Город уснувших жён

– Они спят? – удивился Артём.

– А что вы думали, – усмехнулась Злата. – Это наш самый успешный и самый дорогой проект. То, что вы называете «показать пациенту другие возможности во сне», – только вершина айсберга. Основное происходит здесь. Тут они начинают жить так, как им всегда хотелось, так, как было изначально заложено их программой. Как было бы в идеальном сценарии, если бы они сами годами не портили свою жизнь собственным выбором.

– Но это же фантастика… – выдохнул Артём. – Такое только в книжках и кино.

– Для кого‑то – книжки и кино, для кого‑то – реальность, – спокойно ответила она. – Эти залы находятся глубоко под землёй, их масштаб не виден никому. И мы наращиваем мощности: это всё более востребовано. Конечно, мы не делаем рекламы. Об этом знают только те, кто может себе это позволить – или заплатить за своего близкого и подарить ему новую жизнь.

Артём смотрел и не мог поверить. Такое – тут. В этом аккуратном, «санаторном» мире.

Он ещё раз посмотрел на лица тех, кто лежал под колпаками. Одно женское лицо – обычное, без модельной внешности, с мягкими чертами – почему‑то зацепило взгляд. В нём было что‑то такое, от чего стало одновременно тепло и не по себе, будто он уже видел её где‑то, но не мог вспомнить где.

Злата, заметив, как он задержал взгляд, лишь коротко усмехнулась, но на этот раз ничего не прокомментировала.

– Знаете, – добавила она, – если вы захотите выйти – вы можете. Но тогда вы потеряете дом, жену, статус "решалы", привычные деньги, влияние. И вы это знаете. Вопрос – готовы ли вы жить без этого.

Артём почувствовал, как внутри поднимается знакомый тяжёлый комок. Он вспомнил Катю под проводами. Сашу на лавке. Антона с глазами, в которых уже поселился другой мир, где есть кухня и пирожное, которого «никогда не было».

– Я… пока не знаю, – прошептал он.

– Но вам нужно сделать этот выбор, – она посмотрела на него так, что он вдруг очень ясно понял: отсюда можно и не выйти, если сделать не тот шаг.

– Если я не соглашусь, я тоже буду вот так… – он опять тяжело сглотнул.

– А что вас, собственно, так напугало? По‑моему, не самый ужасный вариант с учётом того, во сколько это обходится.

Вдруг она рассмеялась.

– Артём, вы действительно решили, что я вам это всё показала, а потом отправлю спать за счёт центра? – она продолжила смеяться.

– Я не понимаю…

– Ну вот… вы уже и не понимаете, и голос у вас совсем другой. Так что возвращайтесь спокойно в свой дом, к жене и своей работе и не забивайте себе голову моральными принципами, которых раньше у вас особо и не было. Наш администратор вам выдаст рецепт, вам надо немного восстановиться, что‑то давно вас не было на общих тренингах для продажников. Возвращайтесь в график. Вы у нас в топе были, но даже топам нужна поддержка. Так что на следующей неделе запишитесь обязательно. И это не рекомендация, это приказ, который не обсуждается. И ещё… заканчивайте выяснять отношения с Леной. Кто с кем трахается, меня не касается, но вы – «витрина со стажем», не хочется вас менять.

Он тихо выдавил:

– С Катей…

– Мы делаем всё возможное, – я уже об этом сказала и больше возвращаться к этому не намерена. У меня закончилось время, которое я могла уделить вам. Вас сейчас проводят. У меня работа. Когда вы подниметесь, вы можете объявить администратору про свой уход. Или записаться на тренинг. Мы всегда даём выбор. Всего доброго вам, Артём.

И она махнула рукой, приглашая охранников, которые моментально подошли к ним.

– Проводите коллегу наверх, – ровным равнодушным голосом произнесла она.

Он посмотрел на неё. На женщину, которая одновременно управляла протоколами, судьбами и презентациями, на ту, что управляла уже и его жизнью.

Он не мог произнести ни единого слова. Развернулся и побрёл вслед за охранниками, чувствуя, словно стал сейчас лет на десять старше, превращаясь в такого же старика, какого час назад оставил на лавочке Александра.

