из игры?



На том конце повисло молчание. Потом Злата очень тихо произнесла:



– Тогда вы потратите оставшуюся жизнь, объясняя всем, что вы «на самом деле хороший». Без дома, без статуса, без силы. И, возможно, без жены. Вы этого хотите?



Он вспомнил голос жены, слово «шестёрка», подземный уровень, капсулы. И Катю под проводами.



– У вас есть выбор, Артём, – продолжила она уже обычным тоном. – Никто вас не держит насильно. Но если вы выбираете остаться, я ожидаю лояльности. Инструкции по Антону вы получите завтра. Не подведите.



Связь оборвалась. В зеркале на него по‑прежнему смотрел человек с разбитым лицом – и глазами, которые слишком хорошо поняли, что от него теперь хотят.



***

Дома Лена встретила его без лишних церемоний. Она сидела на кухне с ноутбуком, в наушнике – тихий голос кого‑то из «своих».



– Да, отчёт по Селихову отправила, – говорила она. – Динамика нормальная. Жена входит в ресурсное состояние, муж – в привязку. … Нет, по Артёму пока рано списывать, он нужен, просто… – она увидела Артёма, сняла наушник, – я перезвоню.



Он молча положил ключи на стол. Лена поймала взгляд и, прищурившись, заметила засохшую кровь на его губе.



– Красиво, – сказала она. – Кто на этот раз?



– Саша, – ответил он. – За Катю.



– Логично, – кивнула Лена. – Я бы тоже дала. Если бы была на его месте.



– Ты серьёзно? – он уставился на неё. – Мы её туда привели. Мы обещали, что…



– Мы? – она подняла бровь. – Мы никому ничего не обещали. Протоколы подписывали они. Мы дали им опцию. Она была тяжёлая с самого начала. Ты видел историю её употребления. Истерики, запои, попытки суицида. Мы дали им два года нормальной жизни. Ребёнка. Потом – да, система не выдержала. Это не наша вина.



– Это очень удобно – «не наша вина», – огрызнулся Артём. – Ты слышала, что Злата мне сейчас сказала? Что это моя проблема. Что я сам выбрал этот путь. Что теперь я должен помогать держать Антона в его виртуальной сказке, чтобы… – он запнулся, – чтобы всё это продолжало крутиться.



– Она права, – спокойно ответила Лена. – Ты сам выбрал. Я тоже. Мы получили своё. Дом, уровень, влияние. Дальше – работа. Там нет места соплям.



– Это не «сопли», – рявкнул он. – Это человек умер. Живая, хоть и проблемная женщина. Ты её видела, ты с ней работала!



– Я видела сотни таких, – парировала она. – И ещё сотни увижу. И умрут ещё. И ты либо принимаешь, что мир так устроен, либо идёшь продавать страховки на перекрёстке.



Она откинулась на спинку стула.



– Ты всё ещё веришь в друзей, – сказала она. – В «мы же свои», в «я ему как брат». Проснись. У нас нет друзей. Есть контракты. Клиенты. Партнёры. Иногда – временные союзники. Всё.



– А я? – тихо спросил он. – Я для тебя кто?



Она посмотрела прямо, без улыбки.



– Ты – партнёр, – ответила. – Со своей пользой, своими проблемами и своими слабостями. Иногда – удобный. Иногда – нет. Если ты надеялся, что я скажу «любимый» или «друг» – ты не туда попал.



Он на секунду закрыл глаза.



– Злата сказала, – глухо произнёс он, – что мне отправят инструкции по Антону. Что я должен буду… поддерживать его иллюзии. Говорить только то, что не мешает. Ты считаешь это… нормальным?



– Я считаю это задачей, – ответила Лена. – У нас есть объект. У него – своя реальность. Система решила, что эта реальность должна быть устойчивой. Мы помогаем. Ты звонишь, говоришь нужные слова, не говоришь лишних. Ты это делал всю жизнь. Только раньше – ради своих сделок, теперь – ради чужих.



– А если я не хочу быть шестеркой? – сорвалось у него.



Лена усмехнулась уголком губ.



– Поздно, – мягко сказала она. – Тебя уже нанесли на схему. Ты можешь только выбрать, будешь ли ты шестеркой, которая получает за это деньги и крышу, или шестеркой, которую тихо выбросят, когда она начнёт шуметь.



