"Фантастика 2026-75". Компиляция. Книги 1-24

Глава 1

Четвертое сияние Маат. Год 3 восстановления священного порядка. Месяц шестой. Город Иктис, земли думнониев. В настоящее время — деревушка Маунт Баттен, окрестности г. Плимут. Корнуолл.

Цена успеха — одиночество и всеобщая зависть. Именно поэтому, когда ты навсегда уходишь из родных земель, то волей неволей запомнишь этот день до конца жизни. Провожать меня пришли все, и равнодушных там не было. Кто-то совершенно искренне горевал, а кто-то так же искренне радовался. Слишком многим я стал занозой в заднице. Потому-то на поле у подножия холма, где раскинулась крепость родного Кабиллонума, собралось множество людей, жадно разглядывавших наш немалый караван.

Я забрал сотню подготовленной за год пехоты и половину стрелков. А еще со мной к страшному неудовольствию брата Даго попросились больше двух сотен конных амбактов. Почти полтысячи человек с пушками, ружьями и пистолетами, примерно у каждого третьего всадника. Это все, что успели сделать за девять месяцев усилиями целого рода. Страшная силища для наших мест, почти бескомпромиссная. Лишь крупные племена могут встать у нас на пути. Только они не встанут. За весну мы договорились о свободном проходе, принесли положенные клятвы и дали заложников. Дукариос лично пообещал, что мое немалое войско пройдет по чужой земле, даже не помяв травы. Так оно и вышло.

Еще одним новым знанием стало то, что здесь от моих грандиозных планов никому никакой радости нет. Зыбкий мир, царивший в Кельтике, оказался пронизан множеством тончайших нитей коммерческих связей, где уже все было схвачено столетия назад. Торговлю оловом держали венеты и осисмии из Арморики, более знакомой мне как полуостров Бретань. А поставки в Кент контролировали морины, сидевшие в самой узкой точке Ла-Манша, аккурат в районе будущего Кале. Торговлей с Альбионом кормилось множество племен, такие как менапы, калеты, битуриги и часть аквитанов. И даже паризии, торчавшие на своем островке в центре Сены, имели с транзита и речных перевозок драхму-другую. Будущие парижане — это прежде всего лодочники.

Всю эту кухню мне на пальцах разложил Спури совместно с Дукариосом, после чего мы пришли к выводу, что нанимать корабли у земляков станет самоубийственным решением. Или сольют информацию за море, или попросту утопят по дороге. Флот у тех же венетов сильный, а основное занятие этого племени — пиратство. Торгуют они только с теми, кого не смогли ограбить. Именно поэтому мы и пошли в поход на кораблях, которые пригнал Спури. Нас повезут голодные купцы из Тартесса, которым пообещали разовый, но очень сладкий контракт на олово. Своего олова в Испании уже лет двести как нет в товарном объеме, а потому Думнония, нищие задворки мира, имеет для этого самого мира критическое значение.

В наше время рынок олова — это ого-го, всех за горло взять можно. Монополия — страшная штука, обоюдоострая, как меч. Чуть ошибся, и на тебя набросились со всех сторон, словно собаки на вепря. Но если сделать правильно, результат превзойдет все ожидания. Я ведь не случайно пошел с войском именно сюда, а не в благодатную страну Кантваре, будущее графство Кент. Корнуолл лежит на отшибе, окруженный океаном с трех сторон. И это последнее место, где я хотел бы встретить свою старость.

Море, ещё недавно бывшее неспокойным, теперь тяжело дышит крупной зыбью, накатывая на пологий берег длинными, ленивыми валами. Сероватое небо низко висит над Оловянным краем, как будто собираясь полить его обычным в любую пору корнуолльским дождичком. Погода тут всегда дрянь. Постоянные соленые ветры, прохладное лето, слякотная зима и вечно плачущее небо.

Первые три плоскодонных транспорта уже уткнулись носом в песок. Кормчий Критогнат, моряк из Тартесса, проведший эти корабли через Бискайский залив, сплюнул за борт. Его дело сделано. Теперь дело вон тех, на палубе.

— Давай! — рявкнул я.

Сходни, широкие дубовые доски с набитыми поперёк рейками, с грохотом рухнули на прибрежную гальку, едва не спружинив обратно. По ним, переваливаясь, уже бежали пехотинцы — пикинеры в кольчугах, с длинными пиками наперевес. Они рассыпались веером по пляжу, прикрывая высадку. Но главное происходило на палубе.

— Заводи! Заводи, медвежья твоя голова! — орал конюший, пиная подвернувшего под руку помощника.

Коней спускали по одному, накрутив на руку хвосты и накинув на глаза попоны, чтобы не видели этой качки и этой воды. Первый жеребец, могучий, как дикий тур, почуял под копытами неустойчивую доску и замер. Его глаза налились кровью, ноздри раздувались, втягивая незнакомый запах водорослей, соли и чужой земли. Он взвился на дыбы, едва не сбросив двух держащих его конюхов в море.

— Тпрру-у-у, тпрру, мой хороший… — закудахтал конюх, хватая коня за узду и с силой дёргая вниз. — Не бойся, не бойся, глупая ты зверюга… Там земля, твёрдая земля…

Конь дрожал мелкой дрожью, его подковы скребли по дереву, высекая щепки. Волны били в корму, заставляя корабль покачиваться, и от этого дрожь передавалась животным, стоявшим на открытой палубе. Ржание началось такое, что, казалось, его слышно на той стороне пролива. Хорошо, люди опытные подсказали, и коней привязали широкими ремнями, иначе беда-а… Не готовы наши кони к морским путешествиям.

Наконец, уступая силе и привычке повиноваться, жеребец сделал шаг. Копыто глухо стукнуло по сходням, потом второе, третье… Он пошёл. Толчок — и он уже по брюхо в воде у самого берега. Ещё рывок — и его подковы вцепились в песок. Конь мотнул головой, едва не вырвав повод, и галопом, разбрасывая гальку, взлетел на дюну, где и замер, тяжело дыша и косясь на море. Он фыркнул и заржал коротко, успокаивая остальных.

Следом вели вороного. Этот был умнее или трусливее — он упирался всеми четырьмя копытами, приседая на задние ноги. Двое воинов лупили его плашмя по крупу, двое спереди тянули за уздечку. Конь визжал по лошадиному тонко и не хотел идти нипочем.

— Тяни! Сильней тяни! — орал конюх, перекрывая шум прибоя.

Наконец, вороной не выдержал, прыгнул вперёд, едва не сбив с ног воинов, и, пролетев по сходням, как птица, рухнул в воду, подняв тучу брызг. Он тоже зафыркал, покосился обиженно на людей и с подозрением начал нюхать воздух. Он не понимал, зачем его притащили из райских земель Эдуйи в эту слякотную глушь.

На берегу уже строились воины. Длинные пики, выше человеческого роста в два раза, торчали частоколом, готовые встретить любого, кто рискнёт напасть на высаживающихся. Парни стояли неподвижно, жадно вглядываясь в думнонский городок, взобравшийся на серые скалы. Следом за конями потащили поклажу — тюки с одеялами, мешки с зерном, связки запасных пик и прочее добро. Это не последний рейс. Кораблей у меня всего десять, а одних лошадей четыреста голов. Именно поэтому первой пошла пехота. Она закрепится здесь, а уж потом сюда приплывут остальные. Чего у Думнонии не отнять — трава тут отменная, что совершенно неудивительно при таком количестве дождей. Она высокая, сочная и густая. Самое то, что нужно для конницы.

Я спрыгнул с борта прямо в воду и, не обращая внимания на холод, тяжёлой походкой побрел к берегу. Искупаться в море нечего и думать. Градусов четырнадцать от силы. Самое драгоценное, что есть у мужчины, сжалось до размеров желудя и взмолилось о пощаде.

— Агис! — скомандовал я. — Пушки разворачивайте! Стрелков вперед!

— Есть! — рявкнул тот и дунул в свисток. В армии Талассии таких не было, а я ввел. Ему и десятникам новая затея очень понравилась. Особенно здесь, рядом с шумящим морем и волнами, бьющими о камень день и ночь. Никакого горла не хватит, чтобы перекричать это буйство природы.

Две сотни человек превратились в муравьев, готовясь к бою. Иктис — главный порт на юге Альбиона. Именно отсюда везут олово во все концы цивилизованного мира. Крепостных стен здесь нет. Узкий мыс отделен от прочей суши двумя рядами валов, увенчанных частоколом, а за ними — высоченная скала, практически еще один афинский акрополь. Ее склоны отвесно обрываются в море, и именно там, наверху, живет корриг, глава здешнего клана, подчиняющийся риксу.

Вроде бы ерунда, но для Альбиона, где до сих пор воюют на колесницах, и такое немудреное укрепление считается неприступной твердыней. Я готов свои портки съесть, если к риксу уже не послали гонцов за подмогой. Я вижу дрожь кустов на окрестных холмах и скоро задымлюсь от десятка взглядов, которые изучают нас с недружелюбным вниманием. Еще бы! Убогая крепостца думнонов, откуда они торгуют оловом, находится прямо передо мной. Мегаполис, блин. Тут человек пятьсот проживает, а то и все пятьсот пятьдесят. И все, кто может носить оружие, уже залез на вал, оглашая окрестности грозными воплями.

— Два ядром, два картечью! — скомандовал я, и пушкари привычно засуетились около орудий. Все пройдет как всегда. Обкатано на арвернах.

— Огонь! — крикнул я, и первая пушка ударила выстрелом по ушам, пробив ворота насквозь.

— Огонь! — снова крикнул я, и второй выстрел снес воротину, которая грустно хрустнула и повисла, своим унылым видом предвещая скорую атаку бриттов.

— Приготовиться! — рявкнул Агис.

Стрелки, вставшие первым рядом, зарядили штуцера и аркебузы, а мальчишки-пикинеры до боли сжали пальцами толстые древки своих копий. Гоняли их нещадно девять месяцев, снимая стружку вместе с мясом. За это время родить можно, поэтому я надеюсь, что из них получилось что-то путное. Агис вот божился, что они готовы. Ну, что же, посмотрим. Осталось немного. Вот-вот бестолковой толпой повалят думноны и попытаются нас опрокинуть. В добрый путь. Ждемс…

— Идут! Сначала картечь! Потом стрелки! Один залп, отход, перезарядка! Потом пикинеры!

О! Да их даже больше, чем нас. Надо же! Они церемонно строятся напротив, выравнивая ряды. Отважные воины трясут щитами и копьями, орут что-то оскорбительное. Их язык вполне понятен, лишь кое-какие звуки режут ухо. Кто мы там в понимании этих достойнейших людей, без пяти минут покойников? Подлые трусы, не желающие провести честную осаду, сопляки, которым настоящие воины сейчас надерут задницы, и любители мужчин в качестве женщин. Так они нас назвали, обидев меня до глубины души. Я, вообще-то, муж и отец. И судя по округлившейся талии Эпоны, скоро им стану во второй раз.

— Огонь! — скомандовал я, и по рядам бриттов словно смертельный ураган прошел. Картечь пробила две широкие просеки, а залп из ружей довершил начатое. Без малого половина врагов просто повалилась наземь, как будто скошенная косой.

Длинный свисток. Мальчишки, из которых еще ни один бриться не начал, опустили пики и пошли, мерно печатая шаг. А ведь это страшно. Страшно до дрожи в коленях, хоть я и рядом иду. Думноны, которые пытаются спешно собрать строй, бледнеют на глазах, смыкая щиты над телами павших товарищей. Они внезапно понимают, что их копья двое короче, и что в лицо каждого из них смотрит три наконечника сразу.

— Первый ряд, бедро рази! — крикнули десятники. — Второй ряд! Лицо!

Боя не получилось. Думнонов смели одним ударом, раня в ноги, разрывая наконечниками щеки, пронзая грудь и плечи, стоило им лишь открыться. Бритты не умеют сопротивляться закованным в сталь шеренгам. Откуда такая роскошь? Безумная добыча, взятая у арвернов, потрачена на железо и работу кузнецов. Не вся, конечно, но обрядить сто человек в шлемы и кольчуги… Для этого мне пришлось тряхнуть мошной. Хорошо, что после внепланового получения наследства я стал довольно богат.

Кое-кто еще сопротивляется, но стрелки уже перезарядились, и это все решило. Захлопали выстрелы, и совсем скоро мы поднялись по узкой тропе на вершину скалы, где уже собрались купцы и мастера, вставшие на колени. Воинскую знать этого городка мы перебили всю, а я за весь бой даже не обнажил меча. М-да… Кажется, я начинаю понимать брата Даго. Совсем другая война началась. И все эти кланы, роды и племена скоро закончатся, сметенные свинцовым вихрем перемен.

— Чего ты хочешь, благородный Бренн? — спросили меня купцы и мастера, которых почему-то не стали убивать. И жен их никто не тронул, и дома не сжег. Люди данному факту удивлялись как бы не больше, чем молниеносному разгрому родового ополчения.

— Я пришел взять эту землю под свою руку, — сказал я. — Всю, что южнее Тамесы.

— Однако, — крякнули старейшины. — Широко шагаешь, благородный… рикс?

— Теарх, — поправил я. — Моя власть происходит не от людей, а от Единого бога, Отца Всего. Никаких риксов в моей земле больше не будет. Обращаться ко мне следует словом «игемон». Скоро еще конница подойдет, и я двину отсюда прямо на Каэр Эксе(1).

— Думаем, наш вождь Луорнис придет даже раньше, — невесело хмыкнули они.

— Пусть приходит, — пожал я плечами. — Встретим.

— Мы много слышали о тебе… игемон, — осторожно произнес один из купцов, носивший имя Мадауг, счастливый. — Странные слухи идут с той стороны моря, один другого чуднее. Одни говорят, что ты друид, другие, что ты воин.

— Правильно говорят. Я воин, который служит богам, — кивнул я, с тоской разглядывая убогую деревенскую обстановку. Высокая кровля, крытая дранкой, закопченные стропила и дыра под стрехой, куда лениво, словно нехотя выходит едкий дым очага.

— И ты умеешь прорицать? — с детской непосредственностью раскрыли они рты.

— Боги нечасто балуют меня откровениями, — усмехнулся я. — Но одним из них я могу поделиться с вами. Хотите?

— Ы-ы-ы! — затрясли они бородами.

Они хотели. Так хотели, что едва не забыли, что я вообще-то их грабить пришел.

— Тогда слушайте, почтенные, — сказал я. — Боги говорят следующее: старые времена миновали. Пришли новые силы и новые люди. Тот, кто сделает верный выбор, тот будет жить. Его мошна наполнится серебром, а стада прирастут. Тот, кто в своем выборе ошибется, либо погибнет, либо убежит на чужбину, лишившись всего.

— А как понять, какой выбор верный? — загипнотизированные старейшины проглотили тугую слюну.

— Нужно следить за знаками, которые посылают нам боги, — с важным видом пояснил я. — Например, знак первый: тот, кто побеждает, тот и угоден богам. Его и надо держаться. Знамение второе: тот, кто проиграл, от того нужно бежать подальше, потому что боги лишили его своей милости. И знамение третье: тот рикс, что принесет на эту землю Маат, истину, порядок и справедливость, тот принесет спокойную, сытую жизнь. Вы хотите жить спокойно и сыто, почтенные?

— Хотим, знамо дело, — охотно закивали они.

— Тогда следите за знамениями, — пояснил я. — Боги открыли мне, что рикс думнонов Луорнис выступит против меня, проиграет сражение и погибнет в нем.

— Ага, — глубокомысленно кивнули старейшины. — Тогда принесем жертву богам, чтобы наши победили.

Я не стал уточнять, кого именно они считают своими, но по всему было видно, что свой для них будет тот, кто в будущей битве осилит. Примитивное восприятие американского понятия «лузер» этим людям хорошо знакомо. Извилистыми путями сознания оно скакнуло из язычества в кальвинизм, а оттуда прямиком к Максу Веберу с его протестантской этикой. Мы, кельты, по тем же волчьим законам живем. Наш девиз: слаб — сдохни.

— Теперь поговорим о делах, почтенные, — перевел я разговор в практическую плоскость. — У меня войско, мне его кормить нужно. Все, что в городе лежит и для продажи сложено, я себе заберу. Воины добычу должны получить. Если вы не хотите, чтобы я по вашим деревням сам прошел, обеспечьте моих парней зерном — три мины в день на человека. Их пока немного, но скоро подойдет конница.

— Придется пояса затянуть, — поморщились старейшины. — Но лучше так, чем твои люди придут и возьмут все сами. Ты ведь тогда нам ни коровы, ни овцы не оставишь. Согласны мы. Пошлем гонцов по деревням, рыбу будем ловить.

— Рикс Луорнис придет в ярость, — вздохнул счастливчик Мадауг. — Двадцать два таланта олова в слитках! По сто драхм за талант!

Триста, — подумал я. — Триста драхм за талант. Триста пятьдесят оно стоит в Сиракузах. Пусть купцы умерят аппетиты, а казна приготовится открыть свою мошну пошире. Все равно олова в этом мире очень мало. Бретань и Думнония. Что-то мне подсказывает, что мы с братьями за морем договоримся. И вообще, я вскорости жду делегацию пизанцев, которые возьмут роль посредника на себя. А всех остальных, кроме родичей, вежливо проводим. Я дам пизанцам олово, а они мне селитру, мастеров и ружья. А вот купцам его величества Клеона II мы покажем полруки. Долой финансовую эксплуатацию окраин! Копите деньги, нищеброды.

Всего этого я им не сказал, зато сказал совершенно другое.

— Мы, уважаемые, будем теперь единого бога чтить, Отца всего. Он и есть все те боги, которым вы поклоняетесь. Хотите с главным богом говорить напрямую, а не с его отражениями?

— Да, лишним не будет, — почесали затылки уважаемые люди.

— Тогда повторяйте за мной, — произнес я. — Я чту Маат, священный Порядок, основу жизни. Я чту своего государя, ибо его власть от богов. Я чту высших, ибо они достойны. Я чту предков и улучшаю сделанное ими. Моя добродетель — безупречность во всем, что я делаю. Служение — мой священный долг. Я не жду за него награды, но она ждет меня на небесах.

1 Город Карекс или Каэр Эксе — «город на реке Экс», современный Эксетер.

Глава 2

Рикс думнонов Луорнис, как и полагается настоящему кельту, был отважен до безумия и настолько же бестолков. Он поступил так же, как поступал в случае нападения врага его отец, а до отца — дед. Он дал мне собрать силы в Иктисе, потому что сам собирал войско со всей Думнонии, запершись в крепости. Дело это небыстрое, ведь длинный, как кишка полуостров не слишком удобен для конного гонца. Эстафета тут неизвестна, а потому, пока всадник доскакал до первых родов, я уже стоял под стенами крепости Каэр Эксе, к которой мое войско добиралось целых четыре дня. Это же Альбион, тут все рядом.

Я разглядываю окруженный концентрическими валами городок, а вместе со мной его разглядывают трое ближайших моих людей. Агис, командовавший пехотой, Бойд, которому я отдал стрелков, и друг Акко, который, к моему величайшему изумлению, взял сотню всадников и тоже оставил свой род, приведя в неменьшее удивление собственного отца и младшего брата, не рассчитывавшего на подобную удачу. Теперь у меня триста человек разнокалиберной конницы. От одетых в кольчуги и шлемы тяжелых кавалеристов до легких гусар с саблями, пистолетами и пиками. Прибыл Акко без предупреждения и при всем честном народе принес мне присягу как царю. Он смог меня удивить своей прозорливостью. Понимает ведь, что, присягнув мне первым из всей кельтской знати, получит больше всех и быстрее всех. Он куда умнее остальных, хоть и не любит хвастать за кубком вина. Он молчит, слушает и постоянно кумекает, пытаясь понять, с какой стороны у бутерброда масло. По всей видимости, он знает это не хуже меня, а еще он понимает, что его земли граничат с Арвернией. Не надо быть гением, чтобы понять, куда легионы нанесут свой первый удар. Как бы ни пошла война, от владений его рода останется только пепел. Он тоже ищет убежища для своих близких.

— Итак, благородные, — произнес я, а трое моих собеседника одновременно вздрогнули и переглянулись. — План обычный: разносим ворота, расстреливаем думнонов, которые пойдут на вылазку, а потом пускаем пикинеров. Все, как всегда.

— Понятно, господин, — кивнул Бойд. — Только не благородный я. Амбакт рода, слуга твой. Или ты забыл?

— Когда город возьмем, — отмахнулся я, — я тебе сам ожерелье эвпатрида на шею повешу.

— А разве ты можешь? — выпучил глаза Акко.

— А кто мне запретит? — усмехнулся я. — Ванакс Клеон? Так он далеко, а я потомок богов и царей. Мне ванакс не указ. Мы с ним от одного предка род ведем.

— Ясно, — ошалело пробормотал Акко, на лице которого появился какой-то непонятный мне жадный интерес. — И герб можешь дать?

— Думаю, когда все земли, что хотим, под себя заберем, то и гербы можно будет раздать, — ответил я подумав. — Нам ведь новая знать понадобится, Акко. Не будет здесь покоя, пока старые владыки на своей земле сидят. Придется все роды всадников или с земли согнать, или перебить. А крестьянам все равно, кому оброк платить, лишь бы не грабили. Пошумят и затихнут.

— Господин! Господин!

Всадник спешно спрыгнул с коня и приложил руку к сердцу.

— Там рикс тебя на бой вызывает.

— Да ладно! — усмехнулся я, не веря своей удаче. — Вот ведь дурак.

Глупость, конечно, но идти нужно. Только Агис смотрит на меня неодобрительно, в Талассии такие поединки запрещены уставом. Тут все немного иначе. Отказ от боя означает мгновенное исчезновение авторитета вождя. Трус не может вести войско, и править он тоже не сможет. Ему просто не станут подчиняться.

— Передай ему, — сказал я гонцу, — что бьемся через час. Ты его видел? Он здоровый хоть?

— Чистый медведь, господин, — всадник оскалился, радуясь тому, какая знатная добыча меня ждет. Он и секунды не сомневается в моей победе. Мне бы его уверенность.

Рикс меня уже ждал. Он понятия не имеет, что такое час. Это знание ему без надобности. Время тут измеряют в образах. Могут сказать что-то вроде: столько, сколько горит костер, или пока не вскипит вода в котле, или пока корова не дойдет да пастбища. Или же: столько, сколько нужно старухе Эге, чтобы спеть песню на похоронах. Счастливые тут живут люди, крайне неспешные и обстоятельные. А еще невежественные до невозможности, кичливые и громогласные. Любят приврать и прихвастнуть, особенно когда выпьют. И да, выпить они тоже любят.

— А, вот он ты! — заревел повелитель этих мест, потрясая копьем. — Выходи биться, мальчишка! Я тебе кровь пущу! Я тебя на куски порежу!

— А когда я тебя убью, что будет? — спокойно спросил я его.

— Как это? — растерялся он. — Ты это о чем?

— Я сюда пришел, чтобы твою землю завоевать, — медленно, как недоразвитому ребенку, пояснил я. — Если победа моя будет, я твоей землей по праву владею. Так ведь?

— Да с чего бы это? — он даже обиделся. — У меня брат есть и сыновья. Дальше воевать будем.

— Проваливай отсюда, дурак деревенский, — махнул я рукой. — Спрячься в свою нору и жди, когда я тебя оттуда выковырну, как улитку из раковины. Я возьму твою жену и дочерей, а сыновей сделаю евнухами. Они мне прислуживать будут.

— Иди сюда! — ревел Луорнис. — Я тебе сердце вырежу!

— Ставка на этот бой — твоя земля, — припечатал я. — Если боги мне благоволят, я забираю эту землю и этот город, а твою семью отпускаю на все четыре стороны. Если победа твоя, то мои люди уводят войско. Ну? Будешь биться или струсил, жирный хряк?

— Кто струсил? — заревел рикс. — Я струсил? Я тебя не боюсь! На куски тебя…

Он начал повторяться, мне уже становится скучно, а за спиной строится войско для битвы и раздаются свистки десятников. Людей у рикса примерно столько же, сколько и у меня, но у меня-то есть ружья и пушки. А у него из дальнобоя только луки и пращи. В прямом столкновении его роду конец. Если Луорнис не полный дурак, то он это понимает. Он уже знает, как взяли Иктис.

— Согласен я! — крикнул рикс, наконец.

— Выводи сюда лучших людей и клянись своими богами, — сказал я. — А они пусть поклянутся, что исполнят твою волю.

Из города вышло человек двадцать мужиков в зеленых плащах и с золотыми гривнами на шеях. Тут явно не бедствуют, видимо, торговля медью и оловом способствует благосостоянию. Тонкая ткань рубах, явно привезенная из Талассии, нарядные воинские пояса, покрытые чеканными пластинами, золотые рукояти мечей и кинжалов, все это притягивает жадные взгляды воинов. Рикс громко поклялся, призвав в свидетели бога Суцелла, и его подданные неохотно кивнули. В свою очередь и я сделал то же самое.

— Ну, сопляк, пошли, — сплюнул рикс и встал у ворот, похожий на стальную башню. Позолоченный шлем, раскрашенный овальный щит, пояс, покрытый чеканными пластинами, и длинный меч. Я взял алебарду. Зря я с ней столько потел, что ли…

Трава по щиколотку, густая и сочная, нежно шелестит под ногами. Солнце встало в зенит, сегодня почти жарко. Непривычная погода для этих мест. Я перехватил алебарду поудобней и поплевал на ладони. Древко огромного топора гладкое, отполированное до блеска.

Луорнис стоит шагах в десяти. Пояс у него такой, что глаза режет. Золотые бляхи, чеканка, звериные морды. Шлем новый, с позолотой по краю, алый гребень из конского волоса вызывающе торчит вверх. Его явно привезли из Сиракуз, а потом уже здесь украсили. Кольчуга сверкает на солнце, как рыбья чешуя. Только что из кузницы, небось. Ни одной ржавой петли. А, может, песочком почистили в честь праздника.

— Ну что, мальчик, — зычным голосом произнес он. — Ты еще можешь сдаться. Я не стану тебя догонять. Только оружие заберу. И голову тебе побрею. Согласен?

Я молчу, переступая с ноги на ногу и приминая траву толстой подошвой.

— Смотри, — он вытаскивает меч из ножен. Отделанная золотом рукоять блестит, скалится волчьей головой. — Это скоро тебе в печень войдет.

Луорнис ждет, что я отвечу, но тщетно. Я внимательно слежу за ним, он ведь не зря заговаривает мне зубы. Он втыкает меч в землю, а сам, лихо крутанувшись, бросает в меня копье. Я ждал этого и быстро ушел в сторону. Смерть прошелестела совсем рядом, а рикс уже бросился на меня. Он опытен. Он не бежит, сбивая дыхание, но движется быстро и плавно, широкими шагами. Меч держит у правого бока, острием к земле. Хочет достать снизу, ударив под дых так, чтобы острие высунулось между лопаток. Луорнис позер, и любит убивать напоказ. Когда до меня остается два шага, он делает выпад, длинный и злой. Острие летит мне в живот. Луорнис не рубит, колет, и это стало для меня немалым удивлением. Он явно чему-то учился.

Я убираю корпус, одновременно опускаю алебарду вниз и чуть влево. Не бью — просто увожу лезвие в сторону. Луорнис проваливается, а я уже крутанул алебарду и целю в его бок подтоком, пока он проносится мимо. Железный реагирует тут же, и наконечник врезается в щит. Луорнис зло сопит и неожиданно резво отскакивает в сторону.

— Шустрый, — он щурит глаза под золотым ободком шлема.

— Не жалуюсь, — усмехнулся я. — Чего стоишь, хряк? Устал?

Рикс пробует зайти с другой стороны. Теперь он идет, пригнувшись, меч почти по траве волочит. Наверное, хочет подсечь ноги. Я делаю шаг назад, еще шаг — он наступает, не дает разорвать дистанцию.

Тогда я резко ухожу вправо и бью острием алебарды, прямо в его подвернувшееся плечо. Он едва успевает подставить щит. Острие вязнет в крепком дереве, но я смог его вытащить и отойти. Замах топором. Он отбивает мое древко в сторону и сразу рубит по руке, по левой, что держит алебарду сверху. Почти достал… почти… Он злится. Видно, как краснеет под шлемом.

Еще одна атака. Теперь он не мудрит — просто прет вперед и рубит часто, как дрова колет. Сверху, сбоку, снизу. Я отбиваю лезвием, отступаю, снова отбиваю. Раз, другой, третий. Древко звенит, но держит. Я все еще свеж, а он рубит, вкладывая всю свою мощь в каждый удар. Меч длинный и тяжелый, под его бычью силу. От его ударов у меня руки немеют, приходится уходить в сторону, подставлять древко под углом. Он наседает. Еще шаг назад, еще. Я уже у края поля, и тогда я перестаю отступать.

Его щит я разбиваю в три удара. Он с рычанием отбрасывает в сторону ставшей ненужной деревяшку, а сам еще сильнее машет мечом, превращаясь в лопасть вертолета. Если я попаду под его замах, мне конец, шансов уцелеть у меня нет. На его очередной удар сверху я не подставляю древко — я шагаю вперед и влево, пропуская клинок мимо правого плеча, и одновременно бью его плашмя по шлему. Не лезвием, а плоской стороной, со всей дури. Я не успел развернуть алебарду. Ну, хоть так.

Бам-м!

Шлем у него хороший, держит, но голова внутри не железная. Он мотнул башкой, шагнул назад, теряя темп. Я сразу бью острием в лицо. Он отбивает мечом, но поздно, железный шип рвет ему щеку чуть ниже глаза. Кровь брызнула сразу, заливая шею и грудь.

— Ах ты ж… — рычит он и лезет снова. Луорнис в бешенстве. Он уже ведет бой не думая, он просто машет мечом как мельница. Я жду, когда он замахнется особенно широко и застынет на короткое мгновение. Вот! Сейчас! Как только его меч пошел вверх, я завожу крюк алебарды под его колено. Поймал и рванул на себя. Меч вылетает у него из руки, а сам рикс с грохотом падает в траву. Луорнис смотрит на пустую руку, потом на меня. В его глазах плещется неверие в происходящее.

— На колени, — говорю я ему, но он не сдается.

Впрочем, я его в плен и не собирался брать. Я всадил острие в траву, но его там уже не было. Луорнис перекатился в сторону и вскочил на ноги. Он не успевает поднять меч, а потому бросается на меня с голыми руками. Хочет схватиться за древко и вырвать. А ведь он может, силищи ему не занимать. Я отшагиваю назад, резко выкручиваю древко, выворачивая ему кисть, а потом провожу укол. Лезвие входит ему в горло, прямо над кольчужным воротом, ниже подбородка. Тихо вошло, с легким всхлипом, только железные кольца звякнули.

Луорнис замер. Руки на древке разжались сами. Он смотрит на меня, и в глазах уже ничего нет, только удивление. Потом его ноги подкосились, и он осел в траву, как мешок с зерном. Алебарда выскользнула из горла, а кровь пошла быстро, заливая блестящее железо кольчуги и багрово-черными каплями орошая траву.

Я стою, смотрю на него и вижу, как глаза затягивает пелена смерти.

— Вот и все, — говорю я и поворачиваюсь к ревущему от восторга войску. — Оружие и доспех в обоз, тело отдать семье. Пусть похоронят, он честно бился.

— А нам теперь что делать? — растерянно смотрели на меня лучшие люди города на реке Окс.

— Времени вам до заката, — сказал я. — Или даете клятву верности, как мои амбакты, или проваливайте на все четыре стороны. Уходите, я вас не трону.

— Мы, пожалуй, уйдем, — недобро взглянули они на меня.

— Вам путь чист, — ответил я. — Мастера остаются здесь. Зерно, шерсть, скот, золото, серебро, свинец, железо и олово остаются тоже.

— А нам что оставишь? — свирепо сопели думноны.

— Жизнь оставлю, — усмехнулся я. — Мало? Если мало, берите меч и становитесь против меня. Не хотите? Тогда проваливайте, здесь теперь все мое. Боги так рассудили.

Спури Арнтала Витини вздрогнул, услышав требовательный стук в дверь. Опытное ухо менялы различало все оттенки стука. Стук вдовы, которой не хватает денег, чтобы накормить голодных детей, сильно отличается от стука купца, ухватившего контракт на поставку котелков для нового легиона. Но это не вдова и не купец. И наряд стражи, который пришел спросить о шуме в соседнем доме, тоже стучит не так. Да и подгулявший эвпатрид, заливший глаза крепким пойлом, иначе ищет приключений на свою знатную задницу. В этом стуке Спури услышал власть, необоримую уверенность в своих силах и полнейшее презрение к нему, богатейшему меняле. За дверью стоит какая-нибудь чиновная мелочь, которую окружает ореол могущества самого ванакса Клеона. И с этим шутить нельзя.

Молодой государь после взрыва порохового завода просто озверел. Следствие шло с такой свирепостью, что восток Сикании вычистили от разбойников, браконьеров и беглых илотов полностью. Кто-то из этой мрази разжег костер в лесу, а от него огонь перекинулся на предприятие, снабжавшее порохом легионы Вечной Автократории много лет. Сотни крестов украшали обочины дорог, да только никакого проку от этого не было. В огне погибло множество мастеров, и теперь на полное восстановление производства понадобятся долгие годы. Говорят, новый завод вынесут на один из Липарских островов, который уже очистили от жителей. А пока порох толкут вручную, чуть ли не в чистом поле. Его сейчас делают куда меньше, чем раньше, но молодой ванакс отказов не признает. Малейшее промедление стоит виновному должности.

Словно черная туча накрыла Сиракузы. Прекратились балы и маскарады, а с острова Ортигия едва ли не плетьми прогнали веселых девок, ублажавших покойного повелителя. Горожан вроде и не обижают почти, и даже порядка как будто стало больше, да только почему-то страшно сейчас жить. Как будто по краю все время ходишь. Разудалая солдатня, получившая власть, не признавала ни гильдейских цепей, ни заслуг предков, ни чужих титулов. Потому-то постоянный бардак развеселого Архелая II нравился теперь людям куда больше, чем суровые порядки его сына, беспощадно каравшего за малейшую провинность.

— Слушаю вас! — услышал Спури голос сына. Арнт умен, весь в него. Потому-то голос его напоминает чистый мед.

— Мне нужен Спури из рода Витинов, — послышалось в ответ. Да, это чиновник. Здесь не может быть ошибки.

— Прошу вас, почтенный слуга ванакса, — разливался соловьем Арнт. — Не желаете ли вина?

— Принеси, паренек, — важно ответил голос.

Гость появился в кабинете Спури и тут же занял его весь целиком. Меняла давно уже убрал подальше бархатные шторы, зеркала и резной дуб. Его покои стали непривычно скромны, если не сказать хуже. Это плохо влияло на статус, но зато помогало сохранить деньги. Быть вызывающе богатым по нынешним временам довольно опасно, если ты не трибун Ветеранского легиона. Тем можно было абсолютно все.

— Я Гиппарх, — полный, краснолицый чиновник вытер платком потную лысину, –писец из Дома Податей и сборов. Ты Спури из рода Витинов, гильдейский купец, меняла и поставщик на войско.

Это был не вопрос, это была констатация факта, поэтому Спури молчал и слушал, не ожидая из этого разговора ничего хорошего. И он не ошибся.

— Глава Дома податей предписывает тебе, Спури, заплатить в казну пятьсот статеров в качестве единовременного военного сбора.

— Ск… сколько? — пизанец даже за сердце схватился, а вместо зычного баса он издал невнятное сипение. — Пь…пятьсот статеров? Но это же почти два таланта серебра? Десять тысяч драхм! За что? Я ведь все положенные сборы в Гильдию оплатил!

— Автократория в опасности! — важно поднял палец писец. — Варвары наседают со всех сторон. Наш благословенный ванакс собирает новые легионы. Тебе ли не знать. Ты ведь озолотился на поставках кожи.

— Да из Арвернии больше нет никаких поставок, — зло выплюнул Спури. — Даго Дукарии разорил ее в прошлом году, а в этом году туда повели войска битуриги и лемовики. Ты не знал? Они дочищают то, что осталось после эдуев. А осталось там немного, я тебя уверяю. Мои люди говорят, что там теперь сложно найти виноградник, сад или целый дом. Новый вергобрет эдуев посылает туда банды своей молодежи, и они выжигают все дотла. Не знаешь, почтенный, сколько стоит сейчас юная, красивая рабыня с белыми волосами? Поинтересуйся, тебя ждет приятное удивление. Она стоит чуть дороже хорошей козы.

— Мне не нужна рабыня, — с каменным лицом ответил чиновник. — И коза мне не нужна тоже. Я должен вручить тебе уведомление о военном сборе.

— И сколько у меня времени? — скрепя сердце произнес пизанец. — У меня нет здесь такой суммы.

— Две недели, — любезно пояснил чиновник, поднимаясь с кресла. — Если не заплатишь, твое членство в Гильдии будет приостановлено, а еще через две недели ты будешь из нее исключен. Ты потеряешь право вести дела на территории Вечной Автократории и будешь изгнан за ее пределы.

— Я родился здесь, — возмутился Спури. — Мой отец и дед тоже родились здесь!

— Но вы не граждане, — весело подмигнул писец, уже выходя из кабинета. — Поезжай к себе в Пизу, Спури из рода Витинов. Тут тебе не рады, кровосос проклятый. Или плати, или убирайся.

— Да что же это творится? — шептал побелевшими губами Спури. — Да, я не жрица-исповедница и, положа руку на сердце, даже не слишком хороший человек. Но я ведь честно веду дела. Я не нарушаю законов. Я рискую своими деньгами, но никто этого не видит. Все только считают те деньги, что я получил. Никто и никогда не считал, сколько я теряю. Арнт!

— Да, отец, — старший сын, надежда и опора, возник на пороге кабинета.

— Узнай, сколько будут стоить векселя знати, если переуступить их нашим соседям. Чую я, это не последний такой визит. Они не успокоятся, пока не оберут нас до нитки.

— Если продавать нашим, отец, — хмуро сказал Арнт, — то они не будут стоить ничего. Пока ты разговаривал с этой сволочью, мне их уже предлагали дважды. Соседние менялы получили такое же требование раньше нас. И ты знаешь, что самое страшное?

— Что? — Спури нервно теребил в пальцах невзрачный амулет с изображением Гермеса.

— Самое страшное, отец, что они предлагали мне казенные векселя, причем с большим дисконтом.

— Ты думаешь, ванакс откажется платить по долгам? — Спури стал белее снега.

— К тому все идет, — хмуро усмехнулся Арнт. — Или будет платить, но не нам. Его люди скупят их по дешевке, а потом получат полную стоимость. В казне дела совсем плохи. Похороны ванакса, свадьба ванакса, коронация ванакса. И все это невероятно роскошно, как будто они могут себе позволить такие траты. А еще наш государь разворачивает новые легионы и хочет восстанавливать пороховой завод. Нет, отец, нас тут ограбят. Мы слишком легкая добыча. Он заберет наши деньги и простит черни то, что они нам должны. Он и заработает, и население порадует. Я бы на его месте так и поступил.