Он чётко понял, что стоит посередине системы, которая готова сожрать и его тоже. И дальше каждый шаг придётся выбирать самому, а не списывать на «протокол». И шагов у него от этой точки – до точки, где сидит администратор и ждёт его.

Глава 25

Когда Артём шёл по коридорам лабиринта в сопровождении охраны, Злата уже сворачивала в другое крыло. Не в тот кабинет, который был приёмником для всех, а в тот, куда она могла зайти только одна – вернуться к самой себе и к тому, ради чего всё это когда‑то начиналось.

Она отперла дверь специальным ключом с латунной табличкой: «З. Ю. Р.».

Здесь на стенах висели старые чёрно‑белые фотографии: лаборатория, люди в белых халатах, конференции с микрофонами, похожими на лампочки. Забытая эпоха забытых достижений. Но она их помнила. И помнила, что то, что когда‑то начинали другие, она подхватила, не дала умереть и вернула к жизни – уже в другом масштабе.

Она включила свет и повернулась к стене, на которой в центре висела одна большая фотография. Несколько человек в белых халатах стоят у какого‑то громоздкого прибора. На одном шланге болтается бирка с рукописной надписью; где‑то сбоку виднеется катушка от плёночного осциллографа.

В центре – мужчина лет тридцати пяти, худой, темноволосый, с тем самым прямым, почти наивно честным взглядом, который редко встречается у взрослых. Человек, который ещё не выучился прятать глаза во время экспериментов на людях.

Павел Олегович Селихов. Павлуша, как часто называли его за глаза коллеги. Его любили.

Слева от него – женщина с собранными в тяжёлый пучок волосами. В глазах – лёгкая усмешка, подпись под снимком: «Л. В. Аленина, старший научный сотрудник».

Чуть поодаль – девушка лет двадцати пяти, с короткой стрижкой и сосредоточенным лицом. Подпись под фото: «З. Ю. Ромкович, младший научный сотрудник». Сходство с нынешней Златой Юрьевной было, пожалуй, только в глазах и во взгляде – умном и словно пытающемся заглянуть вглубь.

Она подошла ближе, как к иконостасу, которого никогда не хотела у себя дома, и уставилась на мужчину по центру.

– Ну что, Павел Олегович, – сказала она негромко. – Вот и ваши корни до нашего центра добрались. Антошу не узнать. Солидный мужик. Правда, ваша Тамара Петровна и над ним постаралась, свои клешни развесила, прилично напортила.

Она прищурилась, всматриваясь в выцветшие черты.

– А вот жена у него, похоже, неплоха. С потенциалом. Посмотрим… Интересно всё может повернуться, однако, – протянула она задумчиво, вглядываясь в лицо своего наставника.

Она хорошо помнила их разговор много лет назад.

«У меня сын, – говорил он, сидя на краю лабораторного стола с папкой на коленях. – Ему два. Я всё думаю, в каком мире он будет жить, когда всё это заработает».

«Всё это» – он имел в виду схемы, графики, таблицы фаз сна, отчёты о первых попытках управлять чужими сновидениями.

Злата помнила, как тогда пожала плечами.

– Вы оставите ему мир, в котором можно будет лечить людей, не дожидаясь, пока они сами созреют. Мир с кнопками.

Он поморщился:

– Мир с кнопками – это ад.

– Мир, где люди ходят по кругу, – тоже, – сказала она. – Вы выбираете не между раем и адом. Между адом и адом.

Злата чуть склонила голову.

– Вы говорили: «Мы не имеем права так вмешиваться». Видите, как всё устроилось без вас? – спокойно произнесла она. – Система всё равно появилась и функционирует. И будет функционировать дальше, набирая обороты. Это уже не изменить и не остановить. Это тот мир, в котором мы живём благодаря тому, что вы оставили после себя.

Она помолчала.

– А ваш сын всё‑таки упрямей, чем вы, – добавила уже мягче. – Вы, может, и пошли бы в эти сны до конца. Но не смогли переломить страх перед женой и репутацией. А он… он хотя бы честно бежит.

