Город уснувших жён

«Я сдаю её в ремонт», – пронеслось.

«Я даю ей шанс», – возразило что‑то другое.

Он поставил подпись. В этот момент, где‑то внутри, словно тихо щёлкнуло: как крышка табакерки, которая закрылась, зафиксировав первую драгоценность внутри.

Он вышел за ворота центра и идя к машине обратил внимание, что за соснами по всему периметру, включая парковку, был забор, который он не заметил сразу.

«Значит не я один отправляю себя свою благоверную на перевоспитание», —выдохнул он и включил зажигание с ощущением человека, который принял наконец-то важное решение.

Глава 13

Здание на Остоженке встретило Алену тёмными окнами. Ей казалось, что за стеклом кто‑то на неё смотрит и шепчет: «решилась, решилась, решилась?».

Тяжёлая дверь будто специально открывалась с усилием – как шанс в последний момент передумать и повернуть обратно.

Но имя «Лада» сверлило внутри, как буравчик, вспыхивая перед глазами башней с карт Валентины. тяжёлая дверь. Никаких вывесок, только аккуратная табличка «Кабинет. По предварительной записи».

Алена на секунду застыла, словно между двумя мирами: одна нога уже по ту сторону порога, другая – ещё здесь. Тело хотело развернуться и уйти. Голова – нет.

«Если уйду, всё останется, как есть, – подумала она. – Если зайду… будет иначе. Но как?»

Она толкнула дверь.

Девушка в синем платье с белым воротником мягко улыбнулась:

– Алена? Добрый день. Проходите. Вас ждут.

Голос – ровный и ласковый, без эмоций. Как у человека, для которого чужие трагедии – всего лишь рабочий фон, подумала Алена.

– Сюда, пожалуйста, – девушка мягко повела её по коридору.

– Злата Юрьевна, к вам пришли.

Женщина, сидевшая в кресле, поднялась.

– Здравствуйте, Алена, – сказала она. – Проходите, присаживайтесь.

Алена села в кресло, стараясь не мять сумку в руках. Пальцы всё равно вцепились в ремешок.

– Как вы добрались? – спросила Злата.

– Спасибо, нормально, – автоматически ответила Алена.

– Вы позвонили, и вы приехали, – мягко произнесла Злата. – Давайте тогда попробуем пойти чуть дальше, чем «нормально» и «всё в порядке», ладно?

Алена выдохнула. В горле запершило.

– Мне… плохо, – сказала она. – Я не знаю, как это по‑научному сказать.

Она попыталась улыбнуться.

– Наверное, у вас есть какое‑то слово для женщин, у которых всё есть, но внутри… пусто.

– Есть много слов, – спокойно отозвалась Злата. – Но пока важно то, какие слова есть у вас.

Пауза.

– Вы назвали одно – «плохо». Что ещё?

Алена замолчала. Внутри всё было как разбитая посуда: звенит, но собрать – нечем.

– Я злюсь, – выдавила она. – На него. На себя. На всех. Я чувствую себя… использованной. И одновременно виноватой.

Глаза наполнились слезами.

– И я боюсь. Боюсь, что он уйдёт. Боюсь, что останусь без всего. Боюсь, что уже осталась.

Злата кивнула. Ни «бедная», ни «держитесь», ни «я вас понимаю». Просто – отметила.

– Вы сказали «он», – мягко уточнила она. – Ваш муж.

– Да, – кивнула Алена. – Антон.

– Расскажите мне, пожалуйста, – попросила Злата, – как вы видите вашу жизнь сейчас. Не всю сразу. Последние месяцы. И, если сможете, – тот момент, когда всё стало особенно… невыносимым.

Алена сделала глоток воды. Стакан чуть дрожал в руке.

– Мы… давно ругаемся, – начала она. – Кричим. Бросаемся словами. Я… тоже не подарок. Я знаю. Но раньше у меня хотя бы была иллюзия, что мы ругаемся, потому что нам не всё равно.

Она усмехнулась.

– А недавно я… поняла, что он… уже не здесь. Даже когда он дома.

Голос сорвался.

– Мы впервые за год… были близки. И он… – она зажмурилась, – он назвал меня другим именем.

Она открыла глаза.

– Это не то, что можно забыть. Или сделать вид, что я ослышалась.

Злата внимательнее посмотрела на нее:

– Это было для вас точкой, в которой вы почувствовали… что?

– Что он… предал, – тихо сказала Алена. – Не потому, что у него кто‑то есть. Это, честно говоря, я и раньше подозревала. А потому что даже когда он со мной телом, он – не со мной.

Она стиснула зубы.

– И я… я больше не хочу ни за что воевать. Ни за него, ни за брак. Я хочу хотя бы понять, как мне… не утонуть под всем этим.

Злата откинулась в кресле, переплела пальцы.

– Алена, – сказала она спокойно, – я скажу вам одну вещь сразу, чтобы у нас не было иллюзий.

Она наклонила голову.

– Ваш муж уже был здесь. До вас.

Алена вздрогнула. Пальцы сильнее вцепились в ремешок сумки.

– Как… – горло пересохло. – Он… он вам… про меня рассказывал?

– Он рассказал про себя, – мягко уточнила Злата. – Про свою усталость, про дом, который больше похож на фронт, про крики, про напряжение. Он также выразил желание, чтобы вам было… легче.

Она помолчала, смотря на то, как реагирует Алена и после этого добавила:

– И он согласился оплатить для вас программу в нашем загородном центре.

«Он сдаёт меня в санаторий», – пронеслось у Алены в голове. «Он хочет… избавиться от меня».

– То есть… – голос предательски дрогнул, – он решил, что я больная и меня надо лечить, хочет меня в психушку сдать?

– Он решил, что вы оба живёте в невыносимом сценарии, – спокойно ответила Злата. – И что сам он поменять этот сценарий не может.

Она посмотрела прямо:

– В этом смысле да, он «сдаёт» вам часть ответственности за ваш брак. Но одновременно даёт и ресурс: время, пространство и деньги на то, чтобы вы могли разобраться, чего хотите дальше. И я вас уверяю: не один брак вашего уровня проходил через наш санаторий и оставался браком, а не обломками. Но в каждом решении есть два пути и два вопроса и мой будет о том, хотите ли вы этим воспользоваться. Или предпочитаете оставаться там, где сейчас.

– А если… – выдохнула Алена, – если я соглашусь, я что, вернусь оттуда… удобной? Мягкой? Молчащей?

Алена смотрела на Злату, чувствуя, как внутри всё кипит. Она усмехнулась сквозь слёзы:

– Для него это был бы идеальный исход.

– Для него – возможно, – кивнула Злата. – Для вас – вряд ли.

Она откинулась глубже в кресле:

– Я не делаю «удобных женщин». Я делаю то, чего сама хочет женщина. Хочет быть мягкой и удобной – это её выбор. Если же она готова пройти путь и остаться той, кто знает, чего хочет, – я помогаю ей получить то, на что она действительно имеет право.

Алена медленно вдохнула.

– А вы… – она сжала губы, – вы на чьей стороне?

Злата чуть улыбнулась уголком рта:

– Я ни на чьей стороне, я на стороне системы.

Заметив, как дёрнулась Алена, добавила:

– Не пугайтесь. Под «системой» я понимаю не заговор, а то, как устроены связи между людьми, деньгами, детьми, ответственностью.

И еще чуть помолчав добавила:

– Муж ваш уже сделал свой ход. Теперь вопрос – будете ли вы делать свой.

Алена сжала пальцы.

– А что вы… – вдруг спросила она, – что вы про нас уже знаете?

Ей вдруг стало важно: сколько её жизни уже разложено по папкам без её участия.

Злата чуть повернула ноутбук к себе, скользнула взглядом по экрану.

– Я знаю, – произнесла она ровно, – что юридически большая часть вашего имущества оформлена на вас.

– Это… – Алена сглотнула, – он вам тоже рассказал?

– Он – нет, – спокойно ответила Злата. – Но наша юридическая служба проверяет такие вещи, когда мы понимаем, что речь может пойти о серьёзных решениях.

Пауза.

– Для меня это говорит о двух вещах.

Она на пальцах загнула:

– Первое: на каком‑то этапе он вам доверял настолько, что сделал вас фактической хозяйкой того, что создал.

Второй палец.

– Второе: вы сейчас боитесь, что это доверие будет отозвано – и вы останетесь ни с чем.

Алена почувствовала, как внутри холодок подбирается к горлу.

– Я… – выдавила она, – я не хочу, чтобы меня… раздели.

Слёзы всё‑таки пошли.

– Я столько лет жила его жизнью. Его графиком. Его нервами. Если он сейчас уйдёт и оставит меня с детьми и пустыми руками… я…

Она не договорила.

– Вот, – мягко сказала Злата. – Вы только что сформулировали свою настоящую задачу. Не «вернуть любовь», не «сделать, чтобы он меня ценил». А «защитить себя и детей» в любой конфигурации, в которой окажется ваш брак.

Она чуть наклонилась вперёд:

– В этом смысле программа в центре – не тюрьма и не лагерь послушания. Это место, где вы можете перестать быть только «истеричной женой» и стать взрослым игроком.

– Вопрос: вы готовы хотя бы попробовать? Не ради него. Ради себя. И детей.

Алена молчала. Слёзы текли, но без привычной истерики. Скорее, как результат слишком долгого напряжения.

– Я… – наконец сказала она, – я боюсь, что вернусь оттуда ещё холоднее. Ещё циничнее, —Она усмехнулась сквозь слёзы. – Но, наверное, это уже не так страшно, как жить вечно виноватой и просящей.

– Холод и цинизм – это уже шаг от истерики, – спокойно заметила Злата. – Дальше может появиться трезвость. А потом – выбор. Вернуться домой мягкой и удобной, создавая ему его «дом» или понять себя и затем сделать свой ход.

Она откинулась, давая ей пространство.

Алена всхлипнула и вытерла щёки.

– А если… – тихо спросила она, – если я туда поеду и… пойму, что хочу уйти от него?

Она посмотрела прямо.

– Вы мне поможете не остаться у разбитого корыта?

Злата посмотрела на неё долго.

– Я помогу вам увидеть, что у вас уже есть в руках, – сказала она. – И как этим можно распорядиться так, чтобы не разрушить всё до основания.

Пауза.

– Но говорить за вас «остаться» или «уйти» я не буду. Это не моя роль.

Алена глубоко вдохнула.

В голове всплыла фраза Вали: «Если пойдёшь к ней – это уже не поплакаться. Это ход. Дальше придётся играть».

«Играть так играть», – подумала Алена.

– Хорошо, – сказала она вслух. – Я поеду.

Злата кивнула, не проявляя ни радости, ни облегчения – как врач, который фиксирует решение о лечении, а не победу в личной битве.

– Тогда с вами, вернее с вашим мужем, мы свяжемся по времени, транспорту и прочим бытовым деталям, – сказала она. – И ещё одно.

Она посмотрела в упор:

– Ваша жизнь и так полна лжи – маленькой, бытовой, вынужденной. Здесь это не нужно. Вам дается только время для того, чтобы решить, что для вас будет лучше. Жить или выживать. И знать об этом вашему мужу совершенно не нужно.

Алена кивнула.

Выходя из кабинета, она чувствовала себя странно. Не легче. Не лучше. Но как будто кто‑то приоткрыл дверь в другую комнату её жизни и сказал: «Можешь зайти. Если рискнёшь».

В холле девушка дала ей листок с датами.

– Это ориентировочные даты вашего визита, – сказала она. – Мы под вас подстроим. Решает ваш муж, но решение ваше.

Алена взяла листок. Цифры плясали в глазах.

Где‑то на листке мелким шрифтом было указано: «Программа оплачена».

«Он уже всё решил», – мелькнуло.

«Теперь моя очередь», – ответил за нее кто-то другой.

Глава 14

Московская квартира была для Антона уголком спокойствия и своего рода убежищем.

Здесь он снимал костюм, надевал простые шорты и вытянутую футболку и мог просто лежать на кровати, не листая сети, не читая служебную почту, не отвечая на звонки и сообщения. Он просто на несколько часов выпадал из мира.

Раньше он просто лежал и смотрел в потолок. Такая вот своеобразная медитация.

А после сна в кабинете Златы он спешил в это уединение, чтобы вернуться в свои видения, туда, где ему было хорошо.

Он не говорил Злате о том, что стал видеть подобные сны не только в её кабинете.

Он хорошо помнил, как в тот день пришёл домой, разделся, постоял под душем, смывая напряжение дня, лёг в кровать и вдруг заметил, как взгляд непроизвольно захватывает больший угол пространства, словно расфокусируется.

На миг очертания комнаты поплыли, как в жару над асфальтом, и на их месте проявилась другая комната другого дома.

С этого момента он спешил домой, чтобы поскорей оказаться опять там. Он даже злился на сотрудников в офисе, на бизнес‑встречи и мужской клуб. Все они забирали время – то самое, которое он мог бы быть там, с ней, в их доме, в их жизни.

***

Сегодня он оказался не в комнате с большими окнами. Сегодня он оказался в парке.

Сначала – лёгкий провал в тишину. Потом – шаг, в следующий миг он уже шёл по мягкой гравийной дорожке и держал её за руку.

Она была рядом – такая же естественная, как воздух: простое пальто, шарф, волосы, собранные в небрежный пучок, и мягкая улыбка, которая словно шла изнутри, делая все вокруг нее каким-то теплым и светлым.

– Я люблю этот парк, – сказала она. – Здесь Москва ещё помнит, что она не только бизнес‑центры и пробки.

Он огляделся.

Это была та самая Москва, которую он редко видел – без глянца. Старые деревья, чугунные ограды, чья‑то собака, которая бегала за веткой. Вдалеке – купол церкви, чуть в сторону – массивный дом с закрытым двором.

– Ты знаешь, – она кивнула на дом за решёткой, – что там, когда‑то был дом купчихи, которая три раза выходила замуж и спасала мужей от разорения?

– Серьёзно? – усмехнулся он. – И как?

– У неё была одна странная привычка, – ответила она. – Каждую сделку она начинала с вопроса: «А что, если мы всё потеряем?» И пока мужчины пили шампанское за удачу, она искала, где у них дырки.

Она чуть сжала его руку.