— Но ведь это путь в один конец, — неверяще прошептал Спури. — Золото вытечет из Автократории, как вода из дырявого ведра.

— А кто сказал, что человек, убивший собственного отца и братьев, должен это понимать? Разве он Бренн Дукарии?

— Кстати, Бренн Дукарии! — воскликнул Спури. — Он-то почему это понимает? Он кельт, но он готов нас привечать. Странно, он ведь варвар.

— Я так не думаю, — хмыкнул Арнт. — Варвар, знающий, что такое сложный процент. Варвар, который отличает вексель от закладной, а доход от прибыли. Да где ты такое видел, отец?

— Поезжай в Пизу, к дяде, — сказал Спури подумав. — Расскажи о том, что здесь происходит. Увозите из Пизы золото и семьи. У меня плохие предчувствия.

— Куда увозить? — спросил Арнт.

— Пока в Тартесс, — почти спокойно ответил Спури. — Нанимай в Кадисе корабли. Следующей весной пойдешь в Синд в обход Ливийского материка. Привезешь специи и селитру. Да, опасно, но теперь это становится выгодно. Тут нам жизни не дадут, сын. Придется устраиваться на новом месте. И чует мое больное сердце, что это будет Альбион.

— Нам пока не стоит спешить. И покидать Сиракузы тоже не стоит, отец, — произнес Арнт после недолгого раздумья. — Иначе мы лишимся своих заработков. Мы можем расплатиться с казной ее же векселями. Думаю, они не посмеют их не принять. Если они так поступят, Вечная Автократория просто рухнет.

— Не рухнет, — горестно покачал головой Спури. — Если они бросят сэкономленные деньги на новые завоевания и на новые грабежи, то хорошо поправят свои дела. Золота Кельтики хватит на несколько десятилетий. А потом, когда добычу все-таки проедят, все уже забудут про горстку ничтожных купчишек, ограбленных до нитки во имя величия Автократории.

Глава 3

Корнуолл — это не то место, которое можно завоевать быстро. Вильгельму Бастарду для этого понадобилось без малого два года. Множество речушек, болота и узкие тропы между холмов и скал не давали развернуть для удара рыцарскую конницу. А тамошние бритты, вот ведь негодяи такие, почему-то не желали умирать в правильном сражении, а вместо этого развязали настоящую герилью. Самое поганое, что были они весьма богаты, потому как сидели на олове, считай, на чистом серебре. Денежки, скверная логистика и непрерывная помощь из Ирландии совершили невозможное. Южная Англия пала за один сезон, а заштатный Корнуол, средоточие упрямых людей и скверного климата, держался почти два десятилетия. Если мне память не изменяет, то в моей реальности даже тысячи лет не хватило, чтобы научить их говорить по-английски. В деревнях и в двадцать первом веке все еще говорят на корнском языке. Вот такой вот парадокс, с которым мне придется разобраться. Гонять по горам и болотам местных партизан мне совершенно не улыбается. А значит, что? Правильно. Нужно сначала показать силу, а потом показать деньги. На начальном этапе это вполне сойдет.

Пока моя конница приводит к покорности общины восточнее Эксетера, я преспокойно сижу в своей новой столице, принимаю делегации деревенских старейшин, дарю им подарки и пью с ними вино. Крепкие мужики с заскорузлыми руками жмурятся, пытаясь разгадать мою загадку, но я с ними честен. Говорю примерно такое:

— Молился я Единому богу, почтенный Кеган, и было мне видение. Должен я принести в Альбион истинный свет, дать людям мир и покой. А еще я должен дать им богатство, только не всем. Ты вот хочешь стать богатым, Кеган?

— Хочу, — совершенно искренне кивал тот. — А кто же этого не хочет?

— Тогда держись меня, — говорил я. — Скоро будет большая драка. Тот, кто на нее не придет, станет мне другом. Тот, кто придет, станет мне врагом. Тем, кто станет дружить со мной, будет хорошо. Те, кто выступит против меня, умрут. Так говорит Единый бог, Отец Всего. Ты веришь словам бога?

— Хм… — теребил бороду старейшина. — Бог, значит… А зерно? Зерно как?

— А вот зерно вези, — успокаивал его я. — Без зерна мне войско не прокормить. Без еды воины будут голодные и злые. Тогда они к тебе сами придут и возьмут все по праву войны, а я не смогу им помешать. Твой скот заберут, твое добро разделят, а дочери и невестки сначала согреют ложе моих людей, а потом поедут рабынями за море. Ты же этого не хочешь?

— Не хочу, — мрачно сопел старейшина, которого в этот самый момент я выводил на вал, откуда было прекрасно видно, как марширует пехота, оттачивая свои экзерсисы. Говоря откровенно, умение ходить в ногу стало для местных даже большим откровением, чем огнестрельное оружие. Про хейропиры они хотя бы слышали, а вот фокус с маршировкой казался им каким-то жутким колдовством.

— Тогда прими этот золотой браслет, — дарил я подарок. — Поезжай к своим соседям и скажи, что я не враг им. Рикса Луорниса я убил в честном поединке, и это он вызвал меня на него. Теперь Каэр Эксе мой по праву. И власть над Думнонией тоже моя по праву. Кто хочет с этим поспорить, пусть берет оружие в руки. Я буду его ждать. Тем, кто согласен с моей властью, я оставлю то, что у них есть, и даже добавлю от себя. Остальных я убью.

— Хорошо, — чесал затылок старейшина и уезжал.

А я терпеливо ждал. Пока я беру под себя восток Думнонии, от будущего Плимута до земель думноригов. Их столица Дуроновария(1) — в четырех днях пути к востоку. Мне туда лезть пока не с руки. Племя большое, сильное. Рано еще. Впрочем, восток Корнуолла — добыча не слишком завидная, ведь все олово лежит как раз на западе, на крайней оконечности полуострова. Именно там живут самые сильные и богатые кланы, главы которых не захотят уступать мне свою власть и богатство. Я очень на это надеюсь. Я не хочу гоняться с ними по лесам и ловить по одному. Пусть придут все и сразу, красиво построятся для битвы, выкрикнут положенные оскорбления и продемонстрируют нам свои гениталии. Хочется решить все в одном бою, и желательно еще до зимы.

Я вытащил их плетеной клетки голубя, погладил его по переливчатым перьям шейки, привязал письмо и выпустил на волю. Счастливая птица, почуяв свободу, взмыла вверх. Она сделала несколько кругов, привыкая заново к собственным крыльям, а потом поймала поток воздуха и устремилась в сторону моря. Голубь будет в Эдуйе через два-три дня. Его там уже ждут.

Эпона спустила с колен Ровеку, стрекотавшую со скоростью бешеной сороки. Молодая женщина хорошо ходила свой срок, только в первые пару месяцев ее тошнило и тянуло в сон. Сейчас стало полегче.

— Где папка? — в который раз требовательно спросила ее дочь. — Папку хочу! Кататься хочу!

— Папка к нам не приедет, — с тоской ответила Эпона. — Это мы к нему поедем, когда позовут. Он нам новый дом завоюет и сразу позовет.

— Новый дом не хочу, — скривила мордашку Ровека. — Тут мой дом. Тут бабуля и дедуля. И дядя Даго. Он мне знаешь, чего подарил?

И она снова залопотала что-то свое, детское, но Эпона ее уже не слушала. Только качала головой и поддакивала, совершенно бездумно поддерживая беседу. Хлопнула дверь, и она вздрогнула, вынырнув из омута тревожных мыслей. Сам Дукариос в гости пришел, и девушка поспешно встала и поклонилась, насколько позволял живот.

— Не вставай, дочка, — радушно махнул рукой свекор. — Голубь из-за моря прилетел. Хорошие новости. Бренн восток Думнонии под себя взял. Добыча богатая, людей потерял совсем мало. Привет тебе шлет.

— Так, может, я поеду к нему? — умоляюще посмотрела она на него.

— С ума сошла? — возмутился Дукариос. — Дитя не доносишь! Да и нечего там тебе делать, война там пока.

— А когда же? — с тоской спросила Эпона. — Я и так при живом муже словно вдова живу. Может, когда рожу?

— Весной, не раньше, — покачал головой Дукариос. — Я пока туда безземельных парней пошлю. Он еще четыре сотни просит. Я уже по соседним племенам весть послал. К сенонам, секванам, лемовикам, битуригам…

— Сейчас поеду, — решительно посмотрела на него Эпона. — По реке если, то не будет тряски. Место жены рядом с мужем!

— По реке? — задумчиво посмотрел на нее Дукариос. — Можно и по реке, конечно. Мы тут как раз пороха наделали и с полсотни брахоболов смастерили. Готовься тогда. Через две недели караван выходит. До земель сенонов на телеге пойдете, а там на баржу пересядете. Вас корабли в устье Секваны будут ждать.

Свекор вышел, а Эпона сложила ладони, уставившись на фигурку красивой женщины с ребенком на руках, висящую на стене.

— Великая Мать, Росмерта кельтская, дай мне сил. Помоги, владычица, добраться живой. Дай сил доносить дитя после дороги. Знаю, что дура, но ты уж прости меня. Сама ведь баб учу беречься, а поступаю так, как нельзя. Да только у меня дело важное есть. Жена своему мужу — первый помощник. Тебе ли не знать. Дай еще сил вытерпеть одиночество проклятое. Хуже любой войны оно. Хуже любого голода и мора. Я все это рядом с мужем вытерплю легко, а без него я словно ветка сухая. Меня любой ветер сломит. Жена и муж — единая плоть. Нас такими Создатель породил. Так не рушь его волю, великая, позволь нам быть вместе.

Эпона встала и пошла в сарай, что стоял на отшибе. Там у главы рода небольшая лаборатория была. Любил Дукариос людишкам пыль в глаза пустить, смешивая две бесцветные жидкости и получая веселое разноцветье. А еще он мог капнуть кислотой, насквозь прожигая ткань. Мудрейший это слезами Суцелла называл, бога подземного мира. Люди пугались, верили, а закрома рода Ясеня ломились от подношений.

А еще любил старик перегнать бражку и плохое винцо, для чего приказал изготовить медный змеевик и выкопать глубокий колодец. Получение спирта требует много холодной воды. Мудрейший Дукариос был не прочь побаловать себя крепкими, креплеными и прочими вкусностями, но вот у Эпоны там был свой интерес. Неуемная любознательность натолкнула ее на один небезынтересный и крайне многообещающий рецептик. Она изрядно намучилась, подбирая нужные компоненты, но уже опробовала его на прошлой неделе. Это было так весело, что даже виру разъяренным соседям Эпона выплатила без споров и торга.

— Муж мой, — шептала она, окинув взглядом перегонный куб, горелки и котлы. — Я не буду тебе обузой. Я встану рядом с тобой, как и положено той, кого богиня благословила любовью. Мы встряхнем с тобой это дикое захолустье.

Эпона не стала терять времени, приступив к делу уже на следующее утро. Муга, немой раб, которого поставил на эту работу осторожный до крайности Дукариос, выгнал спирт, кощунственно не отделив головы. А пока он этим занимался, Эпоне уже принесли ведра с курдючным салом, для чего прирезали старых пяток баранов. Эпона показала на сало и котел, и немой слуга понимающе кивнул. Он уже это делал.

Раб мычал что-то немелодичное, стуча ножом по доске. Так он пел. Сало нужно порезать как можно мельче, иначе отход будет большой. Четвертая часть уйдет в шкварки, не меньше. Сало, летевшее в огромный котел прямо из-под ножа, понемногу таяло, заполняя комнату невыносимо тяжелым духом. Желтовато-белые комки растекались в булькающей жиже, парили густой вонью, булькали лениво. Вскоре на поверхности начали собираться золотистые плотные комки, которые раб снимал широченной дырявой ложкой и откладывал в сторону. Это его доля. Хозяйка отдаст ему это, когда все закончится, и он съест их, запивая кислым винцом и заедая ячменной лепешкой.

Эпона же в это самое время сыпала в спирт гашеную известь и золу, равномерно помешивая палкой получившуюся смесь. Она зажимала нос от резкой вони, но держалась. Ей бы на раба взвалить неблагодарную работу, да только он занят. Муга с нежностью во взоре топил сало, бережно откладывая в сторонку вытопленные шкварки. Спирт помутнел, а потом на дне выпал белесый осадок.

— Ну вот, мел появился, — пробормотала Эпона и позвала. — Муга! Перелей жижу! Да смотри, осторожно. Осадок чтобы остался на дне.

— Му-му-гу, — понятливо кивнул раб, который свое имя и получил из-за своеобразной манеры выражаться. Он взял посудину и аккуратно перелил ее, оставив мел. — Му-гу? — вопросительно посмотрел он на хозяйку.

— Да, — ответила Эпона. — Бери половник и жир сюда лей.

Муга предусмотрительно заткнул нос, взял тяжелый деревянный черпак и начал лить жир в спирт, отчего комнату тут же заволокло такой вонью, что Эпона даже на улицу выскочила, чтобы отдышаться. Запах старого барана, прелых тряпок и уксуса резал глаза, словно лезвие. Девушка откашлялась, а потом вошла в лабораторию, где Муга уже вовсю размешивал неаппетитное варево, густеющее на глазах.

— Нагреть надо, — с омерзением произнесла Эпона, и раб мотнул неровно стриженной башкой. Он, кряхтя, поставил тяжелый котел на огонь и бестрепетно сунул палец в мерзкую жижу.

— Му-гу? — вопросительно посмотрел на хозяйку.

— Мешай, не останавливайся! — скомандовала Эпона. — Не перегрей, смотри, а то без вкусного останешься. А если хорошо все выйдет, кусок жареного мяса получишь и кувшин хорошего вина.

— Му-гу! — восторженно хрюкнул раб, сунул в котел палец, поморщился и тут же снял посудину с огня.

— Началось превращение! — Эпона завороженно смотрела, как густая мутная жидкость понемногу расслаивается, выталкивая наверх золотисто-коричневый слой. Пахло мокрой собакой, старой выгребной ямой и прокисшим вином, но девушке было плевать. Она уже не чуяла этой мерзости, ее волновало совсем другое. Муга спешно собирал тягучую, как молодой мед, жидкость и переливал ее в широкую глиняную корчагу. Верхний слой становился все тоньше, и он собирал его с осторожностью, чтобы не зачерпнуть мутной дряни, что плавала под ним.

— Му-гу, — сказал он, показывая на первую посудину, где на поверхности плавала тонкая радужная пленка. Готово, мол, хозяйка(2).

— Промой несколько раз, — скомандовала Эпона, — смешай с дегтем, а потом проветри здесь.

— Угу, — почти по-человечески промычал раб.

Дагорикс очень любил и брата, и его жену, но обоих слегка побаивался. Даже красотка Эпона не вызывала у него, как у мужика, никаких чувств, только неясное опасение. Он себя перед ней полным дураком чувствовал, а кому из мужей такое понравится. Место бабы у очага и рядом с коровой. Уж точно не в отцовской берлоге, где старик колдовскими делами занимается. Вот поэтому, когда невестка вошла к нему в дом и расцеловалась с его женой Виндоной, которая даже по слогам читать не умела, Даго понял, что этот день закончится скверно. Вот прямо к сердцу что-то подступило, как бывало всегда, когда он чуял засаду секванов. Боги часто предупреждали его, что впереди засел отряд, прикрывающий тех, кто гнал к границе украденных коров. От Эпоны просто разило неприятностями, хоть и выглядела она совершенно невинно, спокойной, невозмутимой красотой напоминая иберийскую богиню Феано. Жена брата смотрела в пол, сложив руки на выпуклом животике, а говорила так сладко, что у Даго даже волосы на загривке поднялись.

— Поможешь мне, братец? — медовым голосом спросила она.

— Что нужно? — напрягся Даго.

— Ненужный сарай, — захлопала ресницами Эпона, — и несколько свиней, которых придется потом забить. Это очень важно.

— Вот дерьмо, — Дагорикс встал из-за стола, за которым завтракал, вытер густую щетку усов и продолжил. — Надеюсь, ты знаешь, что делаешь.

— Тебе понадобится лук, — мило улыбнулась Эпона.

Это был его, Дагорикса, собственный сарай, и его собственные свиньи. Бывший вергобрет обвязал наконечник паклей, макнул его в густую, вязкую массу, обвалял в порошке серы и наложил стрелу на лук.

— Сам себе не верю, что делаю это, — произнес он сквозь зубы, до скрипа натянул тетиву и скомандовал немому рабу. — Давай!

Раб поджег паклю, и стрела с веселым гулом описала крутую дугу и воткнулась в крышу сарая. Зажигательные стрелы — полное дерьмо. Они часто гаснут в полете, и обычно толку от них никакого. Но только не сегодня. Тут стрела даже не думала тухнуть. Напротив, она пылала веселым пламенем, разгораясь все сильнее непривычно ярким цветом. Сухая как порох кровля занялась быстро и, как ни старались слуги, сарай спасти не удалось. Уже через двадцать ударов сердца высоченная крыша полыхала жарким костром, который с ревом посылал к небу острые языки пламени.

— Неплохо, — сказал Даго, который оценил свой выстрел по достоинству. — Даже почти не жалко сарая. Только толку от этого немного. Если нужно чужой город взять, то палить его не след. Без добычи останешься. А если уже взял, то его и так сжечь можно. Хотя… Все равно полезная штука.

— Свиньи, — скромнейше напомнила Эпона.

— Пошли, — поморщился Даго. — Их тоже жечь будешь, невестушка?

— Не совсем, — усмехнулась Эпона.

Дагорикс даже себе не хотел признаться, что им овладел какой-то ребяческий азарт. И что сарай он сжег исключительно из любопытства. У него, как у мальчишки, сердце обмирало от дурацкой проделки. Тем не менее, Даго делал непроницаемый вид, хотя шальное веселье так и лезло наружу. Он страсть как любил из пушек стрелять, даже больше, чем грабить. Вот поэтому немалое стадо свиней сегодня на выпас не погнали, а босоногие мальчишки, живо обсуждавшие господскую прихоть, расселись на жердях загона, как воробьи. Свиньи толпились в загоне, хрюкали недовольно. Матерая свиноматка, черная, с седой щетиной на загривке, уставилась на них маленькими злыми глазками и угрожающе хрюкнула. Она как будто что-то поняла, и ей это ужасно не нравилось.

— Разгони их, — девушка показала на ребят и протянула небольшой кувшинчик с узким горлом, из которого торчал фитиль.

— Это что? — подозрительно уставился на нее Дагорикс. — На гранату похоже.

— Она и есть, — мило улыбнулась девушка. — Только немного другая. Тут две камеры, в одной та жижа, которой ты сарай сжег, а во второй — щепотка пороха. К нему ведет жгут, вымоченный в селитре. Нужно поджечь и бросить в самую гущу стада.

— Ну и на кой? — не понял Даго.

— Надо посмотреть кое-что, — уклончиво произнесла Эпона. — Поэтому в самый центр бросай.

— Как скажешь, — хмыкнул Даго, который безумие происходящего оценил по достоинству. Скот — основа жизни кельтов и мерило ценности абсолютно всего, даже жизни человеческой. То, что он делает — это как пули из золота лить, тоже осознать невозможно. Тем не менее, Даго ей верил. Что-то его невестка хотела понять, для чего ей нужна была тесная толпа, пусть и состоящая из свиней.

Даго поджег фитиль, а когда шипящий огонек добежал до половины, широко размахнулся и бросил, что было сил. Кувшин влетел в стадо, голодно хрюкающее за плетеной изгородью, а потом взорвался. Звук был не громче хорошего удара палкой по дереву, но свиньи и такого не слышали никогда. Горшок разлетелся десятком осколков, и в то же мгновение из его центра выплеснулось что-то черное, маслянистое, вонючее, вспыхнувшее вдруг оранжевым облаком. Пламя жадно лизнуло ближайших свиней, и мир заполнил истошный визг.

Рыжий подсвинок взлетел на дыбы. Никогда Эпона не думала, что свиньи вообще могут стоять, словно люди. Он заверещал так, что заложило уши, и рванул прочь, разбрызгивая горящую жижу, которая растеклась по навозной луже и даже не думала тухнуть. Следом за подсвинком рванули остальные. Загон словно взорвался движением.

Черная матерая свиноматка, та, что злобно смотрела на Даго, теперь неслась прямо на плетень, и у нее горел бок — ровно, ярко, как факел. Жирное пламя не гасло, не слетало на бегу — оно прилипло к щетине и жрало ее с тихим шипением.

Плетень затрещал под напором перепуганной скотины. Первая свинья проломила его грудью и вывалилась наружу, задрав к небу горящий хвост. За ней — вторая, третья. Четвертая запуталась в прутьях, заверещала истошно, дернулась и упала, подмяв под себя упавшую изгородь. Свинья каталась, пытаясь сбить пламя, но оно и не думало тухнуть, жадно въедаясь в шкуру липкими каплями.

Даго стоял как вкопанный. Мимо него, в трех шагах, пронеслась свинья с горящим задом. Пламя на ней гудело, но она бежала быстро, страшно, нелепо. Свинья влетела в кусты орешника и скрылась, оставляя за собой запах горелого мяса и паленой щетины. В загоревшемся плетне трещали прутья. Оставшиеся свиньи, те, что не горели, разбегались кто куда: кто в поле, кто в сторону леса, кто просто носился кругами по вытоптанной земле, визжа так, что у Даго заболели зубы.

Эпона выдохнула.

— Великая Мать! Получилось!

Даго схватил ее за руку, развернул к себе. Лицо у него было белое, глаза выпучены, рот открывался и закрывался без звука. Он просипел:

— Ты колдунья? Колдунья, да?

— Нет, — сказала Эпона тихо. — Отпусти, руку сломаешь.

Даго отпустил, но продолжал смотреть на нее с ужасом.

— Что? — спросила Эпона. — Это свиньи, не люди. Мы же договорились. Ну да, там не щепотка пороха лежала, немного побольше.

— Я понял, — прошептал Дагорикс. — Ты мужу такие гранаты повезешь. Великие боги! Дайте погибнуть честной смертью! Не от зелья поганого и не от пули! Позвольте смерть принять от меча или копья, как подобает отважному.

От загона остались только обгорелые колья плетня да черные пятна на земле. Несколько свиней валялись метрах в двадцати: одни еще дергались, другие замерли. Те, что убежали далеко, уже скрылись в зарослях. Их визг постепенно затихал.

— Чего встали, лодыри? — свирепо рыкнул Дагорикс, приводя в ужас и без того насмерть перепуганных слуг. — Этих разделать, остальных найти! Бегом, ленивые сволочи! Если хоть одна убежит, вот я всыплю вам!

— Поеду я, братец, — сказала Эпона, с трудом залезая на телегу. — Домой мне пора. Надо Ровеку покормить, она, наверное, голодная уже. А еще я ей обещала сказку почитать. Муга, трогай!

1 Дурновария или Дуроновария — совр. Дорчестер, графство Дорсет.

2 Рецепт биодизеля дан Игорем Гринчевским, выпускником химфака МГУ, автором книги «Ломоносов Бронзового века». Здесь представлены общедоступные сведения по получению этилового эфира жирных кислот, но все равно кое-что сознательно искажено, а пропорции веществ не указаны. Во избежание.

Глава 4

Великий город притих, как будто в ожидании урагана. И вроде все как всегда: светит солнце, торгуют лавки, орут зазывалы на рынках, матерятся грузчики в Южном порту, поминая всех богов, а Великую Мать в особенности. Чернь в нищих предместьях, состоявших из грязных многоэтажек, по-прежнему горбатится за сущие халки, уж в ее жизни не поменялось совсем ничего. И только деловые кварталы и кварталы старой знати погрузились в многозначительную тишину. Даже свадьбы теперь играли без прежнего размаха, а про ожидаемые выезды на заячью охоту и вовсе не велось речи. А ведь раньше к концу лета только об этом и разговоров было. Все ждали главного светского мероприятия сезона, шили платья и изготавливали новые украшения. Ничего этого сейчас не делали, и ювелиры с портными выли от бессилия. Денежки в это неспокойное время все без исключения пытались попридержать, а излишнее благосостояние — не показывать. Та хищная свора, которую спустил с поводка ванакс Клеон, стала новой, совершенно незнакомой напастью. Даже сомнения порой закрадывались, он правит страной или его солдатня, которую распихали на высшие посты.

— Эй! Да что вы делаете? За что? — раздавалось в Крысином переулке, и Спури увидел, как его соседа, такого же пизанца, как и он сам, заталкивают в черную карету. Таких карет в Сиракузах не видели с тех самых пор, как перебили жрецов Немезиды, сразу после обретения дара Энея. Только вот сейчас на козлах сидели не храмовники, а какие-то разудалые мужики лет сорока, весело скалившие зубы. Вида они были самого разбойного, волосы носили короткие, как у отставников, а говор имели явно нестоличный.

Спури, пугливо оглядываясь, бросился прочь. Ему такое не грозило, ведь он уже кое-кому заплатил, но страшно было до ужаса. Уже через полчаса он шел по улице средней руки района, где жили людишки не чета ему, вроде кормчих с галер, или поднявшихся приказчиков богатых домов, или лавочников из зажиточных. Двухэтажные дома сложены из простого камня. Ни мрамора, ни резных панелей из алебастра здесь нет и в помине. Район у Южного порта, какой еще мрамор.

Спури прошел мимо грязноватого бассейна, куда поступала вода из акведука, и оглянулся через плечо. Нет, за ним никто не идет. Какие-то кумушки судачат, поставив ведра на потемневший от времени каменный бортик. Возчик поит лошадь прямо из фонтана, хотя это запрещено строжайше. Положено ведро набрать и поить так. Из сиканов возчик, грубиян и дикарь. Пизанец презрительно скривился.

Меняла не выделялся тут. Неброский кафтан мышиного цвета, валяный колпак и грубые сандалии надежно укрывали его от внимания стражи, которая скучала на перекрестках. Спури был уверен, что за ним не следят, но он не мог сказать того же о людях, с которыми хотел встретиться. Сейчас в Сиракузах горячо, очень горячо. Он уже сто раз вознес хвалу богам, что псов Немезиды уничтожили, иначе не сносить бы им головы. Теперь только прямой донос одного из тех, к кому он идет, может привести к беде. Тайный сыск в Вечной Автократории разгромили, но пока никто и не думал его восстанавливать. Некому было этим заняться.

А вот и нужная таверна. Ему сюда.

— Винный погреб? — хмыкнул Спури, когда молчаливый слуга повел его по лестнице вниз. — Глазам своим не верю. Какой позор!

И впрямь, пять человек гильдейских купцов из самых богатых, столько же пизанских менял, несколько крупных корабелов и владельцев мануфактур могли бы позволить себе более приличное место для встречи. Но они предпочли невзрачную харчевню, куда явились одетыми хуже собственных слуг. Все уже пришли, и для них поставили длинный стол, который наскоро забросали снедью и кувшинами с вином. Авле, еще один меняла и будущий сват, помахал ему рукой.

— Секну из Пизы взяли, — сказал Спури вместо приветствия, и все поморщились.

— Да, люди стали пропадать, — произнес Авле. — В основном берут менял. Я выяснил, что происходит. Их пытают, чтобы получить выкуп. Мы все теперь под угрозой, почтенные.

— Кто смеет так поступать с нами? — возмущенно загалдели купцы.

— Догадайтесь, — хмыкнул Авле.

— Те же самые, кто насилует знатных дам, — поднял голос Леон, купец из местных, поверенный нескольких аристократических семей. — Солдатня удержу не знает. Когда они рыбачкам юбки задирали, никому до этого и дела не было. Но тут несколько случаев произошло…

— Мы здесь собрались втайне, почтенные, — покашлял Спури, привлекая к себе внимание, — и все мы очень сильно рискуем. Прошу простить мою грубость, но мне нет дела до каких-то баб, будь у них хоть по три герба сразу. Мне передали, что уважаемые люди желают обменяться важными сведениями, и решили обсудить, как нам жить дальше. Кто нас собрал?

— Я собрал, — негромко ответил Леон, и глаза присутствующих повернулись к нему. — Вы все знаете, что я веду денежные дела нескольких знатных семей. И дела покойной ванассы тоже вел я. Она непросто умирала, почтенные. Если и были у нее грехи, поверьте, она свои муки при жизни приняла. Она кое-что сказала мне перед смертью.

Леон взял паузу и повел взглядом по людям, которые ворочали огромными деньгами. Гости молчали и, не мигая, смотрели на него.

— Свет Маат принес не покойный царевич Гектор, — сказал, наконец, Леон. — Его добыл из гробницы Энея некто Бренн, сын Дукариоса, кельт из племени эдуев. Он отдал медальон под страхом смерти.

— Ванасса сказала об этом только тебе? — быстро спросил Спури.

— Точно нет, — Леон покачал головой. — С ней тайно простились многие из родни, и она рассказала это всем. Месяц-другой, и по стране пойдут слухи. Это изрядно расшатает народ. Все-таки, благодать Энеева — это вам не кошель с серебром, чтобы его из рук выхватить.

— Я всегда подозревал, что тут дело нечисто, — хмыкнул кто-то из купцов. — Но что нам с того! Все это было бы важно, почтенный, будь сиятельный Гектор жив. А теперь твоя новость не стоит даже засохшей лепешки. Что сейчас значит кража благодати покойного государя по сравнению с тем, что на троне сидит отцеубийца. Мне лично на мелкие трения в царской семье плевать, но ведь он не хочет платить по своим счетам! И пороха у него почти нет. Нас только его брак с фригийской царевной и удерживает от поражения на востоке. На нас просто никто не нападает.

— Некто Бренн из племени эдуев сначала измочалил, а потом остановил Ветеранский легион около Виенны, — сказал Леон. — Он попросту запугал их. Я сам разговаривал с солдатом, который стоял в первом ряду и слышал каждое слово.

— Мы все это знаем, — загудели вокруг. — Многовато совпадений, почтенные! Вы не находите? Да кто это такой? Где он сейчас?

— Он берет мечом Думнонию, — громко сказал один из купцов, и Спури поморщился, понимая, что шила в мешке не утаить. Он неохотно сказал.

— Да, Бренн сейчас воюет в Думнонии. Мой дом ведет с ним дела. С ним и с его отцом. В это вложены мои деньги, почтенные, поэтому вас эта война не касается.

— Ты что это, тихоня, решил всё олово под себя подмять? — неприятно удивились купцы и оценивающе посмотрели на конкурента. — Нехорошо поступаешь!

— Это Бренн решил, не я, — примирительно поднял перед собой руки Спури. — Кто я такой, чтобы спорить с потомком Феано Иберийской и Энея Сераписа? И вообще, я его боюсь до ужаса. Вроде милый на вид паренек, а как будто с умудренным старцем разговариваешь. И на расправу он весьма скор. Вы помните ту смешную историю, когда купца Доримаха какая-то баба из варваров порезала? Так это была жена Бренна Дукарии, и в тот момент они выходили из дверей моей конторы. Они с ним друг друга стоят.

— Это все не совпадения, — мрачно сказал Авле. — Я в такие совпадения просто не верю. Одноклассник самого ванакса, потомок Энея, открывший гробницу своего божественного предка, под страхом смерти уступивший эту честь царевичу Гектору… Потом он побеждает без крови сдвоенный легион, который кое-кто из нас вооружил на свои денежки. А потом царевича Гектора режут на мелкие кусочки в буквальном смысле. Я ничего не пропустил, почтенные?

— Кара это, — мрачно сказал Леон. — Кара за то, что посмели присвоить священное наследие. Эней Серапис прогневался и наказал их. Мне сама ванасса Хлоя это сказала. А перед смертью люди не врут.

— Это кара от богов, несомненно, — согласился Авле. — Но ведь это не все странности. Наш государь, да продлятся дни его, захотел пойти и добить Кельтику, но тут совершенно внезапно взрывается пороховой завод, и ни в какой поход он не идет, ибо не с чем. И вот с чего бы только заводу взрываться? Да еще и так вовремя.

— Я знаю, с чего, — сказал пожилой, седовласый купец, который до этого не произнес ни единого слова. — Я большие убытки понес из-за этого взрыва. Мои корабли на пристани стояли. Два корабля горящими обломками накрыло, они даже в море не успели уйти. Вспыхнули как факел и сгорели. Я до сих пор спать не могу, как об этом подумаю. Мне ведь и за селитру ничего не заплатили, потому как все документы сгорели. Поэтому я это дело и раскопал.

— Рассказывай, Пифей, — все головы повернулись к нему, а в подвале повисло напряженное молчание.

— Я поинтересовался этим взрывом немного, — начал свой рассказ купец, — денег кое-каких потратил. Знаете, жаль ведь два корабля, просто до слез жаль. Пока стража варнаков и окрестных крестьян пытала, я другим путем пошел. Сначала списки людишек на заводе проверил. Искал тех, кто недавно на службу пришел, а потом исчез без следа. Или, наоборот, кто остался в Сиракузах и начал ни с того ни с сего жить богато. Сами ведь понимаете, дурные деньги из рук сразу уходят. Пьянки, шлюхи и все такое. И знаете что? Я в этих списках нашел ветерана одного, египтянина. Он пришел на службу последним. И вот ведь какая странность обнаружилась, почтенные. Он участвовал в том походе на Кельтику, там попал в плен к Бренну Дукарии и был им отпущен на волю. Историю этого египтянина вам любой солдат расскажет, потому что только он из всех и вернулся, остальные остались роду Ясеня служить.

— Великая Мать, помилуй нас! — в один голос выдохнули купцы, схватившись за головы. — Да что же это делается!

— А еще я проверил записи в Доме Правосудия, ну так, на всякий случай, почтенные, — продолжил свою речь купец. — Я, когда на след встал, вообще все и везде проверял. Искал любые зацепки, все, что было связано с этим человеком. Вы не представляете даже, сколько серебра чинушам раздал… Ну да ладно, это мое горе. И вот выяснилось, что незадолго до взрыва этот самый солдат освободил свою рабыню, признал ее ублюдка, сделал ему гражданство и поселил их в портовой таверне с комнатами. Баба ждала его ровно месяц, а потом уплыла в Александрию. Надо полагать, уплыла не пустая, потому что солдат получил отступное за ветеранский надел, который брать не стал. А это очень существенная сумма. Стоимость земли на Сикании велика, нам ли с вами этого не знать.

— Он или погиб, или на другом корабле уплыл, — хмуро произнесли за столом.

— Погиб, — кивнул седовласый. — В пожарище нашли египетский амулет и рядом обгоревшее тело. Других египтян на пороховом заводе не было. Я проверил.

— Не говори только, — глумливо усмехнулся Леон, — что ты сам все это раскопал. Что, Пифей, одного из недобитых псов Наказующей пригрел?

Собрание понимающе захмыкало. В этом подвале хватало тех, кто спас одного-двух полезных людишек, служивших раньше богине Немезиде. Тут народ собрался деловой, и в их понимании великий грех разбрасываться такими кадрами. Жрецы Гефеста какое столетие живут и не тужат, только бога своего поменяли на другого.

— Не понимаю, о чем ты говоришь, почтенный Леон, — с каменным лицом произнес купец. — Не пригревал я никого. Я важными сведениями поделился, чтобы нам с вами вместе придумать, как дальше быть. А ты глупости всякие говоришь, да к тому же очень опасные глупости. Я предлагаю мелкие разногласия в сторону отбросить. Дела у нас сейчас слишком плохи, чтобы враждовать. Бывшие вояки уже во вкус вошли, своих купчишек двигают вперед. Нам с вами подрядов на армию больше не видать.

— И везде-то вылезают уши некоего Бренна, сына Дукариоса, — задумчиво протянул Леон. — Какой, однако, прыткий паренек… Интересно, можно ли с ним вести дела?

— Моя семья уже ведет с ним дела, — высказался Спури, понимая, что слушать его аргументы никто не станет. — Мы двести лет работаем с родом Ясеня. Бренн Дукарии — это не ваше дело, почтенные. Проходите мимо.

— Ошибаешься, Спури, — сказали сразу несколько купцов. — Теперь это и наше дело тоже. Мы много денег потеряли на походе Ветеранского легиона, и мы хотим получить свое с этого парня. Пусть даст хорошие цены на шерсть и олово или пусть берет дороже наш товар. Иначе мы перекроем всю торговлю его рода.

— Вы от него только кинжалом в брюхо и получите, — уверил Спури своих коллег. — Или алебардой по башке. Вы просто не понимаете, с кем имеете дело. Напоминаю, этот Бренн вторжение целой армии в свои земли остановил. И это он разорил Доримаха и взвинтил цены на кожу в прошлом году. А его брат Дагорикс недавно превратил в пепелище всю Арвернию. Торговлей рода ведает их отец, великий друид Дукариос. Если вы к нему с подобной глупостью придете, этот смиренный служитель богов сначала заставит вас сожрать свои гильдейские цепи, а потом в ближайший колодец бросит. Договориться по-хорошему с этими людьми можно, требовать с них что-то опасно для жизни.

— Да? — почесали затылки купцы. — Ну, раз так, мы хотим с них заработать. Деньги все равно надо как-то возвращать.

— Предлагаю подождать, — поднял руку Спури. — Бренн хочет забрать юг Альбиона вместе с оловом, серебром и железом. Если у него это получится, мы сделаем ему предложение, от которого невозможно отказаться.

— Поучения Энея, книга третья, — понимающе переглянулись купцы, услышав знакомую фразу, а пизанец Авле сказал. — Притча про старого разбойника и троих его сыновей. Там еще младший сын начальника стражи при всем честном народе зарезал. Хорошая притча, великой мудрости исполненная, мы все ее читали. Но я не хочу ждать так долго, мы пошлем туда корабль немедля. Очень хочется мне на этого паренька посмотреть. А то, может, и не стоит ему предложение делать. Да и по олову нужно ситуацию прояснить.

— Поезжай, Авле, поезжай, — насмешливо хмыкнул Спури. — Если он продаст тебе олово по прежней цене, я без торга соглашусь на то приданое, что ты даешь за свою дочь, проклятый скупердяй! Кстати, ты хоть знаешь, что у кельтов приданое платит муж?

— Истинные дикари эти кельты, — с чувством глубокой зависти произнес Авле. — Но обычаи у них достойные, ничего не скажу. Эти девки меня скоро разорят, у меня же их пятеро. Не будем тянуть с выходом в море, почтенные, нам нужно вернуться до осенних штормов. Что повезем на Альбион? Как всегда, когда торгуем с варварами? Вино, красивые тряпки и нелепые украшения из дутого золота?

— Если не хочешь прокатиться в убыток, — хмыкнул Спури, — вези нарезные хейропиры, кирасы, простые шлемы, порох и свинец. За порох и ружья можешь просить любую цену. Уверяю тебя, за это он заплатит, не торгуясь. Когда познакомишься с Бренном Дукарии, сам поймешь почему. Кстати, раз я дал тебе такой хороший совет, то я тоже участвую. Это честно.