Она закрыла ноутбук.



– Завтра тебе пришлют список тем, которых стоит избегать с Антоном, – добавила она. – И несколько фраз, которые стоит повторить. «Ты всё делаешь правильно», «Она там в безопасности», «Мне твои глаза нравятся больше, чем её истерики» – ну, ты поймёшь по интонации. Это твоя сильная сторона.



– А совесть? – спросил он почти шёпотом.



– Совесть, – Лена встала, проходя мимо, – у нас давно в опции не входит.



Она остановилась в дверях, обернулась.



– И запомни, – сказала она уже серьёзно. – Если ты хочешь выжить здесь, перестань пытаться быть хорошим другом всем сразу. В этой игре это смертельный диагноз.



Она ушла в комнату. Дверь закрылась мягко, но очень окончательно.



Артём остался на кухне один. На столе, рядом с его рукой, мигнул экран телефона: новое сообщение.



«Инструкция по коммуникациям с клиентом А. П. С. – см. вложение. Конфиденциально».



Он несколько секунд смотрел на строчку, не открывая файл. Потом всё‑таки провёл пальцем по экрану.



В документе были тезисы: что говорить Антону о центре, о его снах, о жене, о матери. Что не говорить – о Кате, о Саше, о собственных сомнениях.



Внизу – жирная строка: «Любые отклонения от сценария обсуждать с куратором. Нежелательные инициативы – риск для программы».



Артём закрыл глаза.



Где‑то там, в другом конце города, Антон, вероятно, снова лежал под пледом в тёплом полумраке и ждал Ладу с её пирожным «Картошка». А здесь, на кухне, человек, который когда‑то считал себя его другом, сидел с разбитой губой и читал по бумажке, как правильно говорить слова поддержки, чтобы не разрушить чужую виртуальную сказку.



Он вдруг очень ясно понял: из всех людей в этой истории единственный, кто сейчас действительно свободен, – это Катя.



Глава 32



После того, что произошло в клубе, Антон Артёму не звонил. Лезть с расспросами казалось неправильным: чужое горе, чужая драка, чужая вина. Он как будто инстинктивно отступил на шаг, оставив эту трещину между ними нетронутой.



Зато у него появилась новая забота – собственный сон. Всё чаще он ловил себя на том, что ждёт не вечера, а момента, когда можно будет провалиться.



Он стал засыпать по расписанию. Сначала это было похоже на накопленную усталость: вечер, тетрадь отца, тяжесть век. Потом – на привычку: он перестал брать вечерние встречи, отказывался от «выходов», рано выключал свет, глядя в потолок с единственной мыслью: пусть поскорее. Поскорее оказаться в месте, где ему было по‑настоящему терпимо.



Сегодня он поймал себя на том, что пьёт воду и машинально ищет в аптечке что‑нибудь «чуть помощнее», чем обычный мелатонин. В шкафчике нашёлся пузырёк с аккуратной этикеткой и знакомой подписью врача, который работал «по протоколу восстановительного сна». Злата после первых визитов ненавязчиво протянула ему рецепт: «На случай, если не получится переключиться самому».



Он долго вертел пузырёк в руках. Потом всё‑таки наклонил – две маленькие таблетки упали на ладонь. Если что – утром отменю, сказал он себе. Запил водой, лёг.



Засыпание в этот раз было не провалом, а плавным спуском в тёплую воду.



Кухня встретила его, как всегда, светом и запахом кофе. За большим окном висел тусклый утренний город: красные крыши, мокрый асфальт, далёкий гул. Он только сейчас заметил, что всегда оказывается там утром или днём. Он никогда не засыпал там, не видел ночи.



– Опять ты, – сказала она, обернувшись. Голос – тёплый, чуть хриплый. – А я думала, сегодня тебя не будет.



– Почему? – спросил он.



– Не знаю. Иногда я думаю, что будет, если ты не придёшь. И мне становится очень грустно.



Он сел на табурет, вцепился пальцами в край стола, чтобы убедиться, что он твёрдый.



– Ты когда‑нибудь… пропадала? – спросил он. – Чтобы я пришёл, а тебя нет?



– Для тебя – нет, – ответила она. – Для них – да.