– Говорят, её до сих пор иногда видят здесь, в сумерках. Женщина в сером платье, которая ходит по кругу и бормочет: «Где у нас дырка?»

Он фыркнул:

– Романтично, «бухгалтер‑призрак».

– Не бухгалтер, – возразила она. – Хозяйка. Это разные роли.

Они подошли ближе. Дом был странно живым. Высокие окна, кое‑где – свет.

– В каждом таком доме, – продолжила она, – жили не только люди, но и их решения. Любовь, сделки, предательства, браки по расчёту. Если долго всматриваться, кажется, что стены шепчут.

Она подняла голову, прищурилась.

– Вот в этом, например, один купец держал любовницу на последнем этаже, а жену – на втором. И обе думали, что живут жизнью, которой им «повезло». А он умер, ничего нигде не оформив.

Она повернулась к нему.

– И дом потом десять лет делили.

Он помолчал, глядя на окна.

—Зачем ты мне всё это рассказываешь? —спросил он.

Она улыбнулась краем губ:

– Мне нравятся эти истории, они дают понимание, что все в этом мире повторяется, ничего не ново и все наши стремления, действия —все уже было. Но вопрос всегда в том, приносит ли это счастье. Вот ты, например, ты любишь думать, что всё можно контролировать бумагами.

Она чуть наклонилась к нему:

– А город давно живёт по своим законам. Есть старая московская примета: если хочешь сохранить дом – не делай вид, что ты в нём бог. Город таких не любит.

Он хотел возразить – сказать, что он никем себя «богом» не считает, что он просто делает всё, как умеет. Но в груди неприятно ёкнуло.

Всплыло: «Я всё тащу на себе», «от тебя толку никакого», «я решу, как будет правильно».

Они шли ещё какое‑то время молча.

Город вокруг был странно живым: то где‑то в проулке играла скрипка, то из подземного перехода тянуло жареным каштаном, то в высоком окне промелькнула пара – мужчина и женщина, ругающиеся жестами.

– Ты веришь в городские легенды? – спросила она.

– Нет, – отрезал он. – Я верю в договора и камеры наблюдения.

– Напрасно, – мягко сказала она. – У договоров тоже есть тени. Особенно у тех, которые подписывают, думая только о себе.

Он открыл рот, чтобы ответить, и в этот момент картинка дрогнула, как будто кто‑то ударил по поверхности воды. Парк расплылся. Вместо её руки он почувствовал под пальцами край простыни.

Он резко вдохнул. Потолок. Его потолок. Квартира. Тишина.

Сердце билось слишком быстро, как после бега.

Он провёл ладонью по лицу, как будто пытаясь стереть остатки сна.

«Дом, купчиха, вопросы “а что, если мы всё потеряем”…» – обрывки крутились в голове.

Он сел на край кровати. На тумбочке – телефон, папка с договором и фотография: он, Алена, дети. Все улыбаются и кажутся счастливыми. «Кажутся» – ключевое слово.

Он вспомнил, сколько они ругались из‑за этой фотосессии: наряды, время, место… Но всё же – они были здесь, в этом мире. Это была его семья.

Он долго смотрел то на папку, то на фотографию, словно пытаясь свести эти два мира в один и набрал номер. В такие моменты у него всегда срабатывал старый рефлекс: «надо посоветоваться с тем, кто старше и умнее». Хотя с возрастом всё чаще оказывалось, что «старше» не всегда равно «мудрее».

– Антон, – голос Тамары Петровны был, как всегда, собранным. – Ты живой?

– Вроде, – отозвался он. – Мам, у тебя пять минут есть?

– Для тебя – всегда, – ответила она. – Что случилось?

Он провёл рукой по волосам.

– У нас с Аленой… – начал он, – всё становится всё хуже. Мне кажется, я пытаюсь, но все заканчивается тем же—скандалом. Я уже не помню, когда мы разговаривали, а не воевали.

Он чувствовал, как слова вырываются, как вода из прорвавшейся трубы:

–Она вечно чем‑то недовольна, вечно претензии.

Он сглотнул.

– И тут мне… предложили вариант. Есть центр. Не психушка, не марафон, а нормальное место. Для таких семей, как мы. Я был там, поговорил. Они… предлагают программу для Алены. Чтобы ей… и нам… стало легче.

На той стороне повисла короткая пауза, во время которой он почти увидел, как мать поправляет прядь волос и прищуривается.

– То есть ты хочешь «подлечить» жену, – резюмировала она. – Звучит разумно.

– Ты так спокойно об этом говоришь, – вскрылось у него, – как будто это просто курорт.

– А что ты хочешь, чтобы я кричала, что ты тиран? – спокойно отозвалась она. – Антон, я видела эту девушку с самого начала. Я тебе говорила: она простая, не того уровня, но себе на уме. Ты же кричал про любовь. Я согласилась, думала, что она хотя бы борщ будет тебе варить, детей рожать и боготворить тебя, что вытащил ее в люди.

Она вздохнула.

– У неё нет породы. Ни в манерах, ни в привычках. Она может быть хорошей матерью, но тебе нужна…другая женщина.

Слово «порода» зацепилось.

– Ты всё время говоришь про породу, – сказал он. – Как будто мы собаки с выставки. Мам, а ты сама‑то откуда? Мы никогда об этом толком не говорили. Кто у нас был в родне? Почему для тебя это так важно?

С той стороны повисла пауза – длиннее обычного.

– Это не та тема, которую надо обсуждать по телефону, – отрезала она. – Но раз уж ты спрашиваешь…

Голос стал суше.

– В твоём роду были люди, которые умели держать дом. И деньги. И семью. И репутацию. Это важнее всего. Мы не из тех, кто позволяет себе валяться в грязи эмоций.

Она чуть смягчилась:

– Я знаю, ты думаешь, что я жестокая. Но я знаю, что мы строили это поколениями, у нас это было в крови, не смотря на то, что происходило в стране. Твой отец не был достаточной опорой. Ты – да. Вот я и хочу, чтобы то, что ты вытащил, не развалилось из‑за одной особы, которая не умеет держать себя в руках.

– Она – не «одна особа», – упрямо сказал он. – Она – мать моих детей и моя жена.. пока еще…

– Вот именно… пока еще и это не отменяет факта, что породы в ней нет, – спокойно ответила она. – Порода – это не деньги. Это то, как человек держит удар, как ведёт себя при других, как говорит, как выглядит.

Она помолчала.

– Ты сам стесняешься того, как она одевает детей и ведёт себя на людях. И ты злишься не только на неё, ты злишься на себя за выбор и то, что я права.

Он сжал зубы. Слова попали слишком точно.

– Мам, – тихо сказал он, – ты понимаешь, что сейчас можешь сказать мне: «Бросай её, забирай детей, живи один». И я… я не знаю, что я на это отвечу. Но я не хочу быть тем, кто просто выбросил семью. Я хочу хотя бы попробовать что‑то сделать, прежде чем…

Он не договорил.

Она вздохнула уже иначе – не деловым, а человеческим выдохом.

– Вот это и отличает тебя от многих мужчин, – сказала она. – Ты не хочешь быть дешевым подонком. Это радует, —она помолчала и добавила, – Если есть место, где из неё могут сделать хоть подобие женщины твоего круга – я буду только за.

– Ты… – он сглотнул, – ты могла бы поговорить с Аленой?

– Думаешь, она меня послушает? – в голосе прозвучала знакомая ирония.

– Не знаю, – честно ответил он.

– Хорошо, – сказала она. – Я подумаю, как с ней поговорить. Не обещаю чудес, но попробую.

Он выдохнул.

– Спасибо, мам, – тихо сказал он и отключил звонок.

Он взял фотографию своей семьи. «У меня есть обязательства», – подумал он.

Он знал, что много всего делает «не так». Что бежит от дома в ту квартиру, где его ждёт другая жизнь, пусть пока только во сне. Что подписывает договоры не только ради семьи, но и ради того, чтобы ничего не потерять самому.

Но сейчас у него был хотя бы один понятный шаг: он уже включил систему. Подписал договор, а теперь ещё и попросил мать поговорить с Аленой. Шансов остановить этот процесс становилось всё меньше.

Антон взял телефон и набрал в поиске «легенды Москвы». Такая история действительно была, и дом, в котором жил купец с женщинами на разных этажах, тоже существовал.

Он почувствовал, как в груди что‑то радостно отозвалось, словно маленькая надежда на то, что часть сна может быть реальностью, а не только плодом его воображения.

Глава 15

– Привет, мне очень нужно к тебе зайти на полчаса, максимум, это важно. Можно? – голос Алены звучал ровно, даже слишком ровно, но под этой ровностью пряталось то самое дребезжание, которое Валя научилась слышать за годы.

Она встрепенулась. Такой интонации у Алены она не помнила – ни в слезах, ни в истериках, ни в бесконечных «он опять…».

– Всё нормально? Ты никого не убила? – попыталась она вернуть привычный тон их разговоров.

– Нет, – после короткой паузы ответила та. – Но я боюсь. Давай не по телефону, я всё тебе объясню.

Связь оборвалась.

Валентина ещё пару секунд смотрела на тёмный экран. Фраза «я боюсь» от Алены сама по себе не была чем‑то новым – за последние годы она звучала часто. Но сейчас в этих словах было что‑то, от чего у Вали по коже пробежал совсем не мистический, а очень физический холодок.

Не паника, не истерика. Страх взрослой, которая наконец поняла, что дальше так, как было, не будет.

Она медленно положила телефон на стол, прислушиваясь к этому ощущению в себе.

«Странно, – подумала она. – Это же не моя жизнь. Но почему‑то мне тоже стало… неспокойно».

Она машинально прошла к сервизному шкафу, где среди тарелок и бокалов стояла её собственная маленькая тайна – лакированная шкатулка. Открыла. Вытянула колоду.

Руки, к её раздражению, чуть дрогнули.

– Да что ж вы все сегодня… – пробормотала она, не то к картам, не то к себе.

Колода легла в ладони привычным, тёплым весом. От этого веса становилось немного спокойнее: в её мире, помимо гипотетических богинь и реальных мужей, ещё оставалось что‑то, что подчинялось хотя бы её собственным правилам.

Она не стала раскладывать сразу. Ещё будет время, когда Алена придёт и можно будет задать внятный вопрос. Пока Валя просто перетасовывала, прислушиваясь к ровному шороху картона.

Кухня вокруг была такой же, как всегда: камин с живым огнём, стол, горшок с розмарином на подоконнике, детские рисунки, прилепленные магнитами к холодильнику. Дом дышал привычной, выстроенной жизнью. В этом контрасте с Алениным хаосом всегда было что‑то особенно отчётливое.

«Всё у тебя в порядке, Валь, – сказала она себе. – У тебя дом, муж, дети, порядок в шкафу. А у неё… у неё сейчас, похоже, начинается что‑то по-настоящему серьёзное».

Колода легла в руки тяжело. Не как игрушка, не как атрибут для красивых сториз, а как инструмент, которым иногда действительно режут по живому.

Она не любила расклады «без запроса», на голый страх. Но сейчас сама почувствовала, как пальцы уже тасуют карты.

– Ну давай, – сказала она уже им. – Что там за «я боюсь»

Вопрос сформулирвоался сам собой:

«Что идёт на Алену сейчас? По сути. Что вокруг нее и что её может ждать если она пойдёт по этому пути до конца?»

Она сняла колоду, разложила быстро, доверяясь мышечной памяти. Одна карта в центр, вокруг – четыре, ещё пару – в сторону, как маркеры.

Первая упала с неожиданной лёгкостью. Валя перевернула и выдохнула сквозь зубы:

– Ох ты ж, мать твою…

На неё смотрела Смерть. В этой колоде – не скелет с косой, а фигура хирурга в маске: чистые перчатки, острый инструмент, лампа сверху. Ничего кровавого, но холод от этой картинки всегда был особенный.

Рядом – две женские фигуры. В этой колоде – Две королевы, но такие, что даже без названий всё было понятно: одна – в огне, с факелом, глаза яркие, вторая – в тёмном плаще, с мечом, волосы убраны, рот сжат.

– Две, – задумчиво сказала Валя. – Две женщины, две силы.

Вытащила ещё одну. Старуха. Модифицированный Отшельник: сморщенное лицо, фонарь в руках, за спиной – крутой склон, под ногами – трещины.

Ей эта карта всегда казалась про одинокую мудрость без тепла.

Следом – Пятёрка мечей: один стоит с мечами, двое уходят, опустив головы. Предательство, победа любой ценой.

И Пентакли – дом, деньги, зёрна, которые кто‑то собирает в корзину. В этой версии – рука, вытаскивающая монеты из сундука.

Последней легла ещё одна тяжёлая – Башня. Там был дом без молний и грома, но по стенам уже шли тонкие трещины, как по фарфору. А внизу стояли люди, которые упорно смотрели вверх и делали вид, что ничего не видят.

Валентина откинулась в кресле, положив карты веером.

– Красота, – глухо сказала она. – Просто открытка.

Смерть‑хирург, две женщины, одинокая старуха‑Отшельник, предательство, деньги и трещащий дом.

«Что‑то в Алене действительно умрёт, подумала она. И между женщинами развернётся игра с очень тяжёлыми последствиями».

Расклад был мрачным и до конца не понятным. Ей было трудно его интерпретировать.

Валя несколько секунд еще смотрела на карты, потом одним движением собрала их в колоду. Она знала это ощущение: есть вещи, которые даже подруге не надо выкладывать в лоб. Не потому, что жалко правды, а потому что на пороге операции пациенту не помогают рассказы про возможные осложнения.

Она убрала колоду обратно в шкатулку, но не захлопнула, оставив крышку приоткрытой, как в ожидании того, что разговор с картами ещё не закончился.

Минут через десять тихо звякнул звонок. Алена.

Она вошла и на секунду просто опёрлась спиной о косяк, словно собирая воздух.

– Ты бледная, – констатировала Валя. – Садись. Я тебе свой фирменный чай заварю на специальных травках, сразу в чувства придешь.

– Давай, – ответила Алена. Голос был хриплым и даже безжизненным.

Она поставила перед ней чашку, села напротив и только потом спросила:

– Ну, давай. Что там у тебя?