— Порох… порох… — зашептались купцы. — Где бы взять порох?

— Купим! — решительно махнул рукой Спури. — Я не хуже вас знаю, что это раньше было невозможно, но сейчас у власти в стране стоит такая сволочь, что продадут вообще все что угодно. Эта солдатня уже убила людей, в жилах которой течет священная кровь. Так чего им еще в этой жизни бояться? Порох будет, почтенные. Это только вопрос цены.

Глава 5

Тягучая, сладкая истома не отпускала Эрано уже которую неделю. Истома и приятная дрожь в ногах. Она словно с цепи сорвалась, компенсируя себе долгие годы одиночества. Она стала жадна до мужской ласки, ненасытна, как матрос в портовой таверне. Новая ванасса цедила каждый отпущенный ей миг, как дорогое вино, и она не хотела упускать ни капли из того, что ей причиталось по праву. Да, она все еще хороша собой, у нее нежная кожа, роскошные смоляные волосы и все зубы на месте, но время-то идет. Еще несколько лет, и ей исполнится сорок. А еще она вот-вот станет бабушкой. Эрано долго не решалась нарушить уединение своей спальни, а потом махнула рукой: да гори оно всё огнем, один раз живем. Ей так хотелось снова почувствовать себя желанной! Ведь Архелай посещал эти покои так давно, что она уже и позабыла, каково это, быть с мужчиной. А никого иного в жизни Эрано и не было.

Как показалось ей сначала, в мужиках нет ничего особенного. Они просто исполняли какие-то скотские упражнения, после которых у нее оставался лишь стыд и досада. Она хотела бросить это занятие, но робкий огонек желания уже разгорался в ее сердце, истерзанном пустотой долгого одиночества. Ей просто нравилось ощущение горячего тела рядом с собой. Что-то очень глубокое пробуждалось в ней, и циничная, холодная стерва на какое-то время становилась самой обычной бабой, мурлыкавшей на чьем-то плече, словно сытая кошка. Она, конечно же, не опускалась до солдат, и любовниками ее становились молодые эвпатриды, знающие обхождение и придворный этикет.

— Все, уходи! — толкнула она одного такого, похрапывающего рядом.

Измочаленный тяжелой ночью любовник замолчал вдруг, глупо захлопал глазами, а потом торопливо вскочил и потешно запрыгал на одной ноге, пытаясь попасть в штанину. Как и приличествует знатному юноше, удостоенному великой чести, на лице его даже в этот момент сохранялась подобающая случаю почтительная улыбка.

— Уходи! Прочь! — махнула ему Эрано, скривив губы. — Тебя позовут, когда понадобишься.

Она ненавидела долгие прощания. Своих любовников она в этот момент презирала, как будто из мужчин они почему-то превращались в дешевых шлюх. Хотя нет… в дорогих, очень дорогих шлюх. В куртизанок, которые странной прихотью судьбы обрели мужские причиндалы. Она была щедра к этим мальчикам, а они взамен исполняли все ее прихоти, не понимая главного. Не этого она хотела, совсем не этого. Они были слабы рядом с ней, а Эрано хотела почувствовать настоящую силу и подчиниться ей. Чтобы кто-то намотал ее волосы на кулак и заставил сделать не то, что хочется ей, а совсем наоборот. Так у нее было когда-то с Архелаем. Да, мерзавец, да, бабник, но он подавлял ее своим величием, и ей это нравилось. А эти… А эти напоминали ей крошечных дамских собачек, которых украшают ленточками и целуют в носик. Потому-то и оставалось после этих ласк не только положенное сладкое томление, но и какая-то пустота. Эрано словно пила и не могла напиться, потому что все это было не то.

Она лениво потянулась, жмуря глаза от утреннего солнышка. Службы в храме сегодня нет, а надоедливых жриц она принимает раз в неделю, решая все их вопросы быстро и по справедливости. Быть ванассой — труд невелик. Порядок проведения церемоний установлен еще столетия назад, а истинной главой служительниц Владычицы всегда была та, кто никогда не выходил из тени царских сестер. Или как сейчас, матери. Злое перешептывание за спиной Эрано игнорировала с презрительным равнодушием. Она и сама знала, что ванассой должна была стать одна из дочерей покойного Архелая. Но ни она сама, ни Клеон даже мысли не допускали, что кто-то посторонний получит полную власть над душами прихожанок и, особенно, над бездонной храмовой казной. Да надо лишиться разума, чтобы по доброй воле поставить на это место ненавидящего тебя человека.

— Матушка! Приветствую тебя!

Он всегда заходил к ней в это время. Клеон вставал рано, по принятой в лагере легиона привычке. Он сильно изменился. Ему нравился солдатский быт, он усвоил презрение к роскоши, карнавалам и пустым развлечениям. Вот поэтому во дворце сейчас было скучно и тихо, как в склепе. Только главы Домов бегали каждое утро с докладами, напоминая ванассе перепуганных потных мышат. Клеон во все вникал сам, то и дело спрашивая совета у многоопытной матери. Порой собственный сын напоминал Эрано часы. Он механически точен и почти лишен эмоций. По крайней мере, на людях. У него даже фавориток нет. Он иногда пользовал юных эвпатрисс, которых подсовывали к трону дальновидные родители, но длинных связей с ними не имел и, по слухам, обходился с девушками так, что забеременеть они не могли ни при каких обстоятельствах. Это вызывало в обществе глухой гнев. Знатные семьи хотели компенсации за то, что сами сделали из своих дочерей наложниц. Они хотели получить детей от этих связей, но тщетно. Клеон слишком хорошо выучил уроки, которые ему преподнесла судьба. Плодить еще одну хищную свору ублюдков он не собирался. Напротив, Клеон не пренебрегал юной женой, которая уже носила под сердцем царевича или царевну. Молодой ванакс выказывал своей супруге всяческое уважение, отчего отношения с Фригией стали как никогда хороши. Вместо постоянных стычек и вспыхивающих то и дело войн на востоке стало так тихо, что в Трою, Милаванду и Апасу робко потянулись купеческие корабли из Автократории. А в ответ пошли корабли в Александрию, крупнейший в мире оптовый склад пряностей.

Эрано вздрогнула, отбросив нахлынувшие было мысли, и ласково улыбнулась.

— Доброе утро, мой дорогой! Как прошел твой вчерашний день?

— Все хорошо, матушка, — рассеянно кивнул он и присел на стул у ее кровати. Тот самый, где только что лежала одежда ночного гостя его матери.

— Ты что-то хотел обсудить? — она всегда тонко чувствовала его настроение.

— Бренн, — коротко сказал Клеон. — Он покинул Кельтику. Он собрал войско и пошел на Альбион.

— Да? — подняла бровь Эрано. — Кому не повезло на этот раз? Кантиям, регнам или думнонам?

— Пока думнонам, — поморщился Клеон. — Но я чую, что и до остальных скоро дело дойдет. Он не стал забирать луга и пашни, он хочет подмять под себя олово и серебро. И скорее всего, у него это получится. У него есть пушки и ружья. У дикарей на колесницах нет ни единого шанса.

— Вот ведь говнюк! — с чувством выругалась Эрано. — Какой, однако, беспокойный мальчишка. Мне бы придавить его, когда он жил здесь, да кто же знал…

— Думнония всегда была поделена между сильными родами всадников, — продолжил ванакс. — Так мне доложили. Наши купцы играли на их противоречиях и забирали олово по сходной цене. Это длилось столетиями, и мы внимания не обращали на эту дыру. Просто знали, что есть немытые дикари где-то на окраине мира, которые роют ямы в земле, достают оттуда то, что нам нужно, и получают за это какое-нибудь роскошное и совершенно бесполезное дерьмо. Я, признаться, эту Думнонию даже на карте найти не смог. Мы ее в гимнасии не проходили, незачем ведь. Просто еще одно варварское племя. Точно такое же добывает янтарь, которым отделан мой письменный стол, и я тоже не знаю, где оно живет. А вот теперь вырастут цены на бронзу, а значит, вырастет недовольство мастеров. Они и так стонут из-за податей. Они поднимут цены, а это ударит по казне и перевозчикам. Каждый корабль пожирает море бронзы.

— Может, стоит флот туда послать? — задумалась Эрано, которая в отличие от политических раскладов, в военных делах разбиралась из рук вон плохо.

— Исключено, матушка, — покачал головой Клеон. — У нас галеры, и они туда просто не дойдут. Эти суда не держат боковую волну, слишком низкие борта. Есть купеческие корабли, пригодные для плавания в Океане, но это будет не война, а позор какой-то. Наши моряки никогда не воевали за Столпами Одиссея, в этом просто нужды не было. Придется идти посуху.

— Ты хочешь начать новую войну в Загорье? — напряглась Эрано. — Но ведь у тебя пороха очень мало.

— На один поход к весне накопим, — твердо ответил Клеон. — Я уже повесил пару человек, и теперь работа пошла вовсю. Нам нужны земли для пожалований. Нам нужны золотые копи лемовиков. Нам нужно занять войско, где много наших врагов. Нам нужно поднять авторитет власти и воодушевить армию победами. И нам необходимо построить порт на побережье Океана, матушка. Нам нужна торговля с Альбионом, германцами и белгами. Тамошняя знать богата. Она будет покупать наши товары. Одна только Аквитания даст огромные доходы, если засадить ее виноградниками.

— Серебро, — поморщилась Эрано. — Серебро и золото — это наша беда, сынок. Нам скоро не из чего будет бить монету. Лаврионские рудники истощены, рудники Испании, по слухам, истощаются тоже. Еще есть золото у македонцев на Пангейской горе, во Фригии и немного в Нубии. Мы получаем его за свои товары, но этого мало. Очень много денег уходит в Синд за специи.

— Ты предлагаешь запретить вывоз золота и серебра из страны? — вопросительно посмотрел на нее Клеон.

— Мы недостаточно сильны для этого, — поморщилась Эрано. — Специи и без того дороги, и мы восстановим против себя вообще всех.

— Значит, все-таки война? — усмехнулся Клеон.

— Пожалуй, — закусила губу Эрано. — Я просто не вижу другого выхода. Кельтика безумно богата, а нам срочно нужно еще кого-нибудь ограбить, чтобы просто свести концы с концами. Ты ведь уже прошел самый сложный путь, мой дорогой. Перевалы и ущелья наши. Мне кажется, разобщенные кельты станут легкой добычей.

Эстуарий. Кажется, именно так это называется. Русло реки, которое постепенно расширяется, напоминая вытянутый кишкой морской залив. Весь Альбион в этих эстуариях, уж и не знаю почему. И здесь, в Каэр Эксе, он тоже есть. Надо сказать, очень удобная штука для размещения порта. И вроде пресная вода рядом, и морские бури тебя не беспокоят совсем. Штормит где-то там, за многочисленными изгибами и бутылочным горлышком выхода. Да, очень часто в том месте, где река все-таки впадает в море, вылезает язык какой-нибудь скалы, обойти который бывает непросто.

Порт отлично виден с вала, кольца которого окружают мою новую столицу. Меня позвали, потому что вдалеке показались паруса кораблей. Да, это точно наши. Я уже начинаю угадывать их обводы. Знакомая фигурка стоит на носу первого корабля. Точнее, знакомый плащ, окрашенный пурпуром. Или я схожу с ума, или в Кельтике есть еще одна ненормальная баба, у которой есть настолько недешевая одежда, и которая потащится за море с маленьким ребенком. Белоголовая девочка держит мать за руку и тычет в мою сторону.

— Глазам своим не верю! — выдохнул я. — Да как же её отец отпустил!

Как ее отпустил отец, я так и не выяснил, потому что уже через десять минут кружил на руках визжащую от восторга дочь и обнимал Эпону, стараясь делать это не слишком сильно. Все-таки живот у нее уже немаленький.

— Зря ты в такую даль поехала, — только и смог сказать я, но немедленно увидел до боли знакомую позу. Кулаки заняли привычное место в районе располневших боков, а потом послышался закономерный вопрос.

— Где она? Я ей все волосы вырву!

— Нет у меня никого, — вздохнул я, понимая, что все уже случилось. — Не вовремя ты. Я же в поход выхожу через день-два. Сюда всадники думнонов войско с юга ведут.

— Ой! — захлопала ресницами моя жена. — А я тебе приготовила кое-что. Видишь вон те ящики? Уверяю, муж мой, они тебе пригодятся. Только несите осторожно.

— Тебе не понравится наш новый дом, — предупредил ее я.

— Не волнуйся, дорогой, — сказала Эпона. — Я уже все продумала. Ванну я привезла с собой. Видишь, ее выносят из трюма.

— Я даже слышу, как ее выносят, — уверил я жену, наслаждаясь затейливыми переливами мата. Огромная деревянная бадья была на редкость тяжелой. — Ну, с ванной у нас дело точно пойдет. Залезай на телегу, царица, поехали в наш дворец.

Оказывается, Эпона не одна такая. Неподалеку Агис облапил какую-то пышнотелую бабу, новую жену, видимо. Баба лопотала что-то ласковое, а за ее спиной переминался с ноги на ногу целый выводок белоголовых пацанов. Надо полагать, и к остальным десятникам тоже жены приехали, дабы не оставлять мужика без глаза. Семейное счастье — оно ведь всем нужно. Чуть недоглядел, и нет мужика. Увели.

— Муга! Все в целости доставь, — Эпона повернулась к коротко стриженному мужику, который сидел на куче какого-то добра, в котором я не без удивления опознал разобранную отцовскую лабораторию. Котлы, перегонные кубы, змеевик…

— Му-гу, — кивнул раб, которого я, наконец, вспомнил. Немой помогал отцу с его алхимией, а поскольку великий друид частенько бывал в отлучке, то этот тип изрядно навострился гнать чачу из ворованного вина, которую вместе с другими слугами и употреблял. Отец об этом знал, но давно уже махнул рукой. Убыток от этого небольшой, а человек полезный и по понятным причинам неболтливый. Ну где еще такого найдешь.

Понурая коняшка остановилась перед длинным сараем, выстроенным по актуальной в последние столетия кельтской моде. Деревянные стены, обмазанные смесью навоза и глины, высоченная камышовая крыша с дырой под стрехой, куда выходил дым очага, и сам очаг — засыпанная золой площадка, длиной шагов в десять, выложенная по краям ободком из гранитных валунов. Таков был дворец покойного рикса Луорниса, который любезно уступил свое жилище мне.

— Ну, тут вполне неплохо, — обозрела Эпона свои новые владения. — Не домишко эвпатриссы Эрано, конечно, но тоже очень ничего. Надо только сажу со стропил отскоблить, а то если кусок на голову упадет, убьет еще. И паутину из углов вымести. И кости со стола убрать… И вымыть тут все… И вонь эту проветрить… Пиво прокисшее пили?

— Вот и займись, — радостно кивнул я. — Баб я тебе выдам, а дальше сами.

— Лошадка! — требовательно потянула меня за рукав Ровека. — Кататься хочу!

Я вздохнул, безропотно принимая свою судьбу, и взгромоздил дочь на плечи. Счастливый визг огласил огромную неухоженную избу, в которой я в последние недели не жил, а лишь иногда ночевал. И тут я понял, что любое место, где вместе со мной Эпона и Ровека — это и есть мой настоящий дом. И, судя по сияющим глазам жены, она это понимала тоже, только чувствовала гораздо острее, как и положено женщине, хранительнице очага. Вот этого самого, закопченного, полного золы, с висящими над ним загаженными котлами. А еще я понял, что для нее все это неважно. Важно другое: вместе быть, одним воздухом дышать, ощущать во сне теплый бок любимого человека…

— Где бы разместить библиотеку? — Эпона мерила шагами дом, где по стародавнему обычаю вокруг огромного зала были пристроены самые разные закутки.

— Библиотеку? — прищурился я. — Отец подарил тебе свою библиотеку? Да я поверить этому не могу.

— И библиотеку, и перегонные кубы, — вздохнула Эпона. — Он один себе оставил, остальное здесь. Сказал, что уже стар, и может помереть в любой момент. А зачем твоему брату все это нужно? Вот я и забрала.

— Странно, — протянул я. — Что это отец раскис? На него это не похоже совершенно.

— Он не раскис, — Эпона покачала головой. — Напротив, он в трудах день и ночь. Казну рода, если тебе вдруг интересно, я тоже привезла. Ее амбакты сейчас доставят.

— Да что там происходит? — напрягся я.

— Война на носу, Бренн, — невесело усмехнулась она. — Тут война, и там война. Везде будет война, куда ни кинь взгляд. Так сказал мудрейший Дукариос. Он велел тебе с острова носа не казать и заниматься Альбионом. Остатки рода придут сюда.

— Да вот еще! — возмутился я. — Я пойду воевать!

— Он сказал, — продолжила Эпона, — что там и без тебя хватает дураков, которым предстоит сдохнуть, покрыв себя славой. А в том, что все они скоро сдохнут, у него нет ни малейших сомнений. Снова голубь от пизанцев прилетел. Вести из Сиракуз идут самые нерадостные. Ты должен взять эти земли и держать их, пока твой брат не поймет, что все пропало. И тогда он приведет наших людей сюда.

— Если Клеон двинет легионы, — я в бессилии сжимал кулаки, — то нельзя вступать в прямое сражение. Нас просто размажут.

— Дукариос это понимает, — сказала Эпона. — Он и ты. Больше не понимает никто. Даго разве что, но он скорее погибнет, чем покажет себя трусом. Если остальные всадники пойдут, то и он пойдет. А за ним пойдут амбакты рода и многие из крестьян.

— Значит, такие у нас новости, — вздохнул я. — Ну что же, ожидаемо. Быстро же они оправились. А я надеялся, что лет пять-семь у нас все-таки есть. Вот проклятье!

— Как только легионы перейдут Севенны, сюда приедет твоя мать и другие женщины рода, — напомнила Эпона. — Нам понадобится много домов. Дукариос и твой старший брат останутся в Эдуйе до самого конца, каким бы он ни был.

Глава 6

Всадники юго-запада Думнонии собирались долго. Я специально их не торопил, обратив все свое внимание на восток. Сарафанное радио транслировало успокаивающие вести, а подогретые подарками старейшины, чьи дома и женщин не тронули, выжидали и не спешили помогать ни одной из сторон. Собственно, именно это мне и нужно было. С материка прислали пороха, немного пистолетов и четыре сотни отроков, собранной из самой что ни на есть голи перекатной, нищих пастухов и беглых рабов. Отец кинул клич по всей Кельтике, что тот, кто ступит на землю Эдуйи, станет волей богов свободным человеком. Если, конечно, пойдет служить. Эта нестройная толпа прямо сейчас мне была ни к чему, только кормить ее, но вот после сражения она мне точно понадобится. Уже намечены будущие десятники, а сотня пикинеров будет к весне развернута в полную пехотную когорту, справиться с которой родовое ополчение разрозненных племен будет уже не в состоянии.

А еще я долго и скрупулезно выбирал место следующей битвы. И я его нашел. Оно было просто бесподобно. Справа — холм, слева — холм, а прямо перед ложбиной, где я поставлю войско, широкой воронкой расстилается ровное, как бильярдный стол поле. А еще это самая удобная дорога, которая ведет вглубь моих новых земель. Обойти меня думноны не смогут, да и не захотят. Не для этого они шли сюда так долго, дав крестьянам собрать урожай зерна со своих убогих клочков земли.

— Дрянь место эта Думнония, господин, — почтительно бубнил Агис. Он вместе со мной разглядывал вражеское войско, которое неспешно разворачивалось перед нами. Им некуда спешить, они нас совсем не боятся. Их ведь больше раза в четыре.

— Отличное место, — лениво возразил я. — Единственное, где олово прямо на поверхности лежит. В Арморике еще олово есть, но его там мало совсем.

— Да ты поля здешние видел? — удивленно посмотрел на меня Агис. — Клетки из земли какие-то понастроили. То ли дело на Сикании поля, или в Италии той же. Или у Карфагена. Там колос в руку берешь, а он в кулаке не помещается.

— Тут с моря ветер соленый дует, — пояснил ему я. Меня тоже здешние сельскохозяйственные технологии в свое время немало удивили.

— Если урожай не защищать, он гибнет. Бедная земля, выживают как могут. Вот когда на восток пойдем, там земли не хуже итальянских. Ты как трибун, хорошее имение получишь. Только не при отставке, а сразу. Тебе людишки будут оброк платить.

— А сотникам дашь землю? — жадно спросил Агис.

— Дам, — кивнул я.

— Хо-ро-шо-о! — хищно оскалился Агис. — Сейчас мы этих голозадых раскатаем…

— О! — изумился я. — Ты смотри! Колесницы!

— Да умереть, не встать, — хмыкнул Агис и заорал, повернув голову. — Полусотня со штуцерами! Вперед! Кто лошадь убьет, я того половины добычи лишу!

Все-таки вековые привычки меняются сложно, особенно когда отвага ценится больше, чем здравый смысл. Перед войском думнонов выстроились знатнейшие воины, разряженные в доспехи и алые плащи. Их головы венчают украшенные золотом шлемы, а шеи и запястья — золотые же браслеты и ожерелья. Они видят перед собой только пехотный строй, а потому поступят так, как делали всегда…

— Красиво пошли! — не выдержал я, по достоинству оценив бесподобную картину. Около сотни колесниц, на которых восседали закованные в железо воины с длинными копьями, понемногу брали разгон. Они знали, что делали. Необученная пехота не держит конной атаки. Само по себе зрелище несущихся на тебя десятков тонн конины и железа, помноженное на дрожь земли, ритмично бьющейся в пятки, выглядит жутко до невозможности. И только то, что нашу пехоту тренировали месяцами, приучая к виду атакующей конницы, не позволило мальчишкам с пиками разбежаться кто куда. Ополчение из крестьян, видя такое, обычно разбегалось.

— Стоять! — ревели десятники на всякий случай. — Стоять, сучьи дети!

— Стрелки! — крикнул я. — По готовности! Бей!

Бах! Бах! Бах! Бах!

На поле раздались беспорядочные хлопки, а с колесниц, что приблизились на сотню шагов, вразнобой посыпались и возницы, и знатные всадники. Белыми облаками удушливого дыма заволокло наши ряды, и я поморщился. Дымный порох есть дымный порох. Другого нет.

— Пики опустить! Упор ногой! — это уже проревела труба.

Первый ряд воткнул подток в землю, а потом наклонил древко под углом, прижав его стопой. Второй ряд уронили наконечники вперед, образовав непроницаемую железную завесу. Для третьего ряда у меня пока людей нет.

— Все, им хана, — сказал я сам себе, видя, как уцелевшие всадники закладывают крутую дугу. Теперь они должны по сценарию проехать вдоль строя и растерзать его копейными ударами. Только вот не выйдет у них ничего. Мои воины обряжены в железо, а наши пики куда длинней, чем у них. Ах да! Стрелки со штуцерами спокойно перезаряжаются и, стреляя в упор, выбивают кавалерию думнонов одного за другим. Тех, кто все же подъезжал слишком близко, били пиками. Осиротевшие кони растерянно скакали по полю, а то и вовсе останавливались. Те же возницы, что теряли всадника, героев из себя не корчили и отважно уходили в тыл своего войска. Семнадцатилетние мальчишки-пикинеры стояли недвижимо, сбивая с колесниц знатнейших воинов, искуснейших бойцов. Не помогало им это искусство против стального ежа, в которого уперлись их колесницы. Гордые всадники вчистую проигрывали бывшим рабам, спины которых еще не зажили после палок десятников.

— Пехота пошла, — повернулся ко мне Агис, когда случайно уцелевшие аристократы ускакали прочь, отдали коней слугам и встали в общий строй.

— Пушки и стрелков выводите, — скомандовал я, и над полем разнесся еще один сигнал.

— Скуси патро-о-он! — разнеслось по рядам.

Все пять моих пушек, снаряженных картечью, и полторы сотни стрелков грянули залпом, когда думноны подошли на восемьдесят шагов. Страшное зрелище предстало моим глазам. Десятки людей смело этим залпом, а там, где прошла картечь, в шеренгах зияли прорехи, словно неведомый зверь вынырнул из травы и откусил кусок огромной пастью. Думноны еще держались, но еще один ружейный залп последовал незамедлительно. Мы не использовали шомпол, прибивая пулю ударом приклада в землю. Оттого-то второй залп грянул на пятидесяти шагах, уложив еще человек сто. И тут они дрогнули.

Строй смешался, и храбрецы, разодевшиеся на войну как на праздник, развернулись и побежали что было сил. Зря они это сделали, потому что им в тыл уже выходило три сотни конницы, которую вел Акко. Я видел его издалека. Он тоже в позолоченном шлеме, в пурпурном плаще, и палит из четырех пистолетов по очереди. Есть у него такая привилегия, как у начальства. Разряженное оружие он сует в седельную кобуру, а сам тянет из ножен длинный, тяжелый меч.

Думноны мечутся по полю, не понимая, куда бежать. С одной стороны мерно наступает ряд пикинеров, которых по флангам окружают стрелки, а с другой их гонит конница, которая рубит в капусту, разит копьями и топчет копытами, вминая в грязь человеческие тела. Самые догадливые сели на землю и подняли руки вверх. Их было много, очень много.

Победный пир походил скорее на производственное совещание. Хмурые мужики с запада Думнонии зыркали на меня подозрительно и все больше молчали. Здесь нет никого из знати. Я приказал всех, кто в доспехах, в плен не брать, и теперь передо мной сидели старейшины мелких родов, лишившихся своей верхушки.

— Мои условия такие, — сказал им я. — Вы признаете мою власть теарха, посланника богов. Называть меня следует игемон. Вы даете дань оловом, зерном и шерстью, и вы больше не продаете олово на сторону. Только я буду это делать. Взамен я не иду в ваши земли, не жгу ваши дома, не угоняю скот и не трогаю женщин. Те, кто желает, пойдет со мной на дуротригов, белгов и кантиев. По добыче не обижу.

— Мы согласны, игемон, — переглянулись думноны.

— Тогда у меня последнее условие, — сказал я. — Усадьбы всадников, их имущество, земли, рабы и скот теперь мои по праву войны. Их семьи изгоняются навеки.

— Как скажешь, игемон, — старейшины скривились, словно их угостили неведомым еще в этой реальности лимоном.

И вот почему я не удивлен. Судя по недовольным рожам, они хотели под шумок пограбить своих бывших хозяев. Я туда сам схожу, взяв конницу и пару пушек. Глаз да глаз за всем нужен. Одно жулье вокруг, так и норовят ко мне в карман залезть.

Я вернулся домой только через полтора месяца. Все же круг в триста километров с обязательным посещением десятка усадеб, ни одна из которых не сдалась без боя — это дело, требующее некоторой обстоятельности. Кое в чем Агис оказался прав: пахотная земля тут — полнейшая дрянь, зато пастбища очень неплохие. Солнышко в Думнонии не жарит, дождик льет регулярно, отчего травка здесь растет густая и высокая, а баран уже к началу лета нагулянный, с длинной, шелковистой шерстью. Стригут его тут, как и везде, дважды в год, причем делают это способом архаичным и варварским. Шерсть попросту выщипывают. Я себе пометил: нужно им ножницы для стрижки подарить. Я очистил закрома родовых гнезд местной знати, угнал их скот, а за поля и пастбища установил оброк, отдав земли общинам в аренду. Возиться с ними у меня никакого желания пока нет. У меня ведь из чиновников только жена. С грамотными людьми в этих местах туго.

В Каэр Эксе меня ждал сюрприз. Незнакомый корабль одиноко качался у причала, а на его палубе скучали матросы, говор которых я уверенно опознал как этрусский. Я же там был, слышал их речь. Часовые на валах углядели нас издалека, а потому весь городок, состоящий из разбросанных без малейшего порядка хижин, высыпал нам навстречу. Собственной жены я среди встречающих не увидел, зато приметил Спури и пяток купцов самого солидного вида. Одеты они были просто, но это выражение лиц невозможно спутать ни с чем. Передо мной стояли большие деньги во плоти. Очень большие и очень испуганные деньги. Этим людям от меня что-то нужно, раз они приехали самолично на самый край географии.

— Господин! — поклонился Агис, который остался здесь за старшего. — В городе все в порядке.

Отставной солдат раздобрел, приоделся и даже, мне кажется, помолодел. При первом знакомстве он мне показался утомленным мерином, ожидавшим планового визита к живодеру. Теперь же я вижу перед собой цветущего мужика слегка за сорок, с толстой золотой гривной на шее, в сапогах тонкой кожи и в шелковой рубахе. Да, я ему неплохо плачу.

— Где хозяйка? — покрутил я головой. — С ней все хорошо?

— Родила она, — улыбнулся Агис. — Сын у тебя, господин.

— О-ох! — обрадовался я и поскакал к дому, не обращая внимания на повелителей векселей и закладных, которые призывно вышли мне навстречу. По-моему, они даже немного обиделись от такого невнимания. Ничего, подождут. Это они ко мне приехали, а не я к ним.

Дома было непривычно чисто, и даже вездесущую сажу выскоблили везде, где смогли достать. Эпона лежала в нашей спаленке, подперев голову рукой. Крошечный комочек с личиком в кулачок жадно сосал набухшую мамкину грудь и на меня ни малейшего внимания не обратил. Пухлые ручонки с крошечными пальчиками мешали, и Эпона убрала их под пеленку. Она улыбнулась, увидев меня, подставила губы для поцелуя и гордо заметила.

— Вот, сына крепкого родила тебе.

— Ну, я тоже немного занят был, — хмыкнул я в ответ. — Не такие важные дела, как у тебя, конечно, но тоже ничего. Добычу большую привезли. Ты встаешь уже?

— Да, третьего дня встала, — кивнула Эпона. — Я легко родила. Спасибо Росмерте и Феано Иберийской. Им жертвы приносила.

— Разберись тогда с добром, — сказал я. — Телеги вот-вот в город подойдут. Нужно нашу долю выделить и подумать, как с воинами расплатиться. Не олово же им давать.

— Решу, — кивнула Эпона, лицо которой приняло озабоченное выражение. — У нас серебра и золота много, можем в браслеты перелить. Тебя купцы из Сиракуз дожидаются. Иди уже. Важные люди, не стоит заставлять их ждать. А я докормлю мальчишку и займусь делами. Да! Помнится, ты обещал назвать сына в честь моего отца…

— Эней, — брякнул я, а когда увидел расширившиеся глаза своей жены, вспомнил, что это имя в Автократории было под запретом. Все равно, что у греков ребенка Зевсом назвать. — Этого назовем Энеем. Синориксом назовем следующего.

— Может, не стоит? — осторожно спросила Эпона. — Это же вызов.

— Вызов, — кивнул я. — Но ведь Эней — это и мой предок тоже. Я имею право такое имя дать.

— Он не простит, — покачала головой Эпона. — Зачем тебе это?

— Нужно, — я вышел на улицу, где меня уже дожидались воротилы талассийского бизнеса. Я пожал всем руки и сказал.

— Жду вас у себя на закате, почтенные. Нам нужно многое обсудить.

Длинный, до невозможности изрезанный стол достался мне от покойного рикса Луорниса вместе с домом. Был он сколочен на совесть, а судя по количеству следов от ножей, ели на нем много и вкусно. Ели, как и везде на Альбионе, без тарелок, и делали это не одно десятилетие. Впрочем, мы эту варварскую красоту закрыли полотняной скатертью, а посуду на стол выставили серебряную, как бы намекая заезжим гостям, что в такси мы работаем временно, а на самом деле у нас есть перспективный стартап. Широкий жест удался, и во взглядах присутствующих здесь финансовых воротил появилось уважение и деловитая озабоченность. Они уже знают, что Думнония покорилась мне до самого мыса Педн-ан-Влас, «голова страны» в переводе. Сей отрадный для меня факт означал тектонические изменения для мирового рынка цветной металлургии. А для этих людей он означал либо дополнительные возможности, либо же дополнительные убытки.

— Баранина очень хороша, — сказал, наконец, Спури, начав застольную беседу.

— В Сиракузах я, так полагаю, не слишком безопасно, — бросил я пробный шар, не желая тратить время на ритуальные танцы. Устал как собака, и спать хочу. Мне сегодня не до пустых разговоров.

— Небезопасно, — скривились купцы. — Нам приходится платить кое-кому, чтобы просто не вытащили из дома и не начали вырывать зубы по одному.

— Солдатики бесчинствуют, — понимающе кивнул я. — Клеон открыл ворота в Тартар, а закрыть их не может. Он дал своим людям власть и теперь не сможет ее отнять. Его трон еще слишком шаток.

— Все именно так, сиятельный Бренн, — кивнул купец, который представился как Авли из Пизы. — Точнее и не скажешь. Ты весьма проницателен.

— Оставьте пустые разговоры, любезные, — невежливо заявил я. — У меня были тяжелые месяцы, а впереди не менее тяжелые годы. Мне, скорее всего, еще до зимы придется воевать с дуротригами и белгами. А если не повезет, то еще и с атребатами, регнами и кантиями. Если вы дураки, то привезли сюда вино и тряпки. Но судя по тому, что с вами приплыл Спури, вы где-то нашли порох и теперь хотите поводить у меня им перед носом, как морковкой перед мордой осла. Хорошо, я куплю его у вас и дам хорошую цену. Чего вам надо? Переходите к делу!

Хлоп! Хлоп! Хлоп! Хлоп!

Пожилой седовласый купец, которого звали Пифей, захлопал в пухлые ладоши. Да и остальные заулыбались и начали переглядываться, явно довольные моей речью. Видимо, я оправдал какие-то их ожидания.

— Вам нужно убежище для денег, — сказал я. — Так?

— Так, — кивнули они. — И для денег, и для наших семей.

— Не далеко ли от центра мира? — прищурился я.

— Оно и к лучшему, — без тени улыбки ответили финансисты. — Мы давно уже проводим крупные расчеты векселями. Нам нужна запасная гавань на случай непредвиденных обстоятельств. Альбион под твоей властью нам подходит.

— У меня есть предложение, — сказал я. — К следующему лету я заберу юг острова до самого устья Тамесы. Тут есть несколько отличных мест для столицы и порта. Я могу дать вам кусок земли, который станет вашей полной собственностью. Настолько полной, что даже я не смогу попасть туда без приглашения.

— Что это за земля такая будет? — непонимающе спросил Спури.

— Назовем ее, скажем… — подумал я недолго. — Мы назовем ее Сити. Можете обнести свой квартал отдельной стеной и поставить собственную стражу. За ее стенами делайте что хотите. Вы будете там полными хозяевами. От вторжения извне защищать вас буду я и мое войско.

— Это более чем щедрое предложение, игемон, — осторожно высказался купец, который назвался Леоном. — Чем мы отплатим за такую милость?

— Мастера и деньги, — не задумываясь, ответил я. — Эта земля богата. Я готов построить город, лучший в этой части света. Здесь есть олово, медь и железо, серебро, золото и уголь. Тут растет великолепный дуб, а гавани примут корабли с любой осадкой. Тут есть все, что нужно для жизни. И взять меня здесь будет непросто. Если привезете сюда умелых мастеров-корабелов, то хороший флот утопит все, что приведет сюда Талассия в ближайшие годы. Если вы вложите в это место свои деньги, знания и возможности, оно станет истинным Элизием на земле. Местом, куда никогда не придет война.

— На севере острова живут свирепые племена, — напомнил Спури.

— Они либо успокоятся, — парировал я, — либо перестанут тут жить. Я построю сияющий град на холме, место всеобщей справедливости и порядка. Даже если для этого придется пролить кровь, увы. Но она и без меня льется здесь ручьем.

— Легенды говорят, что таким местом было Энгоми при царе Энее, — невесело усмехнулся Авли.

— Именно так зовут моего сына, — ответил я. — Я назвал его в честь своего предка. Разве это не знак?

— Великие боги! — испуганно выдохнули купцы. — Ванакс Клеон придет в ярость.

— Теперь о ванаксе Клеоне, — перешел я к главному. — Не считаете ли вы, почтенные, что если он завоюет Кельтику, то станет всесилен? Насколько это отвечает вашим интересам? Вашим и таких же деловых людей, как вы?

— Пусть боги станут мне свидетелями, — пизанец Авли встал и вытер вспотевший лоб. — Мы не зря приплыли в такую даль. Мы готовы сделать тебе предложение, сиятельный Бренн…

Глава 7

— Проклятье! Проклятье! Проклятье! — шептал почтенный меняла Спури Арнтала Витини белыми от ужаса губами. — Я ведь знал! Знал, что так будет! Да как они смогли всех нас заморочить!

Прикормленный мальчик, ублажавший по ночам ванассу Эрано, принес весть, за которую получил кошель серебра размером с кулак молотобойца. Он подслушал разговор ванакса с матерью, прильнув ухом к замочной скважине. Спури не жаль денег за такие сведения. О том, что весной будет поход в Кельтику, не знал только глухой. Заготавливалось египетское зерно на складах, резали на пеммикан скот, привезенный из Ливийской префектуры, а государственные мастерские ковали оружие день и ночь. Корабли с железом Сифноса и Серифоса шли в Южный порт Сиракуз без остановки, а младшие сыновья военнообязанных землевладельцев стройными колоннами текли в тренировочные лагеря легионов. Казна была вычерпана до самого дна, а все положенные налоги собраны со свирепой и безжалостной эффективностью. Война начнется сразу же, как только распустятся первые листья, а Великое море откроет свои воды для кораблей. То есть через три месяца.

Знакомый район, прибежище средней руки лавочников, снова принял менялу в шумную тесноту своих улиц. Мощенные камнем улицы, по которым носятся босоногие мальчишки, крошечные лавчонки с зеленью и бобами, любимой едой простонародья, и дешевые харчевни, как вот эта… Да, это она и есть. Спури прошел через затхлый полумрак зала, где народу пока еще сидело немного, и спустился в винный подвал, где его уже ждали другие уважаемые купцы и менялы, воротилы издыхающего талассийского бизнеса. Новые люди, ставленники ванакса и его людей, отжимали гидьдейских магнатов с привычных мест заработка. И это порождало в тех состояние, близкое к панике. Наверх стаями перла голодная и резвая купеческая мелкота, готовая работать за еду. Именно на них теперь и делали ставку во дворце.

— Тебе есть, что нам сказать, Спури? — спросил Леон, у которого за последние месяцы прибавилось седых волос, а под глазами набрякли тяжелые мешки.

— Вы и без меня знаете, почтенные, — сказал Спури, устраиваясь за длинным столом, — что гильдейские купцы нынче не в чести. В Американской Сахарной Компании нет никого из нас, и новыми налогами нас душат не в пример сильнее остальных.

— Да, знаем, — поморщились купцы. — К делу переходи.

— Вести мне пришли, — мрачно произнес Спури, в три глотка влив в себя целый кубок вина. — Весной будет поход в Кельтику, но пойдет он не совсем так, как мы с вами думали.

— Что это значит? — удивленно посмотрели на него коллеги.

— Это значит, что войско из Массилии пойдет сначала на бойев и инсубров в долине реки По, а те легионы, что сейчас собирают в Неаполе, пойдут на север, за Тибр. Этрурию блокируют с моря, возьмут в клещи с трех сторон, а все города принудят к сдаче.