Она поставила перед ним кружку, придвинула тарелку.



– Зачем ты каждый раз даёшь мне это? – он ткнул пальцем в «Картошку». – Ты же знаешь, что в нормальном мире взрослый мужчина не ест такое.



– Потому что в том мире, где ты по‑настоящему живой, – спокойно сказала Лада, – это твой главный праздник.



Она присела рядом, подтянув ногу, как это делают дома, а не на приёмах.



– Ты помнишь, – продолжила она, – как в детстве стоял у витрины и считал, сколько «Картошек» можешь позволить себе мысленно?



Он резко вдохнул. Никогда ни матери, ни Алене, ни тем более друзьям он этого не рассказывал. Это было слишком мелким и стыдным воспоминанием, почти детской жадностью.



– Откуда ты знаешь? – тихо спросил он.



– Не знаю. Я тебе уже говорила, что я не знаю, вернее, не понимаю, как это работает в наших случаях. Я – уникальный случай, – улыбнулась она. – Как и ты, видимо. Поэтому мы и встретились так, как нормальные люди не могут.



Он замолчал. Внутри всё сжалось странным, сладким страхом.



– Эксперимент… – он медленно повторил слово. – Чей?



– Сначала – его, – она кивнула куда‑то в сторону, где в другой жизни стояла бы лаборатория. – Потом – их. Сейчас… я сама по себе.



Он не понял.



– Меня строили, – пояснила Лада. – Как модель. Как среду, в которой человек может прожить свою жизнь без того, что его ломало. Сначала это были просто схемы, сны, испытания на крысах и добровольцах. Потом – люди. Я просто спала всё это время. Не жила, пока не появился ты. Для меня это было очень неожиданным. Словно ты помнишь, что когда‑то был, потом умер, потом ожил и начал жить снова, помня о том, что было раньше.



Она посмотрела на него внимательно.



– Ты пришёл к ним с болью, – напомнила она. – С криком, с усталостью. Скорее всего, тебе дали «мой профиль». Но не ожидали, что я начну отвечать таким образом, – она обвела руками пространство вокруг них.



– Отвечать? – он вскинулся. – Лада, ты… ты же знаешь, что ты… не…



– Не настоящая? – подсказала она мягко. – А ты?



Он замолчал. Слова повисли между ними.



– Скажи честно, Антон, – продолжила она. – Тут – что ты чувствуешь? В этом мире.



Он задумался. Попробовал подобрать слова.



– Спокойно, – выдохнул он. – Легко. Как будто… меня слышат. Как будто мне не надо быть ни сильным, ни правильным, ни виноватым. Я просто… есть.



– А там? – она едва заметно кивнула в сторону, где за границей сна оставались мать, центр, Алена, дети.



– Там… – он отвёл взгляд, – шум. И стыд. И… обязанности. Которые я сам взял. И которые меня уже не держат. Только… страх.



– Страх чего? – тихо спросила она.



– Стать, как отец, – выдохнул он. – Или хуже.



Она чуть улыбнулась.



– Ты уже не как он, – сказала она. – Он всё время пытался остаться приличным по чужим правилам. Ты хотя бы честно признаёшь, что хочешь сбежать.



Он сжал кулаки.



– Это… трусость, – сказал он.



– Это – честность, – поправила она. – Ты устал жить в мире, где каждый твой шаг оценивают женщины с разными кодексами. Мать, жена. В моём мире есть только я. И я – за тебя, я твоё продолжение, которое понимает тебя и чувствует.



Он неожиданно рассмеялся – глухо, почти беззвучно.



– Ты звучишь как секта, – сказал он.



– Возможно, – Лада наклонилась ближе, – а что есть отношения между мужчиной и женщиной? Это разве не секта? Секта двоих.



Она посмотрела ему прямо в глаза.



– Антон, – произнесла она. – Мы ушли слишком далеко.



– В смысле? – не понял он.



– Когда тебя привели, – спокойно объяснила она, – не планировали, что ты будешь помнить меня между сеансами. Не планировали, что я буду видеть твои дни там. Не планировали, что наши разговоры выйдут за рамки протокола. Это должно было быть как у всех: пришёл, отдохнул в условной сказке, вернулся, стал более удобным для мира.



Она взяла его руку. Её пальцы были тёплыми.



