Глава 8

Дурново — это старый дворянский род, поэтому нет ничего удивительного в том, что Иван Николаевич Дурново занимает должность министра внутренних дел, а его двоюродный брат — Петр Николаевич Дурново — пост директора департамента полиции. По идее, оба родственничка, особенно Петя, должны сейчас без перерывов на сон и обед прорабатывать реформу полиции, но, похоже, я сильно их переоценил, потому что Петр Николаевич, директор хренов, приперся на прием вместе с Горацием Гинцбургом. Подарки и может даже паи в предприятиях Гинцбургов пришел отрабатывать. В какой-то степени даже трогательно, но «крышевать коммерсов» должно только неперсонифицированное государство, посредством обеспечения монополии на насилие и в соответствии с принятыми законами о налогообложении и коммерческой деятельности. А я ведь сейчас только один, не самый мощный пример вижу. Сколько «покровителей» в аппарате вообще есть? Не удивлюсь, если почти все. И как мне это «чистить»? Для облегчения задачи поставлю цель сделать так, чтобы «покровители» не выбивали из казны деньги на убыточное дерьмо, а «подарки» и паи имели с доходов ассоциированных с ними компаний. Сами компании при этом должны считаться для страны хотя бы не вредными. Запомнили и отложили — это многолетняя и кропотливая работа, в которую я погружусь ближе к зиме, когда разгребу более актуальные дела.

— Доброе утро, Гораций Осипович, — кивнул я поклонившимся гостям. — Петр Николаевич, у вас ко мне какое-то срочное дело по полицейской части?

«Крыша» без тени смущения на лице ответила:

— Никак нет, Ваше Императорское Высочество. У Горация Осиповича много врагов, которое могли предоставить Вашему Императорскому Высочеству не совсем верные сведения о предприятиях Гинцбургов. Мы с Горацием Осиповичем имеем честь быть старыми приятелями, и я прошу у вас возможности поприсутствовать, дабы прояснить возможные недоразумения, Ваше Императорское Высочество.

— Присаживайтесь, — пожал я плечами.

Тоже мне «прояснятель».

— Прошу вас, Гораций Осипович, — выдал слово банкиру.

— Благодарю, Ваше Императорское Высочество. Наша семья — верные подданные Российской Империи. Когда наши враги пытались взять Севастополь, мой достопочтенный батюшка поставлял доблестным защитникам крепости лучшее вино по ценам, кои были даже ниже цен мирного времени. Город он оставил в последний момент — вместе с командиром гарнизона.

Слова Горация невольно трансформировались в моей голове в характерный одесский говорок: «Вы спросите — хто продавал винишко героям Севастополя? А я отвечу — старик-Евзель!». Улыбнувшись, я кивнул — продолжай.

— Когда Империи понадобился Сибирский Торговый Банк, наша семья сразу же откликнулась на этот призыв, став одними из семи его основателей.

Вот это облагодетельствовал! Одергиваем.

— Это было хорошее вложение — ныне, насколько мне известно, сей банк щедро кредитует ваши прискорбно-убыточные золотодобывающие предприятия.

Убыточность земель Гинцбургов совершенно ужасная, потому что при таком богатстве тамошних приисков объяснить убытки можно только чудовищных размеров махинациями.

— Убытки совсем невелики, Ваше Императорское Высочество, — подсуетился Дурново.

— Семья Гинцбургов исправно платит по своим долгам, — добавил Гораций.

— Не сомневаюсь, — покивал я. — Я некоторым образом увлекаюсь геологией, а потому не могу не спросить — с чем связана убыточность предприятий в бассейне реки Лены?

— Большими вложениями, Ваше Императорское Высочество, — ответил банкир. — Места там, как вам без сомнения известно, глухие. Потребовалось проложить сначала «конку», затем — узкоколейку…

— В 61 и 65 годах соответственно, — заметил я. — И сии расходы легли на плечи ваших предшественников.

— Так, Ваше Императорское Высочество, — подтвердил Гинцбург. — И мы выкупили их долги по честной цене.

— Продолжайте.

— Издержки в тех краях очень велики. Рабочим приходится вгрызаться в вечную мерзлоту на десятки метров. Шахты все время затапливает, а закупка и обслуживание насосов для откачки воды требует изрядных вложений. Також из-за сложности условий в тех краях, приходится платить рабочим большое жалованье, налаживать горячее питание и строить теплые бараки.