— У нас ведь деньги с векселями лежат в Пизе и Популонии, — ахнули присутствующие. — Да что же это такое? Нас до конца решили добить?

— До конца, — подтвердил Спури. — И нас, и тех, кого нет в этом подвале, почтенные. Десятки семей менял разорят, а казенные векселя будут уничтожены. Захваченные векселя знати и купцов казна выкупит у нас за десятую часть стоимости, а потом взыщет по ним полной мерой.

— А если мы не продадим? — мрачно спросил кто-то, но тут же заткнулся. Притчу про мудрого разбойника и его сыновей во дворце читали тоже. Там умеют делать предложения, от которых нельзя отказаться.

— Значит, на Кельтику ванакс не пойдет? — пизанец Авли мрачно барабанил пальцами по столу.

— Пойдет, — успокоил его Спури. — Непременно пойдет. Только не там, где его ждут. Он возьмет Медиолан и двинет через альпийские перевалы в землях аллоброгов. Те тоже выставляют вспомогательное войско.

— Надо вывезти семьи, деньги и документы раньше, чем туда придет войско Талассии, — переглянулись купцы. — Как бы половчее предупредить остальных?

— Мы не станем никого предупреждать, — Пифей опустил кулак на стол. — Пусть крокодил получит свое мясо, иначе он погонится за нами. Я отменю весь фрахт на весну, почтенные, кроме того, что взяла казна. Иначе заподозрят. Мои корабли в вашем распоряжении. Забираем семьи и деньги, и плывем на Альбион. Я возьму обычную плату за провоз. Я не стану наживаться на вас.

— Нужны мастера, — напомнили ему. — Без умелых корабелов, каменщиков, металлургов и оружейников мы там даром не нужны.

— Оплатим контракт на пять лет, — решительно махнул рукой Пифей, — а потом сделаем так, чтобы они уезжать оттуда не захотели. Только собирать народ нужно по окраинам. Если поедут мастера из столицы, это вызовет подозрения.

— Мы сможем выйти в море сейчас? — пристально посмотрели на него остальные.

— Если плыть вдоль Ливийского берега, то до Гибралтара дойдем, — сказал Пифей подумав. — В Океан я сейчас не сунусь. Избавь нас боги от зимних штормов.

— Может получиться, — прикинул Спури, — если поплывем через Мальту и Карфаген. Об этом пока никто не знает, даже префект Италии и легаты, стоящие сейчас в Неаполе. Во дворце боятся утечки.

— Значит, решено, — кивнул Авли. — Нас тут почти два десятка. Пусть каждый привезет по пять семей мастеров… нет, лучше по десять. Ювелиры, парикмахеры, стекольщики и ткачи не нужны. Ищем рудных мастеров, литейщиков, слесарей, механиков и оружейников. Платим вдвое от того, что им дают сейчас. Везем с собой инструмент и станки.

— Сделаем, — кивнули купцы. — Кстати, что там со слухами о благодати Энеевой?

— Слухи пошли широко, — ответил Авли. — Моряки по портам разносят, а лавочники на рынках. Народ недоволен. Многие говорят, что краденая благодать не принесет счастья стране.

— Пусть наши люди говорят, что Бренн, который обрел благословение Энея Сераписа, стал царем Альбиона. И что теперь именно там находится земля благословенная. Так будет легче мастеров нанимать.

Это сказал Леон, и купцы одобрительно зашумели. Хорошо придумано.

— Сияющий град на холме! — усмехнулся Спури. — Помните? А ведь Бренн Дукарии нам все уже сказал. Говорите всем, что Альбион — это место, осененное благодатью богов. Воистину, он мудр. Жаль только, отказался принять титул ванакса. Не думал я, что можно отвергнуть такое предложение. За ним пошли бы все, недовольные сегодняшней властью.

— Это была плохая мысль, Спури, — поморщились купцы. — Бренн выставил нас глупыми мальчишками, хоть сам годятся нам в сыновья. Ты хотел развязать междоусобную войну в Автократории, начать новый период Хаоса. Можно попытаться спасти свои деньги и более простым способом

— Да, Бренн Дукарии послал нас куда подальше, — заявил Спури. — Он сказал, что те, кому душно в Автократории, может приехать к нему на Альбион и там дышать полной грудью. И что он построит свой собственный Элизий, с этим, как его… Про веселых девок я вроде бы понял. Но кто знает, почтенные, что такое блекджек?

— Ванакс Клеон победит в Кельтике, и тогда он станет всесилен, — мрачно сказал кто-то за столом. — Он и до Альбиона доберется.

— Значит, эта победа должна не усилить его, а ослабить, — усмехнулся пизанец Авли. — Леон, ты по-прежнему ведешь дела гербовых семейств? Мы будем действовать через них.

Перезимовать спокойно нам все-таки не дали. Дуротриги, забыв старые распри с белгами, сидевшими где-то в районе будущего Бристоля, решили нанести превентивный удар по новой напасти, сожравшей всю Думнонию за один сезон. Люди там правили неглупые, и параллели проводить умели. Пушки, ружья и регулярное войско, которое день и ночь гоняют ветераны Автократории — это страшный сон для любого князька, имеющего только две сотни личной дружины и родовое ополчение. А самое поганое для них — это отсутствие беспредела и договороспособность новой власти, которая вместо того, чтобы разорить деревни думнонов, пьет с их старейшинами и дарит золотые браслеты. Поскольку границ тут как явления природы не существует, то и деревеньки разных племен стоят кое-где вперемешку. Люди ходят друг к другу в гости, торгуют и женят детей. А потому и новости распространяются быстро, вместе с путниками и купеческими обозами. Что там того Альбиона — четыреста верст поперек, и это в широком месте. Вот поэтому я узнал о будущей войне за месяц до того, как она началась, потому что скрыть мобилизацию ополчения в наших условиях невозможно. Вся здешняя секретность напоминала старый мультик «Ограбление по…», причем ту ее часть, где Джузеппе идет грабить банк. О будущих замыслах главного героя знают все, включая полицию. Тут все получилось примерно так же, а потому к означенному дню армию вторжения встречало не только мое личное войско, но и ополчение большей части общин. Их умеренная власть теарха Бренна в целом устраивала куда больше, чем дружеский визит сразу двух сильных племен. Они прекрасно знали, чем это закончится.

Два войска выстроились друг напротив друга, а я разглядываю прекрасно знакомый мне кельтский строй. Люди сбиты по родам и семьям.В центре — роскошно вооруженная дружина, по бокам стоят люди победнее, а по флангам — кавалерия обоих племен на своих тачанках, в смысле, колесницах. Я уже разобрался, почему у них тут такая дичь творится. Слишком мало хороших лошадей, и слишком долго они живут под защитой моря. Законсервировались с Бронзового века. Помнится, войска Цезаря и Клавдия бритты тоже на колесницах встречали.

— О! — как всегда, идиотские мысли посещают в самый неподходящий момент, но сейчас… Сейчас меня захватила мысль настолько же безумная, насколько и перспективная. Если рассчитать хорошенько, то можно решить все свои проблемы одним махом.

— Акко! — повернулся я другу. — Поезжай к этим ребятам. Скажи, что я вызываю на бой рикса белгов и дуротригов. Обоих сразу. Они бьются на колесницах, я буду сражаться пешим.

— Бренн, ты спятил? — недоуменно посмотрел на меня друг.

— Условия такие, — продолжил я. — Если я погибну, мы отдаем все золото и олово, а потом уходим из Альбиона. Если победа за мной, все войско приносит мне клятву амбакта. После этого мы все вместе идем грабить атребатов, регнов и кантиев. Они должны поклясться своими богами, что исполнят обещание. Тот, кто не захочет присягать, в случае моей победы уходит со своих земель.

— Ты спятил, — окончательно убедился в своем мнении Акко. — Тебя же растопчут.

— Да! — вспомнил я. — Оружие любое. Без ограничений. Иди, дружище. Такого шанса больше не представится. Я же теарх, посланник Единого бога, Отца всего. Я должен показать этим людям его силу.

— Ушам своим не верю! — сплюнул Акко, но ослушаться не посмел и выехал из строя, подняв руку вверх.

Он подскакал к центру вражеского войска, и вскоре я услышал громовой хохот урожденных воинов, которые уже делили полученное без боя золото, серебро и олово. Знати дуротригов и белгов было очень весело, в отличие от моих солдат, которые поглядывали на меня, как на умалишенного. Шелест безумной вести тек по рядам, приводя войско в полнейшее недоумение. Судя по перекошенным лицам, в мое душевное здоровье здесь никто не верил. Я повернулся к своему ординарцу, сыну покойного Синорикса, и попросил.

— Корис! Принеси-ка мне пяток гранат, которые приготовила твоя сестра. Они в обозе лежат, в квадратном ящике. А потом выйди на середину и запали там костер.

— Да, игемон, — склонил голову Корис, который смотрел на меня со смесью страха и восхищения. Кельты ценят вот таких воинов, слегка ушибленных на голову. Их любят девушки, их уважают мужчины, а потом они удостаиваются роскошных похорон, причем в самом цветущем возрасте. Настоящий герой всегда умирает молодым, иначе это не герой, а дрянь какая-то.

Бой начался через полчаса. Между двумя армиями полыхал костер, в нескольких шагах от которого я аккуратно разложил гранаты, приготовленные моей женой. На пояс я нацепил тяжелую шпагу и две кобуры с пистолетами, а на плечо пижонски положил штуцер, напоминая самому себе ковбоя из низкопробного вестерна. В таком виде я и встречал двух риксов, которые выводили свои колесницы, желая не просто убить меня, а сделать это наиболее болезненным и унизительным способом из всех возможных. Именно поэтому им и понадобилось полчаса. Они живо обсуждали детали будущего боя, громогласно хохоча и хлопая друг друга по плечам. К немалому моему удивлению, оба были одеты в талассийские кирасы, которые вполне себе пулю могли и удержать. Это же не кольчуга, которую штуцер пробивал как бумагу.

Они берут разгон. Наряженные в разноцветные тряпки риксы, несущие на себе товарный запас ювелирного магазина, а при них возницы, одетые куда скромнее, но тоже не напоминающие нищих. Длинные копья закреплены в петле. Ни один из риксов не стал брать оружие в руки. Зато они взяли плети. Такая вот поражающая оригинальностью затея у этих простых парней, никогда не видевших в деле огнестрельного оружия. Как бы то ни было, они знали, что хейропир — штука неточная и требует порядочно времени для перезарядки. Именно на этом знании они и построили стратегию будущего боя, а точнее, моего публичного унижения и последующей казни.

Сто шагов… Восемьдесят… Пятьдесят… Я вскинул штуцер и снял одного из возниц. Я отбросил ружье в сторону, все равно не успею перезарядиться. Возница нелепо взмахнул руками и упал на своего рикса. Тот выругался, подхватил тело и остановил коней, чтобы спустить тело на землю. Выбрасывать его на виду всего войска он посчитал зазорным. Он же истинный воин, не то, что я.

А вот второй приближался ко мне на всех парах, закладывая дугу вокруг костра. Я схватил одну гранату и подпалил фитиль от затухающего уголька. Огненная дорожка весело побежала по вымоченному в селитре шнуру, а я взвешивал кувшинчик в руке, примериваясь, как бы его бросить половчее. Сейчас! Я бросил горшок, но, видимо, плоховато рассчитал. Колесница уже пронеслась мимо, и огненное облако вспыхнуло на несколько метров дальше, не причинив никакого вреда. Рикс захохотал и занес было плеть. Да хрен тебе! Я достал пистолет и выстрелил прямо в ухмыляющуюся рожу, которая взорвалась кровавым дождем. Я взял с собой пистолеты, сделанные в Эдуйе и, положа руку на сердце, калибр у них оказался малость великоват. Экспериментальная модель, но не выбрасывать же.

Рикс грохнулся на землю, а перепуганный возница попытался было удрать, но я уже поджигал фитиль второй гранаты, причем поджигал у самого горлышка, запечатанного смолой. Перекрестился мысленно и бросил гранату ему вслед, молясь вперемешку всем богам подряд. Получилось весело. Глиняный кувшинчик взорвался прямо в воздухе, над головой возницы. Он брызнул облаком огненных капель, которые жадно впились в спины лошадей. Несчастные кони завизжали истошно и понесли как ненормальные, не разбирая дороги. Возница же, с тщательно расчесанной бородой и торчащей вверх шевелюрой, полыхал как факел. Основной заряд гранаты пришелся именно на него. Жуткая, сюрреалистическая фигура, с устрашающим утробным воем мчала прямо на строй белгов, которые в панике начали разбегаться, чтобы дать дорогу этой колеснице смерти. Уже у самого строя повозка подлетела на кочке, сломала колесо и пронеслась сквозь расступившихся воинов, скрежеща осью по земле. Возница же вылетел на траву и валялся, пытаясь сбить пламя и вопя совершенно нечеловеческим голосом.

Все это заняло какие-то секунды, но вторая колесница была уже в каких-то метрах от меня. Я не успеваю достать пистолет, не успеваю… Второй рикс, уж и не знаю, какого племени, решил больше не играть в игры. В одной руке его было копье, а на другую он намотал поводья. Он хочет снести меня, растоптать копытами, но я не зря приказал запалить костер. Это мой шанс, последняя линия обороны. Ни одна лошадь не полезет в огонь. Она либо обойдет его по дуге на безопасном расстоянии, либо попросту остановится. Кони — не люди, они гораздо умнее.

Он приближается, а я вижу, как растягиваются его губы в счастливом оскале. Я вижу, как медленно-медленно, словно в замедленной съемке, он заносит копье. Как взбивают кони копытами землю, покрытую жухлой зимней травой. И как летит в меня стальное жало, от которого я не успеваю уйти. Не успеваю никак. Я пытаюсь упасть и уйти перекатом, но костер играет со мной злую шутку. Некуда мне падать и катиться. Огонь не позволил сбить меня конской грудью и растоптать, но он же и не дает мне уйти, и я пытаюсь упасть вбок, словно вратарь, достающий мяч из нижнего угла сетки. Мяч я не достал, зато достали меня. Левую голень пронзила боль, и нога начала неметь. Колесница пронеслась мимо меня, а я пальнул вдогонку с левой руки, всадив пулю в лошадиный круп. Истошное ржание и отборная брань донеслись до меня. Рикс остановил колесницу и соскочил на землю. До него шагов двадцать.

— Отличный расклад, — сплюнул я, стоя с обнаженной шпагой. — Я ранен, он цел. У него меч, и он, зуб даю, неплохо с ним обращается. Я моложе и быстрее, но у меня кровь течет по ноге, не сильно попрыгаешь. Была бы нога цела, я бы его в одно касание уделал. Но как говорят выпускницы Литературного института имени Горького, если бы у бабушки был хер, она была бы дедушкой.

Здоровенный, как медведь мужик, облаченный в тяжелый доспех, в позолоченном шлеме и в алом плаще улыбается во всю рожу. Он достал меч и теперь наслаждается моментом. Он растягивает его, красуясь перед своим войском. А я хватаю гранату, снова поджигаю фитиль у самого горлышка и бросаю в колесницу, накрывая несчастных коней облаком липкого огня. Жуткое варварство, совершенно непростительное. Но чудовищное зрелище объятых пламенем, истошно визжащих лошадей дало мне несколько секунд. Я схватил еще одну гранату, поджег фитиль и показал своему врагу.

— Ну что, умрем вместе!

Рикс, словно заколдованный, смотрит на огонек, медленно бегущий к заряду. Он точно знает, что будет, когда огонек догорит. Я ведь только что ему это показал. Я делаю шаг вперед и протягиваю ему гранату. Он инстинктивно отшатывается назад, не в силах отвести от нее взгляда, а я провожу молниеносный укол прямо в кадык. Рикс непонимающе смотрит на меня, падает лицом вниз, а я бросаю гранату в сторону и закрываю голову руками. Еще один взрыв, который цепляет каплями мой плащ и многострадальную левую ногу. Я вою от невыносимой боли и пытаюсь сбить пламя.

— Эпона! — заорал я в равнодушное небо, прижимая раненую ногу к земле. — Да что за дрянь ты сварила! Больно же! Почему не сказала, как это дерьмо потушить!

Громогласный рев заполнил огромное поле. Орут все, и наши, и не наши. Ведь только что Отец всего выбрал победителя, подарив ему победу в почти безнадежной схватке. Подбежавший Корис уже перетянул раненую ногу ремнем и поднял меня, забросив мою руку себе на плечо. Акко выехал на середину поля и заорал, надрывая горло.

— Теарх Бренн из рода Энея Сераписа победил! Признайте волю Единого бога или сражайтесь с нами! Только тогда вы святотатцами будете. Мы собаки живой в вашей земле не оставим, так и знайте! Слава любимцу Единого! Слава игемону!

Он слез с коня и опустился передо мной на одно колено, а вслед за ним опустилось на колено все мое войско. Дуротриги и белги, подумав немного, опустились тоже. Запах паленого мяса понемногу уносил легкий ветерок. И только стон ни в чем не повинных лошадей был еще слышен на поле боя, объятом внезапно наступившей тишиной.

Кажется, у меня получилось.

Глава 8

Четвертое сияние Маат. Год 4 восстановления священного порядка. Месяц третий. Мальтийский архипелаг.

Гоцо, второй по величине остров Мальтийского архипелага, стал пристанищем государыни Феофано, вдовы ванакса Архелая, и двух царевен, четырнадцати и двенадцати лет. Нестарая еще женщина с лицом, изборожденным ранними морщинами, бездумно смотрела на море, плещущее у подножия скалы, на которой она стояла. Феофано много раз думала броситься в море, но мысль о девочках, которые пропадут без матери, останавливала ее.

— Вот и прошла жизнь, — шептала она. — Все промелькнуло, как один день. Ни любви, ни счастья, ни власти. И для чего жила только? Для чего рожала детей? Великая Мать, помоги мне! Наставь на истинный путь. Ведь никого рядом нет. Даже поговорить не с кем. Только служанки и стража.

Узурпатор Клеон, этот ублюдок ее мужа, не посмел убить их. Он посчитал, что женщины для него неопасны, и просто сослал семью своего отца на крошечный островок, куда заезжают только мытари, да и то нечасто. Сегодня вот приплыли, у причала качается какая-то лохань. Странно, рановато для сборщиков налогов. И царица выбросила эту мысль их головы, полностью поглощенная бегом бирюзовых волн. Вид с этой скалы невероятно красив, он просто завораживает своей пронзительной синевой.

Бойкий порт расположен на соседней Мальте, и Феофано, прижав к себе дочерей, часто смотрит на белые пятнышки парусов идущих мимо кораблей. Торговцам нечего делать на нищем острове. Здесь ведь нет ни рек, ни ручьев. Здешние жители копят воду в цистернах, и они не дадут чужаку даже капли. Вся она уходит на крошечные клочки полей, прилепившихся террасами к скалам. Бобы, оливки и рыба. Вот все, что может позволить себе царственная семья, еще недавно купавшаяся в немыслимой роскоши.

— Кхе-кхе, — сзади послышалось вежливое покашливание.

Феофано обернулась и увидела немолодого уже купца с гильдейской цепью на шее. Он держится прямо, но заметно, что ему сейчас нелегко. Виски покрыла густая седина, под глазами залегли темные круги, а во взгляде — тоска побитой собаки, почти такая же, как у нее самой.

— Государыня, — поклонился купец. — Я счастлив приветствовать вас.

— Меня уже не называют так, — грустно усмехнулась царица и засыпала гостя вопросами. — Кто ты, почтенный? Как ты сюда попал? Почему тебя пропустили? И как посмел нанести мне визит? Разве ты не боишься гнева ванакса?

— Боюсь, — честно признался купец. — Очень боюсь. Меня зовут Леон, сиятельная госпожа. Попал я сюда весьма просто: приплыл на корабле. А пропустили меня к вам потому, что я за это хорошо заплатил. Я поверенный в делах некоторых высокородных семей. Я веду финансы вашей сиятельной сестры Ирины. Она шлет вам свой привет.

— Она цела? Ее не сослали? — пристально посмотрела на гостя царица.

— Ей приказано отъехать в имение и не покидать его, — ответил купец. — В остальном ваша сестра не ущемлена. Ее муж — верховный жрец Сераписа Изначального. Наш государь не посмел причинить ей вред.

— Понятно, — кивнула царица. — Я не приглашаю тебя в дом, почтенный. Мне будет стыдно принять там гостя. Говори, зачем приехал. Ты ведь рискуешь головой не для того, чтобы передать мне привет опальной сестры.

— Нет, царственная, — ответил Леон. — Я приехал не за этим. Я пришел просить руки вашей дочери Береники для… Вот, госпожа, почитайте сами. Это брачный договор.

Изумленная Феофано взяла в руки тонко выделанный пергамент, развернула его и погрузилась в чтение. Написанные пурпурными чернилами строки бежали перед ее глазами и, чем дальше она читала, тем понимала меньше. Глубокая складка залегла между ее бровей, а потом она медленно свернула пергамент в трубку и отдала его купцу.

— Это какая-то глупая шутка? — раздраженно спросила она. — Тут ведь даже имени будущего мужа нет! И кто такой хентанна? Что это вообще за чушь?

— Это вовсе не шутка, госпожа, — внимательно посмотрел на нее купец. — И уж тем более не чушь. Все очень и очень серьезно. И это ваш единственный шанс вернуться во дворец. Ваш и ваших дочерей. Хентанна — это царский зять, хранитель государства и регент при малолетнем наследнике. А иногда, если у ванакса нет признанных сыновей, то именно дитя хентанны и царевны получает трон. Такое случалось дважды за историю Талассии.

— Это законно? — с сомнением посмотрела на купца Феофано.

— Эта норма взята из Кодекса Энея Сераписа, — пояснил Леон. — А у нас законы не отменяют, тем более такие. Всегда можно найти что-то и использовать по своему усмотрению. Это очень удобно, госпожа. Не правда ли?

— Ну, хорошо, — нерешительно произнесла Феофано. — Допустим… А почему имени нет?

— Мы еще работаем над этим, — развел руками купец. — Этот договор — цена за услугу, госпожа. Имя в нем появится только тогда, когда услуга будет оказана, и не раньше. Пока мы даже не знаем, кто этот человек. У нас на примете несколько кандидатур.

— Мы можем вернуться домой! — прошептала царица, а по ее изможденным щекам потекли слезы.

— Не просто вернуться, госпожа, — напомнил Леон. — Вернуться победителем. Ваша старшая дочь станет матерью наследника, а дочь младшая — ванассой.

— Эрано! — несчастная женщина сжала кулаки в бессильной злобе. — Утоплю эту шлюху в собственной крови! Глаза ей вырву! На кресте повешу, вспорю живот и буду любоваться на ее мучения!

Феофано вдруг осеклась и густо покраснела. Для эвпатриссы древнейшего рода такие промахи совершенно непростительны. Нельзя! Нельзя знатной женщине говорить то, что думаешь. Даже показать своих мыслей нельзя. Это вдалбливается с рождения. Откровенность подобного рода чревата большими неприятностями в обычной жизни. Только вот здесь жизнь необычная. Феофано сейчас не живет, она медленно умирает. А потому и старые правила больше не действуют, они остались где-то очень далеко. Там, где скачут украшенные пурпуром колесницы и гремят огненными фейерверками дворцовые маскарады. Феофано смущенно потупилась, а Леон стоял рядом и понимающе улыбался.

— Вам придется потолкаться в очереди, госпожа, — позволил себе шутку купец. — Вся знать Сиракуз хочет того же самого. Ванасса просто мастерски наживает врагов. Я бы сказал, в этом ремесле ей нет равных. Сколько знатных девиц выдано замуж на бывших сотников! Сколько юношей из лучших семейств тянет солдатскую лямку! Наш ванакс требует неукоснительного исполнения закона Ила Полиоркета. Теперь эвпатриды служат на общих основаниях.

— Дикость какая, — поморщилась ссыльная царица. — Когда я вернусь, то все исправлю! Я заставлю расторгнуть незаконные браки!

— Если с этим мы решили, госпожа, — вежливо заметил купец, — то вам нужно изучить еще и вот это.

— Это что еще такое? — царица развернула еще один свиток, куда более объемистый, написанный не пурпуром, а какой-то странной золотой краской.

— Это условия людей, которые участвуют в вашем возвращении, — сказал Леон. — Они рискуют капиталами и жизнями. И они хотят уверенности в завтрашнем дне.

— Расширение состава синклита… — шептала пораженная царица. — Триста эвпатридов и триста купцов и владельцев мануфактур… Неприкосновенность частной собственности… Равенство сословий в суде… Запрет произвольных поборов… Утверждение всех налогов голосованием членов синклита… Ограничение расходов двора годовым бюджетом… Запрет любых войн без одобрения синклита… Наделение гражданством всех свободных… Создание торговых компаний без участия казны… Отмена обязательной службы для благородного сословия… Возможность для простолюдинов занимать высшие должности и наделение их благородным званием при занятии соответствующей должности… Да ты спятил, купец? — Феофано покрылась багровыми пятнами и смотрела на Леона с нескрываемым возмущением. — Я этого не подпишу.

— Никто здесь не спятил, госпожа, — спокойно ответил тот. — Напротив, я здоров как никогда. Без этих условий нам нет смысла рисковать из-за вас. Мы ведь головы можем лишиться. Или, что еще хуже, всех своих денег.

— Что значат ваши презренные деньги, когда речь идет о восстановлении справедливости! — вскричала царица. — Маат попрана! Вы просто исполняете свой долг, как подобает подданным.

— Понятно, госпожа, — вздохнул купец, свернул свиток и положил его в суму на боку. — Позвольте откланяться. Мне уже пора. Благодарю вас за уделенное время.

— Да как же! — растерялась Феофано, от которой стремительно удалялась почти уже сбывшаяся мечта. — Ты уходишь?

— А что мне еще остается делать? — развел руками купец. — Я маленький человек. Я и мои друзья всего лишь пытаемся выжить в играх великих. Талассия скоро рухнет из-за того, что зашла в тупик, госпожа. У нее всего два выхода.Либо бесконечная война и грабеж соседних земель, либо глубокие изменения всей нашей жизни. Если этого не сделать, страну разорвет на куски, и она погрузится в третий период Хаоса. И кто знает, переживет ли она его. Нам достаточно потерять контроль над Великим каналом в Египте, и торговля попросту рухнет. Вслед за ней рухнут доходы казны, а потом нечем будет платить солдатам. Что происходит, когда бунтует армия, мы уже знаем. Только вот потом все будет намного, намного хуже.

— Стой! — мертвым голосом оборвала его царица. — Я все подпишу.

— И обе царевны подпишут, — внимательно глянул на нее Леон.

— И обе царевны, — обреченно кивнула Феофано. — Я готова на все, чтобы вернуть то, что мне полагается по праву.

Войско, вышедшее для отражения набега, не вернулось ни через неделю, ни через месяц, ни через два. Так уж получилось. Мы попали домой только к весне, потому что остановить этот снежный ком, в который превратилось объединенное войско, я уже не смог. Он прокатился сначала по землям атребатов, живших в верховьях Темзы, а потом пошел вдоль правого берега этой реки, пока не уперся в море, у самого ее устья. Там армия постояла немного, осадив Дуроверн(1), а потом, разорив его, пошла назад, но уже по южному побережью острова. Там мы еще не грабили.

Нечего было противопоставить крошечным племенам юга такой армии. Все шло по однотипному сценарию: мы били их в сражении, а потом предлагали мир, клятву верности и щадящую дань. Устрашенные нашей силой старейшины кельтских племен (те, кто выжил, конечно), приносили вассальную клятву именем Единого бога, Отца всего. А уже потом они получали подарки и обещания, что, как только соберем урожай, мы вместе пойдем грабить катувеллаунов, живших севернее Темзы. Это самое сильное племя Альбиона, богатое и могущественное. У них и морская торговля своя, и монета, и плодородные поля, и скота без числа. А еще они с регулярностью, достойной лучшего применения, переплывают Темзу, устраивая тотальный грабеж соседей. Не любят у нас катувеллаунов. И соседей их триновантов не любят тоже. У нас тут вообще никого не любят, потому что вокруг сволочь одна живет. Так считает каждое племя и каждый род, из которых это племя состоит.

Но сейчас я дома. Ненадолго, правда. Месяца три пробуду, может, чуть больше. Зато теперь можно насладиться неспешной деревенской жизнью, напрочь лишенной новостей. Навигация еще не открылась. Нет ни купцов и их семей, ни посланцев с материка, из родной Эдуйи, ни почты из-за полного отсутствия таковой. Южный Альбион зализывает раны после войны, оплакивает тех, кто погиб, и радуется полученной добыче. А она велика. Одного скота тысячи голов пригнали. Я повернулся на бок и жадно облапил Эпону, уютно сопящую рядом. Она, не открывая глаз, прижала мою руку к себе и продолжила спать.

— Холодно, блин!

Я поджал ледяные пальцы ног и поплотнее укутался шерстяным одеялом. Проклятый очаг высвистнул в дыру под крышей весь запас тепла вместе с дымом, а нагретые огнем камни за ночь уже успели остыть.

— Разбудил, — недовольно зевнула Эпона. — А я такой сон видела! Будто у нас с тобой такой же дом, как у Эрано, с теплыми полами и каменной ванной. А из крана горячая вода бежит. Мне снилось, что я замерзла, и уже готовилась в теплую ванну залезть. А тут ты обниматься полез.

— Сон в руку, — крепко прижал я ее к себе. — Хочу печку. Если купцы мастера-печника не привезут, разверну их назад.

— Неужели им там настолько плохо? — неуверенно спросила Эпона. — Сикания и Италия — это же настоящий Элизий на земле. Зачем они в нашу глухомань ехать хотят, да еще и детей сюда везти?

— Деньги, жена моя, — я еще крепче прижал ее себе, согреваясь горячим телом. — Деньги, они как вода. Текут туда, где им лучше. А большие деньги — это как разлив могучей реки. Они способны сносить самые высокие плотины. Выгодно оседлать этот бурный поток, а не противостоять ему. Тогда он понесет тебя вперед с такой скоростью, на которую ты сам никогда не будешь способен. Без воды поля превращаются в пустыню. Если она уходит, поля засыхают, а люди умирают с голоду. Вот сейчас из Талассии хотят уйти очень большие деньги.

— Разве Клеон этого не понимает? — удивилась Эпона. — Он ведь знатный эвпатрид. Он должен разбираться в этом куда лучше паренька из захолустного Кабиллонума.

— Я не знаю, что он понимает, — ответил я. — Должен, по всей видимости. Если не он, то его мать уж точно. Только вот у него выхода нет. Ему нужно воевать, грабить и обогащать добычей воинов. Тогда его власть будет крепка. Если он ограбит Кельтику и подомнет ее под себя, то хватит и ему, и его наследнику. А дальше они с Эрано уже не загадывают. Такие большие царства, как Автократория, потребляют несметное количество денег. Чиновники, армия, жрецы, дорогое строительство и развлечения для столичной черни. Эней Серапис оседлал торговые пути и сделал так, что новые завоевания пошли без большого напряжения для государства. Но как только при его потомках легионы остановились, армия тут же превратилась в стог гнилого сена, а киммерийцы погрузили Талассию в первый период Хаоса.

— Клеон хочет начать новые завоевания? — осенило вдруг Эпону. — Он понял, что нужно идти, покоряя одну страну за другой?

— Думаю, да, — ответил я. — Третье Сияние Маат было относительно мирным. Грызлись на востоке с Фригией и Арамом, но ничего особенного не происходило. Четвертое Сияние — это нечто совсем иное. Если им удастся подтолкнуть вперед науку и военное дело, то Автократория поглотит все земли, до которых сможет дотянуться. Она будет поедать их одну за другой, подпитывая этим новые войны. И ты знаешь, у них ведь может получиться.

— Им просто нужно новое оружие, лучше, чем у всех остальных, — Эпона зябко повела плечами. — Ты с ружьями и пушками взял все земли южнее Тамесы меньше чем за год. Воины рассказали, что это была не война, а избиение младенцев. Сначала залпы картечи, потом выстрелы из ружей, а затем выходила конница и расстреливала всю знать в упор из своих брахиболов. Страшно, Бренн. Люди говорят, что раньше никогда не гибло столько воинов.

— Важно не только оружие, — сказал я, с тихой ненавистью разглядывая камышовую кровлю, в недосягаемой высоте которой висела роскошная бахрома из сажи. — Важно не оружие, а связь. Если они наладят быструю передачу сообщений между провинциями, то Автократория сможет расширяться бесконечно. Захватываешь какую-нибудь Иллирию, вербуешь там двадцать тысяч мужиков и бросаешь их на захват Гетики. А потом бросаешь гетов на Фракию. И так до последнего моря. Картечь и ружья уничтожат даже конницу скифов, которые кочуют севернее Тавриды.

— Когда мы уедем отсюда? — спросила вдруг Эпона, а я задумался. Вопрос не так прост, как кажется на первый взгляд.

— Уедем, — сказал я наконец. — Но не сейчас. И даже не через год. Это место важно. Оно близко к берегу Кельтики. Оно близко к олову и к портам Тартесса. Я построю новый город на реке Тамеса, но для кораблей путь туда на неделю дольше. Впереди непростые течения и встречные ветра. Я не хочу уходить далеко. Пока в Кельтике идет война, мы должны быть рядом. Женщин и детей примем, воинов на подмогу пошлем. Пока что Каэр Эксе — самое удобное место для этого. А в новый город мы переберемся потом, когда главной станет торговля с севером Альбиона и когда тамошние племена уже не будут представлять для нас угрозы. Пока что катувеллауны, ицены, тринованты и добунны очень сильны. Построить там город — это все равно что жить на бочке с порохом. Будешь сидеть в осаде каждый год.

— Ты хочешь построить город на северном берегу реки? — удивленно посмотрела на меня Эпона. — Но это и впрямь опасно. Построй на южном.

— Там болото, — поморщился я. — Правый берег постоянно заливает. Я не смогу отвести воду и поднять уровень земли на десять локтей. У меня ни людей, ни денег таких нет. Левый берег холмистый, это именно то, что нам нужно.

Колокол ворвался в наш разговор медным звоном тревоги. А следом за ним в дом забежал стражник.

— Корабли, игемон! — крикнул он. — Много кораблей, и все незнакомые! Парни уже на стены с оружием лезут.

— Иду! — вскочил я, окончательно прощаясь с идеей поваляться еще. — Интересно, кого там Единый принес? Неужели мама приехала…

1 Дуроверн — совр. Кентербери, графство Кент, столица племени кельтского кантиев. На тот момент этот город был портом, потому что остров Танис стал частью материка только двести лет назад.

Глава 9

Караван из трех десятков разнокалиберных кораблей разгружался у причала, который назвать портом у меня просто совести не хватило. Скрипучие деревянные мостки, на которые и наступать-то страшно, вот и вся портовая инфраструктура. Но чего нет, того нет. Это же Альбион, а не Сиракузы. Но несмотря на сложности высадки, на берег уже сошло несколько сотен человек: мужчин, женщин и детей. Матросы тащили корзины, мешки и сундуки, а сундучки и ларчики почтенные купцы и купчихи несли сами, иногда даже прижимая к груди. Они самую малость опасались местного населения. Народ у нас тут живет на редкость непосредственный, и он уже потянулся к берегу, чтобы посмотреть на неведомое зрелище. Нечасто население города удваивается за один день. Такое у нас происходит в первый раз.

Гости изрядно нервничают. Для горожанина-талассийца соседство с десятками белоголовых кельтов было несколько волнительным испытанием. То ли дело в том, что средний кельт на полголовы выше и на двадцать кило тяжелее заморенного налогами гражданина Вечной Автократории, то ли в том, что у каждого свободного мужа на поясе непременно висит кинжал длиной сантиметров сорок. А может, рожи у нас от рождения такие, не внушающие доверия. Как и репутация…

Да, репутация у кельтов подкачала. Разбойники, пираты и любители скрасть чужих коров. Корова — это высшая ценность в моем мире! Корова — это мера стоимости всего на свете. Это средство накопления, повод похвастаться и даже самая крупная денежная купюра, неподверженная инфляции. Виру за убийство выставят непременно в коровах, а невеста, за которую жених заплатил приданое Буренкой, ходит, задрав нос, и смотрит на менее богатых товарок как на засохшее дерьмо. Вот поэтому именно коров мы брали в виде добычи в первую очередь, и именно они украшали своим мычащим великолепием окружающий пейзаж, повышая мой и без того серьезный авторитет до немыслимых высот. Я крут, потому что у меня коров много. А то, что мой предок какую-то там империю создал, здесь вообще никого не волновало. Если не можешь предъявить обществу свое стадо, то и не о чем с тобой разговаривать. Ты нижнее звено в здешней социальной цепочке. Эти простые истины пришельцам еще предстоит осознать.

— Спури! Пифей! — раскинул я руки. — Все-таки добрались! Как вы прошли через воды венетов?

— Пострелять из пушек пришлось, — стеснительно развел руками пизанец. — Мы ветер ловили, игемон, и для этого пришлось дальше в Океан уйти. Так они даже там нас догнали. Эти венеты — неугомонные ребята, но мореходы отменные.

— Ты просто взял и уехал из Сиракуз? — прищурился я. — А делами кто занимается?

— Наши дела сейчас, сиятельный Бренн, — с достоинством ответил Спури, — не заработать, а уберечь. Это, знаешь ли, иногда бывает посложнее, чем заработать.

— И куда же я вас всех размещу? — задумался я вдруг. — Я на куда меньшее количество народу рассчитывал. Много же у тебя родни!

— Родни у меня не так много, игемон, — покачал головой Спури. — Тут без малого двести семей мастеров.

— Кого привез? — мой голос сел от волнения.

— Оружейники, рудные мастера, механики, литейщики, каменщики, корабелы, плотники, столяры, — загибал пальцы Спури. — У всех оплаченные пятилетние контракты, и эти люди крайне недешевы, господин. Ты назвал свою цену, и мы на нее согласились. Дай им землю, которую обещал, дай им дома, заказы и еду. Теперь они твоя забота.

— Убей меня гром! — растерянно оглядел я гомонящее человеческое стадо, которое вертело головами, ища, куда бы пойти. — Для начала я им казармы отдам, а потом дома построим. Да чем же мне кормить такую ораву?

— Я ведь знал, что так будет, — вздохнул Спури. — Чтобы ты без меня делал, игемон. Два корабля из тех, что ты видишь — это рыболовецкие сейнеры с кошельковыми неводами. Здешние воды богаты макрелью, сардиной, кефалью и морским окунем. И я позволил себе две эти команды нанять за твой счет. Покупаешь корабли?

— Покупаю, — решительно ответил я. — Золото возьмешь?