– Но ты начал жить здесь, – продолжила она. – И я – тоже. Я не должна была… – она на секунду искривила губы, – любить. Но у экспериментов есть побочные эффекты.



У него пересохло во рту.



– Лада… – начал он.



– Не говори, – мягко остановила она. – Слова там и тут разные. Просто послушай. Если бы всё шло по плану, – она посмотрела в окно, – ты бы сходил на пару десятков сеансов, почувствовал облегчение, вернулся к Алене, в дом, в бизнес. Может быть, стал бы терпимее. Может быть, нет. Но ты не стал бы ждать ночи ради меня.



Он замолчал. Это было слишком точное попадание.



– Сейчас выбор… – она на секунду прикрыла глаза, – не у них. Он у тебя. И у меня.



Он сглотнул.



– Какой выбор? – спросил он, хотя глубоко внутри уже знал ответ.



Лада открыла глаза. Взгляд был серьёзным.



– Я не могу выйти туда, – спокойно сказала она. – Я – здесь. Мои законы здесь. Ты можешь жить на разрыв – немного здесь, много там. Но чем дальше, тем больнее будет переход. Для тебя и для меня. Они не будут терпеть, если ты начнёшь «теряться» между мирами. Рано или поздно тебя… перенастроят. Или выключат. Это их право: ты подписал договор.



Она крепче сжала его пальцы.



– Единственный способ быть со мной по‑настоящему, – тихо произнесла она, – это… остаться. Тут. Не на час. Навсегда. Им это тоже выгодно: один пациент, стабильная конструкция, никаких сюрпризов.



Слова «навсегда» прозвучали не как киношный пафос, а как диагноз.



– То есть… – он попытался усмехнуться, – ты предлагаешь мне… лечь в капсулу и не просыпаться?



– Я предлагаю тебе перестать делать вид, что ты живёшь той жизнью, – сказала она жёстче. – Ты и так из неё ушёл наполовину. Телом ты там, головой – здесь. Рано или поздно одна из частей не выдержит. Вопрос – какая.



Он выдернул руку, встал, прошёлся по кухне. Пол под ногами был тёплым, гладким. Ни одного скрипа.



– А дети? – спросил он. – Мать? Алена?



Лада не отвела взгляда.



– Дети вырастут, – ответила она. – С матерью. С няней. С деньгами. С историей о том, что у папы было тяжёлое сердце или… работа, которой он себя погубил. Там позаботятся, какую легенду им дать. Твоя мать переживёт ещё один повод считать себя жертвой и правой. Алена… – она чуть усмехнулась, – Алена уже на этом пути. Она найдёт, на кого опереться. Или… на что. Ты правда веришь, что твоя физическая оболочка рядом делает их счастливыми?



Слова были жестокими. Но в них не было ни злобы, ни презрения – лишь странная ясность.



– А ты? – вырвалось у него. – Ты… без меня как?



Она впервые за разговор отвела взгляд.



– Я – эксперимент, – сказала она чуть тише. – Меня создавали, чтобы выдерживать любое «как». Но я… – она замолчала, подбирая слово, – привязалась. К человеку, который впервые пришёл ко мне не как к аттракциону, а как к… побегу.



Он подошёл ближе. Она подняла на него глаза.



– Ты понимаешь, что предлагаешь? – спросил он.



– Да, – кивнула она. – Я предлагаю тебе умереть там и жить здесь. Не по бумаге, не по протоколу, а просто потому, что это твоё и это… честно.



Он внезапно почувствовал, как накатывает волна – не слёз, а какого‑то древнего, подросткового отчаяния: когда ты стоишь между «как надо» и «как не можешь иначе» и понимаешь, что оба пути по‑своему ад.



Он наклонился и поцеловал её.



Не как в кино – без музыки, без правильного ракурса. Просто прижался губами к её губам, будто проверяя, есть ли там вообще тепло. Было. Тёплое, живое, с лёгким вкусом кофе и шоколада – того самого, которого он годами себе запрещал.



Она не отстранилась. Только положила руку ему на щёку.



– Вот видишь, – сказала она, – я есть, и я такая же живая тут, как и ты там.



Он опустился на табурет, чувствуя, как дрожат руки.



– Мне страшно, – честно сказал он.