Алена обхватила кружку ладонями, грея остывшие пальцы.

– Я была у неё, – сказала она. – У этой… Златы.

Она коротко, без деталей, пересказала визит: кабинет, ровный голос, фраза «ваш муж уже был у меня до вас», информация о том, что программа в центре уже оплачена. И – про сухое сообщение от Тамары Петровны, в котором та фактически объявляла решение «по центру» принятым и рекомендовала «отнестись разумно».

– Антон так и не позвонил, – добавила Алена. – Никакого разговора. Только смс: «Мне кажется, так будет лучше».

Она усмехнулась:

–Знаешь, там все так говорят: «лучше», «мягче», «для твоей же пользы». Только в этой мягкости ты вдруг обнаруживаешь, что тебя уже куда‑то записали, оформили и отправили.

Валя выслушала молча. Внутри у неё снова шевельнулась та же странная тревога, что и после звонка.

– То есть, – подвела итог она, – тебя уже включили в их план.

Алена кивнула:

– Да. Я уже сказала, что поеду, – и почти шёпотом добавила,—Но… мне страшно. Реально.

Она подняла глаза:

– С одной стороны, я понимаю, что так, как сейчас, дальше нельзя. С другой – я вижу, как они всё это упаковывают. И думаю: а что будет со мной, когда они закончат?

Валентина посмотрела на колоду, лежащую между ними.

– Слушай, я тебе уже говорила, они странные. Но реально я не знаю ни одной истории, где бы в итоге женщина осталась без ничего. Она или становилась той, которая будет получать от мужа все, что и было раньше, но жить спокойно, либо получает свободу… полную. А что будет важно тебе— это ты уже решишь там сама.

Она подтянула шкатулку и внимательно посмотрела на Алену, словно пытаясь понять, что же она все-таки выберет.

– Хочешь – спросим, – предложила она.

Алена молча кивнула. Она и хотела, и боялась, даже не знала, чего сейчас больше. Скорее всего больше в ней было иного: растерянности от неизвестности. —Знаешь, я боюсь, —сказала она, – не того, что там будут делать. А того, что я вернусь… другой. И не буду знать, что с этим делать.

Она помолчала, словно собираясь сказать что-то сокровенное.

– И ещё я боюсь, что не вернусь. В смысле – домой. Что пойму, что возвращаться некуда. Или не хочется. Или случится еще что-то, что изменит меня полностью и я стану не женой, мамой, а чем-то страшным, тем, кто делает ходы и пожирает фигуры на шахматной доске.

Алена прикрыла глаза и словно сосредоточившись произнесла:

–Кто я на самом деле и что меня ждет после того, как я вернусь.

Валентина вздрогнула, вспомнив свой недавний расклад. Руки тасовали карты. Она удивилась, поворачивая их лицом. В раскладе явно что-то изменилось.

– Ну здравствуй, королева, – тихо сказала она.

В центре лежал Аркан, который в этой колоде назывался «Властительница». Женщина на троне, без короны, но с тяжёлым ожерельем на шее. В одной руке – скипетр, в другой – фигура шахматного коня. На коленях – ребёнок, у ног – дом и поле.

– Это кто? – насторожилась Алена.

—А это ты, – кивнула Валя. – В том виде, в котором ты можешь быть, если доживёшь до себя настоящей.

Рядом легли ещё карты.

С одной стороны – трансформированная Смерть: всё тот же хирург, но на второй картинке под его руками уже не просто тело, а словно выложенный из осколков новый силуэт.

С другой – карта, которая в этой колоде заменяла классическую «Справедливость»: женщина с завязанными глазами, держащая в руках не весы, а открытый договор. На нём – две подписи и пустая строка внизу.

Чуть в стороне – Паж мечей: подросток с умными глазами и деревянным мечом в руках, стоящий на границе между домом и лесом.

Рядом – Туз пентаклей: не просто монета, а ключ, вставленный в замочную скважину в форме монеты.

– Так, – протянула Валя.

– Говори, не тяни, – попросила Алена. – Только нормально, я сейчас не способна воспринимать абстракцию.

Валентина ткнула пальцем во Властительницу:

–Смотри, вот это – ответ на вопрос «кто я на самом деле». В тебе гораздо больше власти, чем ты себе признаёшь. Ты можешь быть хозяйкой своей жизни, а не придатком к чужому бизнесу, дому и нервной системе.

Дальше ее палец переместился в Смерть‑хирурга:

– А это – та операция, через которую тебя сейчас гонят. Центр, санаторий, все эти их программы.

Она кивнула на карту с договором:

– Справедливость/договор – это про то, что после всего этого ты получишь шанс самой переписать условия своей жизни.

Палец скользнул к Пажу мечей:

– Вот это – твоя внутренняя девочка, которая до сих пор стоит на границе между «домом» и «лесом» и машет деревянным мечом, изображая, что умеет защищаться.

И – к Тузу пентаклей:

– А это – ключ. Возможность наконец‑то не просто жить в чужом доме, а понимать, что ты с этим домом можешь делать.

Алена слушала, нахмурившись.

– Звучит… слишком красиво, – сказала она.

Валентина помолчала и добавила:

– Видишь вот это? – коснулась края карты с Властительницей. – У неё на коленях ребёнок. У ног – дом и поле. То есть, даже будучи сильной и самостоятельной, ты всё равно не «богиня без привязок». Ты всё равно отвечаешь за этих двоих и за территорию, где они живут. Это не сказка «бросила всех, уехала на Бали и зацвела». Это история про ответственность другого уровня.

Алена молчала.

– Ты боишься, что вернёшься другой, – продолжила Валя. – Так вот: карты говорят, что ты в любом случае вернёшься другой. И у тебя есть все шансы выйти оттуда не куклой, а той самой… хозяйкой. Но легко тебе точно не будет.

Алена проводила взглядом по картам ещё раз. В груди было всё сразу: страх, злость, странная надежда и жгучее любопытство – какой она может быть, если перестанет всё время от кого‑то зависеть.

– У меня к тебе просьба,– произнесла Алена, —если я вернусь… слишком удобной или слишком ледяной – ты мне скажешь. И еще, спрячь вот это у себя, пусть полежит… на всякий случай.

Алена достала из пакета увесистую папку.

—Тут много всего, в том числе моя безопасность, на всякий случай, если… что-то пойдет не так. Я тебе верю и знаю, что ты единственная, кто распорядится документами так как надо…

—Мать, ты чего? Ты правда решила, что можешь того… не вернуться? Я ей тут про властительниц рассказываю, а она…

—Ну знаешь, лучше, как говориться, проложиться, мало ли… Мне пора, через час машина приедет, —добавила Алена как-то буднично, словно разговор шел о походе в магазин.

– Уже? Так быстро? – удивилась Валентина.

– Угу, у них там всё чётко, строго и по расписанию. Ну и да, чего тянуть: больше соплей – больше шансов передумать… – грустно ответила Алена.

—А дети? —словно вспомнив спросила Валя.

– С ними няня будет, – ответила Алена. – Мы сказали, что маме в санаторий надо поехать. Даже не соврали, – добавила она.

Она встала, расправив руки словно крылья:

– Ну все, давай прощаться, а то так можно до бесконечности сидеть у тебя и думать, что там будет дальше… Как-то будет… Ну и помни про папку… если что

—Тьфу на тебя, с твоим если что. Я их тут всех разнесу, если… что, —Валентина обняла подругу, —Не переживай, я за твоими присмотрю, все хорошо будет.

Алена вздохнула и закрыла за собой дверь.

«Да, Валентине ее не понять. Ее принимали такой, какой она есть и чинить ее никто не собирался», —подумала она. А потом еще одна мысль возникла в голове: «Хорошо все-таки, что у нее есть Валентина и если что… она точно всех достанет»

Телефон в кармане тонко пискнул. Сообщение от Антона.

«Машина будет через 20 минут. Водитель свяжется».

– Вот и всё, мой извозчик уже в пути, карета подана, миледи, – произнесла она с горькой усмешкой и пошла к воротам своего дома.

Глава 16

Машина действительно подъехала через двадцать минут. Не чёрный «кортеж», не блеск. Сдержанный тёмно‑серый мерседес, чистый до прозрачности.

– Мам, – Яна бросилась к ней сразу. – Ты скоро вернёшься?

– Мы же с тобой про всё поговорили, принцесса, – Алена присела, обняла её. Голос предательски дрожал. – Я съезжу и вернусь. Ты же хочешь, чтобы я была не крикливая, а добрая?

– Хочу, – серьёзно кивнула Яна. – Но я не хочу, чтобы ты уезжала надолго.

Матвей, уловив тревогу, начал кряхтеть и тянуться к маме руками.

Алена прижала обоих к себе – насколько могла.

– Вы будете с папой, – тихо сказала она. – И с няней Наташей. У вас всё будет хорошо.

«А у кого – непонятно», – мелькнуло.

Антон подошёл ближе.

– Машина приехала, – сообщил он, как будто она была слепая. – Водитель ждёт.

– Вижу, – кивнула она.

Их взгляды пересеклись: в этом пересечении было и «ты меня сдаёшь», и «я так устал, что уже не знаю, как иначе», и «я не хочу быть тем, кого лишат всего». Но там не было ничего про них двоих и про то, что они когда‑то чувствовали друг к другу.

Она поцеловала Яну в макушку, коснулась щекой Матвеевых волос.

– Я приеду, – сказала. – Обещаю.

«Не уверена, в каком виде», – добавила про себя.

Водитель вышел навстречу – мужчина лет сорока, в простой куртке и с тем же ровным, вежливым выражением, которое она уже слышала в голосе девушки в синем платье.

– Алена? – уточнил он.

– Да, – ответила она.

– Я довезу вас до центра, – сказал он. – Дорога займёт около часа.

Она кивнула, оглянулась ещё раз на дом.

Дом стоял, как будто всё было как всегда: те же окна, та же крыша, те же игрушки на подоконнике. Только внутри теперь было что‑то смещено, как в картинке, где одна деталь уже не на своём месте.

Алена села в машину. Дверь закрылась мягко, почти бесшумно.

Машина тронулась.

В зеркале заднего вида она видела: Яна стоит у калитки, сжимая в руке рукав няни. Антон – с телефоном в руке, уже наполовину развёрнутый к дому.

***

Дорога была слишком гладкой, чтобы отвлечь. Машина шла мягко, без рывков. Водитель молчал, не включал музыку. В салоне пахло чистым воздухом.

«Они даже запах продумали», – отметила она.

«Если сейчас сказать: разворачивайтесь, я передумала… – подумала она. – Кто‑нибудь обрадовался бы?»

Машина свернула с трассы на более узкую дорогу. Лес подступил ближе – высокий, ещё голый, но уже с намёком на почки.

Первый шлагбаум. Домик охраны – аккуратный, как в рекламе элитного посёлка. Водитель опустил стекло, коротко представился, показал документ. Шлагбаум поднялся.

– У нас несколько уровней охраны, – буднично сказал он. – Для безопасности и конфиденциальности.

«И чтобы никто не сбежал», – отозвалось внутри. Она отодвинула мысль: рано начинать войну с местом, в которое ещё даже не вошла.

Второй шлагбаум. Третий. Одинаково вежливые, одинаково бесшумные. Люди в форме – без грубости, без интереса, как тщательно подобранные функции.

У третьего шлагбаума один из охранников, бросив взгляд в салон, сказал второму, почти без интонации:

– Новенькую привезли.

Тот лишь кивнул и сделал пометку в планшете.

Её встретила стерильная красота. Ни одной случайной детали.

– Приехали, – сказал водитель, останавливаясь у административного корпуса.

Он обошёл машину, открыл дверь.

– Ваши вещи доставят в номер, – сообщил. – Вас уже ждут.

Воздух пах хвоей и еле уловимым «травяным спокойствием», которое она помнила из кабинета Златы.

К ним подошёл мужчина лет пятидесяти, в светлой рубашке и тёмных брюках.

– Алена? – уточнил он.

– Да, – кивнула она.

– Добро пожаловать. Олег, – представился он. – Сопровождаю новых участниц в первый день. Проведу по территории, расскажу основные вещи.

Улыбка – отработанная, тёплая, без панибратства.

«Театр одного актёра, много сезонов», – подумала она.

Они пошли вдоль пруда. Вода лежала гладко, как стекло.

– Первый день – мягкий вход, – говорил Олег. – Размещение, основные правила, знакомство с куратором. Завтра начнётся программа.

– С куратором? – переспросила она.

– У каждой участницы есть куратор, – кивнул он. – Тот, кто ведёт по программе и держит вас в фокусе.

Они прошли мимо зала с панорамным окном. Внутри сидели женщины, кто‑то записывал, кто‑то просто слушал.

– Это одна из групп, – коротко пояснил Олег. – У вас сегодня индивидуальный режим.

У входа в корпус с номерами Олег на секунду задержался, взглянув на табло с расписанием. В этот момент рядом прошла Марина с планшетом в руках.

– Новая? – вполголоса спросила она.

– Селихова, – так же тихо ответил он.

Марина коротко хмыкнула:

– Поняла. Куратор уже ждёт.

И исчезла в коридоре, не обернувшись.

Внутри корпуса было тихо. Олег открыл одну из дверей.

– Здесь вы будете жить, – сказал он. – Кровать, стол, шкаф, санузел. Если чего‑то не хватает – скажете.

Он указал на пустую стену:

– Телевизоров в номерах нет, это принципиально. Телефон сдаётся куратору, это стандартное правило пребывания, – добавил он, заметив удивление во взгляде Алены.

Алена огляделась. Комната была безупречно правильной. Ничего, за что мог бы зацепиться взгляд, чтобы вспомнить дом.

Она поставила сумку у стены.

– Через час – встреча с куратором, а завтра у вас ещё встреча со Златой Юрьевной. Она два раза в неделю работает здесь, и у вас уже запланирован приём, – сообщил Олег. – А пока свободное время: распакуйтесь, пройдитесь по территории или просто полежите, за вами придут.

Она помедлила:

– Если я захочу уехать?

Он не удивился.

– Любые решения обсуждаются с куратором, – спокойно сказал он. – Вы не в заключении. Но мы просим дождаться хотя бы конца адаптационного этапа. Первые дни всегда самые тяжёлые.