— Возьму, — важно сказал Спури, — но пробу проверю. Не взыщи, игемон. Своей монеты у тебя пока нет, но это временно. Я привез резчика штемпелей. Он одинокий старик, ушедший на покой, но глаз у него еще острый. Он мне изрядно задолжал, вот я и… Впрочем, это к делу не относится. Монеты Альбиона — это просто позор какой-то. Тебе не пристало платить такой уродливой дрянью. Монета — это лицо государя.

— Мне понадобятся все эти корабли, — показал я рукой на два пузатых гиппогога. — Нужно будет людей и скотину возить. Да и остальные пригодятся.

— В найм забирай, до конца лета, игемон, — кивнул Пифей. — Это мои суда, и я не стану тебя обирать. Продать не могу, извини. Думаю, тебе пора свой лес заложить на сушку. Мастер-корабел у тебя уже есть.

— А печника привезли? — жадно спросил я.

— Безусловно, — непонимающе посмотрел на меня Спури. — Как же еще плавить железо? Как дикие пикты, в глиняных горнах? Фу-у!

Следующие недели пролетели в полнейшей суматохе. Пришлось пойти проверенным путем и мобилизовать армию на трудовые подвиги. Солдаты поворчали, но пререкаться не решились. Все они дали клятву амбакта. Это не гордый шляхтич, то бишь всадник. Это слуга рода со всеми вытекающими. К тому же собрались у меня в войске изгои, общинные пастухи и беглые рабы, которые такой штукой, как спесь потомственного воина обзавестись еще не успели. Им палки десятников мешали.

Уже через неделю вся территория Каэр Эксе была застроена так, что ногу поставить стало некуда. Я принес в этот мир понятие таунхауса. Несколько рядов длиннейших сараев с камышовой кровлей приняли всех приехавших. Сараи нарезали перегородками на квартиры с отдельным ходом, что для горожан было делом привычным. Даже дорогостоящие столичные мастера обычно ютятся в не слишком больших домишках. Хорошо, если там две-три комнаты будет.

Запасы зерна стремительно таяли, и только надежда на то, что угнанные у соседей быки и лошади позволят распахать больше, чем раньше, грела мне сердце. Целая орда народа гомонила, требуя то работы, то еды, то неведомых здесь товаров. Купленные за несусветные деньги сейнеры сновали туда-сюда, выгружая рыбу, которая исчезала без следа в бездонных утробах солдат и прибывших мастеров, для которых у меня пока что не было работы. Я пристраивал их по одному. Первыми ушли в поход рудные мастера. Это же Девон, кладовая полезных ископаемых. В районе Плимута, прямо там, где мы высадились, добывают серебро. Его тут полно, и оно чистейшее. А еще полно олова. Его ведь не только в Корнуолле добывают, но и северней. А кроме олова есть медь, и ее тоже много. В земле кантиев великолепная железная руда, а северней, в Уэльсе моют золото. За Темзой много каменного угля, а дальше, к границам будущей Шотландии, опять серебро.

Альбион невероятно богат, и здесь у меня всего лишь две беды. Не дураки и дороги, вовсе нет. Это друиды, чья власть южнее Темзы фактически исчезла, и венеты, кельтское племя из Бретани, несколько последних столетий крышевавшие всю торговлю оловом. И если с венетами мне еще придется повоевать, и не раз, то друиды, выползшие из своего логова на острове Мона1, стали для меня неприятным сюрпризом. Целая делегация стояла на пороге и требовала, чтобы их приняли незамедлительно.

Друиды в обычной жизни мало отличаются от прочей кельтской знати. Они любят наряжаться, особенно уважая ткани в крупную клетку, а на шее носят толстенное золотое ожерелье. Только посох или жезл выделяют их из прочих. И еще отсутствие оружия, пожалуй. Никому и в голову не придет напасть на слугу богов. Одно их слово останавливает любую ссору, а порой и войну. Они высшие судьи в этой земле. Это я как-то подзабыл, скромно присвоив данную роль себе. Не люблю конкуренцию.

— Кто такие? — лениво процедил я, глядя с вершины вала на делегацию из десятка человек.

Тут есть мужики постарше, явно оттрубившие свою двадцатилетнюю учебку от звонка до звонка, а есть и мои ровесники, которым еще предстоит выучить наизусть всю донельзя запутанную друидскую теологию и имена сотен богов. Эти упрямцы не признают письменности, поэтому памятью обладают просто адской. Попробуйте запомнить наизусть собрание сочинения Чехова, и тогда поймете. Я как-то сразу сдался, отказавшись учить всю эту ерунду наотрез.

— Кто такие? — уже громче переспросил я, видя, как они надуваются от злости, не зная, как ответить. — Или мне на вас собак спустить?

— Мы друиды! — с достоинством ответили мне. — Мы глас богов. Пришли с острова Мона к человеку, именующему себя Бренн. У нас для него вести. Боги разгневались на него.

Вот дерьмо! Время вечернее, и на валы высыпало множество горожан и солдат, внимавших пришельцам, открыв рот. Авторитет у друидов таков, что одно их слово, и у меня тут бунт случится. Никакие заслуги не помогут, если боги против. Будем выкручиваться.

— Чем докажешь? — крикнул я.

— Что я должен доказать? — растерялся тот, кто стоял впереди. — Я Каратак, а это мои братья и ученики. Меня во всей Кельтике знают. Я великой учености муж, прорицатель и судья.

— Кто, кроме этих людей подтвердит, что ты Каратак, а не самозванец? — спросил я, очень надеюсь, что здесь этого мужика никто не знает.

— Да я тебя прокляну сейчас! — завизжал друид, тряся седой бородой. — Эта земля не родит ни зернышка, а скот заберет мор. Открывай ворота, негодяй! Где Бренн? Я желаю его видеть!

— Я и есть Бренн, — уверил я его. — А раз ты прорицатель, то скажи мне, когда ты умрешь?

— На день раньше тебя! — в гневе выплюнул друид. Все, он попался. Эней ведь и эту притчу спер, и этот мужик совершенно явно ее читал. Это один из самых популярных сюжетов Талассии, часть культурного кода, так сказать.

— Агис, возьми ветеранов, — негромко попросил я, повернувшись к своему трибуну, — и займись этим крикуном.

— Зарезать, игемон? — деловито спросил он. — Или в речке утопить?

— Лучше в речке, — ответил я подумав. — Не нужно лишней крови. Не люблю этого. Если остальные вступятся, не убивай. Просто морду начисть.

Да, роскошное получилось зрелище. Упирающегося, перепуганного насмерть вершителя судеб, перед которым еще недавно пресмыкались даже риксы, стащили с коня, сорвали с шеи золотую гривну, а потом погнали по пыли, подгоняя пинками и зуботычинами. До берега Экса у нас метров пятьдесят, и совсем скоро талассийские ветераны, изрядно умаявшись, упрямого друида все-таки утопили. Остальные задумали было дать стрекача, но их уже окружили всадники, вежливо намекая на желательность продолжения нашей встречи.

— Знаете, что это такое? — спросил я, достав из кобуры пистолет и поведя дулом от одного к другому. Судя по бледным лицам, они знали.

— Тогда задам вопрос, — продолжил я. — И хорошенько подумайте прежде чем не него ответить. Итак, кто еще из вас умеет прорицать? Больше никто? Прекрасно! Тогда вас сейчас отведут в пустой дом, накормят, а если я не умру, то встретимся завтра в это же время. Не возражаете, мудрейшие?

Они не возражали и удалились под конвоем талассийцев. Никто другой на эту роль здесь не годится.

— Слушайте меня, люди! — заорал я, повернувшись к ошалевшим от такого поворота событий подданным. — Завтра в полдень вы узрите чудо! Единый бог посрамит жрецов, которые служат его отражениям. Вы сами слышали слова великого и мудрого Каратака! Он великий друид! Был… Его вся Кельтика знает! Его мудрость бесконечна, как море, а прорицания никогда не дают ошибки! Я должен умереть завтра в полдень! Такова моя судьба! Но я буду молиться Единому, и он спасет меня! Молитесь и вы за меня! И тогда, когда нас будет много, Отец всего непременно услышит!

Перекошенные лица, раззявленные рты и воздетые вверх руки стали мне ответом. Если и можно сделать что-то еще для сломки вековых шаблонов, то мне этот способ неизвестен. На меня смотрят, как на покойника, а весь город гудит, как пчелиный улей.

— Ты что натворил?

Бледная, как полотно Эпона смотрит на меня остановившимся взглядом. По ее щекам текут ручьи слез, и только Ровека, которая держит мать за руку, не понимает, что происходит и тянет ко мне пухлые ручки.

— Ты головой повредился, Бренн? — всхлипывая, спросила меня жена. — Ты же умрешь! Ты на кого нас оставить решил, дурень?

— Ну, раз сегодня мой последний день на этом свете, — ущипнул я ее за тугой зад, — то давай сегодня ночью, как в последний раз, а? И не вздумай сказать, что у тебя голова болит.

— Да не болит у меня голова, — в последний раз всхлипнула Эпона и непонимающе посмотрела на меня. — С чего бы ей болеть?

Да, как я мог забыть. Мне ведь страшно повезло с женой. Голова у нее не болит никогда. Тут женщины еще не знают, что так тоже можно. Райское место эта Кельтика, только печки с трубой не хватает. Но теперь-то недолго осталось мучиться, печник уже нашел выход отличной глины…

Интригу я решил тянуть до конца. Жена, которая совершенно искренне считала, что завтра в полдень я умру, терзала меня всю ночь, то и дело срываясь на плач. И никакие мои увещевания помочь не могли. Она сначала превратила меня в выжатую тряпку, а потом до утра простояла на коленях у висящей на стене фигурки Великой Матери, бормоча молитвы.

— Что там на улице творится? — лениво спросил я, решив из дому не выходить для нагнетания драмы.

— Весь город собрался, ждут полудня, — ответила Эпона, бледная как смерть, с синими кругами под глазами. Недооценил я ее веру. Она ведь полночи проплакала, и теперь глаза у нее в красных прожилках, как у кролика. Для моей жены все это очень серьезно, а шуточки на божественные темы она воспринимает исключительно в штыки.

— Что-то сильнее заорали, — сказал я, играя с Ровекой в «ехали-ехали». Ребенок хохотал, падая между колен, и хоронить отца не собирался. Малыш Эней сидел на заднице, сосал большой палец и не собирался тоже.

— Заорали, потому что полдень наступил, — на лицо Эпоны начали возвращаться краски. — Великая Мать, помоги мне! Спаси его! Я тебе жертвы богатые принесу! — забормотала она снова.

— Даже не думай наше добро разбазаривать, — одернул я ее. — Великая Мать тут ни при чем. Это Отец всего постарался. Очень он не любит, когда всякие жулики от его имени обещания дают. Скажи людям, пусть еще час стоят, для верности, — заявил я и начал подбрасывать Ровеку вверх. Надо же как-то время скоротать.

Чудовищный рев огласил окрестности, когда я вышел из собственного дома и двинулся прямо в толпу. Ко мне тянули руки, пытаясь потрогать. Женщины плакали и совали детей, а воины орали во всю глотку. Все это напоминало какой-то дурдом, и приезжие из Талассии и городов Этрурии, сбившись в кучки, горячо обсуждали происходящее. Они уже знали, что Единый бог — это Серапис, и что я — его потомок, а заодно и потомок Феано Иберийской. Поэтому в их картину мира происходящее укладывалось полностью. Подумаешь, из какого-то болота выполз деревенский колдун и начал пугать проклятиями носителя священной крови. Его утопили, и поделом. В Сиракузах распяли бы или отправили бы камень рубить. Так что заезжий друид еще легко отделался. Я сделал круг почета, целуя женщин, похлопывая мужиков по плечам и побрасывая вверх чужих детей. Наконец, когда народ убедился в силе Единого окончательно и начал расходиться по своим делам, я повернулся к Агису.

— Тащи их в дом.

Обед шел как-то вяло. Я подливал друидам вино, как подобает хорошему хозяину, раз пять заводил беседу о погоде и видах на будущий урожай, но разговор не клеился. Друиды либо отмалчивались, либо отделывались односложными ответами. Они поглядывали на меня со смесью ненависти, удивления и ужаса и совершенно явно не понимали, как себя вести. Их, видимо, еще ни разу не топили, и новый опыт раскрыл в них какие-то скрытые горизонты сознания.

— Так чего вы мне сказать-то хотели, мудрейшие? — наивно хлопая глазами, спросил я их. — Что-то про гнев богов было…

— Это мудрейший Каратак хотел сказать, — хмуро ответил мне один из друидов. — Он не делился с нами своими видениями. Мы всего лишь сопровождали его в пути.

— Тогда вам пора? — намекнул я.

— Да, нам пора, — встали гости, намереваясь уйти.

— Вас проводят, — сказал я. — Ничего слушать не хочу!

— Мы знаем дорогу, — сквозь зубы ответили они и пошли собирать вещи. Обычных подарков они от меня так и не получили, что по нашим понятиям было равносильно плевку в лицо.

— Агис, — повернулся я к своему трибуну. — У меня для тебя поручение, дружище. И если ты с ним не справишься, нас ждут очень большие неприятности. Эта сволочь очень влиятельна.

— Да они до своего островка не доедут, — уверенно сказал он. — Я их тела в болоте спрячу. Друзей только из ветеранов возьму.

— Это само собой, — отмахнулся я. — Прибейте их по-тихому, вещи не берите, а золото переплавьте. Но у меня есть для тебя дело поважнее.

— Какое же? — вытянул шею Агис.

— Как тела спрячешь, бери пехоту и сотню конных эдуев, сажай на корабли и веди всех на остров Мона. Там золота столько, что парням до конца жизни хватит. Только эти шесть сотен веруют в Единого, на остальных я пока опереться не могу. Раздави это змеиное гнездо, иначе нам тут конец придет.

— А разве это не поднимет против нас всю Кельтику, игемон? — спросил он.

— У нас выбор невелик, — усмехнулся я. — Альбион рано или поздно поднимется все равно, а на материке людям скоро будет не до жрецов из далеких земель. Это не лучшее решение, но так мы хотя бы будем с золотом. Постарайся вернуться до того, как уберут зерно. У нас еще много дел.

1 Остров Мона — о. Англси у северного побережья Уэльса. Был оплотом друидов даже после римского завоевания. Разгромлен в 60-х годах н.э.

Глава 10

Клеон осмотрел выстроенные для боя войска, а потом перевел взгляд на ополчение кельтов-тавринов, выстроившееся в двух сотнях шагов. Три полных легиона, тяжелая конница, легкая фессалийская конница и артиллерия против чудовищно огромной толпы мужиков в дедовских доспехах, со щитами и копьями.

— Это даже не смешно, — сказал сквозь зубы Клеон. — Папа! Старый ты дурак! У тебя под ногами лежало чистое золото, а ты вместо этого устраивал фейерверки и спал с девчонками, у которых едва грудь появилась. Дохлая ты сволочь! Пусть страдает твоя душа в Тартаре до скончания времен.Пусть даймоны грызут твои гнилые кости, а грифы клюют печень. Как ты мог так бездарно прожить столько лет.

Легаты и трибуны преданно смотрели на своего повелителя, ожидая команды, но вместо этого Клеон сел на коня и поскакал вдоль рядов войска, встреченный восторженным ревом. Он уже пообещал, что все, кто отслужил пятнадцать лет, получат землю в Паданской долине. Прямо сейчас получат. А потом они останутся дослуживать здесь, пока илоты из кельтов построят им новый дом, посадят сад и виноградник. И жениться можно будет сразу, а не после выслуги. Теперь не придется годами ждать, мыкаясь по углам с нищенской пенсией. Теперь солдат выйдет в отставку и сразу пойдет к себе домой, где арендаторы будут встречать его поклонами. Надо ли говорить, что после такого авторитет ванакса взлетел до небес, а все его враги спрятались по углам, не смея возвысить голос. Теперь солдаты могли забить кулаками любого за одно только недостаточное восторженное выражение лица при упоминании имени государя.

— К бою! — скомандовал Клеон, со скукой наблюдая, как рикс тавринов тоже скачет вдоль рядов своего войска, воодушевляя соплеменников.

— Порох беречь! — заревел фессалиец Менипп, вознесенный из трибунов в магистры. Золотое шитье мундира резко контрастировало с его простецкой физиономией, но на его качествах командира это не сказалось никак. Он прошел свой путь с самого низа не потому, что блистал на балах.

— Один залп, потом арбалетчики выходят! — скомандовали трибуны, и пикинеры воткнули подток в землю. Можно расслабиться немного.

Заревели кельтские карниксы, заливая все поле истошным ревом медных труб. Пехота, прикрывшись овальными щитами, шагала неспешно, сберегая дыхание, а на флангах трусила конница, намереваясь прорвать строй тяжелым ударом. Все это читалось опытнейшими командирами как книга. Они уже знали, что будет отвлекающий маневр, что за холмами стоит немалый отряд инсубров, пришедший на помощь соседям. И что притворное отступление непременно заманит их в узкую лощину, где сидят метатели дротиков, пращники и даже стрелки из хейропиров. Тут уже появились и такие.

— Огонь! — разнеслось по полю.

Рявкнули пушки, залпами картечи сметая целые шеренги. А затем сотни арбалетчиков, окутанных облаками едкого дыма, послали в наступающих кельтов тучи железных болтов. Тяжелые стрелы насквозь пробивали и деревянные щиты, и кольчуги, связанные из незаклепанных колец. Железо немудреного доспеха прошивало легко, как холст, и знатные воины, прошедшие десятки сражений, падали на землю с выражением неописуемого удивления на лице. Удивления и какой-то детской обиды. Так не должно было быть. Ведь так не воюют настоящие мужчины.

И все же кельтов было очень много. Весь народ тавринов пришел сражаться за свою свободу. Все, кому исполнилось пятнадцать весен, стояли плечом к плечу рядом с братьями и отцами. И они никогда не показали бы свою слабость родичам. Лучше умереть. Расчесанные волосы, вздыбленные устрашающими пиками к небу, медвежьи шкуры и золото на запястьях. Таков обычный воин-кельт, который мог еще и раздеться до пояса, чтобы показать свое презрение к врагу. Чудовищная по размеру человеческая волна ударилась о строй низкорослых смуглых чужаков, каждого из которых таврин затопчет как цыпленка. Но эти воины стояли скалой. Они выставили вперед длиннейшие пики, и пробиться через эту железную стену кельты так и смогли. И даже удар конницы не смог проломить ее. Кони на пики не шли, а из рядов пехоты выходили воины с алебардами, которые сбрасывали всадников с седла прямо под копыта коней.

— Они сейчас устанут, — говорил сам себе Клеон, глядя на бой с высокой деревянной вышки. — Они слабаки. Пустоголовая хвастливая деревенщина, которая бежит сразу же, как только получает по морде. Ну вот, я же говорил…

Горечь кельтской ярости наступает быстро. Если первый накат не удается, то варвары бегут, чтобы вновь собрать ряды. А потом они нападают снова, а потом бегут опять.

— Гетайры! — скомандовал Клеон.

Тяжелая конница, краса и гордость Талассии, вышла на рубеж атаки. Закованные в железо всадники на высоких и сильных конях, с длинными копьями и мечами. Именно сейчас самое время ударить. Сейчас, когда строй кельтов рыхлый, как тесто. Пять сотен кавалеристов легкой трусцой шли по полю, подняв копья вверх. Большое искусство правильно ударить, не запалив коня до времени. Ему учат не один год. Эти парни были мастерами, выросшими в седле. Тяжеленные лошади, несущие помимо всадников плотные попоны, набирали ход неотвратимо, и лишь в тридцати шагах от строя кельтов перешли на рысь.

— Бах! — улыбнулся Клеон, показав кривоватые зубы.

Гетайры опрокинули кельтов одной атакой, прорвав строй в нескольких местах сразу. Кое-где варвары еще сбивались в островки, ощетинившиеся стальными жалами копий, но все уже было понятно. Гетайры отошли, собираясь для нового удара.

— Фессалийцы! — крикнул Клеон, и легкая конница, вооруженная пиками, брахиболами и саблями, с гиканьем понеслась вперед, вклиниваясь в прорехи войска, топча упавших и разя в спину бегущих.

— Партия, — сказал Клеон, наблюдая, как горизонт покрывается облаками поднятой пыли. Там добивают остатки вражеского войска. С этим справятся и без него.

Клеон слез с вышки, вошел в шатер и обратился к собравшимся трибунам и легатам. — Благородные! Эту битву мы выиграли. Осталось добить конницу инсубров, которая сидит в засаде. Впереди нас ждет Медиолан. Когда мы его возьмем, то перевалы через Альпы станут нашими.

— Что делать с пленными, государь? — спросили его.

— Убить всех, — с каменным лицом произнес Клеон. — Мы пришли забрать эту землю себе, а не договариваться со всякой сволочью. Убить всех мужчин старше двенадцати лет. Баб и детей оставить. Кто-то должен работать на полях.

— Почта, государь, — через восторженную толпу прошел запыленный гонец и с поклоном передал письмо. — Сообщение от легата Второго Фригийского. Пиза и Популония сдались сразу, как только перекрыли порты. Легион идет на Велатрий.

— Хорошо, — удовлетворенно оскалился Клеон, погрузившись в чтение. Чем дальше он читал, тем задумчивей становился. На его лице постепенно проявлялась ярость. — Не понимаю! Почему взяли так мало! Ах вон оно что… Обнаружили много брошенных домов… Улизнули, значит…

— Секретаря мне! — скомандовал он. — Пиши в Сиракузы, диойкету. Учинить розыск по поводу менял-пизанцев и купцов из Гильдии. Кто и куда вывез семьи, документы и деньги.

Клеон в ярости разорвал письмо на мелкие клочки. Он был так зол, что не заметил, как один из присутствующих здесь офицеров, стараясь не привлекать к себе внимания, выскользнул из шатра и спешно пошел в сторону обоза. Там его ждал один ушлый купец из тех, что всегда сопровождает наступающую армию. Ведь армии в походе нужно так много всего…

Новая партия голубей заняла свое место в голубятне, а голуби здешние, аккуратно рассаженные в плетеные клетки, уехали в Сиракузы. Такое происходило каждый год, и этот тоже не стал исключением. Дукариос проводил купцов, и теперь задумчиво разглядывал своего любимца. Кельты любят домашних животных. Кто-то водит собак, кто-то кошек, а вот мудрейший Дукариос любил скорпионов. Ему частенько привозили их из Ливийской пустыни, и он покупал их за чистое серебро. Никто не понимал этого его увлечения, ведь одна любопытная служанка уже как-то сунула руку в стеклянную емкость, где обитали эти твари. Бедняжка и до вечера не дотянула, страдая от жуткой боли в распухшей руке. Впрочем, такого рода увлечения работали на авторитет друида, у которого все не как у людей, и чьи поступки неподвластны разуму простого человека.

Никто не понимал, что Дукариос любил скорпионов не из-за их непривычной красоты и не из-за того страха, который они вызывают у простаков. Эти похожие на раков насекомые с задранным вверх ядовитым хвостом напоминали ему людей. А точнее, знать Кельтики, с которой он имел дело. Пока хватает еды, скорпионы живут мирно, ползая по стеклянной банке без цели или замирая на долгие часы. Но если еда заканчивается, они вступают в схватку и пожирают друг друга не колеблясь. Прямо как люди. Правда, такое забавное зрелище удавалось увидеть невероятно редко, ведь скорпионы могут не есть месяцами. Сейчас остался всего один, и Дукариос бросил своему любимцу жирную гусеницу. Скорпион привстал на членистых лапках, выставил вперед клешни и замер. Гусеница, не замечая опасности, поползла мимо него, но хвост уже пронзил ее тело, и она свернулась в неподвижное кольцо. Ее крошечные лапки еще какое-то время подергались, а потом замерли навсегда. Дукариос немного полюбовался на свирепую, совершенную в своей смертоносности красоту, а потом встал. Скорпион не будет есть сегодня. Он подберется к своей добыче через пару дней и высосет ее полностью, оставив от нее лишь пустую шкурку.

— Да, вот так же и люди, — вздохнул великий друид, встал и вышел, заперев за собой дверь. Сюда никто и никогда не заходил, кроме Эпоны. Только она читала книги, но теперь библиотека пуста. Лишь одинокий скорпион живет в этой комнатке огромного дома.

— Ровека, душа моя! Иди-ка сюда! — крикнул он, зная, что жена где-то неподалеку.

— Ты меня звал?

Пышущая зрелой красотой Ровека ласково посмотрела на мужа, а у Дукариоса сердце сжалось от тоски. Не выйдет у него умереть в окружении любимых людей. Никак не выйдет. Голубь прилетел из Сиракуз. Ванакс Клеон осадил Медиолан, и его падение — дело нескольких дней. Не выдержит убогая крепостца залпа мортир и пушек, в клочья выносящих ворота. С юга на соединение идет Третий Железный легион и Второй Фригийский, принуждая к сдаче один полис Этрурии за другим. Людям дают выбор: или они открывают ворота добром, признавая власть ванакса, или войско вернется позже, и тогда камни в непокорном городе заплачут кровью.

Армия Клеона растопчет ополчение этрусков, бойев и инсубров, а потом ветераны останутся в Италии, чтобы наводить порядок и добивать непокорных. Основное же войско двинет через альпийские перевалы, которые им откроют покоренные аллоброги. Если так, то к середине лета войско Талассии придет прямо сюда, к Кабиллонуму. Теперь не будет защиты в виде ущелий Роны и крутых перевалов Арвернии. Армия ванакса перейдет через горы, а потом сокрушит извечных врагов секванов. Только кажется, что это далеко, а вот же они, секваны! Их деревни на левом берегу Соны видны со стен Кабиллинума невооруженным взглядом.

— Ты меня звал? — терпеливо повторила Ровека.

— Собирайся, — сказал Дукариос. — Ты с женщинами рода уезжаешь на Альбион, к Бренну. Сюда война большая идет. Сначала вы, а потом, когда урожай уберут, перевезем клейтов.

— Да как же это… — Ровека опустилась на скамью, растерянно хлопая глазами. — Да, может, обойдется все? Гленде уже и жениха подыскали… Вот-вот сваты приехать должны.

— Ей тринадцать, — отмахнулся Дукариос. — Если хоть половина того, что я слышу про нашего сына, правда, то с женихами у тебя трудностей не будет. В затылок встанут отсюда и до самого моря.

— Да как же так! — Ровека некрасиво скривила лицо, по которому покатились крупные горошины слез. — А ты? А Даго? А поля? А дом? А скот?

— Ничего этого не останется, — жестко ответил Дукариос. — Все, что не увезем сейчас, пропадет, Ровека. Понимаешь? Скот и часть людей погоним к морю и переправим на Альбион. Даго со своими парнями вас сопроводит, чтобы не ограбили в дороге. Если отобьемся, вернешься. А если нет, сын тебя защитит. Иди, займись делом. Сейчас не до нарядов и не до болтовни с соседками.

— Иду! — Ровека встала и, не видя перед собой ничего, вышла за дверь, откуда донесся горький плач. У Дукариоса снова сердце как будто ледяная рука сжала. У него сейчас это нередко случается. Давит за грудиной, между лопаток отдает. Тогда старый друид ложится и ждет, когда отпустит. Ему недолго осталось, он это точно знает.

— Зря я так с ней, — поморщился Дукариос. — Хорошая ведь баба. Ну, глупая, так это не грех. Баба ведь. Пусть к сыну едет, пропадет одна, без защитника.

Он вышел на улицу и направился к жилищу Даго, стоявшему неподалеку. Ровека уже была там, живо обсуждая с Виндоной то, что услышала от него. Бабы голосили, хватаясь за голову, а потом разошлись, потому как добра много, не один день собирать. А еще родни ближней и дальней сколько! А амбактов семьи! Да ведь это под тысячу человек за море поедут и погонят с собой сотни голов скота. А потом еще крестьянские семьи.

— Дагорикс! — крикнул Дукариос, заглянув в полутьму дома. — Ты где?

— Нет его тут, — сварливо поджала губы Виндона, пышная баба лет тридцати. — Ему какую-то новую стрелялку сделали, а он и рад. Головой тронулся муж мой, чисто мальчишка. Целое стадо свиней с Эпоной извели. Наварила она какой-то дряни, и извели. Как вспомню, аж сердце заходится. Ревела всю ночь, до того сарая и свиней жалко.

— Где. Твой. Муж, — раздельно произнес Дукариос, едва сдерживая себя, чтобы не перетянуть эту дуру посохом попрек спины.

— Вот! Слышишь? — Виндона ткнула рукой куда-то в сторону, откуда донесся холопок выстрела. Она набрала воздуха в грудь и наябедничала. — И сарай сожгли! Вот! Сарай-то зачем? Крепкий сарай был!

— Скоро ванакс с войском придет, невестушка, — невесело усмехнулся Дукариос. — Тут после него вообще ни одного сарая не останется. Не о том ты плачешь.

— Неужто? — выпучила глаза Виндона, раззявив рот и охватив щеки.

— Нет, ну Бренн, — бурчал Дукариос, идя к коновязи. — И тут лучше всех устроился. Он, наверное, Эпону свою и не колотил ни разу. Может и, правда, всех баб нужно грамоте учить? Ведь тогда куда легче жить стало бы. Ведь что эта, что моя, ну чисто колоды дубовые. Хотя… Да что я такое несу? Зачем бабе грамота? Маета от нее одна и сомнения в мыслях. А когда сомнения появляются, то и богов начинают почитать меньше. Один убыток выходит.

Даго нашелся в пяти стадиях от городка. Великий друид остановился неподалеку и с недоумением смотрел на здоровенный щит пять на пять шагов, сколоченный из толстых досок. И был этот щит измочален до того, что кое-где уже просвечивал дырами насквозь. Дагорикс, знатнейший всадник Кельтики, стоял голый по пояс и держал в руках монструозное ружье, из которого пытался целиться. Ружье оказалось слишком тяжелым, и он, выругавшись от души, подставил деревянную рогульку.

— Кирасу повесьте! — рявкнул он, и слуга закрепил на щите трофейную талассийскую кирасу, выглядевшую так, словно на ней станцевал бешеный медведь.

Бах!

Дагорикса заволокло облаком белесого дыма, влезшего в рот и нос едкой густой кислятиной. Во рту великого друида появился металлический привкус, а в носу запершило.

— Даймоново зелье! — выругался Дукариос и отъехал подальше.

— Видел? — восторженно заорал Даго, тыча в кирасу, украшенную приличных размеров дырой. — Нет, ты видел?

— Поясни, — спокойно спросил Дукариос.

— Не было никогда оружия против гетайра, — Даго растянул в улыбке губы. — А теперь есть. Эта штуковина называется мушкетон. Я могу пулю в него загнать, а могу картечь. Дорогой, сил нет. Я всю сталь скупил какую смог. Но дело того стоит.

— От одного толку не будет, — покачал головой Дукариос.

— Не будет, — загрустил Дагорикс. — А много нам не сделать. А если и сделать, мы таким строем все равно воевать не умеем. Нас гетайры в землю втопчут. От них только из-за телег отбиться можно. Там эта штуковина мне и пригодится.

— Это все? — укоризненно спросил Дукариос. — Ты на него столько пороха и свинца извел? Ведь чистым серебром стреляешь, сын!

— Нет! Не все! — оскалился Даго. — Бренн как-то сказал, что мастера у нас головожопые и криворукие. Если не могут тонкую работу делать, то пусть делают грубую. И показал какую. Вот!

— Это еще что за страсть? — невольно поежился Дукариос. — Вроде брахобол, а впроде и не брахибол. И почему ствол воронкой?

— Этот тоже мушкетон, но для всадника, — отмахнулся Даго. — Смотри!

Чудовищных размеров пистолет бахнул с двадцати шагов, и Дукариос увидел, как деревянный щит брызнул щепками огромным кругом. В центр попало погуще, а по краям пореже. Но разброс между крайними пулями оказался так велик, что великий друид не достал бы до отверстий, даже раскинув руки.

— Жаль, бить почти в упор нужно, — сожалеюще произнес Даго, — и пороха много жрет. Но зато повеселимся мы всласть, особенно с гранатами Эпоны. Их мастер Циви делать будет. Ты баранов не угоняй в Альбион. Мне теперь, отец, много сала понадобится.

— Хм… — задумался Дукариос, а потом заявил. — Тебе если для дела какой сарай спалить надо, ты только скажи. У нас их теперь все равно куда больше, чем нужно.

Глава 11

Раны войны в Кельтике заживают быстро. Вот уже затянуло свежей травкой вытоптанное до состояния камня место сражения, убрали тела погибших и растащили все, что представляло хоть малейшую ценность. Полгода прошло, а и не скажешь, что здесь несколько тысяч человек убивали друга с яростью умалишенных. А вот сожженные дома. Черные проплешины пожарищ не зарастут вмиг, для этого не один год нужен. Сначала пройдут дожди, вымывая уголь и пепел, а потом робко и неуверенно через пропитанную горем и кровью землю пробьется какая-нибудь чахлая былинка. Сначала одна, за ней вторая, а за ней третья. И вот уже на месте разоренного хутора каких-нибудь кантиев или регнов разрастаются кусты, которые прячут в своей гуще остовы сгоревших хижин.

Но вот сейчас это не так. Я приказал дома щадить, да и запасы зерна не выгребались дочиста. Тем, кто сдавался, оставляли малость на прокорм, но лошадей, быков и коров мы увели. И теперь покоренным племенам, чтобы вернуть прежнее благосостояние, нужно собрать урожай и пойти со мной за реку, на кунобеллинов.

— А может, ну его, этот Лондон, — бурчал я, поглядывая с берега на независимый пока еще остров Уайт, который сам по себе был больше, чем все владения рода Ясеня. — Хорошие ведь места на юге, а остальной Альбион — дыра дырой. Я стою где-то между будущим Портсмутом и Саутгемптоном, лучшими портами Британии. Гавани на южном берегу роскошные, климат хороший, земли тоже. Все, что нужно для безбедной жизни, у меня уже есть. Тем более, большая война на носу. А когда наладится, можно будет и о Лондоне подумать.

— Это место, господин! — услышал я уверенный голос, когда на следующий день мы дошли до великолепной бухты, куда впадали две реки сразу.

Купец Пифей, который остался здесь, чтобы выбрать землю для обещанного им Сити, жадно смотрел на полуостров, известный мне как будущий Саутгепмтон. Губа не дура. Место и впрямь шикарное. Строиться можно на возвышенности, обдуваемой ветрами. Здесь куда лучше, чем на соседних островах, состоящих из болотистых низменностей, комариных туч и густых лесов. На одном из таких островов и стоял будущий Портсмут, и обустраивать такое место мне не по карману. У меня и без того свободной земли много.

— Ты хочешь построить город здесь? — показал я на гавань.

— Да! Да! — горячо уверил меня седовласый купец. — Лучше места и не придумать. До Кельтики ближе на день, земли этих негодяев венетов легче обойти, а остров Векта1 прикрывает гавань от штормов.

— Хорошо, — сказал я, подумав, — Ты получишь место для Сити. Но у меня просьба будет. Привези несколько толковых управляющих имениями. А еще привези тех, кто умеет осушать болота. Я их озолочу.

— Поищем, игемон, — с серьезным видом кивнул купец. — Вы хотите обустроить эту землю, как я погляжу.

— Хочу, — сказал я. — Скоро приедут женщины и дети моего рода. Мне нужно их где-то разместить. Пока поживут в Каэр Эксе, но скоро там станет совсем тесно. На острове Векта полно хорошего камня. Мне нужны корабли для его перевозки.

— Мы уже закладываем лес на просушку, игемон, — кивнул Пифей. — Предлагаю верфь построить прямо здесь. Нет места лучше. Лес рядом, а если не хватит, получим по реке сколько нужно.

— Хорошо, — кивнул я. — Я привезу семьи прямо сюда. Займись этим, Пифей.

— Я… — тут купец замялся. — Я бы уже уехал, игемон. Дела же стоят. Да, у меня сыновья толковые, но ведь хозяйство большое, нельзя его без глаза оставлять. Я строителя опытного привез, и каменщиков. Они и разметят все как надо, и работу наладят. Только людей дайте.

— Не боишься возвращаться? — спросил я его. — Ты думаешь, в Сиракузах слепые и глухие сидят?

— Боюсь, игемон, — лицо купца искривила гримаса. — Мы и так по лезвию меча идем. Платим только за то, чтобы жить. Если так дело дальше пойдет, то нужно будет продавать все и уходить насовсем. А ведь у меня полсотни кораблей. Они от Кубы до Синда ходят.

— Делай здесь базу, — повел я рукой. — Тебя на Альбионе никто не обидит, любую защиту получишь. А если кто не заплатит, уступишь долги мне, а уж я их взыщу.

— А можно так? — жадно спросил он.

— Можно, — усмехнулся я.

— А если казна не платит? — он вытянул толстую шею вперед, сразу став похож на перекормленного гуся.

— И с казной разберемся, — захохотал я. — Сахаром возьму, если не заплатят. Кто мне помешает?

— Я сюда старшего сына пришлю, игемон, — уверил меня купец. — И безнадежные векселя привезу. Там кое-кто из купчишек под крыло к новым вельможам забился и обнаглел до крайности. Почем возьмете?

— Половину после вычета расходов, — сказал я, и Пифей поморщился.

— Немного верну, едва ли треть, — поморщился он.

— Это только сначала, — успокоил я его. — Потом дело веселей пойдет, и я процент снижу. Тут ведь главное — репутацию приобрести. Раз корабль в море возьмем, два возьмем, а потом начнут платить. Я тебя уверяю.

— Договорились, — кивнул Пифей.

— Ну, раз все решили, — сказал я, оглядывая напоследок место будущей столицы, — то поехали домой. Нас там уже, наверное, заждались.

В Каэр Эксе мы попали только через две недели. Дорога туда, а если быть точным, то едва заметное направление, идет вдоль южного берега, аккурат через Дуроноварию, столицу дуротригов. Пришлось провести неделю там, съесть несметное количество полбяной каши и выпить бочку мутного пива. А еще пришлось посидеть почетным гостем на свадьбе и рассудить дела о потраве чужого поля, о нежелании одного негодяя жениться на девке, которую сам же и лишил невинности, и о краже стельной коровы. Все это было так весело, что когда я уезжал оттуда, у меня уже начинал дергаться глаз. Но увы, такова участь любого мелкого царька, особенно наместника Единого бога. Люди в один миг уверились, что богу больше делать нечего, кроме как искать украденных коров и пристраивать в хорошие руки их слабых на передок дочерей. Ну а с другой стороны, на кой-еще власть нужна? В этих землях она крепка лишь тогда, когда имеет ценность для людей. Это нужно понимать.

В нашем городке было на редкость многолюдно. Оказалось, что вернулся Агис, посетивший с дружеским визитом остров друидов, а сразу после этого освободившиеся корабли ушли в устье Сены, чтобы забрать женщин из рода Ясеня и наш скот. Перевозка все еще идет, и я прямо сейчас вижу, как по сходням тянут за веревку упирающуюся корову. У меня зафрахтовано два гиппогога, корабля для перевозки лошадей, и они ходят без остановки, увеличивая мой и без того немалый авторитет. То есть стадо. Размер стада коров равен размеру авторитета. У нас так.