— Секунду, — я повернулся к шкафу и вынул папочку с зашифрованным названием «Конкуренты. Золото».

Нельзя просто так взять и не собрать инфу о нынешнем состоянии золотодобычи в стране. Конкурентов мне хочется иметь как можно меньше. На долгой дистанции желательно получить две-три, для имитации конкуренции, госкорпорации вместо нынешнего хаоса. Под напряженными взглядами собеседников я пролистал папочку и достал листочек:

— Отчет о положении рабочих на золотых приисках, принадлежащих баронам Гинцбургам и их партнерам, — огласил я заголовок. — Составлен коллежским асессором… Имя опустим… в марте-апреле 1891 года. Считай — почти свежий, а потому актуален. С вашего позволения, господа, зачитаю избранные фрагменты. 'Согласно инструкциям, третьего марта я прибыл в контору по найму и под видом чернорабочего завербовался на прииск, получив двадцать рублей аванса и веление обождать под присмотром полицейского.

Я перевел дыхание, и Петр Николаевич воспользовался моментом «прояснить»:

— Так сбегут с авансом-то, как без полицейского? Края суровые, каторжников да ссыльных много — поди-пойми, что у него на уме?

— Это понятно, — отмахнулся я. — Далее. По прибытии на прииск, мы, казалось, попали на каторгу — повсюду высокие заборы и люди с ружьями. Ежедневно и еженощно работники компании проводят переклички. С воровством золота здесь строго — старателей придирчиво и умело обыскивают. Это тоже понятно, — улыбнулся я напрягшимся собеседникам. — Человек слаб, и лучше не доводить до момента, когда он своей слабости проиграет. Читаем далее. Бараки для рабочих изобилуют щелями, вшами и крысами. Рабочие вынуждены сами заделывать щели мхом и покупать дрова на свои деньги — того, что выделяет компания, решительно недостаточно. В промозглые шахты рабочим приходится спускаться по обледеневшим лестницам и нередко работать по колено в ледяной воде. Господь наградил меня отменным здоровьем, но за два тяжелейших месяца моей секретной работы на благо Империи на моих глазах от тяжелейшей чахотки померло три десятка рабочих. Медицинская помощь оказывается никудышная — на одного доктора приходится больше тысячи рабочих. Состояние госпиталя в своей плачевности сопоставимо с бараками, и толку от лечения в нем нет. Також вносят свою лепту в тяжелое положение рабочих большие расстояния — выбравшись из ледяной шахты, мокрый и озябший рабочий порою вынужден своими ногами проходить от пяти до пятнадцати верст до барака. По рассказам старожилов, коим хватило здоровья продержаться на приисках дольше года, обычно рабочий «сгорает» за три-четыре месяца. После этого он либо становится непригодным к дальнейшей работе калекой, либо попросту умирает от чахотки — настоящего бича здешних краев. Это такие у вас большие накладные расходы на рабочих, Гораций Осипович? — придавил я коммерса взглядом.

— Никто никого силком не тащит, Ваше Императорское Высочество, — парировал он. — И мы платим рабочим столько, сколько в тех краях не платит никто!

— Де-юре здесь мне нечего вам предъявить, — кивнул я. — Но позволю себе зачитать еще фрагмент. 'Первое мое жалование, после вычетов за аванс, выданную мне в пользование кирку и дырявую, снятую с умершего прямо в шахте бедолаги, робу, составило тринадцать рублей, кои были мною почти полностью истрачены за апрель на покупку дополнительного питания, дров, более качественной рабочей одежды и починку сломавшегося от ветхости черенка кирки. На момент получения второго жалования, в моем кармане оставалось пятнадцать копеек. К немалому моему удивлению и, признаюсь честно, жестокой обиде, второе жалование составило одиннадцать рублей — за мною, как оказалось, числились некоторые прегрешения, за которые компания беспощадно штрафует рабочих. Безусловно, я не являюсь опытным шахтером, но рубил камень как положено, четырнадцать часов в сутки с коротким перерывом на скудный обед. Поговорив с более опытными рабочими, я узнал, что даже жалование в двадцать рублей при обещаниях рекрутеров в сорок рублей, является недостижимой мечтой — система штрафов и дороговизна товаров в лавках не позволяют рабочим скопить достаточное для покидания приисков состояние. Работа здесь — верный способ утратить здоровье за гроши.