Он сказал это так, будто произносил десятки раз, и вышел, мягко прикрыв дверь.

Алена осталась одна.

Тишина была почти физической. Слишком непривычной.

Она подошла к окну. Лес и кусок неба. Ни домов, ни чужих заборов.

«Красиво», – констатировала она.

Села на кровать. Матрас пружинил, простыня хрустнула свежестью.

Телефон в сумке вибрировал один раз. Сообщение от свекрови:

«Доигрались. – Надеюсь, ты поймёшь там, как надо вести себя с мужчиной твоего уровня». Внизу – сердечко.

– Ведьма старая, словно издевается, сердечки шлет. Знаю же, как ты меня «любишь» и без тебя тут точно дело не обошлось, – злобно ухмыльнулась Алена.

Положила телефон на тумбочку экраном вниз.

«Куратор. Программа. Динамика», – прокрутила она в голове.

Больше всего хотелось лечь и провалиться в тупой сон. Но вместо этого в голове вертелось другое: «Что они будут со мной делать, чтобы я перестала быть проблемой?»

В её воображении это пока выглядело примитивно: научат говорить правильные слова, вовремя молчать, благодарить за хлеб и крышу. А ещё всплывали сцены из фильмов, где женщин засовывали в холодную ванну и держали там, пока она не скажет, что больше так не будет…

В дверь мягко постучали.

– Да, – откликнулась она.

Дверь приоткрылась, вошла женщина лет тридцати пяти в строгом сером платье с белым воротничком.

– Алена? – уточнила она.

– Да.

– Здравствуйте, – она улыбнулась. – Я Ольга. Ваш куратор.

– Можно? – Ольга вошла уверенно, но без напора. – Давайте познакомимся. У нас с вами впереди много работы.

«Работы», – отметила Алена. Не «лечения», а «работы».

Она ещё не знала, что здесь под «работой» иногда понимают вещи, которые ей бы не понравились, если назвать их своими именами. Сейчас это звучало как шанс: сделать хоть что‑то, кроме бесконечного объяснения Антону, почему не помыта посуда.

– Давайте, – сказала она без всяких эмоций, словно они остались в той, другой жизни, где закрылись ворота за отъезжающей машиной.

Глава 17

Антон долго ходил по дому, как по чужой декорации.

Яна уже спала, Матвей тоже. Няня тихо закрыла за собой дверь комнаты и, шепнув «если что – я тут», исчезла на кухне. Все вроде, как всегда. Только воздуха стало больше. Слишком много.

Он вышел на террасу, посмотрел на темнеющий сад. Ничего не происходило. Ни крика «ты опять!», ни детского «пап, смотри». Просто тишина, которая сначала казалась подарком, а сейчас – чем‑то тяжёлым, как чемодан, набитый кирпичами, о которых тебя не предупредили.

Телефон в кармане коротко пискнул сообщением от Артема: «Ты где?»

Антон хмыкнул и набрал:

– Дома. Алена в санаторий уехала.

– Дома, – протянул Артём в трубке. – И что, наслаждаешься свободой?

– Если честно – не очень, – признался Антон.

– Тем более, – отрезал тот. – Собирайся. Я еду в клуб. Пора тебе побыть не мужем и не папой. Подтягивайся, жду тебя.

– У меня дети…

– У тебя няня, – спокойно напомнил Артём. Расслабься на один вечер, ладно?

Антон повесил трубку, ещё минуту постоял, глядя в пустой сад. Потом вернулся в дом, сказал Наташе:

– Я в Москву. Если что – звони.

Она только кивнула:

– Конечно.

***

Клуб встретил все тем же привычным полумраком, мягкими диванами, музыкой, которая не орёт, но бьёт басом в грудь. Вип‑зона, где официанты знают, кого не трогать и куда не смотреть.

Артём уже сидел за столом, перед ним – бутылка, лёд и два пустых бокала.

– О, живой, – усмехнулся он, завидев Антона. – А я думал, ты совсем примерным стал после «картошки» от незнакомой дамы —ухмыльнулся он беззлобной улыбкой.

Антон сел напротив.

– Ты как? – спросил Артём чуть серьезней, видя, что Антон не реагирует на его шутки.

– Никак, – честно ответил Антон. – Пусто.

Артём кивнул, как доктор, получивший ожидаемый анализ.

– Ну тебе не угодить. Дома—плохо, нет —тоже плохо. Но это нормально. Первые сутки после эвакуации объекта из зоны боевых действий —всегда такие, – протянул он. – Давай. Тост за эвакуацию.

Они выпили. Алкоголь лёг теплом, но не разогрел. Они повторили.

Через какое‑то время к их столику знакомый по клубу, шатающейся походкой, подвёл двух девушек:

– Мальчики, чтобы вы тут совсем не заскучали, – ухмыльнулся он. – Марта и Алина.

– Спасибо, добрый самарянин, – отозвался Артём.

Девушки сели. Одна – яркая, в обтягивающем, с красной помадой. Вторая – попроще, в чёрном, с собранными волосами. Та, что попроще, как‑то сразу сориентировалась на Антона: оценивающий взгляд по часам, рубашке, манере держаться.

– Ты сегодня мрачный, – сказала она после пары вежливых фраз. – Жена выгнала?

– Наоборот, – вырвалось у него. – Я её.

– О‑о, – протянула она. – Кризис. Понимаю.

Артём между тем уже обнимал обеих за талию, шутил, что «официально в отпуске от семейной жизни».

– Знаешь, в чём проблема? – наклонился он к Антону, когда девушки на минуту отвлеклись на бармена. – У Лены на меня давно не стоит. Не у меня на неё – у неё на меня. Она смотрит на меня как на проект, а не как на мужика. А я не проект. Я живой. Так что я беру там, где дают, а не жду, пока по протоколу одобрят.

Он чмокнул одну их девушек в щеку, та засмеялась.

Та, что рядом с Антоном, положила руку ему на колено.

– Давай мы тебя сегодня вытащим из твоего «никак», – предложила она, глядя снизу вверх. – Ты же не собираешься до старости страдать?

Он посмотрел на её руку. На лицо. Сделал глоток, наклонился к девушке, поцеловал. Механически. Рука скользнула по её спине. Тело ответило вяло. В голове вспыхнуло: не тот запах, не тот смех, не тот голос. Не та.

Она шептала что‑то сладкое на ухо и гладила его ногу под столом в области паха:

Он резко отстранился.

– Слушай, – выдохнул. – Прости. Я… не могу.

– Это как? – её лицо моментально стало жёстче. – Ты же взрослый мальчик.

– Это не про тебя, – он мотнул головой. – Это я… правда, не могу.

Она смотрела ещё секунду, потом дернула плечом:

– Бывает.

Повернулась к Артёму:

– Тём, твой друг сдулся. У тебя, надеюсь, всё работает?

Артём расхохотался:

– Милая, у меня все работает. Иди сюда.

Через пару минут обе девушки уже были рядом с ним. Одна устроилась на коленях, вторая – под боком. Они смеялись, что‑то шептали, вино лилось в их бокалы какой-то сплошной рекой. Картинка была как из клипа: мужчина, две женщины, золотой свет, алкоголь.

Антон смотрел на это и вдруг с кристальной ясностью понял: он здесь лишний. Не морально – физически. Как будто всё это – чужая тусовка, в которую он зашёл по ошибке.

Он встал.

– Я поеду, – тихо сказал он.

– Ты чё, папочка, – обернулся Артём. – Только началось.

– Голова, – привычно соврал Антон. – Завтра рано.

– Давай, герой семейного фронта, – махнул ему рукой Артём. – Мы за тебя тут довоюем.

Антон вышел из зала под приглушённый смех и тяжёлый бас. На улице воздух оказался холоднее, чем он рассчитывал. Он глубоко вдохнул и вдруг подумал: ««Сейчас она там, а я чуть не пошёл трахаться с первой попавшейся». И только потом понял, что не очень знает, кто эта «она» и где именно «там».

Проснулся он от чужого смеха. Не детского – женского, с хрипотцой. Голова гудела, во рту было сухо. Смех доносился из гостиной. Антон накинул футболку, вышел из спальни.

В гостиной за столом сидел Артём. В его – Антоновой – футболке. Напротив, скрестив ноги на стуле, – одна из вчерашних.

– О, – заметил его Артём. – Проснулся наш монах.

– Как вы сюда… – начал Антон и сам понял, насколько глупо это звучит.

– Ты вчера был не в кондиции, – весело отчитался Артём. – Я тебя сам довёз, ключи из кармана достал, всё по‑дружески. Девочки с нами. Кофе твой, кстати, так себе.

Антон смотрел на их босые ноги на его полу, на её свободно свисающий по спинке стула лифчик, на то, как Артём сидит в его доме, как в баре. И ловил странное ощущение: он не пускал сюда Алену, потому что это было «его пространство». А сейчас пустил вот это.

Телефон на столе коротко пискнул.

«Селихова А. – размещение завершено. Первичный контакт с куратором состоялся. Адаптационный этап. Состояние стабильное».

Секунду он тупо смотрел на текст, пытаясь соотнести происходящее.

– Всё нормально? – лениво спросил Артём.

– Всё идёт по плану, – машинально ответил Антон.

Он даже сам не понял, кому именно сейчас это сказал.

Глава 18

Рутинный день рутинной недели. Голова после встречи с Артёмом гудела. Антон вызвал горничную, чтобы она отдраила квартиру. Ему было мерзко прикасаться к вещам, к посуде, словно что‑то грязное побывало тут и оставило свои следы.

За город ехать не хотелось. Он подумал о том, что они с Аленой провели столько времени в спорах о том, с кем и как будут дети, если они разведутся, а сейчас, получив возможность быть с детьми каждый день, понял, что ему особо этого и не надо. Он не знает, о чём с ними говорить, как играть и что вообще с ними делать.

Он достал телефон и написал матери:

«Мам, у меня много работы, ты могла бы побыть у нас дома с детьми?»

Тамара Петровна сразу перезвонила:

– Сынок, – голос был заискивающий, Антон хорошо знал эти интонации. – Я бы с радостью, ты же знаешь, как я детей люблю, но ты, наверное, забыл, я же завтра улетаю.

– Куда? – сухо спросил он. Он знал, что мать не говорила ему об этом. То, что она вот так вдруг «улетает», было в её стиле, но сейчас он чувствовал, как начинает заводиться.

– К Питеру в гости.

– Мам, а твои мужики могут сами платить за твой билет, а не сидеть на моей шее? – зло буркнул Антон. Это была привычная история: мать периодически «уставала от Москвы» и отправлялась навестить «друзей», как она их называла.

– Не будь злым и жадным, тебе это не идёт. К тому же друзья меня принимают у себя, водят в рестораны, за билет ты можешь заплатить, не упрекая меня в этом.

– Хорошо, – ему не хотелось сейчас ещё и с матерью ругаться. – Я просто надеялся, что ты мне поможешь, пока Алена в санатории.

– Я знаю, что у неё всё будет хорошо, и ты справишься. Да и Наташа у вас чудесная, дети её любят, так что моё присутствие сейчас не сильно и нужно.

– Хорошо, – машинально ответил Антон. – Напиши, как долетишь. Кстати… ты не против, если я несколько дней у тебя поживу? У меня небольшой ремонт, краны текут, – соврал он.

Ему хотелось, чтобы дух чужих людей выветрился из квартиры вместе с запахом хлорки, которой он велел всё перемыть.

***

Лена встретила Артёма улыбкой, похожей на гримасу.

– Где шлялся? Пахнешь духами б… кими. Иди помойся, рядом находиться невозможно.

Артём зло посмотрел на неё:

– А ты где шляешься и с кем по телефону флиртуешь, не стесняясь того, что я дома? Себе вопрос задавай.

– Ладно, ладно, чего завёлся? Меня это не сильно волнует, просто запах не нравится.

У него перед глазами потемнело. Он развернулся и наотмашь ударил её по лицу. Она вскрикнула от неожиданности, приложила руку к горящей щеке. Глаза пылали.

– Никогда, слышишь, никогда не смей поднимать на меня руку. Ещё раз такая выходка – ты знаешь, где окажешься. Тут всё держится на мне и моей работе на центр. А ты шестерка, – чётко, почти без эмоций произнесла она. – Не забывай своего места и играй свою роль, пока тебе это разрешают.

Она развернулась и, хлопнув дверью, вышла из комнаты.

Артём остался стоять посреди комнаты, глядя на руку, которой только что ударил жену. Он даже в страшном сне не мог представить, что когда‑нибудь дойдёт до этого.

– Господи, что с нами произошло, – прошептал он, как зверь, загнанный в угол.

В груди медленно поднималось что‑то тяжёлое – не вина даже, а странное, липкое ощущение: он ударил её, а она всё равно говорила с позиции сверху. И это «тут всё держится на мне и моей работе на центр, а ты шестерка» застряло в голове не хуже удара по щеке.

***

—Как ваше состояние, Алена, —голос куратора был доброжелательный, но без всяких эмоций.

—Спасибо, все ровно, —так же ответила Алена.

Она не обманывала, состояние действительно было ровное. Она спала, ела, ходила на пешие прогулки по специальным тропинкам и ни о чем не думала. Она сама себе удивлялась. Она не думала о том, приготовлен ли обед, как горничная убрала в доме, что завтра одеть на Яну в садик. Ничего. Ни про себя, ни про Антона, ни про то, что будет дальше. Она прислушивалась к этому ощущение и понимала, что оно ей нравится. Это то, что она, похоже, действительно хотела —отключить полностью голову и чувства. Она думала, как это тут удаётся. Все, кого она видела в столовой, были спокойные и чуть отрешённые – но не как в фильмах про психушки. Скорее как люди, у которых внутри что‑то выровняли. И при этом – никаких таблеток из пластиковых стаканчиков, никаких капельниц на виду.

—Как вы освоились, как спите, что снится?

—Сплю крепко, без снов.

—Это хорошо, —отметила что-то в журнале Ольга.—Аппетит?

—Хороший, тут вкусно кормят. Мне все нравится, —опять ровно ответила Алена.

—Ну что ж, это очень хорошо, что вы так быстро адаптировались и приняли нашу обстановку, это дает мне определенную уверенность, что процесс работы будет проходить так же спокойно и легко.