— Мама!

Я вошел в собственный дом и остановился, чувствуя, как в груди поднимается какая-то теплая волна. Красивая, молодая еще женщина смотрела на меня с нежностью и любовью, а я впервые за долгое время почувствовал себя мальчишкой. Я ведь пока и есть мальчишка, хоть и рос вдали от семьи. А ведь эта женщина мне малознакома, я же почти не видел ее с тех пор, как уехал в гимнасий. Только вот чувствую, что она любит меня всей душой, и от этого мне становится невероятно хорошо. Словно вырванный раньше кусок сердца на положенное место встал.

— Бренн! — два визжащих белокурых чертенка бросились на меня и повисли на шее. Гленда и Уна. У старшей уже титьки начали расти, я чувствую их через тонкую шерсть платьица. Младшая еще совсем ребенок. Тощая, как щепка, и с глазами в пол-лица.

— Девчонки! — я растаял, как мороженое на солнце. — Подросли-то как! Совсем уже невесты!

— У меня жених есть! — гордо заявила Гленда. — Почти уже о приданом договорились. Мамка сказала, сговорит меня скоро.

— Да вы с ума сошли? — я отстранил кроху с торчащими в разные стороны косичками, оглядел воробьиное тельце и сказал. — Никаких женихов! Мала еще!

— Да что ты, сынок, — удивленно посмотрела на меня мать. — Ей почти тринадцать весен. В самую пору вошла. Не в шестнадцать же ей жениха искать? Или ты ее старухой хочешь выдать?

— В шестнадцать, не раньше, — кивнул я. — Тощая какая, сама смотри. Помрет в родах.

— И Эпона то же самое говорит, — мать похлопала налитыми густой кукольной синевой глазами. — Не знаю даже… Отец не против был.

— Кстати, — прервал я ее. — Что в наших землях творится?

— Война к нам идет, — мама протянула мне письмо. — Отец сказал, как полбу соберут, клейтов с семьями, скотом и инструментом повезут сюда. Попросил земли приготовить.

— Приготовим, — рассеянно сказал я, разворачивая письмо. — Лучшие земли отдам роду. Я тут один островок приглядел, Векта называется. Там не земля, а заглядение. А пастбища какие! Баранов можно четыре раза за год стричь. Сказка!

— Да неужто четыре! — мама доверчиво всплеснула руками, а Эпона прыснула в кулак.

Мать и сестры говорили что-то, стрекоча как сороки, но я уже их не слышал, погрузившись в чтение.

«Здравствуй, сын. Новостей хороших у меня для тебя нет. Ванакс Клеон в нескольких сражениях тавринов, бойев и инсубров разбил, а Медиолан взял. Два его легата тронулись из Неаполя, перешли Тибр и двинулись на север. Вульчи, Вейи и Перузия не стали сдаваться, и они их просто обошли, оставив на потом. Пизу и Популонию блокировали с моря и суши, и они открыли ворота. Покорение севера Италии теперь лишь вопрос времени. Клеон оставит там два легиона, а сам пойдет через Медиолан на аллоброгскую Генаву2. Оттуда его войско через земли секванов выйдет прямо к нам. Я собираю всадников со всей Кельтики. Мы будем биться за свою землю, но благоприятного исхода я пока не вижу. В прямом сражении нас уничтожат. Прими наших людей, зерно и скот. В землях рода Ясеня Клеон найдет лишь пустыню, а если мне хватит дара убеждения, то и в остальных землях тоже. На материк не суйся, это моя отцовская воля. Тут и без тебя есть кому сложить голову. Отважными дурнями Кельтика, слава богам, пока не оскудела. Обними за меня мать и сестер. Жди новых вестей.»

— Понятно-о, — протянул я, сворачивая письмо в трубочку. — Значит, отец решил вообще всех эвакуировать, даже крестьян. Однако… Ну да ладно, у меня теперь земель много. Я же тут наследую налево и направо.

— А кому ты наследуешь, сыночек? — удивленно спросила мама. — Разве у нас тут родня есть?

— Полно, ма, все люди братья, — сказал я. — И на нашу родню просто мор какой-то напал. Не успеваем хоронить. Зато теперь есть куда своих расселить. Эпона!

Моя жена поняла все без слов и повела меня в дальнюю комнатку, которая служила нашей казной. Щелястая дверь, закрытая на простую щеколду, скрипнула и пропустила меня в здешний Форт Нокс, стену которого при сильном желании можно расковырять отверткой. Тут что-то изменилось.

— Э-э-э… — протянул я. — Мне кажется, или этих сундуков здесь раньше не было?

— Не было, — кивнула Эпона и откинула одну тяжелую крышку за другой.

— Неплохо служители богов живут! — присвистнул я, увидев золотую и серебряную посуду, кошели с монетой, ларцы с кольцами, серьгами и ожерельями.

— Жили, — поправила меня Эпона. — Остров хоть и большой, но его конница прочесала частым гребнем. Если кто и ушел, то немногие. Они ведь не верили, что им кто-то посмеет вред причинить. Начали богами пугать, но Агис не растерялся. Заорал, что если жреца утопить, то проклятие не сработает. Ты ведь живой. А потом я парням добычу от твоего имени выдала, чтобы воодушевить. Они себе золотые гривны сделали.

— Так это только наша доля? — я даже оцепенел. — Сколько же они всего взяли?

— Втрое больше, — ответила Эпона. — Треть я в казну забрала. Агис друидов и жриц-прорицательниц перебил, а священные рощи вырубил. Это золото они не одно столетие копили.

— Уф-ф! — я вытер пот со лба. — А ты спокойно говоришь об этом, жена моя. Случилось чего? Или ты бояться их перестала?

— Перестала, — кивнула Эпона. — И многие перестали. Раз ты жив, а пехота наша золотом похваляется, то чего их теперь бояться? Люди думают, что Отец всего превыше этих слабых божков. Раз они не могут своих слуг защитить, то и молиться им незачем.

— Ну, звучит логично, — почесал я затылок. — Надо бы завтра моления провести. А то народ от рук отобьется.

— У нас тут один бывший жрец Сераписа имеется, — намекнула Эпона. — Его за вольнодумство выгнали, так он к бригаде плотников прибился и к нам приплыл. Говорит, хочет служить тому, кто благодать Энееву получил. Его многие слушают.

— Вот! — обрадовался я. — Отличная новость! Есть на кого обязанности свалить. А то не царство, а бродячий цирк какой-то. Надо порядок наводить. Там писцов нет случайно?

— Писцов нет, — развела руками Эпона. — Только я.

— Ну что же, — вздохнул я. — Мы справимся. Наверное…

— Недалеко от Иктиса залежи серебра мастера нашли, — продолжила Эпона. — Хорошее серебро, чистое. А с ним вместе мышьяк. Я себе немного оставила, а остальное отправила твоему отцу. Южнее, почти у самого моря, медь на поверхность выходит. Там все это и раньше добывали, так что наши мастера не слишком потрудились. Теперь нужно рудники закладывать, Бренн.

— Да разорваться мне, что ли? — простонал я. — Мне через пару недель в поход на добуннов идти, в Кельтике вот-вот война заполыхает, а у нас с тобой ни писцов нет, ни просто грамотных людей. Не станешь ведь мастеров от дела отрывать.

— Так иди и воюй, — совершенно серьезно посмотрела на меня Эпона. — Тебе не о чем беспокоиться, муж мой. Тебя не было несколько недель, но здесь никто с голоду не умер, все при деле, и даже корабельный лес уже заложили на сушку. И печь для выплавки железа вот-вот закончат. И мастерские для оружейников почти готовы.

— Ты? — я взял ее лицо в руки. — Да чтобы я делал без тебя!

— А еще я очень красивая, — лукаво улыбнулась Эпона. — И любимая. Напоминай мне об этом почаще, Бренн. А то я уже стала об этом забывать.

Последний месяц мудрейший Дукариос провел в седле. В этот раз сопровождали его не иные друиды, и не ученики, а два десятка амбактов с брахиболами и штуцерами. Недоброе предчувствие не оставляло старика. Он шкурой чуял слабину многих родов. От некоторых всадников просто воняло страхом, ведь по Кельтике уже прокатилась волна слухов, обрастающих удивительными подробностями с каждым новым рассказчиком. Дукариос проехал насквозь всю Эдуйю, бесстрашно заглянул к извечным врагам секванам, а потом по их берегу Соны пошел на юг, прямо к аллоброгам. Там, в Виенне, его будет ждать Атис, наследник покойного рикса, с которым у Дукариоса отношения были если не дружеские, то вполне уважительные. Атис не посмеет пренебречь его визитом. Так оно и вышло.

Молодой мужчина, крепкий и белокурый, как и все кельты, почтительно встретил великого друида у городских ворот и проводил его внутрь. Тут, в долине Роны, почти нет гарнизонов Автократории. Только легионные лагеря, построенные в прошлый поход, превратились в постоялые дворы, охраняемые небольшими отрядами. И крестьян с земли пока не сгоняли. Наверное, этого не избежать, но у ванакса до этого руки не дошли. Его власть здесь не крепка, она держится только на воле обескровленных аллоброгских родов. Если бы всадники захотели, давно бы уже перебили стражу, охранявшую торговый путь. Только вот они этого не хотели. Остатки аллоброгов склонили шею перед повелителем Талассии, а он им на эту самую склоненную шею повесил золотое ожерелье эвпатрида. Тоненькое такое ожерельице, не чета старому. Знатный всадник, властитель тысяч семей, стал равен армейскому сотнику. Зато теперь он настоящий человек и гражданин, а не варвар какой-нибудь. Он привилегии по торговле имеет и может в Сиракузы без подорожной ездить, где его на ипподром впустят.

Все это Дукариос и так прекрасно знал, но не терял надежды воззвать к голосу крови и к вере в старых богов своего народа. Не может же быть такое, чтобы люди линяли, как зайцы зимой. Старые понятия глубоко сидят в голове и в сердце. Не выковырнуть их оттуда так быстро дурманом чужого влияния. Во все это верил Дукариос, когда ехал сюда, но еще не начав разговор, уже знал, что приехал зря. Слишком он был опытен и слишком хорошо понимал людей, чтобы не прочесть язык небрежных жестов, косых взглядов и недовольных гримас.

— Армия ванакса идет сюда через ваши земли, — прямо сказал Дукариос, когда закончились обязательные вопросы о здоровье стад и видах на урожай.

— Ванакс идет через свои земли, — криво ухмыляясь, ответил Атис. — Аллоброги стали подданными Талассии. Или ты не знал, мудрейший?

— И вы будете воевать вместе с чужаками против своих братьев? — поднял Дукариос бровь.

— А разве вы нам братья? — парировал Атис. — Не братья мы с вами, и не были ими никогда. Или арверны вам тоже братья?

— Арверны предатели, — с каменным лицом ответил Дукариос. — И они заплатили за это сполна. Я, как родственник убитого Синорикса, имею право спросить за его кровь.

— А я за кровь моих родных могу спросить? — откинулся назад Атис. — Мой отец вашей пулей сражен. И его младший брат. И муж моей сестры.

— Вы к нам тогда с войной пришли, не мы к вам, — ответил друид. — Мы в своем праве были.

— Удобно, — кивнул Атис. — Как ни поверни, а ты в своем праве. Кого твои сыновья хотят, того и убивают. Как там Бренн на Альбионе с нашими братьями обходится? Даже я тут наслышан.

— Бренн пролил крови куда меньше, чем мог бы, — ответил старик. — Он действует убеждением, а не казнями. Спроси, как ванакс поступил с мужами тавринов. Узнай, сколько из них попало в плен и сколько после этого осталось в живых? Их зарезали всех до единого. А потом по деревням прошли и всех мальчишек побили. Совсем щенков оставили, из них рабов будут растить.

— Я слышал об этом и уже порадовался, — оскалился Атис. — Наши всадники, что у Генавского озера живут, с тавринами частенько резались. Чем этих сволочей меньше, тем нам лучше.

— Они одной крови с тобой, — упрекнул его Дукариос. — И одного языка. Вы одним богам жертвы приносите. Или ты теперь и не кельт даже?

— Да какая тебе разница, кто я? — недобро зыркнул Атис. — Я эвпатрид Талассии, а ты варвар. Понял? Уезжай, Дукариос. Я тебя из уважения принял. Дал тебе высказаться, встретил как гостя.

— Думаешь, ты теперь для них свой? — Дукариос с достоинством поднялся. — Ты им не свой и никогда им не станешь. Мы тебе руку помощи предлагали. Мы тебе своих женщин предлагали. А ты женщин наших отверг, а в протянутую руку плюнул.

— Мы под Бренна не пойдем, — спокойно ответил Атис. — Думаешь, вы с ним самые умные, а тут одни дураки живут? Мы давно поняли, чего он хочет. Корону надеть хочет, и надел уже, говорят.

— Под него ты не пошел, зато под ванакса пошел, — так же спокойно ответил Дукариос. — Под кого-то вам пойти точно придется, потому что вы слабы. А слабый не может быть хозяином сам себе. Не он владеет, владеют им. Не он решает, решают за него.

— Мы люди свободные, — ответил Атис. — Сами решаем, с кем дружить.

— Не с кем дружить, а кому служить, — поправил его Дукариос. — Твоя свобода только в выборе хозяина, благородный Атис. Но и тут ты ошибся. У Бренна ты по правую руку сидел бы, как его друг Акко. У того теперь и земли, и стада, и даже личный герб есть. А ты в Талассии будешь тарелки знати подносить. Не станешь ты человеком, парень. Только для нас ты свой. А для них ты, как был дерьмом, так дерьмом и останешься.

— Я не стану человеком, так дети мои станут, — оскалили зубы Атис. — Или внуки. Они настоящими людьми будут, теми, кто миром правит. А вы, эдуи, будете рабами, а не людьми. Чувствуешь разницу?

— Хочешь предсказание великого друида получить? — неожиданно спросил Дукариос. — Твой народ в будущей войне встанет в первых рядах. Из вас сделают мясо, чтобы сохранить жизни солдат. А потом, когда от вас не останется никого, на вашу землю придут чужаки и заберут ее себе. Народ аллоброгов станет пеплом, а его имя забудут. А мы… А мы снова разожжем жаркий костер, даже если от народа эдуев останется один маленький уголек. Из искры разгорится пламя, Атис. А из пепла пламя не разгорится никогда. Помни об этом, пока у тебя еще есть время и ты можешь изменить свой выбор.

1 Векта или Вектис — римское название острова Уайт. Кельтское наименование неизвестно, но скорее всего, оно было близко по звучанию.

2 Генава — совр. Женева.

Глава 12

Нанятые у купца Пифея корабли сновали до устья Сены и назад практически без остановки. Каждый день два-три десятка семей эдуев выгружалось в устье Стоура(1), растерянно оглядываясь по сторонам. Там их встречал Бойд, произведенный из амбактов в эвпатриды и наместники Востока, и сопровождал к новому месту жительства. Эпона, которая сгрузила детей на бабушку, каждый день открывала гроссбух и смотрела, в какой именно общине у нас есть свободные земли, оставшиеся в наследство после убиенной знати, и добросовестно вычеркивала те, что уже были заняты.

Альбион, хоть и невелик, а от Каэр Эксе до сожженного нами Кентербери без малого четыреста верст. Пришлось организовать эстафету, которую доставляли мальчишки от деревни к деревне, причем доставляли в устной форме. Новые подданные у меня неграмотные все поголовно, и эвпатрид Бойд не был исключением. Чтобы его слова не исказились по дороге, мальчишкам давали несколько деревянных палочек с зарубками, из которых я и получал информацию, сколько приехало мужиков, сколько женщин, детей, свиней, баранов и коз.

Размах переселения, затеянного отцом, поражал. Он решил вывезти вообще всех крестьян рода, как будто больше не рассчитывал на их возвращение. Впрочем, судя по слухам, он надеялся привезти назад старших сыновей, когда все наладится. Или если наладится… Судя по всему, жизнь в Эдуйе остановится надолго. Сколько там Цезарь в Галлии воевал? Восемь лет? Дети точно успеют подрасти. Сородичи осели на востоке, в землях кантиев и регнов. Благодатные пашни, густые леса, полные желудей, и известковые холмы, заливаемые солнцем. Альбион — не Эдуйя и не Аквитания, хорошего вина здесь не получить, но нам и столовое сойдет. У меня от здешнего мутного эля уже развивается стойкое неприятие алкоголя. А это крайне опасно, ибо, перефразируя известную поговорку «кельтам есть веселие пити, не можем без того быти». Непьющий рикс или даже теарх, как я, это существо глубоко несчастное, полностью потерявшее социальные связи и общественное уважение.

Утро наступило. Последнее утро перед выходом на очередную войну во славу Единого бога, Отца всего. А если быть точным, нам нужно дать по зубам хищным добуннам и катувеллаунам, воображающим себя самым сильным племенем Альбиона. Если сломить их, то с остальными дело пойдет куда проще. Многие прибегут сами, чтобы договориться. Эпона уютно сопит рядом, свернувшись калачиком. Чего это она спит, когда я уже проснулся. Непорядок.

— Душа моя, — я прижал к себе горячее тело жены, которая промычала что-то одобрительное, как бы призывая усилить активность. — Как думаешь, нам земель хватит?

— Леса пусть рубят и жгут, — не открывая глаз, тягучим, сонным голосом ответила моя лучшая половина. — И вообще, остров Векта когда заберешь? Туда можно сотни семей поселить. Люди сказали, там лучшие травы. Шерсть такая у баранов отрастает, что до земли достает. Кстати, ты людям ножницы для стрижки обещал, помнишь? Так я приказала изготовить и уже отослала старейшинам. Не благодари.

— Лес! — хлопнул я себя по лбу. — Ну точно!

Заработался я что-то. Очевидно же. Лес! Подсечно-огневое земледелие невероятно продуктивно в первые пару лет. Это именно то, что нам сейчас нужно.

— Ты меня из-за этого разбудил? — недовольно спросила Эпона. — Я немного на другое рассчитывала.

— Да только ночью было у нас! — возмутился я. — Ты хочешь меня сил перед походом лишить?

— Так ты ведь уходишь сегодня! Чуть не забыла! — Эпона кошачьим движением извернулась, уселась сверху и начала настойчиво шарить рукой. — Это я опять на несколько месяцев без ласки? Не отвертишься, муженек. Поработай напоследок, не убудет с тебя.

Властью, данной мне собственной властью, бригады каменщиков, которые собрались строить купеческий квартал на месте будущего Саутгемптона, начали вместо этого возводить мой каменный замок, первый в этой части света. Цитадель замка, если быть точным. Никаких ажурных башенок и высоченных стен, пожирающих безумное количество камня. Нет в этом смысла, век артиллерии наступил. Вот поэтому две стены поднимут метров на шесть, перевяжут каменными перемычками, а промежуток между ними забьют валунами и утрамбованной землей, пролитой известковым молочком. Круглая, как таблетка, цитадель ощетинится во все стороны пушечными стволами. Поди возьми такую твердыню.

Мастера удивились моей новации, но противится не посмели. Аргументы для них нашлись крайне убедительные. Это место превратится в неприступную крепость, которую не взять ни с моря, ни с суши. И на фиг километры бесполезных стен. Для столицы нужно делать систему бастионов и валов, а для покоренных земель достаточно простейшего решения: мотт-и-бейли, то есть деревянный донжон, окруженный частоколом. Вильгельму Завоевателю этого хватило, и мне хватит.

Собранные со всего южного Альбиона старейшины смотрели на первые два ряда стен, трогали камни рукой и качали головой. Именно это окончательно убедило их в неотвратимости перемен, а вовсе не поражение, полученное в прошлом году. Для Альбиона, где люди живут в круглых хижинах, крытых соломой, каменная крепость, да еще и с защищенным подходом к порту — это железобетонный аргумент. Эту карту нечем и некому крыть. Это джокер.

Поле вокруг холмов покрыли беспорядочно разбросанные шатры, шалаши и палатки. Ополчение востока пришло на войну. Зерно уже собрали и сложили в закрома, так чего бы силушку не потешить. Особенно когда нас много, и мы сильны.

— Я не для того вас собрал, благородные, — безбожно польстил я им, — чтобы камни щупать. — Дело у нас есть куда важнее, чем смотреть, как заезжие люди стену кладут. Надо думать, как жить дальше.

— А чего тут думать? — спросил один из кантиев. — Как жили, так и будем жить.

— Не будем, — покачал я головой. — Мы уже не живем как раньше, благородный Гвенед. Или ты можешь рассказать, когда в последний раз сидел за одним столом с думнонами и белгами и решал, как вместе заберете коров у добуннов?

— Да нет, не припомню такого, — подергал старейшина длинный ус.

— Тогда вот вам воля Единого бога, — сказал я. — Он дарует нам победу в этом походе и даст небывалую добычу. Но он потребует многого…

— Жертвы? — понимающе посмотрели на меня мужи.

— Зачем ваши жертвы бессмертному и бесплотному существу? — спросил я их. — Если он Создатель, то создаст себе столько коров, сколько сам захочет. Ваш скот ему не нужен, оставьте его себе. Он потребует другого. Те, кто верит в Единого, пусть отринут старых богов, его отражения. Те, кто верит в Единого, отныне станут одним народом. А один народ не может враждовать. Единый говорит так: царство, разделенное внутри себя, не устоит. Пусть каждый из вас выдаст своих дочерей в соседнее племя. Пусть ваши внуки примут кровь бывших врагов.

— Хм… — задумались уважаемые люди. — То есть красивую рабыню резать не станем? И бог не обидится за такое неуважение?

— Бог обидится, если вы станете резать в его честь его же творения, — парировал я, и все заткнулись, пытаясь осознать такую несложную истину. — Вот тебя, Эри, можно почтить тем, что тебе принесут в жертву твоего первенца? Ты возрадуешься этому дару?

— Да я любому глотку перережу за это, — свирепо засопел всадник из дуротригов.

— Вон оно как! — задумались люди. — И впрямь, глупость получается. Создатель создавал всех, а мы их под нож…

— Погоди-ка, игемон, — задумался старейшина из белгов. — Тогда и на еду нельзя барана убить? Тоже ведь создание Единого!

— Баран создан для еды, — ответил я, чувствуя, как на глазах рождается первая ересь. — Но если ты зарежешь стадо баранов для своего удовольствия, то станешь грешником в глазах бога, потому что пренебрег его даром.

— Ага, — удовлетворенно переглянулись старейшины. — Значит, теперь друидам можно не давать ничего? Единый для нас баранов создал, победы приносит, а жертв не просит за это. Это выгодный бог. Нам нравится.

— А если друид гневом других богов будет пугать? — спросили меня.

— А ты призови Единого, — сказал я, — а потом попроси, чтобы по слову друида тебя молния с небес поразила. Если не поразит, смело топи его. У меня получилось, и у моих парней получилось тоже. Смотрите, у меня вся пехота в золоте ходит. Это Единый вознаградил их за смелость. Не побоялись проклятий.

— Э-эх! — сожалеюще протянули старейшины. — Да что же ты раньше не сказал! Мы бы тоже на остров Мона наведались. Ну ничего, на севере священных рощ хватает. Даст Единый, наведаемся еще.

— Ты, игемон Бренн, веди нас уже, — сказали кантии. — У нас коров и быков нет почти. Новые нужны.

— Вот завтра и выйдем, — успокоил я его. — А пока предлагаю выпить…

Как и ожидалось, возражений не последовало. Виноград на Альбионе уже вызревает, но вина хорошего здесь пока нет. Будем исправлять…

Армия Талассии потекла в Кельтику длиннейшей змеей. Войско шло от Медиолана через Генаву на запад, спустившись с гор чуть выше того места, где сливается Рона и Сона. Здесь земли секванов, а проводников дали аллоброги, жившие в альпийских селениях. Им самим ничего не угрожало, потому-то они решили присоединиться к повелителю мира, а заодно попировать на костях разоренных соседей.

Широкая долина, в которой легионы разбили лагерь, сплошь усыпана деревушками, где круглые хижины окружены садами и огородами. Клочки полей сжаты, и лишь виноград, растянутый на шпалерах, еще зреет, наливаясь сладким соком под жаркими лучами летнего солнца. Кельты, не бросившие свои дома, смотрели неприветливо. Клеон видел, что его встречают одни лишь старики и старухи. Ни мужиков крепких, ни молодых баб, которых можно угнать в Талассию в виде добычи. Клеон поморщился. Коронные имения в Ливии сделали заявку на новых илотов. Там недавно прошел мор, требуются рабочие руки. А кого гнать? Этих, что ли?

— Менипп! — ванакс позвал фессалийца, вознесенного его волей на немыслимую высоту. Магистр преданно поедал глазами своего государя, ожидая распоряжений. — Почему у всех дикарей дома круглые?

— Так теплее, государь, — охотно ответил фессалиец. — Круглый дом протопить легче. И видите, кровля почти до самой земли опускается. Тоже для тепла, значит.

— Что с зерном? — нервно спросил Клеон.

— В предгорьях еще брали кое-что, государь, — поморщился тот. — Но чем дальше на север, тем хуже. Мы подпалили пятки местным, так они говорят, что по их землям проехал великий друид Дукариос и пугал волей богов. Говорят, велел зерно прятать, скот угонять в леса, а деревни жечь.

— Дикарь проклятый, — выругался Клеон, который прекрасно понимал, что тащить сюда зерно из Талассии будет крайне сложно.

— Знаменитая семья в Кельтике, государь, — осмелился сказать Менипп. — Дукариоса тут очень уважают. Говорят, его сын Бренн сейчас Альбион на копье берет. Про него тут уже песни поют. Ну тот, помните, с которым мы у Виенны…

— Я знаю, кто это! — раздраженно прервал его Клеон. — Где знать секванов?

— Не встречали, государь, — покачал головой Менипп. — Говорят, они к северу отсюда войско собирают. Зато разъезды эдуев видим часто.Мы, когда секванам пятки жгли, узнали, что эдуи около Матиско(2) собираются. Они на том берегу Соны стоят.

— Сону здесь переходить не будем, — сказал Клеон подумав. — Они этого ждут, на переправе потеряем слишком многих. Мы уже знаем, на что способны их стрелки.

— Слушаюсь, государь, — Менипп приложил руку к сердцу.

— Мы туда не пойдем, — продолжил Клеон. — Мы пойдем на север, приведем к покорности секванов и переправимся у Кабиллонума. Это личное владение Дукариоса и Бренна. Старик слюной захлебнется, но не позволит нам взять свой город. Он думает, что отсидится на севере, но мы ударим его в самое сердце.

— Это очень мудрое решение, государь! — Взгляд Мениппа горел фанатичной преданностью. — Но ведь нас и там встретят.

— Мы оставим здесь один легион и отряды аллоброгов, — ответил Клеон. — Пусть прикрывают переправу, беспокоят эдуев и не дают им уйти. А мы атакуем их с севера. Пусть кельты разорвут свои силы. Я знаю этих дикарей, они не любят уходить от своих домов.

Армия Талассии катилась по землям секванов, словно стальной еж. Конница кельтов атаковала обозы, но вступать в прямое сражение это племя так и не решалось. Оно так и отходило на север, уводя скот и семьи. Там, в неделе пути, начинался непроходимый Ардуинский лес, который шел от Океана до Рейна, перешагивал через великую реку и превращался в дикую, почти безлюдную бесконечность. Если укрыться в нем, то никакими легионами оттуда не выбить.

Чем дальше к северу, тем больше брошенных деревень видели талассийцы и тем меньше зерна они могли найти. Старики и старухи равнодушно отдавали то немногое, что у них было, но дело выглядело скверно. Эти люди остались тут умирать, и зерна у них была сущая пригоршня. Остальное кельты либо закопали в ямах, либо утащили с собой.

К Кабиллонуму армия подошла через три дня. Клеон с любопытством разглядывал высокий холм, на который взобрался потемневший от времени деревянный частокол, и на посад, облепивший этот холм снизу, похожий на бабью юбку. Беспорядочно разбросанные хижины, круглые и с соломенной крышей, не отличались от секванских жилищ ничуть. Для Клеона так и осталось тайной, как эти варвары распознают, кто из них из какого племени, если одежда, обычаи и язык у них общие. Выговор отличается немного, но любой кельт от Зеленого острова до границ Фракии поймет другого без малейших проблем. В Талассии тоже диалекты разные. Образованный горожанин из Энгоми говорит иначе, чем островитянин с какой-нибудь Мальты.

— Лагерь разбиваем, — скомандовал Клеон, и тысячи солдат по давным-давно усвоенной привычке взяли в руки кирки и лопаты и принялись насыпать валы, вкапывая заостренные колья.

Клеон ехал на коне через будущий лагерь, кивками отвечая на приветственные вопли солдат. Они любили его, и было за что. Клеон смотрел на деловитую суету и размышлял: неприхотливая скотина этот солдат Автократории, почти что раб. Его нужно по делу использовать, и тогда он истинные чудеса совершит. А если эвпатриды про свой долг забыли, предавшись удовольствиям, то он, ванакс Клеон, им о нем напомнит.

К нему десятки знатнейших семейств обратились с прошением дать детишкам службу полегче, и все эти детишки машут сейчас киркой рядом с презренной чернью, ничем от нее не отличаясь. За этим Клеон следил тщательно, и если узнавал, что где-то знатный юноша купил себе незаконную поблажку, то его десятник становился солдатом, а сотник — десятником. Ванакс карал незамедлительно, зато и награждал щедро. Любили его за это, а еще за то, что был справедлив. Справедливость его была похожа на часы, что отбивают время независимо от того, смотрит на них эвпатрид или водонос.

— Кабиллонум горит, господин! — к Клеону прискакал ординарец, который тыкал пальцем в пламенеющий горизонт.

Клеон подъехал к самому берегу реки и остановился, впившись взглядом в невероятное зрелище. Гигантское пламя с шумом взметнулось ввысь, жадно пожирая соломенные крыши, а потом вгрызлось в частокол, понемногу уступавший напору огня. Яркие звездочки летели дугой, и от этого одна за одной загорались хижины предместий. Совсем скоро с разных концов полыхающего города выехали два всадника. Крепкий воин лет тридцати пяти-сорока с луком в руках и старик с прямой спиной, в белоснежном балахоне и с посохом друида в правой руке. В его левой руке непривычно жарким огнем полыхал факел, который жрец совал под крышу какого-нибудь дома, попавшегося ему по пути.

— Дукариос и его старший сын Дагорикс, — прошептал Клеон, который смотрел на своих злейших врагов, не отрывая взгляда. Он хотел запомнить каждый миг из того действа, что разворачивалось на его глазах.

Кабиллонум — это речной порт, самый важный в этих землях. Тут сейчас нет ни одного корабля, но на берегу построено множество каких-то сараев, амбаров и складов. Речная торговля — основа благосостояния рода Ясеня, его истинное сердце. Старый друид бестрепетной рукой поджег каждое строение, а потом выехал на берег, заведя коня в воду почти по самые стремена. Дукариос смотрел на Клеона, а Клеон смотрел на него.

А ведь он меня узнал, — понял ванакс. — Он же видел меня в школе.

Дукариос, который стоял в двух сотнях шагов от самого могущественного человека в мире, приглашающе повел рукой. Полюбуйся, мол, для тебя старались.

— Да, старик, я тебя понял, — прошептал Клеон. — Ты хочешь играть по-плохому. Пусть будет по-твоему. Сераписом Изначальным клянусь, здесь, в твоей земле, останутся только жирные вороны, мертвые тела и мои рабы.

1 Стоур — река, протекающая рядом с Кентербери, бывшей столицей кельтов-кантиев. В то время область Танет еще была островом, а Кентербери был морским портом.

2 Матиско — совр. город Макон. Это поселение эдуев контролировало удобную переправу через Сону и дорогу к альпийским перевалам. С точки зрения логистики это наиболее удобный путь для армии Талассии. Милан (или Турин) — Женева — Макон, этот путь функционировал тысячелетия. Сейчас по нему проходит автотрасса.

Глава 13

Племени добуннов, жившему между рекой Северн и верховьями Темзы, не повезло. Они жили слишком близко. Я не стал нападать неожиданно, напротив, послал гонца с официальным объявлением войны. Я позволил им собрать свою армию, не забыв выгрести мужиков даже из самых отдаленных селений. Их много, очень много, не меньше шести тысяч, но нас все равно больше раза в два с половиной. Ополчение пяти племен плюс моя личная армия, числом в тысячу человек. В центре стоит пехота, первые ряды которой одеты в железо. Длиннейшие пики устремлены в небо, а ветерок полощет на них крошечные треугольные флажки. Чистое пижонство, совершенно бессмысленное, но издалека смотрится красиво. По краям пехотной баталии стоят пушки и стрелки, которые в мгновение ока могут растянуться в линию перед пикинерами и залить наступающих градом свинца. По бокам от них выстроились думноны, кантии, регны, дуротриги и белги. Моя конница как всегда в резерве, а местным воевать на колесницах я запретил. Все равно знатных всадников осталось очень и очень мало, ведь мы в предыдущих сражениях очень аккуратно сократили их поголовье. Родовая знать — штука крайне неудобная. Она богата, влиятельна и амбициозна. Ну ее.

Я выехал перед строем добуннов, держа в руках пучок омелы, знак мира. Меня разглядывают с жадным, каким-то детским любопытством. Эти мужики потрогали бы меня, если бы я подъехал поближе. Очень много всяких слухов ходит сейчас по Альбиону, и один другого чуднее. А самое смешное, что уничтожение мной друидов на острове Англси к особенному возмущению не привело. Напротив, разборка богов вызвала у населения благожелательный, почти спортивный интерес. Сознание язычника устроено просто: какой бог дает больше, тому и молимся. И то, что я расправился с друидами, обладавшими в землях Кельтики почти безраздельной властью, и остался после этого жив, только свидетельствовало в мою пользу. Такой вот вывих сознания, для моих дальнейших планов не подходивший абсолютно. Интересно, как иудаизм, христианство и ислам с этим вывихом справились? Этого я решительно не понимаю, а интеллекта, чтобы понять, мне явно не хватает. Я в прошлой жизни совсем не по церковной линии двигался.

— Слушайте меня, люди! — заорал я. — Именем Единого бога предлагаю вам мир. Опустите оружие, дайте дань и заложников и встаньте рядом с нами. Мы пойдем на восток, покоряя народы до самого моря. Если не покоритесь, погибнете. Запомните, люди! Те, кто захочет сдаться, пусть воткнет свое копье в землю, сядет рядом и положит руки на голову. Я обещаю сдавшимся жизнь. Даю вам время подумать. Думайте столько, сколько нужно, чтобы закипеть котлу на большом костре.

— Мы будем воевать! — заорал рикс добуннов, разодетый в позолоченные доспехи. — Если ты не трус, бейся со мной!

— Я уже сразил своей рукой трех риксов, — со скукой ответил я. — Мне больше нечего доказывать этим людям. Прощай, глупец. Ты не увидишь сегодняшнего заката.

Я немного постоял в ряду своих воинов, прикидывая, успеет за это время закипеть на костре котелок или не успеет, но добунны пошли первыми. Заревели карниксы, заорали самые отбитые с обеих сторон, а когда они подошли на сотню шагов, мои пушки выплюнули картечь. Причем они ее выплюнули точно в центр, где собралась в ударный кулак вся дружина рикса и большая часть добуннской знати.

— Стрелки! — дал я команду, и над полем раздался стук барабана.

— Патрон скуси, патрон скуси, — напевали в такт сигналу усатые мужики в алых рубахах. На их запястьях позвякивают серебряные браслеты, а в ушах покачиваются золотые серьги. А ведь раньше только богатые всадники позволяли себе такую роскошь.

Два залпа полутора сотен ружей смели остатки дружины, разорвав вражеское войско напополам. Только вот оно слишком большое было. На флангах понятия не имели, что происходит в центре, да и тамошняя знать уцелела. Добунны с отчаянием обреченных бросились на таких же кельтов, как и они сами, не понимая, что в прореху центра уже сочится конница, которая вот-вот зайдет им в тыл. Сначала отряд тяжеловооруженной кавалерии растоптал тех, кто случайно уцелел, а потом туда потекли гусары, которые прицельно выбили всю знать, ориентируясь на одежду и доспехи. Пехота, набранная по деревням, отбегала подальше, втыкала копье в землю, садилась и закрывала голову руками. Кельтская ярость прошла, наступило отрезвление.

— Сколько мы убили? — спросил я сам себя, глядя, как монолитный строй распадается на крошечные очаги сопротивления, которые затухали один за другим. — Ну, пусть пятьсот человек. Остальные сейчас вытрут сопли, признают непонимание текущего момента, свалят все на покойного рикса, а потом попросятся пойти вместе со мной грабить соседей. Мама дорогая! Да чем же я их всех кормить буду! На Альбионе обычная война напоминает по масштабам драку на деревенской дискотеке. Не бывает здесь таких армий. Значит, пойдем по левому берегу Темзы, а потом, когда дойдем до моря, повернем на север, заглянув к иценам и триновантам. А уже оттуда я вернусь назад, отпилив себе лучшую половину Альбиона. Земли на северо-западе — так себе, не нужны пока. И Шотландия с Уэльсом не нужны тоже. Потом заберу, если руки дойдут.

— Игемон! — ко мне подскакал Акко. — Старейшины готовы дать заложников и дань. Говорят, что воевать не хотели, им рикс приказал.

— Веди их сюда, — сказал я. — Сейчас будем делить их коров и нарезать земли казне. Корис, — повернулся я к адъютанту. — Пусть притащат вина из обоза. Это надолго.

Низенький толстячок стоял перед Эпоной, с любопытством оглядывая огромную, довольно-таки бестолковую избу, служившую дворцом здешней царственной семье. Судя по лицу гостя, он был крайне разочарован, но виду старался не показывать, потому что плыл сюда целый месяц, да еще и семьей. Деваться ему и таким, как он, приплывшим в новую жизнь, все равно некуда.

— Меня зовут Деметрий, сиятельная госпожа, — склонился он. — Я управлял имениями в Ливии последние пятнадцать лет. Раньше этим занимался мой отец, а до него — дед.

— Почему ты приплыл сюда? — спросила его Эпона.

— Деньги! — развел руками толстячок. — Проклятые деньги, госпожа. Имение, в котором я служил, отошло к казне. Мне сказали, что мой хозяин умышлял зло против нашего светлого ванакса, да продлятся годы его. Может, оно и так, да только я об этом не знал ничего. Я ведь хозяина всего два раза в жизни и видел. Он же в Сиракузах жил, а я в карфагенском имении.

— Тебя не оставили, когда имение отошло к казне? — удивленно посмотрела на него Эпона, и гость с тоской покачал головой.

— Как приблудного пса выбросили, госпожа, — ответил он. — Не поверите, уезжал оттуда, и сердце кровью обливалось. Я ведь родился там. Каждую оливу знаю и каждую лозу. Обидно до слез.