Она знала, что говорит не в пустоту. Не потому, что верила в духов. Потому что у каждого человека есть несколько точек, из которых он никуда не девается. Фотография на стене была одной из таких точек.

На столе в этом кабинете лежала тонкая папка с серым корешком. На корешке – аккуратная подпись: «Селихова А. Н. / первичная динамика».

Злата провела пальцем по фамилии, оторвала взгляд от Павла Олеговича и вернулась к столу.

Она открыла папку: образование Алены, опыт в закупках, поведение в группе, результаты тестов, итоговая оценка: «потенциал самостоятельного управленца, высокая обучаемость, выраженный аналитический интеллект на фоне эмоционального выгорания в сфере “семья”».

Внизу – последняя строка:

«Отношение к супругу: в текущий момент – эмоциональная пустота, высокая готовность к рациональному пересмотру ролей и распределения ресурсов. Страх стать “удобной мебелью”, при этом нежелание возвращаться в роль “воюющей жены”».

Злата щёлкнула ногтем по краю листа, как по шахматной фигуре.

– Посмотрим, Алена Николаевна, – сказала она в пространство кабинета. – Куда вы встанете на этой доске.

***

Утром в женской группе было неожиданно весело.

Куратор Ольга стояла у доски с чёрным маркером в руках. На доске были нарисованы три схематичных человечка – «папа», «мама», «ребёнок», рядом – прямоугольник дома и кастрюля с паром. Над всем этим крупно было написано: «ИДЕАЛЬНАЯ СЕМЬЯ 1955».

– Многие мужчины, – сказала Ольга своим спокойным, не цепляющимся голосом, – до сих пор носят в голове картинку семьи из реклам домоводства пятидесятых. Как такое может быть? Вы, ваши мужья, да зачастую и ваши мамы – рождены позже. Что это? Генетическая память по удавшемуся эксперименту? Необходимость иметь «эталон», чтобы с ним сравнивать: удачно ли у тебя всё дома или не очень?

Она нарисовала рядом с кастрюлей что‑то вроде пирога.

– Улыбающаяся жена с пирогом, муж, который приходит с работы и снимает галстук, дети, которые бегут навстречу. Никто не кричит, никто не спорит. Все знают свои роли.

Она достала коробку и продолжила, вытаскивая оттуда журналы:

– Итак, разбираем. Всё начиналось там. Американские журналы 50‑х годов: Good Housekeeping, Ladies’ Home Journal, Better Homes and Gardens.

Женщины в группе с интересом листали старые журналы на английском языке, рассматривая образы и картинки.

Ольга продолжала:

– На полках – пособия типа "The Good Wife’s Guide", «How to be a Good Housewife», «How to Run a Home», учебники для домохозяек, а в школах – курсы по home economics, домоводству. Девочек реально обучали быть «правильными жёнами».

В группе кто‑то тихо фыркнул.

– Да, вечно нам после этой Америки достаётся, – с улыбкой произнесла одна из женщин.

– Но если честно, я ничего плохого в этом не вижу.

– Как тебе тут настроили правильно, – не зло откликнулась Женя, – смотри, точно выйдешь со звездой «идеальная жена».

Сегодня у всех было хорошее настроение, и колкости воспринимались как шутки.

– Да, – улыбнулась Ольга, слушая реплики. – Это не женские круги и ретриты про сексуальность. Это тоже, конечно, важно, и про это мы с вами говорим. Но сегодня – интерактивное занятие, игра. На основе принципов прошлых лет, так активно навязанных женщинам, мы сделаем ряд упражнений. А пока просто зафиксируйте основные правила.

И Ольга начала выводить на доску постулаты.

– Первое. Подготовка к приходу мужа:

«Подготовь себя. Отдохни к его приходу 15 минут, чтобы выглядеть свежей и отдохнувшей, когда он войдёт».

«Подчеркни свои лучшие черты – поправь причёску, освежи макияж, надень чистое платье».

«Отключи шумные приборы, выключи радио, чтобы ничто не отвлекало его от отдыха».

«Пусть дети будут чистыми, опрятными и спокойными к моменту, когда он войдёт в дом».

– Второе правило. Про дом и атмосферу:

«Сделай дом местом покоя и порядка, где муж может расслабиться после рабочего дня».