Кабинет Ольги был с такой же аккуратной пустотой, как и все в этом центре. Стол, шкаф пара кресел, доска на стене, блокнот.

Ольга достала из шкафа папку с заданиями.

—Сегодня у нас просто упражнения. Задания простые. Главное не переживать, а просто отвечать то, что первое приходит в голову. Тут нет оценок, вас не оценивают. Это для того, чтобы лучше планировать вашу программу, мы с каждым работаем индивидуально несмотря на общую методику.

– Я думала, вы будете спрашивать… – Алена неопределённо махнула рукой. – Про детство, про маму, про «как вы себя чувствуете, когда он на вас орёт».

– Успеем, – спокойно ответила Ольга. – Сейчас мне важны другие стороны вас. Приступайте. – и она протянула Алена увесистую стопку листов и ручку.

Алена не заметила, как пролетело два часа. Задачки на логику, на сравнение, на описание – что‑то отдалённо похожее на то, что она давала детям, только сложнее.

«Забавно, – подумала она. – Что же покажут эти тесты после стольких лет тупого сидения дома с детьми?»

И поймала себя на странном ощущении: голова приятно гудела – не от крика и не от вина, а от того, что её наконец заставили думать не о супе и стирке.

Глава 19

Злата листала отчёт Ольги, постукивая ногтем по краю планшета.

«Образование: экономфак. До декрета – заместитель руководителя отдела закупок крупной сети. Зона ответственности – переговоры с поставщиками, контроль логистики, анализ маржи.

Результаты диагностики: высокий уровень структурного мышления, быстрая реакция на изменение вводных, склонность брать ответственность при дефиците времени. Эмоциональная нестабильность в личной сфере, тенденция к самобичеванию и обесцениванию собственных достижений».

Её всегда забавляло, как на бумаге «истеричная жена» превращается в аккуратный набор плюсов и минусов.

– Как оцениваете, что у неё с головой, помимо истерик?

– С головой всё неплохо, – спокойно ответила Ольга. – Образование выше среднего для нашей выборки. Опыт – реальный. В тестах – стабильно высокий результат.

Она листнула пару экранов.

– Наш сводный анализ потенциала говорит о том, что у неё тип управленца высокого звена.

Злата на секунду улыбнулась одними глазами. Она уже давно это поняла, и поэтому кейс Антон и Алена становился всё более интересным.

– Хорошо. Проведите с ней бизнес‑тестирование с задачами, приближенными к реальности. Не только «как вы себя чувствуете», а конкретные кейсы. Персонал, ресурсы, сроки, клиенты. Посмотрите, как она реагирует, когда ей возвращают роль того, кто решает, а не того, кого чинят.

– Поняла, – кивнула Ольга.

– И ещё, – добавила Злата. – Дайте ей задачку с цифрами, приблизительно по масштабу к бизнесу мужа. Без прямых отсылок, естественно. Хочу увидеть, как она мыслит, если представить, что это не его, а её.

Ольга подвинула к Алене лист с напечатанным текстом.

– Здесь – несколько ситуаций. Попробуйте просто ответить, как вы бы поступили.

Алена взяла лист. Первая задачка была про вымышленную компанию с тремя отделами, сорванными сроками и бюджетом, который уже вышел за рамки. Нужно было решить, кого сократить, кому добавить людей, как не влететь в минус.

Она фыркнула:

– Я не уверена, что способна о таком думать.

– Тем интереснее. Вы ничего не теряете, – сказала Ольга.

Через пять минут Алена уже не фыркала. Рука автоматически подчёркивала цифры, на полях появлялись стрелки. В голове сами собой выстраивались варианты: если сократить здесь – вырастет нагрузка там; если перераспределить бюджет – что будет с поставками.

Ольга молчала, наблюдала и иногда уточняла:

– А почему так?

– А какие риски вы видите в этом решении?

– Что вы будете делать, если поставщик откажется?

Вторая задача была про конфликт в команде: сильный, но токсичный сотрудник, который держит на себе ключевых клиентов, и несколько выгорающих «тихих». Алена вначале автоматически ответила:

– Ну, потерпеть, наверное. Он же ключевой…

А потом вдруг поймала себя на том, что продолжает:

– Хотя… если этот человек сожжёт ещё двоих, мы останемся с одним «звёздным» и пустым отделом.

Она взяла ручку, перечеркнула первую строчку.

– Нет, всё‑таки я бы сначала попробовала ограничить зону его влияния и проверить, кто из «тихих» может вырасти, если ему не мешать.

Третья задачка была уже сложнее. Масштаб – заметно больше. Там фигурировали цифры, отдалённо похожие на те, что мелькали в разговорах Антона по телефону: обороты, филиалы, объекты.

– Представьте, что это ваша компания, – сказала Ольга, делая упор на «ваша». – И решения тоже ваши.

Алена уставилась на цифры. В голове стала подниматься привычная волна: «ты кто такая, чтобы решать». Но рука уже тянулась к ручке.

Через какое‑то время она поймала себя на том, что не слышит, как тикают часы. Всё внимание было внутри задачи. Здесь были люди, деньги, сроки и вопросы, на которые она должна ответить.

Когда она подняла глаза, Ольга смотрела на неё с тем же спокойным интересом.

– Как вам было? – спросила она.

Алена пожала плечами:

– Странно… Легче, чем я ожидала. Мне… понравилось. И… как будто я на своём месте.

Она сама удивилась последней фразе.

– Зафиксируйте это, – мягко сказала Ольга. – Не вывод «я всё могу», а чувство: «я могу что‑то кроме как кричать и варить суп». Нам это пригодится.

Алена усмехнулась:

– А я думала, вы меня будете учить, как правильно благодарить мужа за хлеб и крышу.

– Это не исключает друг друга, – ответила Ольга тем же ровным тоном.

Ольга взглянула на часы.

– На сегодня с этим достаточно, – сказала она. – У вас будет час свободного времени до ужина. Рекомендую пройтись по территории, подышать.

Алена вышла из корпуса и остановилась на ступеньках. Воздух был прохладный, чистый. По основным дорожкам уже кто‑то гулял: женщины в одинаковых пуховиках центра, пара фигур из персонала.

На столбе висела небольшая табличка: стрелки с цветными кружочками – зелёная тропа, синяя, жёлтая. «Рекомендуемый маршрут 20 минут», «30 минут»…

Она выбрала зелёную – самую короткую. Просто чтобы идти.

Дорожка вела вдоль пруда, потом уходила в сторону леса. Через какое‑то время Алена заметила сбоку узкую, почти не отмеченную тропинку – утоптанную, но без стрелок.

«Ну и что? Я же не в детском лагере», – подумала она и свернула.

Лес подступал ближе. Через минут десять перед ней возник забор – не такой, как вокруг основных корпусов. Висящая сетка с колючей проволокой сверху, пара табличек: «Служебная зона. Посторонним вход воспрещён».

За забором – здание. Низкое, без панорамных окон, с обычными узкими проёмами и зашторенными стёклами. Никаких лавочек, никаких декоративных кустов. Только голая земля и бетонная дорожка к крыльцу.

Алена остановилась, вгляделась. С той стороны доносился какой‑то глухой гул – не крики, не плач, просто негромкий технический шум, как от вентиляции.

– Вам лучше сюда не ходить, – спокойно произнёс голос сбоку.

Она вздрогнула. Рядом стоял мужчина в форме сотрудника.

– Почему? – автоматически спросила она.

– Это служебная зона, – повторил он, показывая на табличку. – Медицинский блок, технические помещения. Для пациентов здесь ничего интересного.

«Для пациентов», – отозвалось внутри.

– А что вы там делаете? – не удержалась она.

Он чуть пожал плечами:

– Работаем. Следим, чтобы всё было безопасно. Пойдёмте, – жестом указал обратно на основную дорожку. – Здесь лучше не задерживаться, могут подумать, что вы заблудились.

Тон был вежливый, но без вариантов.

Возвращаясь на размеченную тропу, Алена обернулась ещё раз. Забор казался обычным. Дом – тоже. Но теперь вся эта стерильная красота вокруг ощутилась как фасад, за которым есть что‑то ещё. Просто пока ей туда не показывают дорогу.

Злата просматривала отчёт куратора по Селиховой: «При стресс‑тесте на управленческие задачи – выше среднего. Быстро обучается, видит связи. При определённой поддержке может стать самостоятельной фигурой в управлении. Потенциал – значимый».

Она усмехнулась. Всё‑таки за столько лет она действительно научилась видеть потенциал, не видя людей. Ей нравилось, когда в стандартных программах попадались нестандартные кейсы.

Глава 20

Квартира матери встретила Антона знакомым запахом – не детства уже, а её нынешней жизни: дорогой парфюм, чуть выдохшееся шампанское из бокалов в раковине, дорогие кремы, которыми она щедро мазала руки и лицо.

Тамары Петровны дома уже не было. Она улетела утренним рейсом, оставив записку на кухне:

«Сынок, будь умницей. Целую, мама».

Антон усмехнулся. Открыл холодильник. Внутри – бутылка шампанского, сыр, оливки. Маман не утруждала себя хозяйственными заботами. Ни тогда, когда была замужем за отцом Антона, ни тем более сейчас. У неё всегда так и было: «целую, будь умницей, я тобой горжусь» – и всё.

Он прошёл по квартире, думая о том, как давно он тут не был. А действительно, сколько? Год, пять, десять лет? Он почти не приезжал к матери домой. Они встречались в дорогих ресторанах, обычно в обед.

«Почему я раньше никогда не думал, что маман никогда ничего не готовит, но ждёт этого от Алены? – мелькнуло. – Закрывает таким образом свои пропуски в семейной жизни?»

Антон машинально посмотрел на телефон, где заставкой была фотография Алены с детьми. Каждый день он получал отчёты из центра о состоянии жены – «стабильное, ровное». Наташа раз в день выходила с детьми на видеосвязь, казалось, что все всем довольны. Жизнь шла ровно. «Нормально» – как он обычно говорил.

Артём после той гулянки не писал, да и самому общаться не очень хотелось – после того, как он застал друга на своей кухне с девицей. На приглашения центра прийти на приём он пока отмахивался: то, что он смог видеть сны без помощи Златы, его радовало. Это было его собственное пространство, и ему не хотелось делить его с кем‑то.

Иногда он крутил в голове то имя, которое вырвалось тогда с Аленой. «Лада». Было непонятно, откуда оно всплыло. В снах он не успевал даже спросить, как её зовут. Он не был с ней близок «по‑настоящему», но ощущение, что где‑то есть эта женщина, не отпускало.

Антон прошёл в свою бывшую комнату. Мать почти ничего там не меняла: кровать, стол, шкаф. Только вместо его плакатов – какая‑то нейтральная картина. Снял рубашку, бросил в кресло, лёг, не раздеваясь, поверх покрывала.

Думать не хотелось. Телефон он перевёл в беззвучный режим и бросил на тумбочку.

Сон пришёл быстро, как обморок.

Он стоял на кухне перед большим окном, пахло чем‑то вкусным, домашним, он не мог разобрать, на что похож этот запах.

– Ну наконец‑то, – раздался тихий голос.

Он обернулся.

Та же женщина, из его снов.

– Я ждала тебя, но не знала, придёшь ли ты сегодня, – улыбнувшись, произнесла она.

В её голосе не было ни упрёка, ни претензии – простая констатация факта: она ждала его, потому что хотела увидеть. Антону вдруг стало так тепло, так хорошо, что он не удержался и произнёс:

– Иди сюда, постой со мной рядом.

Она подошла, он протянул к ней руки и обнял. Обнял так, как ребёнок утыкается в живот матери, ища там защиту, как подросток – в щёку девушки, ещё не умея целоваться, как мужчина обнимает женщину, которую хочет оберегать и боится, что она исчезнет.

Она отстранилась на секунду, посмотрела внимательно на него и тихо прошептала:

– Я ждала тебя.

– Извини, – и он ещё сильнее прижал её к себе.

– Ты задушишь меня, – она улыбнулась. – Я всегда тут и всегда жду тебя, тебе не нужно извиняться.

– Кто ты? – спросил он, глядя ей в глаза.

– Я… наверное, та, которую называют судьбой, – она опять улыбнулась. – Ты забыл, но это не страшно. Я Лада. Идём, я хочу тебе что‑то показать.

И она, взяв его за руку, повела по коридорам. Он не понял, как они оказались в гостиной квартиры Тамары Петровны. Лада подошла к большому комоду и показала рукой на нижний ящик.

– Возвращайся… – прошептала она.

Проснулся он от того же ощущения, что в кабинете у Златы: как будто его вытащили за шкирку из тёплой воды.

Антон сел, провёл руками по лицу. Сердце билось чаще, чем должно было после дневного сна.

– Лада, – тихо произнёс он, пробуя имя на вкус.

В сознании всплыла ночь с Аленой и её застывшее лицо, когда он это имя выдохнул. Теперь стало ясно: он тогда «проговорился» не про случайную бабу, а про вот эту, которую только что так нежно обнимал, боясь, что она исчезнет.

Он поднялся, вышел в коридор – и только тут понял, что уже шёл по нему вместе с Ладой.

Прошёл в гостиную, подошёл к комоду и потянул за нижний ящик. Он не отодвигался. Антон дёрнул другие. Странно. Все открыты, кроме этого.

И тут он вспомнил, как в детстве видел, как отец что‑то прятал на полке в книгах. Антон, словно в тумане, подошёл к книжному стеллажу, взял одну из книг и нащупал в корешке ключ. Он уже знал, что этот ключ подойдёт к тому ящику.

Антон чувствовал, как руки чуть трясутся, словно он нашёл что‑то такое, что нельзя было находить. Он налил себе воды, стараясь успокоиться.

Написал матери:

«Ма, искал футболку. В гостиной комод, в нижнем ящике всё закрыто. Они не там?»

Ответ пришёл почти сразу:

«Мы давно ключ потеряли, там хлам. Посмотри в своей комнате, я не выбрасывала твои старые вещи».

Антон улыбнулся. Ну хоть в этом мать была хороша: не трогала его старое и не открывала то, что давно закрыто.