— Возьмешься управлять имениями теарха Бренна, господина этой земли? — испытующе посмотрел на него Эпона.

— Возьмусь, госпожа, — ответил Деметрий. — Но я должен предупредить, что пока не знаю здешнего солнца и почв. Потребуется время, чтобы понять самые простые вещи. Я уже слышал, что на западе вашей земли репу укрывают от ветра валами. Это очень остроумно, сиятельная. Я еще не встречался с таким. Много ли у вас земли?

— Земли много, — сказала Эпона. — Наш господин считает, что давать крестьянам маленькие клочки и требовать с них оброк зерном невыгодно. Он хочет завести крупные хозяйства, куда передаст быков, коров и лошадей. И припишет к каждому несколько десятков семей.

— Господин совершенно прав, сиятельная, — расцвел в улыбке Деметрий. — Именно так и нужно вести дела. Крестьянам не по карману тяжелый плуг и тягловый скот. Поэтому и навоз накапливать они тоже не могут. Урожайность с такого участка будет ниже на треть, и там, где можно было бы хорошо зарабатывать, продавая масло и вино, крестьянину едва хватает на прокорм.

— У меня в библиотеке есть трактат ученейшего ботаника Гиппокоонта, времен первого Сияния, — гордо произнесла Эпона.

— Неплохая вещица, госпожа, — небрежно кивнул Деметрий. — Но старовата. Описанные там способы прививки мы давно не применяем. И выведение новых сортов винограда уже не является тайной, дарованной нам богами.

— Ты принят, — быстро сказала Эпона. — Когда готов приступить? И сколько тебе нужно земли?

— Три тысячи плетров, не меньше, — ответил управляющий. — Это очень большое хозяйство, но я справлюсь. Если земля хорошая, то на каждые сто плетров понадобится одна крестьянская семья. И к ней упряжка быков, а лучше — лошадь, она пашет быстрее. Если разбить виноградник, то нужно примерно по одному работнику на каждые пятнадцать плетров. А еще понадобятся плуги, косы, серпы и много всяких мелочей.

— Пиши что нужно, и все получишь, — ответила Эпона. — Я выдам тебе землю неподалеку от этого места, чтобы был на глазах. Если покажешь себя хорошо, сможешь стать старшим из управляющих Альбиона. У теарха Бренна много земель. И управляющих имениями тоже понадобится много.

— У меня сыновья подрастают, — с надеждой посмотрел на нее Деметрий.

— Они тоже получат место, — кивнула Эпона. — Иди. Следующий!

Наспех сколоченные плоты и лодки собрались на берегу Соны, аккурат напротив сожженного города. Клеон каждый вечер поднимался на соседний холм и долго стоял там, приложив руку ко лбу. Зарево! Багровое зарево поднималось на том берегу, как будто эдуи уже признали свое поражение и начали уничтожать собственные дома, лишь бы они не достались врагу. Селения, стоявшие на правом берегу, вспыхивали одно за другим, причем жгли их исключительно вечером, чтобы у солдат Автократории, тоже наблюдавших пламенеющий багрянцем закат, не оставалось ни малейших сомнений в исходе. На том берегу они не найдут еды, зато найдут вооруженных людей, доведенных до последней меры отчаяния. Они придут в пустыню, ставшую таковой по воле жившего там народа.

— Менипп! — скомандовал Клеон. — Ночью пустим на тот берег когорту. Они закрепятся, и мы тут же начнем переправу остального войска.

— Слушаюсь, — государь, — приложил руку к сердцу фессалиец. — Сегодня же и начнем. Нечего тут сидеть. Секваны от нас бегают, как зайцы, а парням не нравится, что деревни горят. Еды в лагере, положа руку на сердце, немного.

— Я ем вместе с вами, — с каменным лицом повернулся к нему Клеон. — И ем ровно столько, сколько ест мой солдат. Ты хочешь мне сказать, что кто-то хнычет из-за этого? Так дайте ему палок. Или повесьте, если начнутся пререкания. Или я поспешил, когда назначил тебя магистром?

— Никак нет, государь, — во рту Мениппа внезапно пересохло. — В уставе написано: терпеть лишения стойко и превозмогать… Мы устав не рушим.

— Свободен, — холодно ответил Клеон и отвернулся, вновь поедая взглядом розовое небо. Менипп был прав. С едой и впрямь было плохо. Обозы с зерном, что вели сюда аллоброги, секваны били, не считаясь с потерями. Дерьмо.

Даго лежал в кустах и жевал травинку. Ему не спалось. На той стороне амбакты заметили суету, а значит, переправиться на эдуйский берег Соны солдаты попытаются именно сегодня. В добрый путь. Он уже устал ждать. Выбор у ванакса все равно невелик. Кабиллонум стоит в лучшем месте на день пути. Тут широкий пологий берег, идеальный для плотов и речных барж.

— Грузятся в лодки, господин, — доложил амбакт, сидевший в наблюдении.

— Подъем, бездельники, — Даго легонько пнул под ребра бессовестно дрыхнущего слугу. Сотни людей, недовольно ворча, начали подниматься с земли, на которой спали последние несколько недель. Ополчение рода Ясеня собралось здесь, около своего города. Несколько других родов торчали у Матиско, отбивая вялые попытки аллоброгов переправиться на правый берег. Пока что у них ничего не вышло, и только все новые и новые тела плыли вниз по течению, застревая в камышах и пугая баб, пришедших по воду.

— Ого! — крякнул Даго, наблюдая, как умело правят лодками солдаты, пустив их выше по течению так, чтобы причалить точно у цели. — Молодцы! Даже убивать жалко. Навались!

Бронзовую пушку выкатили на берег, а за ней еще одну, и еще. Все пять пушек, что были в наличии у рода Ясеня, выстроились на берегу, уставив равнодушные жерла в сторону реки. Почему пять? А не нужно больше. Ни пороха столько нет, ни людей толковых. Даго решил остановиться на этом количестве, отослав мастера-литейщика на Альбион. Стрелки тащили высоченные и тяжелые щиты, сбитые из досок, и ставили их на песок, подпирая сзади упором. Они будут прятаться за ними.

Солдаты на лодках загомонили, увидев пушки, да только они были уже в полусотне шагов от берега. Им не уйти от выстрелов никак. Если лодка развернется, она станет еще лучшей мишенью. Да и как тут развернуться, если наспех сколоченные посудины плывут тесным строем, словно рыбий косяк.

— Бей! — заорал Даго и поднес фитиль.

Бах! Бах! Бах! Бах! Бах!

Три десятка свинцовых картечин выплюнула каждая пушка, и большая часть из них нашла свою цель. Заорали раненые, попадали на руки товарищей убитые, фонтаном щепы брызнули деревянные борта лодок. Предрассветный берег заволокло клубами едкого белого дыма, а из-за щитов захлопали выстрелы ружей. Лодки, подошедшие к берегу, расстреливались в упор, но их плыло много, очень много. Солдаты, которым терять было нечего, выскакивали прямо в воду и бежали на кельтов редкой цепью. В этот момент что-то перевернулось в их голове. Они осознали, что тесный строй — это верная смерть.

— Бей! — орал Даго, и второй залп картечи полетел в сторону реки, собирая кровавую жатву. Жалобно хрустели пробитые борта, вспенивались фонтанчиками сизые волны, а тела раненых и убитых густо покрыли воды у берега.

Хлопали выстрелы штуцеров и хейропиров, но кое-где озверевшие солдаты уже добрались до стрелков, и там закипели рукопашные схватки. Выстроились арбалетчики, бившие почти без промаха, а крошечные группки пикинеров, собравшись по два-три десятка, успешно отбивали все наскоки эдуев с мечами, не давая перезарядиться стрелкам. Теперь и тела эдуев начали устилать берег.

— Стрелки! Отход! — заорал Даго, отмахиваясь мечом сразу от двоих солдат. — Пушки уводи!

Беспорядочное бегство можно назвать отступлением только в виде лести, и эдуи именно побежали, не владея этим тонким искусством. Стрелки неслись со скоростью испуганной лани, конные упряжки уносили бесценные пушки, а солдаты Автократории, потерявшие половину когорты, праздновали победу. Они не могли знать, того, что случится дальше.

— Готовы? — спросил Дагорикс, оглядывая конницу рода. — Мушкетоны зарядили? Тогда вперед!

Две сотни всадников понеслись на солдат, выстроивших непроницаемую стену пик. По бокам их встали арбалетчики, пустившие железную тучу болтов. Закричали раненые кони, упали под копыта лошадей амбакты, но конный строй несся неумолимо прямо на выставленные пики. В двадцати шагах от них всадники-эдуи достали из седельной кобуры монструозных размеров брахиболы со стволом-воронкой и разрядили их прямо в пехотный строй, даже не думая целиться. Сотни маленьких свинцовых горошин разили солдат, плющась о кирасы, рикошетя от шлемов, но сотни же их находили цель, поражая лица, руки и ноги. В считанные минуты строй пехоты, непривычный к такой войне, был разбит. Воины, прошедшие огонь и воду, стояли насмерть, только вот сделать они ничего не могли. Арбалетчиков выбили первыми, а оставшихся пикинеров расстреливали уже не спеша, со вкусом, с шуточками.

Совсем скоро Дагорикс ехал на своем коне, осторожно переступая тела, с которых его слуги спешно снимали все ценное. Он прекрасно понимал, что такого успеха ему больше не повторить. В армии ванакса полные дураки не служат, а потому во-о-он те ребята, что грузятся в лодки на секванском берегу, совсем скоро будут здесь. А их не четыре сотни, их куда больше. И пушки у них есть, и ружья.

— Ну ты здоров воевать, Даго! — могучий удар едва не вбил сына Дукариоса в землю. — Ногу поставить некуда, везде покойники.

— Нерт! Ты? — невольно застонал Даго и повернувшись, понял, что не ошибся.

Рыжий медведь с волосами, собранными на макушке в хвост, скалился в улыбке. Его крупными, как у лошади зубами, можно было бычьи кости крошить, и Даго недовольно потер отбитое плечо. Бестолковая силища этого бугая требовала выхода.

— Наши мужи уже собрались, — сказал Нертомарос. — Пришли битуриги, сеноны, лемовики, секваны, паризии и даже лингоны. Никогда столько народу в одном месте не видел.

— Так пусть идут сюда, — усмехнулся Дагорикс. — Видишь, плоты с того берега плывут? Сейчас найдется работенка для всех. Мы показали им, как нас мало, и они поверили. Пусть теперь узнают, что нас на самом деле много.

Глава 14

Спури Арнтала Витини бродил с плетеной корзиной на руке по самому что ни на есть нищему предместью Сиракуз. Он одет если не как последний босяк, то уж точно не как гильдейский меняла. Посланник из дворца принес весть: у молодой царицы начались первые схватки. А что это значило? Это значило, что время у заговорщиков пошло на часы. А поручить задуманное нельзя никому, даже самым близким людям. Это слишком опасно. Спури по праву гордился своей идеей, но и исполнять ее тоже пришлось ему самому. Такая вот несправедливость.

Жуткий полумрак узеньких улочек, сжатых семиэтажными инсулами со всех сторон, нагонял на него тоску. Как могут тут жить люди? Этого выросший в богатстве пизанец решительно не понимал. А еще он не понимал, что на него тут поглядывают с неблагожелательным интересом. Слишком сытое у него лицо, слишком прямая спина и слишком чистые руки. А еще у него есть выпуклое пузико, а этого в предместье, населенном портовыми грузчиками, рыбаками и рабочими с окрестных мануфактур нет вообще ни у кого.

Неопрятная старуха, греющаяся на солнышке прямо у стены дома, притянула его внимание. Седые волосы, линялое платье и босые ноги, сроду не знавшие обуви. Она улыбается щербатым ртом, глядя на кусочек неба, виднеющийся над головой. Кажется, это именно то, что нужно.

— Извините, почтенная, — Спури подошел к тетке, с ужасом понимая, что она не так уж и стара. Ей едва ли сорок, а лицо уже прорезали морщины, и нет половины зубов. — А вы давно живете в это месте?

— Родилась тут, — недовольно посмотрела на него баба. — Ты кто? И чего тебе тут надо? Сюда такие гуси нечасто залетают.

— Лавочник я с восемнадцатого, — поспешно ответил Спури. — Беда у меня, почтенная. Если поможешь, я тебе драхму дам. Нет, две драхмы.

— Говори! — оживилась баба.

— Да сын у меня гуляка беспутный, — развел руками Спури. — Люди говорят, он какую-то девчонку обрюхатил, и она родила дочь на днях. Приходила мать, скандалила, судом грозилась. А у сына моего свадьба скоро. Если помолвку разорвут, это ж какой позор будет. Мне нужно это дело полюбовно решить.

— А от меня чего хочешь? — недоуменно посмотрела на него тетка.

— Да заплутал я, — Спури сделал жалостливое лицо. — Не найду дом, и имя той девки не вспомню. Ее мать так орала, что я от нее полквартала бежал. Думал, зарежет меня. Знаю только, что где-то здесь живет. Не слышала, кто тут девочку родил недавно?

И Спури бросил дидрахму, которая седая баба поймала с ловкостью, которую от нее ожидать было совершенно невозможно. Серебряная монета исчезла за щекой, и женщина поднялась с каменного выступа, на котором сидела.

— Пойдем, провожу, — сказала она. — Тут одна и родила на этой неделе. Спросишь тогда Филу. Она шлюхой в порту работает.

Они прошли два дома и тетка показала на темный подъезд.

— Сам туда иди. Не то шестой этаж, не то седьмой.

— Благодарю, почтенная, — Спури растянул губы в любезной улыбке и шагнул в темное чрево подъезда, едва не убежав от ударившего в нос густого запаха пота, дерьма и застоявшейся мочи. На первых трех этажах публика жила относительно приличная, а вот выше все было очень и очень плохо. В крохотных комнатушках ютились две, три, а то и четыре семьи, платившие аренду в складчину. Их углы разделялись грязными занавесками, за которыми кто-то пил, ел, играл в кости и даже сладострастно постанывал.

Фила нашлась не сразу. Потрепанная баба лет двадцати кормила дитя грудью. Она смотрела на Спури недоверчиво и даже не подумала прикрыться, относясь к собственной наготе с полнейшим равнодушием. Крошечный краснолицый комочек, замотанный в грязные тряпки, жадно чмокал губами, не обращая внимания на окружающее его безобразие.

— Ты Фила? — спросил пизанец.

— Ну, — подтвердила женщина.

— Ты родила вчера? — уточнил Спури.

— Ну, — утвердительно ответила та.

— Продай дочь, — негромко сказал Спури, и шлюха удивленно уставилась на него.

— На кой-она тебе? — спросила она.

— Я управляющий в богатом доме. У рабыни ребенок помер, а молока много. Хозяйка любит, когда слуги все свои. Не хочет диких на стороне покупать.

— Сколько дашь? — глаза Филы сверкнули жадным огнем.

— Договоримся, — Спури выложил перед ней столбик из тетрадрахм с гордым профилем ванакса Клеона II.

— Мало, еще дай, — жадно просипела девка, завороженная видом серебра.

— Сорок драхм, — ответил Спури. — И у тебя нет лишнего рта. Больше я тебе не дам, мне тоже что-то скроить нужно. Не хочешь, я у другой шлюхи ублюдка куплю.

— А, даймоны с ней, забирай, — Фила протянула дочь пизанцу и жадно ухватила серебро. — Мне за угол нужно платить, а то скоро на улицу погонят. Какая я работница с пузом-то! Вот ведь угораздило меня залететь. Какую только дрянь не пила, а без толку все. Так и не смогла плод сбросить. Пропади вы, мужики, пропадом. Ненавижу вас!

— Работать не пробовала? — спросил Спури, повесив потяжелевшую корзину на сгиб локтя. Девочка, наевшись, смежила уставшие глазки и безмятежно спала.

— Избавь Великая Мать от такой напасти, — неприятным, каркающим смехом засмеялась шлюха. — Лучше я ноги перед матросами раздвигать буду, чем на ткацкой мануфактуре горбатиться. Или, того хуже, едкой дрянью в красильне дышать. Получил, что хотел? Тогда проваливай!

Спури вышел из дому и направился в направлении, строго противоположном тому, откуда пришел. Его путь лежит в храм Великой Матери, жрицы которого неусыпно сидят у ложа рожающей царицы. Он оставит корзину там, а дальше уже не его забота. Мать-настоятельница распорядится этой корзиной как должно. Пол ребенка — это выбор богов, но иногда и боги нуждаются в помощи. Нельзя такие важные вопросы пускать на самотек.

Пизанец долго вспоминал, что же его беспокоило, когда он поднимался по заплеванной лестнице многоэтажки. А потом вспомнил. Да ведь это же его собственный дом. У него имеется десяток инсул на окраине Сиракуз, этим направлением занимается племянник его жены. Недвижимость — это очень хорошие деньги…

Армия кельтов, собранная немыслимыми усилиями друидов, ждала высадки вражеского войска. Тридцать тысяч воинов привели эдуи, битуриги, сеноны, секваны, лемовики, паризии и лингоны. Людей, столетиями резавших друг друга, объединила общая беда. Они смотрели в сторону реки, по которой плыли сотни наскоро срубленных плотов. Первыми высадятся арбалетчики и стрелки с заряженными хейропирами. Они зальют берег смертельным дождем, позволив высадиться пехоте и коннице.

— Ну, Тевтат, укрепи руку мою! — Нертомарос вытащил меч и повел амбактов рода на солдат, прыгающих с плотов.

На берегу получилась сутолока. Тут, у Кабиллонума, полого и мелко, а потому высаживаться можно на широком промежутке. Даже плоты, устроившие поначалу затор, высадке помешали несильно. Солдаты отпихивали их шестами, отправляя дальше по течению, а потом спешно, прямо в воде, пытались выставить строй, отбиваясь от налетающих кельтов. Нертомарос, как и многие всадники, рубился, стоя по пояс в воде, сбрасывая с плотов изрубленные тела. Ему, закованному в тяжелый доспех, уколы пик нипочем. А пули хейропиров его сегодня обходили стороной. Он, залитый до бровей куражом боя, не слышал, как орал Дагорикс, который выкатил на прямую наводку пушки и теперь не мог выстрелить. Не слышал криков отца, который строил род Вепря в шеренги. Нертомарос поймал то волшебное упоение боем, когда воина облетают стрелы, когда он становится быстрее ветра и сильнее дикого тура. Говоря по-простому, Нертомарос угостился настойкой, сделанной самим мудрейшим Дукариосом, и она слегка ударила ему в голову.

— На берег иди, пьяный дурак! — заорал Даго, который выстрелом снял арбалетчика, целившегося в Нерта с десяти шагов. — Я из-за тебя из пушек ударить не могу! Ты зачем людей своих положил?

— А? — очнулся Нертомарос и послушно пошел в общий строй, трезвея на глазах.

Даго был прав, еще пара минут, и конец бы ему настал. Он и так лишь каким-то немыслимым чудом вышел из кровавой свалки, где свистели пули и стрелы.

— А вот сейчас дело плохо будет! — побледнел Нертомарос, глядя, как с плота выкатывают легкую пушку, снаряженную для выстрела.

Бах!

Гулкий выстрел смел десяток воинов сразу. Пикинеры, выставившие длиннейшие копья, кое-как прикрывали стрелков, которые пускали стрелы и пули из-за их спин. Они падали, сраженные ответными выстрелами эдуев, падали, сраженные дротиками. Они умирали, но покупали время для своих товарищей, тысячи которых прыгало в воду прямо за их спинами. Десятки пустых плотов плыли вниз по течению, а все мелководье покрылось телами в солдатских кирасах.

С каждой минутой солдат становилось все больше и больше. Они держали наскоки конницы, держали выстрелы из пушек и ружей. Они падали, но их место тут же занимали другие, выстраиваясь в глубокую, непробиваемую железную стену. Тучи стрел, пуль и картечин полетели в накатывающих раз за разом кельтов, но даже это не смогло поколебать их напора. Потеряв при высадке несколько когорт, легионы развернули строй и выставили вперед стрелков и орудия. И тут уже кельтам пришлось туго.

Пушек у ванакса было больше, а пушкари лучше. Залпы картечи косили воинов, и только эдуи и род Ясеня уверенно держали свой фланг, когда строй уже начал разваливаться на куски, а кое-где уже побежали. Варвары не способны на долгую битву. Они не способны атаковать, идя по телам своих родных. Для этого нужно бояться палки десятника больше, чем врага.

— В обход пойдем! — Дагорикс отдал пешее войско рода Нертомаросу, чьи люди рубились рядом.

Одноклассник Бренна, чей щит был уже пробит в нескольких местах, посмотрел на Даго и молча кивнул. Даже он начал уставать, теснимый пиками талассийской пехоты. Еще немного, и эдуи побегут, ведь каждый их накат становится слабее предыдущего.

— Держаться! — заревел Нертомарос, отрубая наконечник пики и вламываясь вглубь строя.

Его били со всех сторон, но все тщетно, железо бессильно скользило по железу. Закованный в доспех с головы до ног, Нертомарос несколькими ударами меча расчистил себе дорогу, а за ним клином прорвались остальные, свирепым натиском раздвигая строй. В тесной схватке длинная пика почти бесполезна, и первые ряды бросили копья, достав короткие мечи.

— За мной все! — ревел Нертомарос, и отряд из лучших воинов понемногу проминал пехотный строй, расплескивая мелких талассийцев, бессильных в тесной схватке перед куда более рослыми кельтами. Длинные мечи и щиты против короткого меча. Солдаты, имевшие несчастье попасть в этот прорыв, умерли в считаные минуты, а их товарищи из третьего и четвертого рядя выставили копья перед собой, из последних сил останавливая бешеный напор кельтской ярости.

В этот самый момент всадники Даго ударили во фланг, разрядив в пехотинцев мушкетоны и забрасывая их дротиками. Цепочка лениво трусящих всадников расстреливала солдат в упор, первым делом выбивая чудом уцелевших арбалетчиков. Фланговая когорта оказалась смята и побежала, но навстречу коннице эдуев уже выезжали фессалийцы, и их пистолеты пока еще были заряжены.

— Уходим! — заорал Даго, видя, что центр их войска уже прорвали пикинеры, а правый фланг, где встали лемовики и сеноны, смел таранный удар гетайров. Незачем умирать понапрасну, и воины родов Ясеня и Вепря потекли назад, с трудом унося своих раненых. Недалеко лес, они скроются там. Полторы сотни стрелков вышли на позицию, чтобы прикрыть отход своих. Они уже перезарядились, и их залп смешал ряды фессалийской кавалерии, давая отойти остальным. Конная лава словно споткнулась о свинцовую стену. Всадники посыпались с коней, завизжали раненые лошади, а второй залп заставил их отступить. Кельты перезаряжались немыслимо быстро, гораздо быстрее, чем стрелки легиона. Может, все дело в этих странных бумажных колбасках, которые они зачем-то кусают? Впрочем, никто не захотел приблизиться и спросить лично. Свинцовый дождь остановил атаку на непривычно большом расстоянии.

Седой старик в белом балахоне стоял на холме и наблюдал, как его народ теряет свою землю. Он видел заваленное телами поле боя, видел, как бегут обескровленные роды, лучшие воины которых сегодня погибли. Он повернул голову, где его приказа ждали слуги, и кивнул. Несколько человек сорвались с места и поскакали в разные стороны. Приказ великого друида обсуждению не подлежал: все деревни на день пути должны быть сожжены.

Клеон бродил по полю боя, вглядываясь в мертвые лица. Он потерял сегодня много людей, непозволительно много. Не то, чтобы ему было жаль кого-то, вовсе нет. Но лишиться при форсировании реки больше трех тысяч человек… Это непозволительная роскошь для одного сражения. Шесть полных когорт из пятидесяти, что бились здесь. Безумие! Какое-то кровавое безумие было сегодня, особенно на правом фланге, где стояли эдуи. Именно их стрелки и устроили кровавую баню его пехоте. Клеон разглядывал размозженные картечью лица, смятые кирасы пикинеров и тела кельтов, утыканных арбалетными болтами. Убитых кельтов было много, очень много, кратно больше, чем легионеров, но даже такая победа казалась Клеону поражением.

— Десятая часть войска в одном бою! Ненавижу! — он зашел в свой шатер и ударил кулаком по центральному столбу. Он бил раз за разом, не чувствуя боли. Проклятая Кельтика становилась слишком дорогим приобретением.

— Государь! — в шатер заглянул ординарец, юноша из знатнейшей семьи. — Легаты явились.

— Зови! — Клеон в одно мгновение встал у стола, застеленного картой, и сделал задумчивый вид. Это было лишним, он и так знал каждый значок на этой бумажной простыне. Купцы много лет приносили сведения в штаб войска Талассии, раз за разом нанося на карту города, границы племен, шахты и переправы.

Шесть крепких мужиков, годившихся ему в отцы, выстроились полукругом. Пять легатов и магистр. Все обязаны ему своими постами. Все получили имения и деньги. На их лицах написана полнейшая преданность и умеренный, подобающий случаю восторг.

— Поздравляем с победой, государь, — сказал за всех Менипп. — Эта битва войдет в историю. О вас песни слагать будут. Со времен Александра Завоевателя не было более славного сражения.

— Мы многих потеряли, — мрачно сказал Клеон.

— Мы солдаты, — спокойно ответили легаты. — Большая битва — большие потери. Кто надеется умереть в своей постели, в армию не идет. Зато мы сломали им хребет.

— Очень в этом сомневаюсь, — ответил Клеон. — Третий легион идет на юг, к Матиско. Нужно сбить охранение кельтов и соединиться со Вторым легионом и аллоброгами. Потом они все вместе идут к нам. На Матиско плевать. Скорее всего, там уже ничего ценного нет.

— Да, государь, — склонили головы легаты. — Нам нужно уходить отсюда, и быстро. С едой скверно. Зерна во всей округе нет. Скот угнали тоже. Нужно идти на запад, в земли битуригов.

— Тогда готовьтесь к сдвоенным переходам, — сказал Клеон. — Нас теперь будут ждать на левом берегу Лигера(1), чтобы устроить такую же бойню, как сегодня. Они надеются, что мы пойдем за золотом лемовиков, а мы двинем на север, к Алезии. Думаю, нас там не ждут, а племя мандубиев не стало жечь свои дома, как эдуи.

— Государь, — в шатер зашел пропыленный, едва стоящий на ногах гонец. — Эстафета из Массилии. Царица родила дочь.

— А какие-нибудь важные новости привез? — спросил у него Клеон, движением руки остановив поток поздравлений. — Нет? Тогда совещание закончено. Выходим завтра на рассвете. С собой только еда и оружие. Обоз с охранением идет в обычном темпе.

Легаты вышли, а Клеон снова замолотил по столбу, державшему его шатер.

— Девочка! Девочка! Девочка! — стонал он, едва не разбивая кулаки в кровь. — Проклятое фригийское отродье! Провались ты в Тартар! Даже с этим не можешь справиться, тупая ты ослица! Серапис Изначальный! Великая Мать! За что караете меня? Разве мои жертвы были малы? Мне нужен сын! Сын! Разве я так много прошу?

1 Река Лигер — античное название Луары. По ее берегам проходила граница расселения эдуев и битуригов.

Глава 15

Поход на север пришлось прервать досрочно. Положа руку на сердце, в его продолжении не было нужны, потому что скота и так взяли несметное количество. Стада коров и овец гнали на юг, распределяя добычу по племенам и родам. Помимо скота гнали молодых баб и пацанов. Их охотно брали кантии, продававшие живой товар на континент. Да, тут есть рабство, и оно процветает. Могу я его запретить? Нет, не могу. Нет у меня такого права, да и здешнее общество находится на определенной стадии развития. Исторический процесс не обмануть.

А еще, что куда более важно, в море видели корабли венетов, явно вынюхивающих, чем можно поживиться. Лишившиеся заработка с продажи олова, братья-кельты с полуострова Бретань впали в когнитивный диссонанс. Эта посредническая торговля кормила их не одно столетие, а тут внезапно пуповина, по которой знати венетов текло серебро и золото, оборвалась. Они высадились около Иктиса, старинного центра по перевалке олова, но увидев, что там их встречают с оружием, сели на корабль и уплыли. А это скверно, потому что может означать только одно: они обязательно вернутся, и вернутся с подкреплением.

Я стоял на берегу гавани Каэр Эксе и критически рассматривал разнокалиберные кораблики, нанятые на сезон у купца Пифея. Я тот еще специалист в морском деле, но знаю, что фрегат имеет три мачты с полным набором парусного вооружения и много пушек. Сколько, не помню. Тут нет фрегатов. А еще я примерно представляю, что такое шебека, и это тоже не оно. Тут качаются на волнах несколько одномачтовых корабликов, но есть и четыре штуки трехмачтовых с косыми и прямыми парусами. Каравелла? Если нет, то что-то очень похожее. На корме и носу одной из них стоят две кулеврины, поэтому это точно не фрегат. Естественно, названия каравелла тут никто не знает. Кораблики эти называют эмпорионами, от слова эмпорос, купец. Небольшой пузатый трудяга, который может ходить круто к ветру и рыскать в скалистых бухтах Иберии и Иллирии. Каравеллу просто не могли не придумать, и поэтому ее придумали.

— Марон, — повернулся я к капитану одной из них. Он вызывал у меня наибольшее доверие, да и остальные признавали его старшинство.

— Да, игемон, — склонил он седую голову.

— Тебе нужно будет взять на борт парней с ружьями и запас пороха. Пойдете в патруль.

— Как прикажет игемон, — спокойно ответил тот. — Как будем делить трофеи?

— Какие еще трофеи? — удивился я.

— На нас нападут венеты, — усмехнулся он. — Особенно если мы подойдем близко к их берегу. Я могу потопить их корыта, но это будет очень расточительно. Корабли у них сделаны грубо, но для здешних вод подходят как нельзя лучше.

— Что за корабли такие? — спросил я, понимая, что в моих познаниях зияет немалая прореха.

— Мы делаем корпуса легкими, — пояснил Марон. — Кипарис, сосна, кедр. У венетов борта из дуба, толщиной в три-четыре пальца. Когда корабли ванаксов впервые столкнулись с ними, то были биты. Тогда еще не знали пушек, и наши суда напоминали галеру с тараном. Борта венеты собирают на железных гвоздях, а потому никакой таран взять их не мог. Палуба их кораблей выше на два локтя, и они забрасывали матросов копьями. А еще у их судов плоское дно, которое позволяет заходить в устье рек и в мелкие гавани. Там они пережидают шторма. И последнее: паруса у них кожаные. Глупость вроде, а для здешних вод хорошее решение. Но маневренность у них намного хуже. Ходят только по ветру, а потому далеко в море не суются.

— Хм… — подумал я. — В голову одна мысль пришла. Купцы с того берега в городе есть?

— Есть, как не быть, — усмехнулся Марон. — Олово всем нужно. Сидят в харчевне, вынюхивают, сколько добычи взяли в последнем походе. Лазутчики венетские. Обычное дело, игемон.

— Так что ты имел в виду, когда говорил про дележ трофеев? — спросил я его.

— Корабли у венетов очень неплохи, — оскалился капитан. — Они хороших денег стоят. Нужно только выбросить рулевое весло, поставить нормальный руль, надстроить корму и нос, и получим…

— Когг, — прошептал я, вспоминая знакомое слово.

— Что такое когг? — удивленно посмотрел на меня Марон. — Никогда не слышал про такое. Мы называем эти корабли кетос, кит. Из-за того, что они пузатые. Отличный кораблик, примерно, как вон те, что с одной мачтой. Для открытого моря он плох, но чтобы ходить с грузом через пролив, ничего лучше и не придумать.

— Сделаем так, — поманил я его за собой. — Хочешь выпить за мой счет? Не против? А сказать по пьяному делу ровно столько, сколько надо, сможешь? Отлично! Тогда слушай…

Марон, который несколько дней кряду пил за чужой счет, всматривался в горизонт стариковски дальнозорким взглядом. Это вблизи он ни даймона не видит, а на большом расстоянии видит просто замечательно. По оттенку волны и размеру ряби опытный моряк понимает сразу, что нужно искать укрытие от бури. Вот и сейчас темные пятнышки чужих парусов он увидел едва ли не быстрее, чем мальчишка на рее.

— Венеты! — завизжал пацан, должность которого еще с Энеевых времен называлась юнга. Почему, никто не знал. На флоте много таких слов, непонятно откуда взявшихся.

— Сколько? — крикнули снизу.

— Пятеро! — ответил мальчишка. — Нет! Шестеро!

Заметить венетов трудно. Корабли у них хоть и большие, длиной в пятьдесят шагов, да только сделаны из темного дуба, и парус из кожи. Вот ведь подлость какая! Потому-то для простого купца такой крик — это приговор. Если ты их заметил, то обычно уже слишком поздно. Это значит, что самые страшные пираты Океана подошли очень близко и берут корабль в кольцо, словно акулья стая. Но сейчас ситуация несколько иная, нападения венетов ждали, а потому и заметили вовремя.

Марон удовлетворенно улыбнулся в усы. Их стерегли. А если быть точным, то ждали груженый оловом эмпорион, который должен идти в Кадис. Марон не зря пил неделю, широко тратя чужие деньги. Купцы с того берега крепко уяснили, какой именно корабль, когда и как поплывет. Здесь дуют преимущественно западные ветры, и теперь венеты несутся по волнам, словно дельфины.

— Поворот оверштаг! — проорал Марон очередное непонятное разуму заклинание, одно из многих на флоте, и его корабль, который шел галсами против ветра, заложил крутой поворот.

— Близко подошли, господин, — к Марону подбежал насмерть перепуганный бандофор, старший помощник. — Может, стрелков из трюма позвать?

— Пусть пока внизу сидят, — стиснул зубы Марон, глядя, как венеты приплясывают на палубе и трясут оружием. До них едва ли сотня шагов. — У нас корабль легче и парусов больше. Оторвемся.

Хоть и плескалось в жилах кентарха вино вместо крови, а свою работу он мог бы сделать даже во сне. Венеты плотно сели им на хвост. Они радовались попутному ветру, что раздувает широченный парус. Они радовались, что их выход в море совпал с приливом, который понесет их к цели еще быстрее. Грузные, потемневшие от солнца, ветра и соли корабли тяжело ныряли в волну, зарываясь носами в пышную пену. Венеты уже приготовили крюки, луки и копья. Им нужно подойти хотя бы шагов на тридцать, а лучше на двадцать, для верности.

— Хорошо, — удовлетворенно пробормотал Марон, когда его корабль уверенно встал на правильный курс. — Теперь главное, не спугнуть этих сволочей. А то вдруг отстанут еще.

Он, подумав немного, спустился в трюм, взял слиток олова с клеймом в виде раскидистого ясеня и пошел на корму. Он поднял над головой тускло блестевший на солнышке кусок металла и заорал.

— Я ваших жен имел, щенки! Они хорошие шлюхи! В любом порту работу найдут! А на ваших лоханях только дерьмо возить!

Марон добросовестно показал венетам полруки, выставил вперед растопыренную пятерню, показал рогульку из пальцев и даже снял штаны и потряс самым дорогим, что есть у мужика. На этом запас оскорбительных жестов он исчерпал, но тут команда, впечатленная его выступлениям, присоединилась к своему кентарху. Венеты, слыша поток затейливой ругани, пришли в полнейшее исступление и даже пару раз выстрелили из лука, причем неудачно.

— Ну вот, — сказал Марон помощнику. — Теперь-то они точно будут за нами до самого конца гнаться. Правь на север, к устью Секваны.

— Слушаюсь, господин, — кивнул бандофор, который все же поглядывал на озверевшее сопровождение с опаской. Время прилива заканчивалось. Еще немного, и начнется время «стоячей воды», а потом отлив понесет свои волны в сторону Океана, унося корабли от цели. Скорость может упасть двое. Тут такое повторялось дважды в день. Нужно успеть.

— Домой хочу, — с тоской произнес бандофор. — В Сиракузы. Подумаешь, водовороты в проливе. Дело привычное. До чего ж тут воды непростые. Провались они.

На место они прибыли уже к закату. Марон, сменивший помощника у штурвала пару часов назад, протер красные от соленого ветра глаза и крикнул.

— Эй вы! Бездельники в трюме! Заряжайте ружья!

— Нам бы до облегчиться, а? — раздался снизу заискивающий голос.

— Ладно, — смилостивился Марон. — Только пока без оружия, а то заметят еще. Вот в устье реки подойдем, там хоть обмочитесь. Тогда уже все равно будет.

Секвана, прихотливыми изгибами бегущая сюда по просторам Кельтики от эдуйской Бибракты, впадает в море широченной воронкой, что постепенно сужалась шагов до пятисот. В устье реки скучали два одномачтовых кетоса, на которых при виде знакомого флага, полоскавшегося на мачте, забегали, засуетились и начали вытаскивать якорь. Захлопали паруса, высыпали на палубу стрелки со штуцерами и арбалетами, а со стороны моря в залив уже входили три эмпориона, на носу которых нестерпимым бронзовым блеском сияли пушчонки, которые игемон называл чудным словом фальконет. Такие же точно орудия стояли у них на корме, и расчеты уже скучали на своих местах, раздувая фитили.

Венеты, отрезанные от моря, взвыли, поняв, что за полдня из удачливых охотников сами превратились в жертву. Они попытались было развернуться и пойти на прорыв, но не вышло. Тяжелые суда с прямыми парусами управлялись несравнимо хуже, чем маневренные эмпорионы. Корабли пошли на сближение. Захлопали выстрелы, полетели копья. Венеты со злостью и отчаянием бросались на абордаж, но только их не подпускали, расстреливая в упор. Гулко бахнули носовые пушки, сметая облаком картечи и команду, и парус, обвисший после такого варварства унылыми кожаными лоскутами. Свинцовые пули вспучили острыми брызгами дубовые борта, но ничего поделать с толстым деревом не смогли и застряли в их вязкой толще. Палубы кораблей венетов оказались завалены мертвыми телами, а сами корабли, потеряв ход, растерянно покачивались на волне, словно покорившись коварному захватчику. Венеты не пользуются веслами. Их борта слишком высоки для этого. Они построены, чтобы бороздить прибрежные воды Океана.

— Господин, — бандофор ткнул пальцев в два корабля, несущихся к берегу. — Эти на мель выбрасываться будут.

— Да и пусть выбрасываются, — равнодушно произнес Марон. — Даймоны с ними. Мы их посудины заберем, а они пусть проваливают.

— Думаешь, нам за них хорошо заплатят? — с надеждой спросил бандофор.

— Ага, — широко улыбнулся Марон. — Господин сказал, по пять тысяч драхм за каждый. Сам считай.

— Пять тысяч драхм! — простонал бандофор. — Так много?

— Да на каждую такую посудину целую дубовую рощу извели, — хмыкнул Марон, наблюдая, как стрелки с его корабля меткими выстрелами очистили вражескую палубу. — Ты не смотри, что они на вид лохань лоханью. В здешних водах им цены нет. Они для штормов в Бискайском заливе построены.