«Встреть его улыбкой и приветствием. Покажи, что ты рада, что он дома».

«Подготовь ужин заранее, чтобы еда была подана вовремя. Горячее блюдо – знак твоей заботы».

– Третье правило. Про общение:

«Выслушай его. Пусть он первым расскажет о своём дне. Не загружай его своими проблемами сразу».

«Не задавай вопросов о его действиях и суждениях. Он – глава семьи, его мнение важно».

«Не жалуйся, если он задержался или пришёл поздно. Он, вероятно, устал, и дом – его убежище».

– Четвёртое, про конфликты и мнения:

«Не встречай его жалобами и проблемами. Дом – место, где он должен забывать о внешних заботах».

«Если ты не согласна с ним, не спорь при детях или посторонних. Выскажи своё мнение мягко и позже».

«Помни: мужчина – рациональная часть семьи, женщина – эмоциональная. Твоя задача – поддерживать гармонию».

Кто‑то начал громко обсуждать «слишком сладкое». Ольга обвела всех спокойным взглядом.

– Я понимаю, что тема очень важная и откликается в каждой из вас. Мы всё это обсудим и в группе, и индивидуально. Пока вам просто нужно зафиксировать эти правила и постулаты.

И она продолжила:

– Теперь перейдём к роли женщины:

«Твоё счастье – в счастье мужа».

«Хорошая жена не требует, она вдохновляет».

«Помни: он работает для вас. Ты создаёшь дом, куда ему хочется возвращаться».

Все опять оживлённо зашумели. Каждая из женщин в той или иной форме слышала эти требования, похожие упрёки или сравнения с кем‑то «правильным», кто выполняет эти простые правила и соответствует роли жены.

– Я вижу, что вам многое отозвалось. Поэтому, надеюсь, особых сложностей у вас не возникнет, – продолжала Ольга. – Сейчас мы сделаем одно упражнение. Разделимся на группы по четыре человека. В каждой группе будут роли: «муж», «жена», «ребёнок» и «старшее поколение» – бабушка, тёща, свекровь, на выбор. Варианты можете назвать сами.

Она улыбнулась краем губ.

– Ваша задача – разыграть обычный вечер в такой идеальной семье. Это не обязательно должна быть именно ваша семья. Просто – по шаблону. Муж пришёл с работы, жена его ждёт, ребёнок что‑то хочет, старшее поколение комментирует.

Женщины задвигались, начали переглядываться, делиться на четвёрки.

Алене досталась роль жены. В её четвёрке «мужем» стала Маша, в «ребёнка» записалась Женя, а роль свекрови с удовольствием взяла на себя маленькая сухая женщина из соседней палаты, которая в жизни была тёщей, а теперь предвкушала возможность наконец‑то сказать то, что всегда думала.

Они сели в кружок.

– Итак, – сказала Ольга. – Три минуты подготовки, больше экспромт, но не забываем правила, которые мы зафиксировали. И по очереди показываете. Помните: вы играете не себя, а картинку.

– Дорогой, ты пришёл! – Алена произнесла эту фразу таким голосом, что половина группы хмыкнула.

Она встала, изобразила, как вытирает руки о воображаемый фартук, и сделала шаг навстречу «мужу» – Маше.

Маша, в роли мужчины, картинно сняла воображаемый пиджак, бросила его на стул и тяжело вздохнула, критически оглядывая всё вокруг, словно проверяя, нет ли пылинки на мебели и насколько качественно вымыт пол.

– Устал, как собака, – сказала она низким голосом. – Целый день на совещаниях, эти идиоты опять ничего не решили без меня.

Женя, свернувшись на стуле, изображала ребёнка, который крутится под ногами.

– Папа, папа, смотри, – пищала она, – я нарисовала домик. Папа, да посмотри же, ну!

Она дёргала Машу за рукав, та с раздражением отмахивалась.

– Не мешай папе, он устал, – Алена автоматически добавила, даже не думая. Фраза вылетела слишком знакомой.

– Он для нас работает, – подхватила «свекровь», гнусавя от удовольствия. – Ты бы лучше папе тапочки подала, а не со своими картинками приставала.