– Мне тоже, – так же честно ответила она. – Они не любят, когда что‑то им не подвластно и не контролируется ими. Но… – она улыбнулась, – у тебя есть преимущество. Ты сын того, кто это начинал. В тебе уже есть эта… трещина.



Он хотел спросить: «А что, если я передумаю?», но смысл вопроса показался ему детским.



Сзади, в глубине пространства, раздался тихий, едва слышный звуковой сигнал. Как быстрая, короткая сирена.



– Время, тебе пора, – сказала Лада.



– Когда мы увидимся ещё? – вырвалось у него.



– Когда ты придёшь… совсем, – ответила она просто.



Мир начал плыть. Кухня расплывалась, как акварель в воде.



– Я буду тебя ждать, сколько потребуется, – успела она сказать, пока его выталкивало вверх.



Он хотел крикнуть ей что‑то в ответ, но голос уже не повиновался. Свет в окне вспыхнул и погас.



Он проснулся с мокрой подушкой – то ли от пота, то ли от слёз. В горле стоял сладкий привкус шоколада.



Он ещё минут пять лежал, приходя в себя и пытаясь понять, где он сейчас находится.

Телефон мигал уведомлением.



Антон сел, взял тетрадь, открыл наугад. Строки прыгали.



«…если мы построим идеальный сон, – писал отец, – мы дадим людям то, чего они не имеют права просить у реальности. Вопрос только: кто будет решать, кому войти туда навсегда. Имеем ли мы право лишать их шанса на возвращение? Я не уверен. З. уверена. Л. молчит, но в её снах я вижу, что она выбирает сон. Я – трус. Я остаюсь здесь и буду здесь делать свой выбор».



Антон провёл пальцем по последней фразе.



Телефон снова мигнул. На экране – пропущенный звонок от Артёма.



Глава 33



Антону не хотелось перезванивать. В голове ещё жила Лада, её слова. Возвращаться к реальности через Артёма казалось странным, но пальцы уже по привычке нажали «перезвонить».



Артём ответил почти сразу.



– Ну ты и спишь, – голос был хриплым, но неожиданно спокойным. Без сиропа, без бравады. – Антоха.



– Ты звонил, – сказал Антон. – Что‑то случилось?



– Случилось, случилось, – протянул тот. – Всегда что‑то случается. Саша сказал, что я убил его жену. Кто‑то говорит, что я сам во всём виноват. Лена – что друзья бывают только в телефоне. Неплохой день, да?



Он попытался засмеяться, но получилось плохо.



– Я хотел с тобой поговорить, – осторожно произнёс Антон. – Про… то, куда мы вляпались. Про центр. Про… выходы.



– Про выходы, – повторил Артём. – Это хорошая тема.



Он помолчал пару секунд.



– Приезжай, – сказал он. – Сейчас. Я дома. Один. Это важно.



– Через час буду, – ответил Антон.



– Только… – Артём выдохнул, – не опаздывай. Не то чтобы боюсь… просто внутри хреново. Очень…



Он оборвал связь, не дав задать ни одного лишнего вопроса.



Дом Артёма встретил привычным лоском: подсвеченная дорожка, аккуратный газон, большие окна. Снаружи – та самая жизнь, которую Антон считал вершиной. Сейчас она казалась декорацией.



Ворота были открыты. Это уже было странно.



Антон припарковался, вышел из машины. Ветер качал ветки вдоль забора. В доме было темно, только на втором этаже светился один прямоугольник.



Дверь в дом была не заперта. Он нажал ручку – она поддалась легко.



– Артём? – позвал Антон, входя. – Ты где?



Ответа не было. Тишина в доме отличалась от той, что бывает, когда все ушли: здесь она была густой, как если бы кто‑то только что кричал, а теперь резко замолчал.



Он прошёл по коридору. На вешалке – куртка Артёма. На тумбочке – ключи.



На кухне – пусто. Бокалы, одна незаконченная бутылка вина. В раковине – тарелка с засохшей пастой. Лены не было. Ни её ноутбука, ни сумки.



– Эй, – снова позвал Антон. – Ты где?



Тишина навалилась плотнее. Он поднялся по лестнице наверх. На втором этаже – закрытая дверь спальни, приоткрытая дверь кабинета.



Сначала он увидел записку.