Пальцы были влажными. Ключ чуть соскользнул, он перехватил, вдохнул и провернул. Замок отозвался тихим, но окончательным «клац». Ящик словно выдохнул и пополз наружу, открывая то, что много лет никому не показывали.

В ящике лежала стопка газет, с которых смотрел улыбающийся отец Антона. Под ними – оказался старый кожаный блокнот. Антон аккуратно достал газеты, глядя на фотографии отца.

– Сколько лет прошло, папа, – прошептал он. Ему вдруг стало стыдно, что он ни разу не пришел на могилу отца…

Отец на выцветших снимках был молодым, уверенным, с какой‑то светлой, почти мальчишеской улыбкой, – таким Антон его не помнил. Из заголовков статей выскакивали слова о наградах, удачных проектах и редком таланте. Антон вдруг понял, что ничего не знает о жизни отца. Когда он был подростком и просил рассказать о нем, мать обычно отмахивалась, говоря, что единственное его достижение это Антон.

Блокнот был тяжёлым, переплёт потрескался. На обложке – выцветшие буквы: инициалы отца.

Антон провел пальцами по кожаному тиснению. Он знал толк в хороших вещах, блокнот был из таких, тяжелый и статусный и в тоже время какой-то… человечный. Он медленно открыл его.

Первый разворот – какие‑то расчёты, графики, записи по работе. Второй – уже текст. Ровный почерк.

«…я был уверен, что смогу держать всё в руках. Дом, кафедру, жену, сына. Что смогу остаться порядочным и при этом не предать себя. Но ты не выдерживаешь, когда понимаешь: твоя жизнь принадлежит системе договорённостей, а не тебе…»

Страницы шуршали.

Письмо. Неотправленное.

«…ты была тем единственным местом, где я чувствовал себя живым. Но я не смог уйти. Она сказала, что уничтожит меня, если я сделаю шаг: лишит репутации, сына. И я поверил. Я выбрал остаться и медленно умереть, чтобы никто не сказал, что я подонок…»

Антон читал, и каждое предложение било, как током.

Отец – не просто «слабый», как всегда говорила мать. Отец – человек, который однажды тоже стоял между «уйти к тем, где живой» и «остаться в доме, который пожрёт». И остался. И умер.

Он откинулся на спинку стула, перед ним был блокнот отца, который, когда‑то сделал другой выбор. Или вообще не сделал.

«Он тоже остался», – неожиданно чётко прозвучало в голове. Не «слабак», не «предатель», а человек, который выбрал не идти туда, где живой. И умер тихо, «как положено приличному мужчине», под мамины рассказы о долге и репутации.

Мысли побежали сами.

«Он боялся потерять меня и всё, что построил. Я боюсь потерять детей, бизнес, картинку. Он не ушёл к той, с кем был живой. Я… не ухожу никуда, но уже подписал бумаги, чтобы чужие люди чинили мою жену. Только бы никто не сказал, что я подонок».

Становилось тошно. Впервые мелькнула простая фраза:

«Я делаю то же самое, только аккуратнее. Прячу трусость за словом “ответственность”».

Он провёл рукой по страницам и вдруг остро почувствовал: этот блокнот мог так и сгнить в закрытом ящике, как сгнило отцовское решение. Мать десятилетиями рассказывала одну версию – про «слабого» мужа и «великого сына». А здесь лежала другая – про мужчину, которого сломали страхом и шантажом. И про женщину, которая умела держать за горло.

Перед глазами вспыхнуло: Тамара Петровна, звонок про «породу» и «женщину не твоего уровня», её лёгкое согласие на центр для Алены. Рядом – сухие отчёты из центра, голос Златы, обещающий «выключить шум».

«Система договорённостей», – вспомнилась отцовская фраза.

Антон вдруг очень ясно увидел: эта система никуда не делась. Просто сменила обои, цифры в договорах и названия кабинетов. Тогда она держала отца кафедрой, репутацией и ребёнком. Сейчас держит его проектами, статусом, детьми, ипотеками и матерью, которая всегда «знает, как правильно».

Он закрыл блокнот, положил ладонь поверх и какое‑то время просто сидел так, уставившись в стол.

«Если я продолжу делать вид, что ничего не происходит, я кончу так же. Тихо, прилично, с правильными словами на похоронах. Только никто не узнает, что я тоже однажды выбрал не жить».

И тут всплыла ещё одна мысль – громкая и чёткая, как призыв к тому, что он ещё не успел для себя сформулировать:

«Что хотела показать мне Лада, когда привела к этому ящику?»

Глава 21

– Алена? – Она вздрогнула от оклика: голоса в этой тишине звучали резко, несмотря на их доброжелательную интонацию. – У вас на сегодня ещё одно небольшое мероприятие. Восстановительная процедура, по времени примерно тридцать минут, лёгкая нейростимуляция для отдыха, – ровно произнесла Ольга, проходя мимо неё.

– Хорошо, – Алена почти сразу по приезде сюда приняла решение со всем соглашаться и «сотрудничать». Опыт выяснений, кто прав, а кто виноват, тут явно не будет засчитываться как достижение.

Она чуть улыбнулась мысли о том, что может быть спокойной в другом месте и чётко контролировать себя. Хотя, конечно, узнать об этом месте, заборе с проволокой и доме с глухим фасадом ей хотелось, да и персонал со своей натянутой маской вежливости не давал ощущения полного покоя, а наоборот – настораживал мыслью о том, где они набрали столько похожих друг на друга людей и как можно было научить их так одинаково говорить и улыбаться.

– За вами придут через пятнадцать минут и проводят, – не меняя интонации произнесла Ольга и прошла дальше по коридору, раздавая похожие интонации.

Небольшое помещение, небольшой аппарат на тумбочке, рядом кресло и провода с наушниками.

– Садитесь, – сказала девушка‑ассистент. – Я сейчас закреплю электроды, это не больно. Просто небольшие импульсы, вы их почти не почувствуете. Если что‑то будет неприятно – сразу говорите.

Она надела наушники и прикрепила к вискам Алены маленькие круглые датчики, на запястье – тонкий ремешок с датчиком пульса. Включила аппарат – раздался тихий гул.

– Закройте глаза. Просто дышите. Никаких специальных заданий. Если будут картинки или мысли – не гоните, пусть проходят. Расслабляйтесь.

Алена послушалась. Вдох, выдох: в голове всплыли обрывки сегодняшних задач – цифры, стрелки, графики.

Картинка сменилась почти незаметно.

Она стояла у большого окна. За стеклом – не лес и не пруд, а город. Небоскрёбы, стеклянные фасады, дорожные потоки внизу. На стене – экран с презентацией: таблицы, графики. За столом – несколько человек, лица неразличимы, но ясно, что смотрят на неё.

– Нам нужно решение до вечера. Если мы проваливаем этот тендер, падает весь квартал.

Она чувствует странное спокойствие: да, времени мало, ставки высокие, но она знает, как это разложить.

– Убираем лишнее. Вот это и вот это – сейчас не наши приоритеты. Сосредотачиваемся на трёх ключевых точках.

И только тут она поняла, что голос принадлежит ей. Это она даёт указания о том, что им нужно делать, и это было так естественно, как будто она делала это всю жизнь.

– Алена, – мягкий голос прорезал картинку. – Алена, можно вас потихоньку возвращать.

Она моргнула. Кресло, плед, тёплый пол, приглушённый свет. Девушка уже выключала аппарат, аккуратно снимала электроды.

– Как вы? – спросила она. – Голова не кружится?

– Нет, – Алена удивилась, насколько голос звучит ровно. – Я… будто поспала, но не совсем.

– Это нормально, – кивнула девушка. – На сегодня всё. Ночью, если будут сны, просто наблюдайте. Ничего специально делать не нужно.

Идти в корпус по вечерней дорожке было странно легко. Тело казалось чуть более собранным, чем утром, голова – яснее.

Вспомнился фрагмент сна: окно, экран, голоса, люди, ожидающие её решения.

«Как будто это тоже я, – подумала она. – Только из какой‑то другой жизни».

Она поймала себя на том, что в этой картинке ей было не страшно. Ответственность – да. Но не страх. И это пугало больше всего: не то, что её в это состояние завели, а то, что ей там по‑настоящему хорошо.

На повороте к корпусу воздух вдруг сменился – в тишине послышались быстрые шаги и чужие голоса:

– Аккуратнее, не дёргать…

– Ставьте сюда, сейчас…

– Давление держится?

Алена подошла ближе. Возле бокового входа в соседний корпус стояла открытая дверь. К ней подтянулись двое в медицинских халатах и Олег, тот самый, который показывал ей центр в первый день. Между ними на каталке везли женщину. Лицо было частично закрыто пледом, рука свисала вниз, на запястье поблёскивал тонкий браслет.

– Пожалуйста, расходимся, – тихо, но жёстко сказал Олег двум женщинам у стены. – Ничего страшного, острый эпизод, бывает.

Голова женщины чуть повернулась. На секунду из‑под пледа мелькнули тёмные волосы и часть лица.

Одна из женщин, стоявших рядом, шепнула другой:

– Её уже привозили… тоже был острый эпизод… часто…

Алена повернулась к ней и так же тихо спросила:

– Вы её знаете? Что у неё было?

– Не знаю, мы в разных группах были… но видно, что‑то не так, раз её постоянно привозят…

– Я сказал – разойтись, – резко произнёс Олег, зыркнув строго на женщин у стены.

Они закатили каталку внутрь. Дверь мягко закрылась. Как будто и не было здесь ничего.

Алена почувствовала, как по спине прошёл холодок, которого не было даже во время Антоновых криков. Вся стерильная, выровненная красота вокруг вдруг чуть‑чуть сместилась, как декорация, из‑под которой показался бетон.

«Если у них всё так под контролем, – подумала она, – почему возникают острые эпизоды?»

После ужина ей, как обычно, напомнили об «окне связи»:

– У вас есть двадцать минут, чтобы, если хотите, связаться с семьёй, – нейтрально произнесла девушка на ресепшене и придвинула к стойке планшет.

Алена уставилась на подсвеченные имена. Пальцы зависли над экраном – и она вдруг очень ясно поняла, что не хочет их слышать. Как будто между ними и ею – толстое стекло.

Она покачала головой:

– Нет, спасибо, мне не нужно, – и пошла в сторону своей палаты.

«Я плохая мать, да? – спокойно спросила она себя. – Плохая жена?»

«Ты просто сейчас Алена, не жена и не мать», – ответил ей внутренний голос.

От этой мысли стало одновременно стыдно и… немного легче. Как после того, как наконец перестаёшь держать тяжёлую сумку, которую давно не можешь нести, но стеснялась признаться. А ещё перед глазами вспыхнул тонкий браслет на запястье женщины – почти такой же, как у неё самой, подарок Антона на какую‑то годовщину, – как будто чья‑то прежняя жизнь здесь превращалась просто в деталь на руке у “острого эпизода”.

Глава 22

«Хорошо, что у нас дом большой, можно быть в разных комнатах и не пересекаться. Как люди живут в маленьких квартирах и умудряются не убить друг друга», – думал Артём, выдавливая на тренажёре подход за подходом. Мышцы уже горели, как будто физическая боль могла заглушить ту, которая сидела внутри.

Телефон зазвонил в самый неподходящий момент – когда Артём пытался отогнать мысли о Лене и о том, что в запале ударил жену.

На экране – Саша.

Артём на секунду задумался: сбросить, перезвонить позже? Но внутреннее чувство «что‑то не так, он обычно пишет перед тем, как набрать» сжало грудь.

– Да, – он взял трубку, вытирая ладонью пот со лба.

На том конце было дыхание. Тяжёлое, рваное.

– Артём… – голос Саши сорвался, будто он впервые за долгое время позволил себе не держать лицо. – С Катькой беда.

У Артёма в животе всё сжалось.

– Что значит – беда? – он автоматически ушёл в привычную чёткость, которая включалась, когда требовалось решить какую‑то проблему или ситуацию. – Конкретнее.

– Её… – Саша проглотил слюну. – У неё вечером случился приступ… её колотило, она как в бреду была, такой я её никогда не видел. Хотел скорую вызвать, но набрал Злате, она бригаду прислала, отвезли в санаторий. Тут… реанимация, какие‑то аппараты. Врачи говорят, что делают всё возможное.

– Где ты? – коротко спросил Артём.

– В центре. Они говорят, что предупреждали… что Катя была тяжёлым пациентом. Но… Артём, я не понимаю, вроде уже всё было хорошо. Она не срывалась, не сидела на колёсах, была такой… ровной, улыбалась… дети радовались. А тут… я… знаешь, я боюсь… боюсь, что её не спасут… а ещё боюсь, что если спасут, она будет такой, какой я её ночью видел… Тёма, это так страшно, – голос его звучал глухо и безжизненно.

От этого голоса у Артёма похолодело всё внутри. Он словно увидел Катю в белой рубашке, с растрёпанными волосами, прыгающую на кровати, как она иногда устраивала в клубах на столе, но с одной разницей: там такими были все, а тут она одна – с выпученными глазами и пеной у рта. И рубашка на ней уже не та, что подчёркивает фигуру, а та, что сковывает тело завязанными сзади рукавами, чтобы больной не мог себя поранить.

– Я сейчас приеду к тебе, – сказал он. – Подожди меня.

– Спасибо, – тихо произнёс Саша. – Извини, что напряг, но мне не к кому больше обратиться… Я предупрежу, что ты приедешь, – и он положил трубку.

Дорога до центра заняла меньше времени, чем обычно.

Олег встретил его у административного корпуса. Сегодня в его вежливости было чуть больше официоза, чем обычно.

– Алексеев Александр Иванович в медблоке сейчас, – сообщил он. – Пойдёмте, я проведу.

– Как он? – спросил Артём на ходу.

– Успокоительное ему дали, переживает сильно, – спокойно ответил Олег. – Наделали они, конечно, тут шуму вчера. До сих пор всех успокаивать приходится. Все срочно стали требовать звонки своим: «Ты уверен, что тут безопасно?» Но в больницу её в таком состоянии тоже нельзя было везти…

– Понимаю. И всё на тебе, как всегда?

– Ну а на ком же ещё, – хмыкнул Олег. – Это вы у нас «белая каста», за фасадом следите, а как говно разгребать – так мы всё разруливаем.