— Ныне штрафы устранены, Ваше Императорское Высочество, — подсуетился Гинцбург. — А цены в лавках обоснованы расстояниями, кои приходится преодолевать купцам с их товарами.

— Зачем вы врете, Гораций Осипович? — спросил я.

— Да как можно, Ваше Императорское Высочество? — с видом оскорбленной гордости ответил он вопросом на вопрос. — За всю свою историю семья Гинцбургов не опускалась до вранья! Особенно — вранья наследнику Российского Престола!

— Ваше Императорское Высочество, ежели на то будет ваша воля, я в кратчайшее время предоставлю отчеты о том, что на приисках баронов Гинцбургов осуществлены все необходимые для соблюдения закона о штрафах и лавках изменения, — вступился за протеже «маленький» Дурново.

— Две минуты, Петр Николаевич, — обозначил я сроки.

Директор департамента ракетой вылетел из кабинета, и я воспользовался возможностью пообщаться менее формально:

— У Империи длинные руки, Гораций Осипович. А еще в Империи очень много молодых людей, которые не утратили понятия «честь» и «преданность долгу». Они согласны два-три месяца притворяться рабочими, претерпевая созданные вами, совершенно скотские условия и делиться со мною впечатлениями. Одного такого работника на большое предприятие отправлять бессмысленно — он ведь может прямо обозначиться в глазах начальства и получить хороший подарок в обмен на хороший отчет. Когда таких работников десяток, и они совершенно незнакомы между собою и отправлены незнакомыми между собою людьми, риск получить порцию вранья вроде того, что сейчас принесет наш уважаемый директор полицейского департамента, сильно снижается.

— У нас много врагов, Ваше Императорское Высочество, — изобразил обиду Гинцбург. — Сами понимаете — мы жиды.

— Нобели тоже жиды, однако их рабочие живут как у Христа за пазухой, — не проникся я. — Я подданых на сорта не делю, и точно таких же, честных и стойких молодых людей отправил на заработки на вообще все крупные золотодобывающие предприятия. В подавляющем их большинстве картина столь же прискорбная. При этом, заметьте, все ссылаются на большие накладные расходы на содержание рабочих. Но вам в этой ситуации, как ни крути, хуже — те-то православные в основном, а вы — жид. Когда рабочие устанут терпеть, и ваши прииски погрузятся в забастовки и бунт, Империя вам не поможет — мне не нужна слава человека, который расстреливает отчаявшихся русских людей ради уменьшения «издержек» чудовищно богатого барона-жида. Вместо подавления бунта вы получите очень придирчивую комиссию и вереницу судов.

Пожевав губами, Гораций принял единственно верное решение:

— Я немедленно распоряжусь навести на наших приисках порядок, Ваше Императорское Высочество. Полагаю, до меня добирались не совсем верные сведения о положении дел в тех далеких краях. Озвученные вами фрагменты доклада совершенно ужасны, и я пойду на любые издержки, дабы создать для рабочих достойные подданных Российской Империи условия.

Сигнал принят — если не наведешь порядок, отожму твои прииски. И я ведь отожму — не напрямую, а аккуратно, через введение внешнего контроля и урезание выплат Гинцбургам.

— Иного решения от славного преданностью Империи представителя семейства Гинцбургов я и не ожидал, — улыбнулся я.

В кабинет вернулся несколько пропотевший от пробежки Петр Николаевич с листочками в руке:

— Вот, Ваше Императорское Высочество, извольте ознакомиться, — с поклоном положил он филькину грамотку на стол.

Я пробежал глазами — ага, не к чему докопаться, тупо образцово-показательные прииски. Вынув из папки доклад посвежее, за июль-август, я вручил его директору департамента:

— Ознакомьтесь и вы, Петр Николаевич.

Ознакомившись, Дурново пропотел еще сильнее и наконец-то осознал, что подарки от Гинцбургов карьеры не стоят:

— Как это понимать, Гораций Осипович?

— Виноват, Ваше Высокопревосходительство, — послушно поклонился Гинцбург. — Я клянусь в кратчайшие сроки наказать виновных и навести порядок на приисках!