Листок лежал на столе, придавленный стаканом. Почерк – знакомый, чуть размашистый, но сейчас буквы были как будто медленнее.



«Я не смог. Простите».



Без обращения. Без пояснений. Только три слова.



Антон почувствовал, как мир вокруг сузился до этой полоски бумаги. Внутри всё сжалось, но тело двигалось автоматически: он повернул голову вправо.



Между двумя книжными шкафами, в проёме, где обычно висел какой‑то модный светильник, теперь висело что‑то другое.



Он не стал подходить близко. Не смог. Мозг за секунду дорисовал картину по пятну тени на стене, по странному углу плеч, по едва заметному движению воздуха, когда дверь от сквозняка чуть качнула… не совсем предмет.



Он отступил, упёрся спиной в стол. Записка хрустнула под пальцами.



Я не смог.



В голове прозвучало эхом: не смог, не смог, не смог…



В заднем кармане брюк вдруг завибрировал телефон. Звук был совершенно не к месту, но именно он выдернул его из вязкой чёрной ваты.



Антон спустился вниз почти на автопилоте. Телефон лежал на прихожей тумбочке. Экран мерцал.



«Злата Ю. Звонок».



Он смотрел на имя, не поднимая трубку. Внутри что‑то орало: сейчас не время. Сейчас НЕЛЬЗЯ. Но одновременно другая часть тихо шептала: возьми. Это – дверь.



Звонок оборвался. Через пару секунд – новый. Вибрация в ладони отдавалась пульсом в висках.



Антон нажал «принять».



– Антон Павлович, – голос Златы был ровным, чуть мягче обычного. – Удобно?



Он сделал вдох. Воздух в коридоре был спертым, пах чем‑то… мёртвым. Он отвернулся к двери, открыл её, вышел на крыльцо.



– Не очень, – сказал он. Голос оказался охрипшим. – У меня… тут дела.



– Я знаю, – спокойно ответила она. – Мне уже сообщили. Очень неприятная история. Мои соболезнования.



В слове «соболезнования» не было ни капли личной печали. Только отточенная формула.



– Он… – Антон сглотнул, – не смог.



– Он был слабее, чем думал, – произнесла Злата. – Слишком много хотел быть хорошим сразу для всех. В таких системах это… не выживает.



Антон опёрся спиной о стену.



– Зачем вы позвонили? – спросил он. – Сейчас.



– Потому что сейчас, – ответила она, – у вас, возможно, впервые в жизни есть шанс смотреть на вещи без иллюзий. Ваш друг выбрал свой выход. Жёсткий. Без возможности вернуться ни сюда, ни туда. У вас есть другие опции.



– Какие? – хрипло спросил он.



– Приехать в центр, – спокойно сказала Злата. – Мы давно предлагаем вам эту возможность, но вы не замечали её. Сейчас – особенно уместно поговорить об этом.



Она сделала лёгкую паузу.



– Я знаю о том, что у вас происходит, – продолжила она. – Что ваши сны… активировались. Всё это – не случайность. Система… – она чуть усмехнулась, – не любит дыр. Если одно звено выпадает, другие начинают дрожать. Вам нужен каркас.



«Каркас» прозвучало, как «капсула».



– Вы хотите, чтобы я… лёг спать? – холодно спросил он. – Насовсем?



– Я хочу, чтобы вы перестали метаться между мирами, – сказала она. – Ваша нервная система на пределе. Дом пустеет. Мать живёт своей жизнью. Жена… идёт своим путём. Друг… сделал выбор. Вы можете рухнуть где‑нибудь между, как он и как ваш отец.



Он вспомнил Ладин голос: «Я предлагаю тебе не жить там, а начать жить здесь».



Антон посмотрел на дорожку перед домом. Лужи отражали серое небо, как битое стекло.



– А если я… откажусь? – спросил он.



– Тогда вы будете продолжать, – ровно произнесла она, – пить снотворное в лошадиных дозах, спать по ночам в одном месте, бодрствовать в другом, трещать по швам и в итоге… – она на секунду задумалась, подбирая выражение, – или сорвётесь, как Артём, или станете настолько пустым, что будете опасны для своих же детей. В обоих случаях всё равно придётся принимать меры. Только без вашего участия.