– Ладно, не бухти, – усмехнулся Артём. – Тебя же тут все ценят, на тебе всё держится.

– Ой, ладно, Артём Дмитриевич, – фыркнул Олег. – Вечно ты со своими «похвалил» – «подъебал».

Они прошли мимо корпусов с панорамными окнами, мимо пруда. Всё выглядело так же спокойно и ухоженно, как всегда.

Внутри медблока было холоднее. Белые стены, закрытые двери, таблички без имён – только номера кабинетов.

Артем увидел сгорбленного старика у дальней двери и с трудом понял, что это сидит Саша. Он сидел на стуле у стены, сгорбившись. Лицо серое.

– Как она? – вместо приветствия спросил Артём.

Саша поднял взгляд. В глазах был тот самый животный страх, который не спрятать ни под каким «успешным кейсом».

– Они сказали… – он сглотнул. – Что была сильная реакция. Что психика не выдержала нагрузки. Что мы шли по сложному протоколу, они делали всё по схеме. Сейчас… – он махнул в сторону закрытой двери. – Сейчас сердце отказывается… Они говорят про какой‑то «синдром выгорания организма», когда друг за другом органы отказываются работать. Что это не возможно предугадать и такое может случиться один на миллион… вот она этим миллионом видимо и стала, —его плечи затряслись.

Дверь приоткрылась. Вышла женщина‑врач, маска спущена на подбородок. Лицо собранное, без малейшей растерянности. Артём её раньше здесь не видел.

– Александр Иванович, – спокойно сказала она. – Мы делаем всё возможное. Злата Юрьевна сейчас на связи с врачами.

– Вы мне говорили, что она – успех, – внезапно жёстко перебил её Саша. – Что она пример. Что после программы у нас была динамика. Где ваш успех?

Врач слегка приподняла подбородок.

– Динамика была. И успех – тоже. Екатерина прошла большой путь. И не забывайте, что изначально она была крайне тяжёлой пациенткой – с зависимостью и психическими нарушениями, – жёстко ответила она и чуть мягче добавила: – Александр Иванович, я кардиолог, меня специально вызвали, чтобы решить проблему с её сердцем. Поэтому дайте мне работать. Я вас понимаю. Но здесь каждый профессионал делает свою часть. Вам сейчас нужно только ждать.

Артёму на секунду показалось, что он слышит не живого человека, а заученный пресс‑релиз. «Организм не выдержал темпа изменений» – как будто речь о проекте, а не о женщине, которая ещё недавно смеялась у них на кухне.

– Я хочу её видеть, – выдавил Саша.

– Сейчас можно только через стекло и по одному, – ответила врач. – Внутри реанимационное оборудование, вам нужно будет надеть бахилы и халат.

Когда он увидел Катю, сердце сжалось. Она лежала под проводами, как под паутиной. Лицо казалось меньше, чем прежде. Глаза закрыты. Монитор рядом выдавал ровные зубцы и цифры. Сердце стучало. Пока.

«Она была витриной, – думал Артём, глядя на неё. – Живой рекламой. “Смотрите, какие у нас результаты”. А теперь – просто ещё один кейс, которому не повезло выдержать протокол».

В голове всплыли слова Лены, сказанные ему недавно: «Ты шестерка. Всё здесь держится на моей работе на центр». Тогда удар по щеке вернул его в реальность. Теперь реальность била по нему сама.

Если сегодня у Кати сердце остановится, подумал он, в отчёте это будет одна строка. В презентации для новых клиентов – ни одной.

Но для него это было не строкой. Саша был его приятелем, это он втянул их в этот проект. Понятно, что особых шансов у Кати не было – она глубоко сидела, её путь так или иначе был понятен. Но всё равно: последние два года они, по сути, нормально прожили. Даже «бебика» спроворили, со старшими Сашкиными детьми Катя сдружилась, они у них долго жили, тянулись к Катьке…

Он впервые отчётливо почувствовал: когда здесь что‑то идёт не по плану, за витриной не остаётся ничего – только цифры и формулировки про «сложный исход».

В коридоре их уже ждала Злата Юрьевна. В белом халате она напоминала заведующую в больнице. Лицо – собранное, спокойное. Только глаза были чуть более внимательны, чем обычно.

– Александр, – она шагнула к Саше. – Я понимаю, как вам сейчас тяжело. Но ещё раз повторю: мы делаем всё возможное.

Саша посмотрел на неё так, как смотрят на того, кто держит в руках и ключи, и приговор.

– Вы говорили, что держите всё под контролем, – тихо сказал он. – Что у вас система, что вы знаете, как с ней обращаться. Вы уверены, что это был её путь, а не ваша ошибка?

На секунду в лице Златы что‑то дрогнуло. Потом вернулся профессиональный, почти тёплый тон.

– Ошибка была раньше, – мягко произнесла она. – В тех годах, когда вы оба жили в хаосе. Мы только попытались навести порядок. Любые серьёзные изменения – риск. Вы взрослый человек, вы это понимали. Я рядом, и если… – она сделала короткую паузу, – если ситуация пойдёт по худшему сценарию, мы будем с вами.

«Мы будем с вами», – отозвалось в голове у Артёма. Как слоган страховой компании после аварии, которую она же косвенно и спровоцировала.

Он вдруг очень отчётливо почувствовал, что находится по другую сторону витрины. Что там, снаружи, люди по‑прежнему видят уютный центр с прудом, а здесь, внутри, решается, станет ли чья‑то жизнь просто ещё одной сноской в протоколе.

Когда они вышли на улицу, воздух показался ему слишком свежим. Саша сел на лавку, уставившись в одну точку.

– Артём, чтобы там ни было, я благодарен тебе за то, что привёл нас сюда, – сказал он. – Я действительно понял, что можно быть счастливым. Я выдохнул… А Мишка… она его нашим медвежонком называла… – он тяжело сглотнул ком в горле.

– Подожди её списывать, может, всё образуется, – тихо ответил Артём, хотя чувствовал, что уверенности в этом у него нет.

– Ты же в это не веришь? – горько произнёс Саша. – Вот и я не верю. Ты её видел там. Это не Катя, это остатки оболочки, она уже не тут…

Он замолчал, словно собираясь с мыслями, и произнёс:

– У неё в конце… ну перед тем, как это случилось… были сны, – глухо сказал он. – Про какую‑то другую жизнь. Мне говорили, что это нормально. Что не надо пугаться. Что это… часть процесса. Специалист даже приезжала. Потом Кате вроде лучше стало. Но я думаю, что она просто выбрала ту жизнь, из сна, а не эту, реальную, вместе с нами…

Артём вспомнил Антона, его рассказ про кухню, окно и пирожное, которого «никогда не было». Вспомнил, как сам сидел рядом с Леной, которая по протоколу делала отчёты, и как ему говорили, что «людям нужно помочь выйти из ада».

Где‑то в глубине начал подниматься знакомый тяжёлый комок – не вина, не жалость, а странное ощущение, которое он не мог описать словами: он помог завести людей в систему, в которой их жизнь и смерть – часть статистики.

– Я поговорю с ней, – неожиданно для самого себя сказал он. – С Златой. Хочу услышать это без протокольных фраз.

Саша даже не кивнул. Просто продолжал смотреть перед собой.

Артём сделал несколько шагов по дорожке, мимо аккуратных кустов и фонарей.

«Как я в это вляпался?» – думал он.

Всё выглядело так правдоподобно: вы поставляете нам клиентов, мы возвращаем их в нормальную жизнь, вы получаете проценты и связи. Нормальная бизнес‑схема. Он просто никогда не задумывался о том, что кто‑то из тех, кого он отправил в “санаторий”, так и не вернулся к нормальной жизни. Причин он не знал, но вдруг поймал себя на мысли, что, возможно, ему было удобно их не знать.

Глава 23

Утренний звонок разнёсся по всему корпусу, пробираясь в каждую комнату.

Алена проснулась ещё до звонка – от тишины, к которой постепенно стала привыкать. Никаких детских воплей, никаких забот про организацию быта, никакого Антонового «ты опять…».

Она полежала пару секунд, глядя в белый потолок. Вспомнился вчерашний браслет на чужой руке, крики «аккуратнее, не дёргать» и спокойный голос: «острый эпизод, бывает».

«Интересно, что это за острый эпизод, что должно случиться, чтобы так сорвало человека?» – ей было любопытно. В тишине мозг сам начинал ставить задачки: как устроен процесс, как они добиваются своих “успехов”, что находится там, куда прохода нет, и что скрывается за масками доброжелательной отстранённости персонала.

После завтрака их собрали в привычном зале для групп.

Алена уселась чуть в стороне. Лекцию сегодня вела её куратор – Ольга.

– Доброе утро, – сказала она. – Сегодня я хочу, чтобы мы поговорили о страхах. Не вообще, а о тех, которые поднимаются именно здесь. В процессе.

Какая‑то женщина, чуть хмыкнув, произнесла:

– Как‑то странно говорить о страхах в месте, где всё – от каши до цвета полотенец – создано, чтобы тебя успокоить.

– Да, и всё же, – кивнула Ольга. – Давайте попробуем сформулировать, чего вы боитесь, если что‑то в вас поменяется. Не «боюсь грома» или «боюсь высоты», а именно: «боюсь, что будет, если я перестану жить, как жила».

Слева заговорила невысокая брюнетка в аккуратной толстовке:

– Я боюсь, что он уйдёт, – выдала она. – Если я перестану подстраиваться, он уйдёт к той, которая будет тише.

Ольга, кивнув, отметила что‑то в блокноте.

Другая женщина с идеально уложенной стрижкой усмехнулась:

– А я боюсь, что не уйдёт, – сказала она. – Что так и будем жить, как соседи.

Кто‑то тихо хихикнул. Смех был нервный, как всегда, когда шутят о том, что болит.

Фразы шли по кругу: «боюсь остаться ни с чем», «боюсь, что окажусь слишком слабой, чтобы уйти», «боюсь стать удобной тряпкой», «боюсь, что не буду соответствовать».

Одна за другой, как одинаковые даты в разном шрифте.

Когда очередь дошла до Алены, она по привычке уже приготовила что‑то из этого списка: «боюсь развода», «боюсь, что дети меня не поймут». Слова были знакомыми, выученными.

Но рот почему‑то сказал другое.

– Я боюсь, что вернусь пустой, – услышала она себя.

Несколько голов повернулись в её сторону.

– Удобной, – добавила она, чтобы не показаться пафосной. – Такой, с которой легко жить, но которой самой жить неинтересно.

Она вздохнула.

– И ещё боюсь потерять злость.

– Злость? – Ольга чуть приподняла бровь, отрываясь от блокнота.

– Да, – Алена шевельнула плечами, будто стряхивала что‑то. – Это единственное, что в последнее время доказывало мне, что я ещё живая. Когда я кричала, швыряла тарелки – да, это некрасиво, да, дети… Но хотя бы было ощущение, что я есть. Если это забрать… я стану как красивая мебель. Стою, не мешаю, пыль с меня сдувают. Да, все довольны, но довольна ли я… вот об этом я стала думать.

– И при этом вы не хотите оставаться, как было, – спокойно подытожила Ольга.

– Нет, – произнесла Алена. – Если всё оставить, как было, это закончится либо больницей, либо тем, что я… – она замялась, – сделаю глупость. И дети это видят. Я не хочу, чтобы они росли с матерью, которая весь день врёт себе и им.

В зале на секунду стало тихо.

Ольга кивнула.

– То есть вы не хотите быть ни истеричной жертвой, ни удобной куклой, – аккуратно сформулировала она. – Вы хотите быть тем, кто сам принимает решения.

«Сам принимает решения» – эти слова странно легли в голове, как фраза из другого языка, который она вроде когда‑то знала, но давно не говорила.

– Я не уверена, что умею, – буркнула Алена. – Я давно принимаю решения примерно уровня «что на ужин» и «что надеть на ребёнка».

– Это уже решения, – спокойно ответила Ольга. – Вопрос в том, хотите ли вы расширить список.

Дальше им показывали разные поведенческие сюжеты, и они разбирали варианты их развития. Было забавно. Алена даже почувствовала, как постепенно вовлекается в общий женский поток, словно это был какой‑то тренинг, а не санаторий для восстановления и перевоспитания.

Время пролетело незаметно. Лекция завершилась, и их пригласили в столовую.

В столовой в этот раз было шумнее, чем в прошлые дни. В воздухе висели обрывки фраз:

– …сказал, что если я не поеду, подаст на развод…

– …психиатр написал "депрессивный эпизод", а я просто устала…

– …у него там вторая семья, а я вот тут, "устойчивость" повышаю…

Алена взяла поднос, машинально положила суп, салат, котлету, как когда‑то в школьной столовой. Села за свободный столик у окна. К ней тут же подсели две.

– Можно? – спросила та самая брюнетка из группы, которая утром говорила про «уйдёт к тихой». – Я Женя.

Вторая, постарше, поправила очки:

– А я Маша.

– Алена, – представилась она.

– Слушай, – Женя наклонилась ближе, понижая голос. – Ты утром хорошо сказала. Про злость. Обычно тут все начинают: «я так хочу мира и гармонии», а ты первая произнесла то, что все думают, но боятся.

– Что, все тут злые? – хмыкнула Алена.

– Все тут были злые, – вмешалась Маша. – Иначе бы не приехали. Некоторые просто уже научились это упаковывать в красивые слова.

Она говорила без истерики, спокойно, с тем сухим юмором, который бывает у людей, переживших несколько кругов ада.

– Ты давно здесь? – спросила Алена.

– Третья неделя, – ответила Маша. – У меня корпоративный пакет: мужа пригласили в наблюдательный совет, а меня – "на программу". Красиво, да?

– И как? – спросила Алена.

– По‑разному, – Маша пожала плечами. – Сначала думаешь, что ты в санатории. Потом начинаешь слышать, что здесь происходит по ночам.

Она чуть наклонилась:

– Ты вчера видела эту каталку? Со "сложным случаем"?

Алена кивнула.

– Говорят, у неё ранний выход был, – тихо сказала Женя. – Я вчера спросила у своей куратора, мне ответили: "не ваше дело, сосредоточьтесь на себе".

Она передразнила ровный тон.

– Но я же не слепая. Её уже привозили. И не один раз.