Женя вытаращила глаза, повернулась к «бабушке».

– А кто мне тапочки подаст? – всхлипнула она тоненько. – Или ребёнку не положено?

В группе раздался смех.

Ольга наблюдала, стоя чуть в стороне. Она не вмешивалась, только отмечала что‑то в своём блокноте.

Сценки шли одна за другой. В другой группе «муж» приходил домой пьяным и падал на диван, а «жена» улыбалась и говорила: «Главное, что живой». В третьей – «старшее поколение» влезало во всё: от способа солить огурцы до того, какое образование ребёнку «положено» в их семье.

Несмотря на гротеск, в каждом куске было что‑то обидно узнаваемое.

После того как все отыграли, женщины вернулись на свои места. В комнате повисло то особое напряжение, которое бывает после вроде бы весёлых упражнений. Смех кончился, осталось эхо.

– Какие фразы вы поймали на себе? – спросила Ольга. – Что вы сказали как будто бы в шутку, но раньше говорили всерьёз?

Женя подняла руку первой.

– «Он для нас работает», – сказала она, уставившись в пол. – Это моя мантра была. Он действительно работал… Хотя, наверное, не всегда, – она грустно вздохнула. – Я сидела с детьми, вела дом, делала всё «как положено». Возможно, мне это тоже казалось.

Она повела плечом.

– Потом в какой‑то момент мне стало казаться, что я… не знаю, пропала. Я начала пить, ругаться. Ему сказали: «У жены кризис, вот есть программа, хорошее место, тебе помогут».

Она горько усмехнулась.

– Теперь он всем рассказывает, как он героически решил проблему с «токсичной женой», которая не поддерживает и мешает ему двигаться вперёд.

Ольга внимательно слушала и, когда Женя закончила, спросила:

– Как вы думаете, можно ли помочь Евгении, если в её поведении и фразах что‑то изменить? Чего ей не хватило по той модели, которую мы разобрали?

– Получается, что Женя, принимая, что муж много работает, не видела своей роли хранительницы очага. Не восхищалась, не поддерживала, не говорила, как она и дети благодарны мужу за то, что они имеют. Она не потакала ему, не выслушивала, не показывала заинтересованность, – задумчиво произнесла Алена. – Получается, что она не выполняла свою роль и, находясь во внутреннем конфликте, получила эмоциональный срыв. Как следствие – алкоголь, скандалы, измены и ярлык «токсичности».

Ольга с интересом посмотрела на Алену.

– То есть, если я вас правильно услышала, – сказала она, – вы считаете, что если бы Евгения принимала «правильную» роль, её жизнь могла бы сложиться иначе, и она не оказалась бы на программе?

– Вполне возможно, – медленно ответила Алена. – Но я не уверена, что тогда не нашлось бы чего‑то иного. Я думаю, действительно важно разбирать роль жены в каждой паре, её поведение, причины, почему она им не следует. Но если она, допустим, идеальна, а муж её всё равно отправляет сюда, то тогда проблема не в женщине, а в мужчине?

– Интересный ход рассуждений, – ответила Ольга. – Но это уже следующая ступень. Пока мы на том, что роль жены не выполнялась.

Она повернулась к Жене:

– Когда Алена говорила про роль, что вы чувствовали?

– Вы знаете, я первый раз за всё время посмотрела на себя иначе, – задумчиво произнесла Женя. – И то, что я сейчас увидела про меня саму, мне не понравилось.

Она криво улыбнулась.

– Я же не первый раз работаю с психологами. Если мне говорят, что я не права, я всё воспринимаю с агрессией – это «они меня не понимают». А вот сегодня, в проигрывании этого сюжета… не знаю… что‑то иначе щёлкнуло. Мне надо подумать об этом, – Женя замолчала, уставившись в окно.

Алена смотрела на Женю и тоже впервые за долгое время ясно поняла, что действительно не соответствовала той роли, которую от неё ждал Антон. Но проблема была не в этом. Она была значительно глубже.

Она вдруг чётко ощутила: роль жены богатого мужчины в стандартном варианте ей совершенно не близка. И она не хочет её надевать – даже если когда‑нибудь снова будет играть эту роль.