— Кругом лжецы, Ваше Императорское Высочество, — пожаловался мне на подчиненных Петр Николаевич. — Автор этого вранья, — брезгливо указал на свои бумажки. — Немедленно отправится под суд!

— Не сомневаюсь, Петр Николаевич, — кивнул я. — Но мы, полагаю, отвлеклись от основной цели вашего визита, Гораций Осипович. Что у вас?

— Третьего дня я имел беседу с Его Высокопревосходительством министром финансов о делах нашего семейного банка. Недавний пересмотр условий кредитования привел к некоторым убыткам, и я просил Ивана Алексеевича о казенном кредите, дабы мы могли поправить дела, а наши уважаемые вкладчики не потерпели неудобств. Его Высокопревосходительство рекомендовали мне обратиться с эти вопросом к вам, Ваше Императорское Высочество.

Министр хорош — держит нос по ветру и таким вот нехитрым способом решил меня «прощупать», дабы использовать мои действия для выработки собственной линии поведения. Вокруг меня сплошные хитрецы и интриганы!

— Удивительно, — признался я. — Ваши прииски убыточны, однако вы продолжаете скупать земли в тех краях. Ваш банк убыточен, но вы продолжаете кредитовать людей и собственные прииски. Либо вы, Гораций Осипович, извините за прямоту, стремящийся к разорению кретин, либо ведете игру на грани мошенничества, итогом которой станет ничем необъяснимый рост доходов с приисков. Полагаю, он возникнет в тот момент, когда вы выдавите мелких конкурентов с бассейна Лены и привлечете заграничных партнеров.

— Ваше Имп…

— Я не закончил, — поднял я бровь на попытавшегося перебить директора полиции. — Обе мои версии имеют право на жизнь, но первую, как оскорбительную, мы отбросим. Вторая для вас, однако, вреднее, ибо выставляет вас чудовищного масштаба наглецом. Вы пришли ко мне просить оплаты ваших мутных делишек за счет казны. Вы соврали мне о положении рабочих на приисках, сославшись на незнание. Таким образом, я нахожу ваше деловую этику никчемной, а самого вас, Гораций, совершеннейшим наглецом. Я желаю видеть отечественный бизнес социально ответственным, а его методы — исключительно рыночными. С точки зрения рынка поддерживать убыточный банк, принадлежащий лицу, которое кредитует свои, столь же убыточные делишки, является нецелесообразным. Я даю вам два года на упорядочивание дел. Ежели к сентябрю 1893 года банк и прииски продолжат терпеть убытки, мне придется позаботиться о введении внешнего управления. Альтернативой является процедура банкротства с непременным возмещением убытков пострадавшим из личных средств семьи баронов Гинцбургов — именно такое решение вынесет суд. Вы поняли, Гораций?

Отчество опускаем за утратой визави Высочайшего уважения. Дурново сидел с отражением на померкшем лице классического вопроса «зачем я связался с жидом?», а не менее грустный барон уныло ответил:

— Так точно, Ваше Императорское Высочество. Благодарю вас за щедрый срок на наведение порядка в делах. У Гинцбургов бывали непростые времена, но вы совершенно правы — диктуемые рынком условия не позволяют Империи помочь нам. Благодарю вас за то, что указали мне на эту ускользнувшую от моего скудного ума очевидность.

Поюродствуй, да.

— В таком случае желаю вам коммерческой удачи, — улыбнулся я ему. — И надеюсь через два года встретиться с вами снова в совсем другом антураже. Например, вручая вам собственными руками планирующийся к скорому учреждению орден «За образцовое ведение коммерческих дел».

Мал пряник по сравнению с кнутом, почти неощутим, но Гораций посыл понял правильно — я не против дать ему шанс начать жить и работать по-новому. Одного его вранья в этом кабинете и докладов моих шпионов в принципе хватает, чтобы пустить Гинцбургов по миру на совершенно законных даже при отсутствии трудового кодекса основаниях, и это понять Гораций тоже способен.

— До свидания, Ваше Императорское Высочество, — поднявшись со стула, поклонился банкир.

Дурново поднялся следом, поклонился, и я не удержался от удовольствия одернуть его в последний момент:

— А вас, Петр Николаевич, я попрошу остаться.

Для очень вежливой и мягкой порки — Дурново все-таки старинный дворянский род.

Загрузка...