– А вы знаете, кто она? – спросила Алена. – Что у неё?

– Неофициальная версия? – Маша чуть прищурилась. – Похоже, у неё не те картинки пошли.

– А что это за картинки? – тихо спросила Алена.

Женя и Маша переглянулись.

– Ты что, на сне не была? – удивилась Женя.

– Была… но вроде картинок не было, – растерянно произнесла Алена.

– Ты уверена? – Маша подозрительно посмотрела на неё. – Может быть, ты просто не смогла их зафиксировать? Хотя… может, у тебя иная программа, тут у всех всё по‑разному. Ну или ещё всё впереди у тебя.

– Подождите… – пробормотала Алена, вспомнив свою недавнюю процедуру. – Что‑то было… Но мне сказали, что это нормально, что после заданий я как будто в офисе оказалась.

– Добро пожаловать, – хмыкнула Маша.

За соседним столом кто‑то громко сказал:

– Да хватит шушукаться! Тут и так страшно, вы ещё нагнетаете!

– Мы просто обсуждаем то, что видели, – спокойно сказала Маша, повернувшись к ней. – Не твой случай.

– А мой – какой, по‑твоему? – вскинулась та. – Тоже "сложный"?

Она резко поставила ложку в тарелку, брызнув супом.

– Мне ваш трёп тут не нужен. Мне своего дерьма хватает, – черты девушки исказились гримасой.

Алена почувствовала знакомое под кожей: вот оно, то самое «сейчас все взорвутся».

Ещё недавно дома в похожей ситуации нарастающего конфликта она либо устроила бы истерику, либо ушла, хлопнув дверью, к Валентине гадать на таро. Сейчас она неожиданно услышала в себе тот самый голос из сна: «убираем лишнее».

– Давайте без войн в столовой, – спокойно сказала она, пока никто ещё не начал кричать. – Мы все тут на грани и, несмотря на разные обстоятельства, заложники похожих историй.

Она повернулась к девушке с укладкой:

– Ты чего боишься прямо сейчас? Что мы скажем что‑то, чего ты сама о себе не думаешь?

Та открыла рот, чтобы огрызнуться, но замерла. В глазах мелькнуло что‑то помимо злости – усталость.

– Я боюсь, что если начну думать, у меня крышу снесёт, – выдохнула она. – У меня и так уже… – она сделала неопределённый жест у виска.

– Но ты же не глухая и не слепая, – спокойно продолжила Алена. – Просто тебе неприятно это слышать. Мы не делаем это при тебе специально, а ты постараешься не срываться на тех, кто хочет высказаться, если вдруг это случилось при тебе. Хорошо?

Девушка шумно вдохнула, посмотрела на них и нехотя кивнула.

– Хорошо, – буркнула она. – Только без имён. И без "а мне сказали, что…".

Она поднялась с подносом и ушла к другой части зала.

Маша посмотрела на Алену с лёгким интересом.

– Неплохо, – сказала она. – Ты умеешь разруливать, когда запахло жареным.

– Я всё время разруливала дома, – пожала плечами Алена. – Правда, в основном криком.

– Здесь у тебя есть шанс попробовать без, – заметила Женя. – Раз уж ты так боишься стать "удобной мебелью", можешь выбрать другую роль.

«Какую?» – хотела спросить Алена.

Ответа пока не было, но ощущение, что её внимательно рассматривают не только кураторы, но и сами женщины, осталось.

Вечером на прогулке Алена шла по зелёной дорожке не одна – рядом шагали Женя и та же девушка с укладкой, которая днём вспыхнула в столовой.

– Я, кстати, Наташа, – неохотно представилась она. – А то я тут "та с укладкой".

– Я Алена, а это Женя, а другая – Маша. Я, кстати, никак не могу понять: вы вроде не один день тут, а толком не знакомы и имён не знаете, – сказала Алена.

– Мы, видимо, все в таком состоянии сюда попадаем, – вздохнула Наташа. – В шоке от того, что нас сюда сдали, что всё, что было нам свойственно раньше, ускользает. А тут это ещё и поддерживают. Мне тоже это странно и… страшно, поэтому я не сильно с кем делюсь.

– Да, тут много странного… да и вся эта ситуация тоже странная, – задумчиво произнесла Алена.

Она чувствовала, что внутри неё проснулся аналитик, который собирает обрывки фраз, взглядов, движений. Она толком ещё не понимала, для чего, но мозг уже всё фиксировал и запоминал, складывая в отдельные коробочки своего внутреннего аналитического процесса.

– Хотела спросить, я верно поняла, что до всего этого ты работала? – спросила Женя. – Не просто "помогала мужу", а сама?

– Правда, – ответила Алена. – Экономфак, отдел закупок, сети. Таблицы, переговоры, графики, поставщики.

Она усмехнулась.

– Я тогда думала, что устала, что хочу "просто быть женой и мамой". Видимо, перегнула с "просто".

– А я вообще никогда не работала, – сказала Наташа. – Сразу замуж, сразу дети, потом… вот это всё. Иногда думаю: может, если бы я думала головой, а не только "как он скажет", сюда бы не попала.

– Или попала бы с другим набором проблем, – заметила Маша, догоняя их. – Система одна, перекосы разные.

– Похоже на то, – кивнула Алена.

– А знаете, девочки, – вдруг жалобно произнесла Наташа, – я иногда боюсь, что меня вообще не вернут. Или меня просто не захотят забирать. Знаете, как в детском саду, когда за всеми пришли, а за тобой не приходят, и ты думаешь, что мама забыла про тебя…

Все вдруг задумались и замолчали. Казалось, что все боятся того же самого, только вслух это произнести не могут.

Слова повисли в воздухе тяжёлой правдой.

Глава 24

Артём, оставив Сашу на скамейке в парке санатория, резко направился к основному корпусу администрации. Он шёл решительно, внутри строя разговор. Но вдруг почувствовал странное чувство, которое навалилось тяжестью, поползло по телу и остановилось в животе мерзким комком страха. Это было странно. Он не часто испытывал страх. Да, было разочарование, агрессия, но вот страха, животного, который сводит всё внутри, такого не было. Он даже не мог чётко понять причины, почему он появился.

Ну увидел Катю в проводах, ну Саша сдулся, ну он их сюда притащил, как, впрочем, и многих других. Ни угрызений совести, ни мыслей о том, что и как сложилось у тех, кого он сюда отправил, – у него не было. Он только радовался пополнению счёта, радовался, как устраивал встречи‑«демонстрации» в своём доме с фасадом успеха, радовался тому, что Лена успешная женщина, что у них всё рассчитано и расписано: сегодня мы покупаем…, завтра едем в…, тут мы на яхте, тут мы в крутом клубе… Всё чётко и понятно. Дни бегут, люди сменяются, деньги появляются на счёте, чтобы их спокойно тратить на удовольствия.

А сейчас – этот противный, зудящий гул внутри живота и такой же гул в ушах, словно он стоит на краю, и этот край начинает рушиться. Он подумал, что всё‑таки это началось чуть раньше. Да, в тот день, когда приезжал Антон, когда дом опустел, а Лена стала с кем‑то флиртовать, потом его срыв, когда он заехал ей по лицу. Неужели он так зависит от своей жены и сам из себя ничего не представляет. Шестёрка. Но шестёрку спокойно все сливают и даже не вспоминают, когда всё заканчивается. А сейчас он шёл к Злате с какими‑то претензиями. Не делает ли он сейчас эту пропасть ещё глубже?

Но страх оставить всё как было оказался вдруг сильнее, и он, собравшись с мыслями, приложил пропуск к замку двери.

В коридоре административного корпуса было спокойно, словно никаких острых эпизодов и не было. Спокойная девушка в синем платье подняла взгляд от монитора, кивнула: его здесь знали.

– Злата Юрьевна тут? – спросил он, даже не поздоровавшись как следует.

Девушка коротко позвонила по внутренней связи, выслушала ответ и сказала:

– Да. Я свяжусь с ней сейчас, уточню, сможет ли она вам уделить время.

Она быстро написала несколько сообщений. Ответ, видимо, пришёл быстро.

– Проходите, кабинет как обычно. Злата Юрьевна вас ожидает, – и девушка опять уткнулась в монитор.

Злата стояла у стеллажа, повернулась к нему сразу, без удивления.

– Присаживайтесь, – сказала она. – Чай, вода?

– Обойдусь, – отрезал он и сел, даже не дав себе времени оглядеться. – Я был здесь много раз. Приводил к вам достаточно людей по своей рекомендации.

– Да, – она кивнула. – Вы делаете всё очень хорошо. Ваш тандем с Еленой очень удачен. Благодаря вам многие дошли до нас, вместо того чтобы застрять в бесконечном круге ссор и таблеток.

– Некоторые… не дошли, – спокойно произнёс Артём. – Я сейчас про Катю.

В её лице ничего не дёрнулось.

– Состояние Екатерины – тяжёлое, я вам это сказала в коридоре, когда вы с Александром подошли ко мне, – сказала она. – Но её состояние всё же стабильное. Мы делаем всё возможное, и вы это видели. Сложные случаи – это всегда риск.

– Мне не нужны формулировки для отчёта, – перебил он. – Я слышал это уже три раза.

Он наклонился вперёд.

– Мне нужно понять, во что я тут у вас привожу людей. Как часто у вас бывают такие "исходы", когда витрина превращается в пациентку под аппаратами? Где граница между лечением и экспериментом? Вы хотя бы сами себе её проговариваете?

– Артём, я вам предлагаю уменьшить накал в речах, иначе у нас не получится конструктивного разговора. Вы делали свою работу, за которую получаете приличное вознаграждение, мы делаем свою работу. И давайте так и будет продолжаться, – голос её стал жёстким, с нотками металла. – Но вы задали вопрос, а я за честность. Вы же честный ответ хотите?

– Честный, – уже спокойнее ответил он. – Красивые вы и так умеете.

Она чуть улыбнулась.

– Хорошо. Честный.

И продолжила после небольшой паузы, словно делая усилие, рассказывая ему больше, чем обычному сотруднику:

– В нашем центре есть элемент эксперимента, – сказала она. – Мы работаем на стыке психотерапии, нейронаук и фармакологии. Берём на себя то, за что государственная система не возьмётся никогда: разрушенные семьи, людей на грани. И мы помогаем тем, кто сосредоточен на увеличении капитала страны, ресурсов и управления. Мы даём возможность тем, кто должен приносить результат, этот результат приносить, а элементы, которые мешают, мы либо лечим, либо даём им альтернативное решение. Статистика у таких случаев всегда будет грязной.

Она сделала паузу.

– Да, бывают тяжёлые исходы. Иногда организм не выдерживает. Иногда психика. Но если вы спросите меня, что лучше: десять лет медленного гниения в бытовом аду – или рискованный шанс на перестройку, – я выберу второе. И я честно говорю это тем, кто соглашается.

– Они соглашаются не на реанимацию, – тихо сказал Артём. – Они соглашаются на "санаторий с программой для пар".

– Они соглашаются на шанс, – поправила она. – Никто не обещает им хеппи‑энд. Вы взрослый человек, Артём. Вы это понимаете не хуже меня.

Он хмыкнул.

– А мне кажется, что ваша система делает из людей цифры, – сказал он. – И что я был тем, кто эти цифры вам поставлял. За процент.

Он отвёл взгляд к окну.

– Я видел Катю у себя на кухне – живую, довольную. И видел её под проводами. И не могу отделаться от мысли, что между этими двумя картинками есть вы. И я.

– Между этими картинками есть её выбор, – спокойно ответила Злата. – Вы же знаете её историю. Зависимости, суицидальные попытки, невозможность держать ни одну границу. Она почти разрушила всё, что было у вашего друга. Наши протоколы смогли дать им два года той самой "нормальной" жизни, которой у них никогда не было. Они смогли родить ребёнка. Это мало?

– А если она умрёт сейчас? – спросил Артём. – Что тогда, как будет жить её муж и ребёнок?

– Артём, вы реально думаете, что они будут плохо жить, если с Катей что‑то случится? Я вам точно могу сказать, что жить они будут значительно спокойнее, если вдруг её не станет. И не смотрите на меня так, – чуть устало произнесла она, видя, как Артём стрельнул в неё злым взглядом, – вы сами хотели честный разговор.

– Вы не жертва, Артём, – мягко продолжила она. – И не "шестёрка".

Она чуть наклонилась вперёд.

– Вы взрослый мужчина, который осознанно вошёл в эту систему, получил от неё ресурсы, статус, деньги, влияние. Вы привели сюда людей, да. Но вы делали это не только за процент, а потому что верили: так им будет лучше. Сейчас вы впервые по‑настоящему сталкиваетесь с обратной стороной. Это неприятно. Но именно это и отличает вас от тех, кто просто берёт деньги и не задаёт вопросов.

Он молчал. В её словах было и манипуляция, и правда. Он действительно верил, что помогает. До сегодняшнего дня ему было удобно не думать о тех, у кого «не зашло».

– Что вы предлагаете? – наконец спросил он.

– Продолжать делать свою работу, – спокойно сказала она. – Но с открытыми глазами. Не как мальчик на побегушках, а как человек, который понимает риски и последствия – и всё равно выбирает.

Она чуть улыбнулась.

– И ещё, вам пора посмотреть на то, что мы действительно называем экспериментом – и притом очень успешным. Пойдёмте.

Она поднялась, приглашая его за собой.

Они прошли по коридорам, спустились в туннель, который соединял несколько корпусов, чтобы сотрудники не выходили на поверхность.

– Это со мной, – жёстко комментировала она на каждом пропускном пункте.

Они оказались в огромном круглом холле с прозрачным потолком, из которого лучами расходились коридоры. Злата Юрьевна достала пропуск и открыла один из них.

– Следуйте за мной. Тут редко бывают посетители.

Артём шёл за ней, чувствуя холод по коже от того, что происходит вокруг. Было ощущение, что он пересекает границу чего‑то, куда ему вообще не стоило заходить.

Но никакого театрального ужаса не было. Они подошли к экрану, и он поверх плеча Златы увидел ряд кроватей с табличками, подключённых к системам. В прозрачных капсулах спали люди. Лица у всех были расслабленные и довольные. Казалось, они видят приятные сны.