Глава 26

В то время как Алена в центре пыталась разобраться со своими ролями, Антон в московской квартире матери пытался разобраться с прошлым своей семьи. Чем дальше он продвигался по страницам отцовской тетради, тем больше в нём поднималось вопросов.

«Я даже не знал, что отец занимался нейропрограммированием мозга. Мать вечно отмахивалась, говоря, что он шарлатан, – а оказывается, он был выдающимся учёным, подающим большие надежды. Как так получилось, что он просто взял и повесился?»

Мать, конечно, ничего не расскажет. «Не береди», «что было, то было», «единственное его достижение – ты» – он заранее слышал её реплики. Мысль о том, чтобы поискать тех, кто знал отца, казалась одновременно заманчивой и бессмысленной: прошло слишком много лет.

Антон разглядывал рисунки схем, обрывки формул и какие‑то совсем личные заметки. Отец открывался ему с каждой страницей всё больше. И с каждой новой записью вопросов становилось не меньше, а больше.

Тетрадь была странной смесью: на одних страницах – формулы, рисунки голов в разрезе, стрелки, обозначения, на других – почти художественный текст. Иногда посреди развёрнутой схемы вдруг появлялось предложение: «Сейчас три часа ночи, я не чувствую пальцев, но впервые за долгое время чувствую себя живым». Или: «Если всё получится, людям больше не придётся засыпать с бутылкой под подушкой».

Антон перевернул страницу и наткнулся на слово, выделенное подчёркиванием: «Лада».

«Л., – начиналась запись. – Ты спрашиваешь, почему я до сих пор не ушёл. Я каждую ночь задаю себе тот же вопрос. Я знаю, что с тобой я ближе к себе, чем когда‑либо за все эти годы. В лаборатории, когда мы сидим над очередной записью, когда ты смеёшься над моей занудной аккуратностью, когда засыпаешь в кресле, а я делаю вид, что перепроверяю данные, хотя просто смотрю, как ты дышишь… В эти моменты мне не страшно быть собой. Это и есть тот “идеальный сон”, который мы искали в теории».

Антон перечитал несколько раз. Словосочетание «идеальный сон» неприятно дрогнуло внутри – как будто кто‑то чужой произнёс вслух название его собственных сеансов.

Дальше шёл текст, в котором не было ни формул, ни ссылок.

«Дома мне всё время холодно, даже когда жарко. Она ходит, как контролёр на станции, проверяя каждую бумажку, каждый мой взгляд, каждую фразу. Она говорит, что я слаб, что без неё я никто, что я дурак, если думаю уйти в свои “игрушки” и оставить семью. Она повторяет: “Я уничтожу тебя, если ты сделаешь шаг. Лишу тебя кафедры, отберу сына, сделаю вид, что тебя никогда не было”.

И я верю. Потому что она умеет. Потому что мир уважаемых людей, в который меня впустили, держится на таких, как она: на тех, кто знает, куда позвонить, кого предупредить, какую сплетню запустить.»

Антон почувствовал, как ладони вспотели. Он на секунду оторвался от текста, уставился в стену. «Сделаю вид, что тебя никогда не было» – фраза звучала слишком знакомо. Мать никогда не говорила так дословно, но интонация – её.

Он вернулся к тетради.

«Ты говоришь, что я трус, – продолжал отец. – Возможно. Я часто думаю, что был бы честнее уйти с тобой в наш проект до конца. Мы могли бы довести его до того состояния, когда никто не называл бы нас шарлатанами. Мы могли бы жить в мире, где людям не надо выбирать между бутылкой снотворного и бутылкой водки, чтобы уснуть.

Но у меня здесь сын. Маленький мальчик, который смотрит на меня так, будто я знаю, что делаю. Я боюсь стать для него подонком в чужих рассказах. Боюсь быть тем, о ком говорят: “Он бросил нас ради какой‑то бабы и своих опытов”.

Я застрял. Между миром, который мы с тобой пробуем построить в лаборатории, и миром, который она считает единственно правильным. Между адом и адом, как сказала одна умная девочка на первой конференции. Ты её знаешь».

Дальше почерк становился неровным.