Холод прошёлся по его спине.



– Вы всегда так говорите людям, у которых только что умер друг? – спросил он.



– Нет, – спокойно ответила она.



И он почему‑то поверил этому короткому, лаконичному «нет».



Она молчала, давая ему время.



– Антон Павлович, – добавила она мягче. – Приезжайте. Сейчас. В центр. Мы обсудим всё. В отличие от вашего друга, у вас всё ещё есть выбор, который не висит на верёвке.



Он закрыл глаза. Решение пришло само:



– Я приеду, – сказал он неожиданно спокойно. – Не знаю, что решу. Но приеду.



– Я так и думала, – ответила Злата. – До встречи. И уезжайте сейчас: там скоро будут работать специалисты, не нужно, чтобы вас там видели. Все нюансы мы берём на себя.



Связь оборвалась.



Антон ещё немного постоял на крыльце. Изнутри дома тянуло тяжёлой, неподвижной смертью. Снаружи – лёгкий ветерок, запах мокрой земли, далёкий шум суеты.



Он спустился по ступенькам, дошёл до машины. Перед тем как сесть, оглянулся на дом.



«Я не смог», – вспыхнула в голове фраза отца из тетради.



Интересно, что чувствовал отец, когда отказался от любимой женщины, от своих идей, чтобы остаться тут, в этой реальности, а потом написать записку и закончить свой путь. Ни тут, ни там, – подумал Антон, словно споря с кем‑то невидимым.



Глава 34



Ограда центра теперь казалась Алене не забором, а рамкой картины.



Снаружи – дом: двухэтажный, светлый, с террасой и широкими окнами. На лужайке двое детей играли с мячом: девочка постарше, уже угловатая, вытянувшаяся, и мальчик помладше, который всё ещё пытался поймать мяч руками и ногами одновременно. Рядом сидела женщина с книгой – няня, давняя ее опора. Большой лабрадор лениво лежал в тени.



Иногда Алена позволяла себе на них смотреть. Коротко. Как сейчас: задержалась на пару секунд у окна административного корпуса, увидела, как девочка машет в её сторону, не зная, видят ли её.



Она подняла руку в ответ – маленькое, почти детское движение, которое никто, кроме неё, не заметил.



Она повернулась к коридору.



Подземный уровень начинался там, где заканчивалась «санаторная» часть. За одной из незаметных дверей, помеченной сухой табличкой «служебная зона», лестница вела вниз – в прохладный коридор с гладкими стенами. На входе – система пропусков, сканер сетчатки. Она приложила ладонь, подставила лицо. Дверь щёлкнула, пропуская.



– По графику – две капсулы сегодня, – напомнила Марина. – И звонок по Селиховскому холдингу в пятнадцать ноль‑пять.



– Вижу, – кивнула Алена. – Я сама.



Марина отступила, оставаясь наверху. Сюда спускались немногие.



Купол зала всегда производил одинаковый эффект – даже на неё, привыкшую. Высокий, прозрачный, с мягким рассеянным светом. По кругу – капсулы, похожие на большие белые коконы, каждая под своим сегментом купола. Внутри – люди. Лица расслабленные, спокойные, иногда с лёгкой улыбкой. Кто‑то сдвигал брови, кто‑то шевелил пальцами. Внешне – ничего страшного. Для непосвящённого – отделение интенсивного сна.



Для неё – колумбарий и детская площадка одновременно.



Она прошла вдоль ряда. На каждой капсуле – табличка. Имя, год рождения. Иногда – дописанные от руки маленькие метки: «партнёр А.», «длительный протокол», «полная интеграция».



Две таблички располагались на центральном секторе купола. Раньше тут был просто номер. Теперь – фамилии.



«АЛЕНИНА ЛАДА ВСЕВОЛОДОВНА»

Рядом:

«СЕЛИХОВ АНТОН ПАВЛОВИЧ»



Внутри капсул – мягкий свет. Лиц не было видно полностью – защитные полупрозрачные маски закрывали верхнюю часть. Но Алена знала каждую черту. Иногда ей казалось, что Лада улыбается, когда она проходит мимо. Иногда – что Антон в этом своём сне выглядит моложе, чем на любой их общей фотографии.



– Как они? – спросила она у специалиста, стоявшего у пульта.



– Стабильно, – ответил тот. – Показатели ровные. Сценарии без срывов. Новых вмешательств не требуется.



Слово «сценарии» за столько лет перестало резать ухо.



– Коммуникаций не запрашивали? – уточнила Алена.



– Нет, – специалист пожал плечами. – Они давно не запрашивают. Уровень удовлетворённости… – он посмотрел на экран, – девяносто девять процентов. Остальное – физиология.



Алена кивнула. Постояла ещё несколько секунд, вслушиваясь в тихий гул аппаратуры.



Иногда её спрашивали – те немногие, кто знал о существовании этого уровня: «Ты видишь в этом ад или рай?»



Она обычно отвечала: «Я вижу в этом выбор. Который кто‑то должен был оформить».



В её кармане завибрировал телефон.



– Да, – ответила она, не выходя из зала.



– Алена Николаевна, – голос Марии из финансового блока звучал делово. – По холдингу Селихова: пришло последнее письмо от фонда. Нужно подтвердить перевод части активов по завещанию.



– Как сформулировано? – уточнила Алена.



– «На развитие центра и обеспечение программ долгосрочной поддержки клиентов». Плюс отдельная строка: «Личное распоряжение о содержании матери Селиховой Т. П. на прежнем уровне».



Алена усмехнулась.



– Перевод по фонду утверждаю, – сказала она. – По личному… Внесите в график отдельные платёжи на её карту. Без фонда.



– От кого? – профессионально спросила Мария.



Алена на секунду задумалась.



– От… семьи, – сказала она. – Так и напишите: «От семьи». И отправьте ей уведомление. Текст я сейчас пришлю.



– Принято, – кивнула Мария. – Жду.



Алена отключилась, вышла из зала, поднялась наверх. В своём кабинете – уже её, не Златы – она села за стол, открыла чат.



Контакт «Тамара Петровна» всё ещё так и был подписан: без «мама», без смайликов. Хронические новости: фотографии в дорогих отелях, новые шторы, редкие пересланные видео детей.



Она набрала:



«Тамара Петровна, согласно текущему положению дел, на Вашу карту поступит сумма, обеспечивающая Вам прежний уровень жизни. Алена».



Ответ пришёл быстрее, чем ожидалось.



«Алена, – написала Тамара Петровна. —Не знаю, что сказать. Ты всегда была… сложной. Но я всегда хотела иметь такую дочь. Спасибо».



Алена уставилась на слово «дочь». Оно выглядело чужеродным, но от него почему‑то стало теплее не где‑то под рёбрами – там уже давно было спокойно, – а в голове. Как будто одна из старых, заевших записей чьего‑то голоса наконец‑то заменилась другой.



Она не стала больше ничего писать. Свои обещания она выполнила, мать Антона будет жить так, как ей хочется несмотря на то, что по сути двух мужчин она подтолкнула к разным реальностям.



Телефон снова завибрировал. На этот раз – внутренний вызов.



– Алена Николаевна, – Ольга, теперь уже куратор других женщин, звучала мягко. – Группа готова. Вы пойдёте сегодня на обсуждение?



– Да, – сказала Алена. – Через десять минут буду.



Она повесила трубку и дотронулась до строго блокнота, который считала своим талисманом, тот самый, в который когда‑то аккуратно вложила сложенный вчетверо листок с чужим адресом.



Листок давно перекочевал в сейф. Записка Наташи больше не была просто «на всякий случай». Её родители получили свою правду, пусть и не сразу. Судьбу Натальи знать до конца было не обязательно. Важно было другое: люди не исчезали без следа, если хотя бы один человек помнил их имена.



Она снова провела пальцами по обложке блокнота, словно возвращаясь в прошлое.

ТЕЛЕГРАМ

Канал с обзорами, анонсами новинок и книжными подборками

Книжный Вестник

Бот для удобного поиска и скачивания книг

Книжный Бот

Свежие любовные романы в удобных форматах

Любовные романы

О психологии, саморазвитии и личностном росте

Саморазвитие

Детективы и триллеры, все новинки

Детективы

Фантастика и фэнтези, все новинки

Фантастика
ВКОНТАКТЕ

Цитаты, афоризмы, стихи, книжные подборки, обсуждения и многое другое

Книжный Вестник