«Иногда я думаю: если бы у меня было чуть больше смелости, мы бы с тобой уже жили в другом месте. В маленькой квартире, может быть, с видом на какие‑нибудь крыши. У нас была бы своя лаборатория, пусть и полулегальная. Наши сны – не те, которые мы забираем у испытуемых, а наши собственные.

Но каждый раз, когда я представляю, как она закрывает передо мной дверь и говорит нашему сыну, что папа умер или сошёл с ума, я сдаюсь. Я остаюсь здесь, в этом коридоре между мирами, и чувствую, как медленно умираю, чтобы никто не мог сказать, что я подонок».

Антон отложил тетрадь, опёрся локтями о стол и закрыл лицо руками.

«Медленно умирал, чтобы никто не сказал, что он подонок». Он поймал себя на том, что последние месяцы живёт с очень похожей формулой: «Нельзя быть тем, кто бросил семью. Нельзя быть тем, кто “всё разрушил”». Внутри – то же болото: страх потерять репутацию, детей, деньги. Страх, что мать скажет: «Ты как отец, слабак».

Он открыл тетрадь снова. На другой странице между техническими пометками мелькнуло знакомое слово: «сон».

«Эксперимент 27. Субъект Л. Погружение в управляемый сон. Впервые зафиксировано состояние, когда испытуемый явно предпочитает сон яви. После пробуждения она сказала: “Если бы можно было остаться там навсегда, я бы не вернулась”.

Мы обсуждали этические последствия. Я уверен, что мы не имеем права создавать для людей такие ловушки. Она считает, что иначе они всё равно пойдут искать то же самое в ином, которое разрушит полностью: алкоголь, наркотики, психбольница. Вопрос только в том, кто держит пульт».

Антон прочитал несколько раз: «субъект Л.», «предпочитает сон яви», «ловушки».

Лада в его снах пододвигала к нему чашку с кофе и пирожное. Лада в отцовских записях лежала под электродами и говорила, что не хочет просыпаться. Разница в десятилетия, но у него было ощущение, что это одно и то же.

Он откинулся на спинку стула, уставился в потолок. Детские воспоминания всплывали обрывками: отец, который пах табаком и чем‑то горьким лекарственным, ночи, когда в квартире горел свет в кухне, тихие разговоры родителей за закрытой дверью. Мать, говорящая: «Он всё время в облаках, в своих бумажках, толку от него ноль». И его детское «папа, давай играть», на которое тот иногда отвлекался, но чаще говорил: «Папа занят, потом».

«Потом» не наступило. Наступила петля в его кабинете и сухая фраза матери: «Он нас предал, он был слаб».

Теперь, читая тетрадь, Антон вдруг увидел: отец предал не их, а самого себя – когда в очередной раз выбрал «не быть подонком» вместо того, чтобы жить.

Телефон на столе коротко мигнул. На экране всплыло уведомление: видеозвонок от матери.

Антон некоторое время смотрел на мигающий экран. Потом нажал «отклонить» и поставил телефон экраном вниз. Сейчас он не хотел слышать её голос поверх строк отца. Эти два голоса слишком хорошо знали, как заглушать друг друга.

Вместо этого он открыл ноутбук, набрал в поисковике: «Павел Олегович Селихов нейропсихология сон конференция».

Вывалились старые архивные статьи, обрывки упоминаний в специализированных журналах, пара фотографий с конференций. На одном кадре – знакомое лицо отца, рядом – та самая Л. В. Аленина, и ещё одна фамилия мелькала в подписи мелким шрифтом: «З. Ю. Ромкович».

Антон щёлкнул на снимок, увеличил. Молодая женщина с короткими волосами, внимательный взгляд. В глазах – то же, что у Златы: холодное любопытство без лишних эмоций.

Он откинулся на спинку стула.

«Злата Юрьевна Ромкович. Тогда – младший научный сотрудник. Теперь – человек, который держит в руках весь этот центр. И меня вместе с ним».

Он посмотрел на тетрадь отца, потом на иконку мессенджера. В контактах – «Злата. Центр». На секунду показалось, что если он сейчас нажмёт «вызов», то позвонит в ту же лабораторию, только через тридцать лет.