— Пять тысяч драхм! — стонал бандофор. — Это ж сколько мы с тобой получим?

— Если все шесть в Каэр Эксе притащим, то ты полторы тысячи получишь точно, — уверенно сказал Марон. — Нам больше доля полагается. Это же мы венетов сюда привели.

— Полторы тысячи! — округлил глаза помощник. — Да я и за два года столько не зарабатываю! Что мы с тобой забыли в Сиракузах этих. Давай семьи перевозить!

— Сам уже подумываю об этом, — ответил Марон. — Хоть и дыра дырой Альбион этот, а пять лет пройдет, и не узнаешь его.

Моего мастера корабела звали Сой. Жилистый мужичок лет сорока, с обширной лысиной на курчавой некогда башке, ходил по палубам трофейных судов, ласково гладил дерево и одобрительно цокал языком. Корпуса, собранные на гвозди в палец толщиной, легко выдержат удар океанской волны. Впрочем, когда он видел застрявшие в бортах картечины и плохо отмытые пятна крови на палубе, то кривился и отворачивался. Он старался не думать о том, как эти корабли мне достались.

— Это хорошие корабли, игемон, — сказал он мне. — И сделаны на совесть. Мне даже дурно становится, когда я представляю их цену на верфях Сиракуз. Не меньше двадцати пяти тысяч драхм, может, даже больше. Такое количество первосортного дуба, да еще и правильно высушенного… Это строили умелые люди.

— Ты насчет цены особенно не распространяйся, — занервничал я. — Мы тут не на рынке. Ты лучше подумай, как их для торговли переделать можно?

— Да тут нечего и думать, — махнул тот рукой. — Вторую мачту сюда не поставить, зато можно сделать бушприт и натянуть кливер. Нужно поменять рулевое весло на нормальный руль и надстроить корму. В трюме слишком мало места. Правда, очень высокую корму делать опасно, боковые ветра в Океане сильны. Но кораблики получатся просто на загляденье, игемон. Можно рыбу ловить, а можно возить товар. В Америку на них не уплыть, но для прибрежной торговли будут очень хороши. Лес на сушку мы заложили. Для корпусов он не пойдет, но для надстроек уже через год сгодится.

— Тогда приступай, — кивнул я и вздрогнул, услышав звон колокола на наблюдательной вышке. Звон был спокойным и размеренным. В нем не слышалось суеты и опаски. Так у нас звонят, когда видят купеческий корабль.

— Кого это принесло, интересно? — я впился взглядом в море, приложив ко лбу ладонь. Да, корабль купеческий. Здоровенный, на три мачты, с целым облаком парусов, которые уже начинают спускать. Такие корабли ходят здесь через Океан, и они куда больше каравелл-эмпорионов. Галеон? Да черт его знает. Не силен я в этом. Слова умные знаю, да и только.

— Арнт Витини? — ахнул я, увидев младшего отпрыска семейства пизанских менял, прокопченного всеми ветрами и прожаренного немилосердным солнцем. — Да ты откуда такой красивый явился? И когда шрам на морде заработать успел?

— Я был в Синде, господин, — устало улыбнулся тот. — Год почти в плавании. На обратном пути пришлось обогнуть Ливийский материк, чтобы не попасть в лапы таможенных писцов. Там селитру быстро отправили бы на государевы склады. Думал идти в Пизу, но в нашей конторе в Кадисе отец оставил для меня письмо, чтобы я плыл сюда. Пизу, оказывается, взяли войска ванакса.

— И что же у тебя на борту? — в моей груди поднялась теплая волна надежды.

— Селитра и сталь вутц, — белозубо улыбнулся Арнт. — Это отличная синдская селитра, господин, и дешево я ее не отдам.

— Сторгуемся, — усмехнулся я. — Тут у меня живет твоя мать, сестры и даже невеста. Неужели ты будешь драть с меня три шкуры?

— Сторгуемся, — усмехнулся в ответ Спури. — Я же сам буду здесь жить и вести дела семьи на Альбионе. Но я тебе скажу, господин, плавание через два океана не способствует излишней щедрости. Проклятая лихорадка убила десятую часть экипажа, а арабские пираты убили еще столько же.

— Целый год, — испытующе посмотрел я на него. — Так долго?

— Ветры, — поморщился Арнт. — Нужно хорошо изучить ветры. В следующий раз мы будем умнее. Если выйти ранней весной и проскочить через Великий Канал, то можно вернуться до холодов. И не приведи боги подходить к Ливии около экватора. Гнилое место, где люди мрут как мухи. Нужно брать воду на островах.

Селитра! Целый корабль селитры! Да мне теперь сам черт не брат. Даже брату Даго смогу помочь. Отдам ему остатки своего пороха. Пусть воюет.

Глава 16

Дукариос с нескрываемым изумлением смотрел на валы, окружившие Алезию. Городишко этот невелик, поменьше Кабиллонума будет, и к тому времени, когда кельты сообразили, что ванакс пошел туда, где его не ждут, миновала не одна неделя. Они-то устроились на правом берегу Луары, оставив земли Эдуйи разоренными напрочь. Теперь Алезию осадили, всю округу разграбили, а лагерь, где засели легионы, даже лагером назвать сложно. Огромный земляной квадрат, утыканный частоколом, с воротами и круглыми… Бренн называл это словом бастион.

Гигантское войско кельтов, немыслимыми усилиями друидов собранное из десятка племен, окружило город, не понимая, что теперь делать. Эдуи, для которых мандубии были родственниками и клиентами, рвались в бой, а вот остальные предлагали обложить лагерь и уморить солдат голодом. Правда, поняв, что длина валов составляет добрую сотню стадий, кельты от этой мысли отказались. У них просто людей не хватит, чтобы перекрыть такое пространство.

Собрание знатных всадников больше походило на курятник, где вместо кур были одни петухи. Каждый наскакивал на другого, доказывал что-то, пытаясь перекричать. И никто никого не слушал. С превеликим трудом выбрали рикса, что будет командовать будущим сражением. И рикс этот был из народа битуригов, внезапно ставших самым сильным племенем Кельтики. Разоренные эдуи теперь у собственных соседей не вызывали ничего, кроме злорадства и жалости.

— А что говорят боги? — спросил вдруг новоизбранный рикс и повернулся в сторону Дукариоса, молча сидевшего в углу шатра. — Будут ли они к нам благосклонны в этой войне?

В шатре воцарилось напряженное молчание, а все взгляды обратились в сторону великого друида.

— Что именно ты считаешь благосклонностью богов, Команос? — спросил в ответ Дукариос, который только что тер грудь в области сердца и пытался выровнять сбившееся дыхание.

— Ну… — растерялся рикс. — Победим ли мы?

— Что ты называешь победой? — снова спросил Дукариос. — Боги любят точные вопросы. Если ты спрашиваешь, разобьешь ли ты войско ванакса в прямом бою, то нет. Этого не случится.

— Так как же нам быть? — растерялся рикс. — Что же теперь, по домам расходиться и самим шею под ярмо подставить?

— Почему? — подал плечами Дукариос. — Если мы будем биться, не жалея ни своих домов, ни жизней, то войско ванакса само уйдет отсюда. Такова воля богов.

— Уйдет само? — не поверили всадники. — А зачем бы им уходить, если мы их разбить не сможем? Чудны твои слова, мудрейший.

— Боги говорят, что мне осталось недолго, — Дукариос встал и обвел увешанную золотом знать суровым взглядом. — Они говорят, что мне выпадет тяжелый жребий, тяжелее даже, чем ваш. Они сказали, что вам самим не получить победу, и только моя помощь принесет ее.

— А когда ты нам поможешь? — жадно спросили всадники.

— Только тогда, когда вы сделаете все, что в ваших силах, и не раньше. Боги не помогают тем, кто не помогает себе сам. Когда ваши силы истощатся, они придут на помощь. Когда я умру, моя сила перейдет к моему сыну Бренну, благородные. Знайте об этом.

Дукариос вышел из шатра, и всадники погрузились в глубокое молчание. Они ничего не понимали.

Клеон стоял валу и скалил зубы в недоброй усмешке. Когда он приказал окопать целый город, в войске едва не вспыхнул бунт. Но он сумел уговорить солдат, и теперь они благословляли его имя. Кельты собрали какое-то невероятное по размерам войско. Десятки тысяч человек пришли сюда, пробуя на прочность оборону то в одном месте, то в другом. Если бы не было пушек и ружей, они прорвали бы оборону, в этом даже сомнений не оставалось. Накат на земляные стены шел один за другим, и кое-где рвы уже были заполнены телами доверху. Клеон знал, что пушки есть и у эдуев, а потому все четверо ворот, ведущих из лагеря, защитили зигзагообразным захабом и бастионами.

— Опять на штурм пошли! — Клеон повернул голову, услышав трубы в районе восточной стены.

Там раздались крики и выстрелы, и совсем скоро к нему подскакал гонец, крикнувший прямо с седла.

— Всей силой поперли, господин. Легат пятого подкрепления просит. Вот-вот на вал прорвутся.

— Менипп! — Клеон повернулся к магистру. — Отправь туда три когорты и приготовь к вылазке всю конницу, что есть.

— Но… — растерянно посмотрел на него фессалиец и проглотил слюну. — Есть всю конницу, государь…

Клеон поскакал в сторону места прорыва и поднялся на вал, где закипело нешуточное сражение. Кельты и впрямь собрали все силы в кулак и бьют в одно место, не считаясь с потерями. Все пространство у вала засыпано телами, и солдаты сталкивают пиками озверевших беловолосых здоровяков с длинными мечами. Прямо напротив него стоят конные кельты и прицельно стреляют из ружей, выбивая защитников земляной крепости за другим. Рядом с Клеоном упал солдат. Пуля попала в лицо, превратив его в жуткую кровавую маску. Ванакс поморщился, когда алую кровь плеснуло на сапоги, и спустился вниз. Он уже увидел все, что хотел.

Через четверть часа тысяча гетайров и почти четыре тысячи легкой конницы, набранной из фессалийцев, нумидийцев и кочевников Ливии, выехали из северных ворот лагеря, расстреляли в упор бестолковое охранение кельтов и поскакали в тыл армии, атаковавшей вал. Тяжелая конница шла медленным шагом. Опытнейшие всадники не спешат. Им нельзя утомить коней раньше времени.

Таким дерьмом Дагорикс не чувствовал себя еще никогда, но приказ отца обсуждению не подлежал. Людей беречь, лагерь рода вынести подальше от остальных, и быть готовым ко всяким неожиданностям. В понимании Даго неожиданность — это вылазка конницы, а потому он нашел невысокий холм, собрал телеги в круг, связал колеса цепями и поставил там стражу. На самоубийственные штурмы земляной крепости он своих амбактов не пускал, предпочитая прикрывать других ружейным и пушечным огнем.

— Дрянь дело! — сплюнул он, глядя, как Кабиллос, глава рода Вепря, залез на вал и с ревом размахивал длинным мечом. Огромный, свирепый мужик зарубил троих, прежде чем его ранили пикой в ногу, а потом добили и сбросили вниз, прямо на растущую гору тел.

— Нас так надолго не хватит, — мрачно подумал Даго, зная своих соплеменников не понаслышке. Сегодня кельты и без того проявили чудеса отваги. Раньше они не продержались бы столько и уже давно разбежались бы кто куда.

Странная дрожь охватила его тело, и Даго недоуменно повертел головой по сторонам, но ничего не увидел в дыму выстрелов. Он присел и положил руку на землю. Да, это невозможно спутать ни с чем. В атаку идет тяжелая конница. И идет в тот самый момент, когда все знатные всадники спешились и пытаются штурмовать стену.

— Не умеем мы воевать, — грустно усмехнулся Даго и проорал. — В лагерь все! Отступаем!

Трусливо? Да. Но таков приказ отца, которому было ведомо будущее. Даго, сгорающий от стыда, поскакал в сторону кольца из телег и потащил туда же пушки. Он будет отбиваться там.

— Меня обреют налысо, — шептал он сам себе. — В меня будут плевать даже деревенские пастухи. Меня ославят трусом и не позовут больше ни на один пир. Мои дочери не найдут себе мужей, а сыновья жен. Отец, да за что же ты так поступаешь со мной! Почему не позволил погибнуть славной смертью, как подобает благородному?

Его удивление еще больше усилилось, когда он со своими амбактами въехал в кольцо телег. Дукариос, всегда одетый в белый балахон, с аккуратно расчесанными волосами и бородой, выглядел сегодня нелепо и жутко. На голове его был надет странный убор, увенчанный оленьими рогами, а на шее висело целое ожерелье из дохлых жаб и летучих мышей. В руках великого друида, в стеклянной банке сидел скорпион, который заставил Даго скривиться от отвращения. Он терпеть не мог эту мерзкую тварь.

— Конница пошла? — Дукариос невесело усмехнулся. — Ванакс Клеон поступил так, как поступил когда-то Эней. Великий царь был уже немолод и пошел на помощь брату, в Македонию. Там его окружило огромное войско фракийцев. Видимо, Клеон тоже читал эту книгу. Как тебе мой вид?

— Мерзость, — Даго даже передернуло от отвращения.

— Отлично, — расцвел в улыбке Дукариос, но внезапно побледнел и снова потер грудь.

— Что нам нужно сделать, отец? — спросил Даго.

— Отбить натиск конницы и не дать им расстрелять нас из пушек, — пояснил Дукариос. — А потом я пойду сдаваться.

— А? — раскрыл рот Даго. — Чего?

— Мушкет свой заряжай, — вздохнул великий друид. — Он тебе сейчас понадобится. И не вздумай погибнуть. Тебе еще оставшихся людей за море уводить.

— Объясни, отец, — прямо посмотрел на него Даго. — Зачем ты сказал, что мы должны сделать все возможное, чтобы боги помогли нам? Ведь люди бились до последнего, и из всадников погибла едва ли не половина.

— Туда им и дорога, — хладнокровно ответил Дукариос. — Это они, а не войско ванакса погубили нашу землю. Их спесь, глупость и чванливое высокомерие. Пусть теперь платят за это. Бренн понял это раньше нас всех, и благодаря ему мы спасемся. Все, сын, иди! Тебе пора.

Удар кавалерии Талассии рассеял нестройные ряды кельтов, собравшихся у стены. Немногочисленную конницу растоптали и перестреляли сразу, а потом стальная лавина гетайров ворвалась в тыл пехоты, которая так и не смогла построиться для битвы. Да и некому было ее строить. Рикса, проявившего недюжинную отвагу, сбили с коня в первой же стычке, а потом затоптали тяжелыми копытами. И даже доспехи ему не помогли. В сумятице боя не заметили, как легкая кавалерия начала окружать войско кельтов широким кольцом, и это привело к паническому бегству. Совсем скоро сотни человек набились в лагерь рода Ясеня, ощетинившийся во все стороны жалами копий, стволами ружей и жерлами пушек.

— Ого! — Даго оценил по достоинству конную лаву, что текла в его сторону неумолимой железной волной. — Картечь! А! Нет, далеко еще! Ядра заряжай! Огонь!

Пушки глухо выдохнули, и чугунные шары весом в три мины пробили пять просек в атакующем строю конницы. Ядра сметали и первых.воинов, и тех, кто скакал за ними. Но даже это не могло остановить войско Автократории, охватывающее вагенбург.

— Картечь! — заорал Даго, и через пару минут, когда конница подошла шагов на двести, пушки выплюнули сотни свинцовых шариков. Злая туча, разлетевшаяся широким веером, смела десятки атакующих. Многие из гетайров уцелели, защищенные доспехом, но что за всадник без коня? Кольчужная попона — не препятствие ни для ружей, ни для пушек. Всадники подъехали к самым телегам, но их борта были высотой в три локтя и толщиной в три пальца. Ни арбалетный болт, ни пуля взять их не могли.

Из-за телег полетели гранаты, взрывающиеся тучей липких огненных капель. Завизжали обожженные кони, встающие на дыбы и сбрасывающие всадников на землю. Выстрелы мушкетонов косили фессалийцев, которые не могли пробиться через деревянные стены вагенбурга. Всадники стреляли в ответ, пытаясь попасть в просвет между телег, и вот уже кельты начали нести потери. Гетайры, вооруженные длинными копьями, искали прореху в обороне, выбивая самых неосторожных. Обычные пули не брали их толстых кирас.

Даго, не глядя, протянул руку, и амбакт вложил в нее заряженный мушкет. Теплое дерево приклада ласкало ладонь, и всадник водил по сторонам взглядом, пытаясь через щель между телег найти себе достойную цель.

— Вот ты! — сказал он, увидев гетайра в невероятно роскошных, украшенных чеканкой и позолотой доспехах. Такого красивого шлема, Даго мог бы поклясться, во всей Кельтике не было. А тут любили украшать себя в бою.

Бах!

Оглушительный выстрел смел красавца наземь, а в его кирасе теперь зияла дыра размером с бычий глаз. Грохот упавшего железа не был слышен в громкой суете боя, но что-то в этот самый момент переменилось. Истерзанная конница, которую били в упор из ружей и мушкетонов, потекла назад, чтобы собраться за три сотни шагов, за пределами выстрела.

— Штуцер мне! — сказал Даго, и через несколько ударов сердца уже метился в густую толпу, устанавливая поправку прицела.

— Ну, Тевтат, помоги мне, — пробурчал Дагорикс. — Это тебе жертва.

— Нет! — на его плечо опустилась рука. — Не сейчас.

— Почему? — недовольно спросил Даго. — Почему, отец?

— Пусть выкатят пушки, — пояснил Дукариос. — Они захотят подойти на прямой выстрел. У них не может быть много пороха. И они побоятся промазать. Тогда ты их и достанешь. Бей пушкарей, а не всадников. Они опасней.

— Хм… — задумался Даго. — И то верно.

Дукариос не ошибся. К лагерю на прямую наводку подкатили десяток орудий, около которых уже суетился расчет. Пять-шесть залпов, а потом разбитый вагенбург возьмут штурмом.

— Пушкарей выцеливай! — скомандовал Даго. Отец и тут оказался прав. Солдаты, привычные к своему оружию, малость ошиблись в расстоянии. Нет в армии ванакса штуцеров. Это господская забава, игрушка, от которой немного толку в настоящем бою.

Бах! Бах! Бах! Бах! Бах!..

Захлопали выстрелы, и Даго с удовольствием убедился, что тот, с кого он целил, упал прямо на орудие, как будто хотел его обнять. Солдаты заорали и попадали на землю, а Дукариос сказал.

— Все, теперь иди, пока они не очухались. Скажи, что если сюда придет ванакс Клеон, то мы сдадимся. Я на виду обоих войск встану на колени и поцелую ему руку. Он сможет взять меня в плен и провести в торжественной процессии по улицам Сиракуз. После этого ему вся Кельтика покорится без боя, потому что боги оставили ее народ.

— Я очень надеюсь, отец, — Даго сплюнул тягучую пороховую гарь, — что тебе это нашептали боги, а не даймоны. Выглядит это все как какое-то сумасшествие. Особенно скорпион у тебя на груди. Хорошо, что ты его убил, я всегда ненавидел эту проклятую тварь.

Клеон скакал вдоль восторженно ревущего войска, подняв руку. Он купался в любви солдат. Он наслаждался ненавистью уцелевшей знати, которую изрядно выкосили проклятые эдуи. Даже командующего гетайров, эвпатрида из знатнейшего гербового рода, умудрились застрелить, проделав дыру в кирасе. Такого от кельтов никто не ожидал, и сердце ванакса пело от счастья. Повезло так повезло. Поганый был человечишко, вокруг него много недовольных собиралось.

Просьбу о сдаче принес сам Даго Дукарии, и в тот момент Клеон от радости едва прыгать не начал, как мальчишка. У него же пороха почти нет, а у проклятых эдуев его почему-то полно. Их страшные брахиболы, стреляющие картечью, стоили ему сотен убитых. Какой даймон придумал это оружие?

— Понятно, какой, — губы Клеона искривила злая усмешка, больше похожая на судорогу. — Бренн! Это ты, я точно знаю. Зло во плоти! Ты не скроешься от меня на своем островке. Я тебя и там достану.

Около деревянной крепости, собранной из телег, спокойно стоял какой-то нелепый старик с оленьими рогами на голове. Да, это Дукариос. Даже сомнений никаких нет. Только колдун может нарядиться так по-дурацки. Весь лягушками увешан. К горлу Клеона подкатил комок тошноты.

— Пусть идет сюда, — негромко произнес ванакс, и Менипп склонил голову.

— Надо его обыскать, царственный, — сказал он. — Вдруг у него нож с собой.

— Ты хочешь опозорить меня, магистр? — презрительно выпятил губу Клеон. — Чтобы люди подумали, что я боюсь какого-то сумасшедшего старика? Да ты посмотри на него. Он же еле бредет!

Дукариос и впрямь шел тяжело, почти повисая на своем посохе. У него давило за грудиной и не хватало воздуха до того, что приходилось останавливаться каждые полсотни шагов. Менипп даже покраснел. И впрямь, опасаться такого — немыслимое унижение для царя-воина. Наконец, старик подошел и посмотрел прямо в глаза ванакса, почти не моргая, словно хотел запомнить его навсегда.

— На колени, варвар, — приказал Клеон. — Ты ведь за этим сюда пришел.

— Я такой же потомок Энея, как и ты, — усмехнулся Дукариос. — Я смотрю, измельчали наследники великого воина. Он охотился на львов с копьем, а вы охотитесь с сетями на зайцев.

— Тебя нужно высечь, старик? — едва сдерживаясь, спросил Клеон. — Ты молил о милости, и пока я готов вам ее дать. Я не стану убивать этих людей. Пусть поклянутся в верности или проваливают с моей земли. Эдуйя отныне и навсегда провинция Вечной Автократории.

— Конечно, государь, — ответил друид. — Как прикажете.

Дукариос, кряхтя, опустился на колени, отчего висящая на его шее связка мерзкой дохлятины заколыхалась, словно живая. Клеон протянул ладонь, которую старик почтительно поднес к губам. Войско Талассии заорало в восторге, и этот крик заглушил вопль ванакса, ладонь которого вдруг пронзила жгучая боль. Клеон непонимающе посмотрел на ранку, из которой выступила капелька крови, а потом перевел взгляд на колдуна, который держал в руке мертвого скорпиона1. Старик улыбнулся торжествующе, а потом вогнал жало в бедро ванакса. Он сделал это ровно за миг до того, как меч стражника разрубил его почти пополам.

1 Androctonus australis — пустынный скорпион из Северной Африки. Крайне ядовит. Нервные узлы у скорпионов автономны. Даже после смерти при механическом раздражении (например, если наступить на него или взять в руки) может произойти рефлекторное сокращение мышц хвоста и прокол кожи. Токсин не разрушается сразу после гибели животного, и в ядовитой железе еще несколько часов может сохраняться достаточное его количество. Таким образом, у этого вида скорпиона железа выбрасывает яд даже после смерти.

Глава 17

Наглость — второе счастье, и это именно то, чего мне всегда не хватало. Кем нужно быть, чтобы погнаться за моим купцом, угрожать оружием, а потом заявиться как ни в чем не бывало и потребовать вернуть захваченные корабли. Венеты именно таковы. Они просто живое воплощение пословицы про одну живительную субстанцию и божью росу. Они сидят за моим столом, пьют мое вино, едят мое мясо и обвиняют меня же в неспровоцированной агрессии. Я всегда хотел так научиться.

— Ты, Бренн Дукарии, корабли нам верни, — сказали послы. — Не то хуже будет.

— А что будет? — вежливо поинтересовался я.

— А то мы будем на твои корабли нападать, — выложили они свой главный козырь.

— Так вы и так на них нападаете, — удивился я.

— А так еще больше нападать будем, — уверили они меня. — И сюда с войском наведаемся.

— Так ты мне войну объявить хочешь? — прищурился я. — Тебе совет всадников такую силу дал, почтенный… как там тебя… Забыл.

— Атепо меня зовут, — побагровел гость. — Нет, не могу я тебе войну объявить. Это только большой совет может сделать.

— Тогда зачем говоришь необдуманные слова? — задал я ему вопрос. — У тебя вроде борода растет, а ведешь себя, как неразумный юноша. Чьи это были корабли?

— Это корабли Веркунда, властителя города Дариорито, — гордо подбоченился посол. Его взгляд означал: ну что, мальчик, уже наложил в штаны от страха?

— Властитель разрешал тебе объявлять мне войну от лица своего рода? — спросил я снова, и послы растерялись. — Все понятно. Вы приехали мне угрожать, но воевать не готовы. Тогда вот вам мои слова, почтенные. Если любой из вас нападет на мои корабли, или на корабли, идущие в мои гавани, то я расценю это как объявление войны. Я не стану разбираться, кто из народа венетов напал. Любое ваше селение и любой корабль станут для меня законной добычей.

— Ты пожалеешь об этом! — послы встали и вышли, не прощаясь.

Умею я все-таки заводить друзей. Как, однако, вовремя я затеял переоборудование трехмачтовых эмпорионов в боевые шлюпы. Литейщики у меня имеются, меди и олова полно, свинца и чугуна тоже хватает. Так за чем же дело стало? Восьмипушечный шлюп в здешних водах — это практически авианосец. А если из захваченных одномачтовых судов я сделаю боты, что такой флот будет и вовсе непобедим. По крайней мере, я на это очень надеюсь, потому что у народа венетов больше двухсот кораблей1. Страшная, почти необоримая сила.

— Думаешь, они теперь придут к нам? — в глазах Эпоны появилась тоска и страх.

— Думаю, да, — ответил я. — Надо успеть раньше. Скажи страже, пусть позовут Акко. Я в порту буду.

Я вышел на улицу и вскочил на коня. Вот ведь странность. Каэр Эксе еще недавно был самым обычным захолустьем бескрайней Кельтики, а теперь этот городишко напоминает пчелиный улей. Каждый день в гавань входит корабль то с материка, то из Ирландии, то с запада Альбиона, а то и из земель германцев. Из Автократории корабли приходят не так часто, и все больше караванами. Скверный нрав прибрежных племен общеизвестен. Представители одного из них только что пытались рамсить в моем собственном доме.

В порту выросли склады, и мимо меня едет ослик, нагруженный кипой шерсти высотой в телеграфный столб. Как он умудрился удержать равновесие, для меня так и осталось загадкой. Сейнер выгружает пойманную рыбу, которую разделывают в сотне шагов от городской стены. Потроха уже вовсю гниют, заливая окрестности густой вонью, но беспокоит это почему-то только меня. Надо пресечь, а то уже по ночам лисы из окрестных рощ прибегают полакомиться, а вороны и вовсе лакомятся средь бела дня. Огромные стаи их вьются над городом, придавая ему колдовской ореол. Тут с логическим мышлением туго, а с магическим, наоборот, все очень хорошо. Бренн, значит Ворон. Это мое имя. А потому огромное количество этой птицы, питающееся на здешней помойке, почему-то считается моей личной заслугой. Вороны прилетели к Ворону. Колдовская птица к колдуну-друиду. Такой вот вывих сознания, заставляющий многих напрочь игнорировать очевидное. Эти птицы прилетают не ко мне, а поклевать теплых потрохов. Я поморщился от потрясающего амбре и поехал к причалу.

В борту купеческого корабля столяр проделывал аккуратное отверстие, которому суждено стать орудийным портом. Смуглый, невысокий мужичок, совершенно чужеродный среди рыжеволосых, громогласных кельтов, стоял на коленях и аккуратно высверливал отверстие ручной дрелью. После этого он вставлял туда струну, натянутую на лучок, и делал пропил в крепком дереве. На окруживших его матросов и прочих любопытных мастер ни малейшего внимания не обращал, из чего я сделал вывод, что первичная притирка культур произошла. Талассийцы уже не боятся местных, а ведь поначалу такой мастер, встретив на пути кельта, мог в испуге отпрыгнуть в сторону, прижаться к стене и ждать, пока тот не скроется из глаз. Все-таки репутация — это страшная сила.

— Звал, игемон? — Акко встал рядом, вместе со мной разглядывая корабль, идущий к причалу. Из цивилизованных земель приплыло судно, довольно большое, и на одномачтовые лохани кельтов совсем не похожее.

— Звал, — сказал я. — Попрошу тебя с посольством к венетам съездить.

— Съезжу, — равнодушно кивнул Акко. — Что сделать нужно?

— Мир нужен, — ответил я. — У них на востоке ванакс наступает. Не думаю, что они захотят на два фронта воевать.

— До их земель далеко, — заметил Акко. — От границ Эдуйи месяц пути.

— И все же надо попробовать, — сказал я. — На нас напали, мы в своем праве были. Корабли этого олуха — наша законная добыча.

— Посмотри, — ткнул рукой Акко. — Что это за корабль, как думаешь? Какие-то странные люди спускаются. Ты гляди! Песок целуют! Они что, головой тронулись?

— Если это то, что я думаю, то нам срочно понадобятся новые земли. Кажется, кое-кто перестарался…

Я ошеломленно разглядывал толпу каких-то небогато одетых личностей с фанатично горящими глазами. Предчувствие меня не обмануло. Эти люди оказались самыми что ни на есть сектантами, поклонниками какого-то своего способа почитать Сераписа. Они, услышав, что благодать Энеева обретена неким кельтом по имени Бренн, продали все, что у них было, сели в Неаполе на корабль, груженный оливковым маслом, и приплыли сюда, мужественно превозмогая тяготы пути. На лицах этих прекрасных людей было написано неописуемое счастье, похожее на то, что посещало советского человека после переезда из заводского общежития в отдельную квартиру. Видимо, легенда про сияющий град на холме захватила умы людей, и кое-кто из них решился покинуть опостылевшую реальность. Самое поганое, что для этих пилигримов все уже случилось. Они достигли своей Земли Обетованной, а дальше это моя проблема.

— Кто вы такие? — спросил я, когда три десятка человек робко обступили меня и начали жадно поедать глазами.

— Мы просто люди, господин, — вперед вышел пожилой мужик с обожженным солнцем лицом и крепкими, мозолистыми руками. — До нас донеслась весть, что есть земля благословенная, осененная благодатью бога. И мы просим разрешения поселиться здесь. А еще мы просим разрешения вести особые богослужения. Мы не приемлем продажных жрецов Талассии. Они истинное зло во плоти.

— Чем вы зарабатываете на жизнь? — спросил я их.

— Мы рыбаки, господин, — ответили они. — Мы трудились в артелях, принадлежащих нашей ванассе.

— Хлое? — поднял я бровь.

— Эрано, — покачали они головами. — Ванасса Хлоя, хоть и была грешницей, но приняла мученическую смерть. Серапис будет милостив к ней на последнем суде. Бог простит ее за то, что перед смертью она открыла правду о тебе.

И что же теперь с ними делать? — задумался я. — Обратно не отправишь, у них билет в один конец. Помрут прямо здесь, в порту, вместе с детьми.

— Почему оружия ни у кого нет? — спросил я.

— Мы не приемлем насилие, господин, — ответили они. — Мы трудолюбивые люди и верим, что бог защитит нас.

— Ясно, — вздохнул я. — Баптисты здешние. Ладно! Подойдете к благородному Корису. Он градоначальник Каэр Эксе. Он покажет, где можно поселиться. Работу тоже получите у него. Это вам на первое время.

И я высыпал из кошеля горсть блестящих драхм, украшенных собственной физиономией. С одной стороны изображен я, а с другой — раскидистый ясень, символ моего рода. Такой теперь у этой страны герб.

А ведь у меня проблема, — отчетливо понял я. — Как ни гони от себя эту работу, прикрываясь вечной войной, а деваться некуда. Нужно создавать кодекс, по которому будет жить моя разношерстная держава. Иначе ее просто разорвет на куски. Я уже сейчас не могу подогнать всех под одну гребенку. Кельты с материка не примут обычаев кантиев, а талассийцы никогда не станут кельтами. А уж про этих бедолаг и говорить нечего. И ведь это только начало. Как? Как мне создать такое общество, чтобы каждый мог жить так, как просит его душа? Я пока что этого не знаю. Альбион — не Америка, он слишком мал для беспредельной, ничем не ограниченной свободы.

Менипп смотрел на своего государя и потирал в задумчивости затылок. Ливийский скорпион — опаснейшая тварь, но ванакс молод и силен. Он мечется в горячке и бредит, но состояние его не внушает серьезных опасений. Легионный лекарь сказал, что он вполне может выкарабкаться, и что шансы на это весьма велики. Совсем еще юное лицо, на котором только начали пробиваться молодые усишки, исхудало донельзя. Щеки ввалились, под глазами залегли синие круги, а лоб покрылся мельчайшими капельками пота. Тем не менее, грудь ванакса поднималась в ровном дыхании, и порой он открывал глаза и несколько секунд смотрел вполне осмысленно, пока снова не проваливался в забытье. Магистр, выходя из царского шатра, наказал лекарю.

— Глаз с государя не спускай!

Тот равнодушно кивнул и начал поить ванакса через тряпицу, смоченную водой. Вояка, лезущий давать советы врачу, что может быть хуже! Только врач, дающий советы воякам.

Менипп взглянул на холм, опоясанный кольцом телег, и сплюнул в досаде. Давно бы уже разбили укрепления варваров из пушек, но у них тоже есть пушки, и они стоят выше. Стрелять приходилось издалека, отчего точность оставляла желать лучшего. Пороха совсем мало, а подойти на прямую наводку никак не получалось, кельты выбивали расчеты из штуцеров или разносили ядрами. Несколько атак пехоты не привели ни к чему. Их расстреливали на подходе, отчего окрестности холма теперь усеяны мертвыми телами, причем, преимущественно это были тела аллоброгов. Бросать в самоубийственные атаки своих солдат Мениппу было откровенно жаль. А кельтов не жаль ничуть, потому что бывший всадник-фессалиец здешнюю знать в медный халк не ставил.

Ночь надвигалась неумолимо, трибуны выставили посты вокруг непокорной деревянной крепости, и понемногу лагерь погрузился в чуткий, тревожный сон. Менипп набросил грубый серый плащ и пошел к обозу, в котором за армией шел неприметный купец, соблазнивший его в свое время неслыханным по щедрости предложением. Точнее, не только он. Их тогда трое было. Сытые, наглые, с гильдейскими цепями на шеях. И у них на руках была пачка документов, из которых следовало, что он, магистр Менипп, воровал на армейских поставках. И что хуже всего, продавал на сторону порох. Если простое воровство ему бы еще сошло с рук, то за порох ванакс на кол посадил бы. В общем, ему пришлось разговаривать с этими людьми и выслушать их предложение. Он думал об этом не одну неделю. С одной стороны, нечего бога гневить, он и так на самое небо взлетел, а с другой… А ну как выйдет из милости у скорого на расправу юнца? Вдруг не почует, где нужно смолчать и где удержаться от воровства… Опасно, очень опасно. Но тут удача сама в руки идет, и Менипп бестрепетно откинул полог знакомого фургона, набитого всякой всячиной.

— Поболтать нужно, — сказал он вместо приветствия, и купец, не говоря ни слова, вышел вслед за ним.

— Я слушаю тебя, сиятельный магистр, — спокойно произнес купец, который в этот момент ни видом, ни ухватками, ни уверенностью во взгляде не напоминал ту мелкую шушеру, что тащилась обычно за наступающим войском. Этот человек явно богат, только притворяется нищим босяком, рискующим головой за горсть мелкого серебра.

— Он между жизнью и смертью, и лекари говорят, что поправится, — воровато оглянувшись, шепнул Менипп. — Но все можно сделать, если действовать немедленно.

— Так действуй, — сказал купец. — И ты получишь желаемое.

— Я хочу получить это сейчас, — Менипп встряхнул купца за грудки. — Как только он умрет, тут же начнут делить власть. Без этого свитка меня могут отодвинуть в сторону. В коннице полно гербовых эвпатридов, потомков Энея. Я могу опереться только на своих легатов. Если они будут за меня, то знать заткнется и не посмеет даже рот раскрыть. Ванакс Клеон хорошо научил нас, как нужно покупать солдат.

— Сначала дело, потом награда, — холодно ответил купец.

— Ты дурак, — усмехнулся Менипп. — Если он выживет, эта бумага станет моим смертным приговором. Это же измена. Я не стану тебя обманывать, мне это невыгодно.

— Хорошо, — сказал купец. — Я впишу твое имя. У меня случайно осталось немного пурпурных чернил. Это была шутка, сиятельный Менипп. И ты должен подписать еще один документ, но уже как хентанна.

— Что еще за документ? — подозрительно уставился на него фессалиец.

— Ничего особенного, — широко улыбнулся купец. — Его уже подписала и вдовствующая царица, и твоя будущая жена. Расширение синклита, немного про налоги и прочие мелочи. Без этого сделки не будет.

— Ладно, давай! — Менипп поморщился, но увидев исписанный золотыми буквами пергамент, присвистнул. — Однако!

— Ты, сиятельный, станешь велик, как Эней, — совершенно серьезно произнес купец, когда фессалиец, пыхтя и потея, вывел на пергаменте свое имя. — Ты только что новую жизнь Талассии подарил.

— Брачный договор тащи, — пробурчал Менипп, который впился в текст, старательно шевеля губами. — Плевать я хотел на эту новую жизнь. Я и половины не понял из того, что там написано. Буквы мелкие все, да и темно тут.

— Получи! — через несколько минут купец передал Мениппу свиток, обвитый алым шнуром с золотой печатью. — Делай, что должен, сиятельный, и возвращайся в Сиракузы. Поверь, там тебе предстоит драка куда серьезней, чем здесь. Но во дворце с тобой рядом встанут очень серьезные силы. В своей борьбе ты будешь не один.

— Почему? — пристально посмотрел на него Менипп. — Зачем вам все это?

— Власть, сиятельный, — без тени улыбки ответил купец. — Времена меняются, и совсем скоро ты увидишь такое, чего не случалось никогда. В далеком Византии уже сделали тележку, которую толкает сила пара. Ты думаешь, это игрушка? Вовсе нет. Глупцы, которые проводили маскарады на дворцовом острове, не поняли того, что уже давно поняли купцы Рапаниды. Время эвпатридов, владельцев гигантских имений, безвозвратно прошло. Они неизбежно проиграют тем, у кого есть большие мануфактуры и меняльные конторы. Сколько нужно времени, чтобы поставить угольную печь и котел для воды на корабль? Лет десять-двадцать. И поверь, тогда все наши галеры перетопят в первом же бою. Автократория падет, но ты еще можешь спасти ее.

— Но нам нужно раздавить кельтов, — непонимающе посмотрел на него Менипп.

— Плевать на кельтов, — отмахнулся купец. — Если хочешь, оставь тут легионы, а сам иди в Сиракузы. Пусть твои солдаты наберут здесь рабов побольше и гонят их в Массилию. Их погрузят на корабли Американской сахарной компании и увезут в Карфаген, на Кубу и Ямайку. Это хоть немного окупит этот поход. Если ты застрянешь здесь, то власти тебе не видать. Ее возьмут другие люди. И даже брак с царевной тебе не поможет. В лучшем случае тебе дадут герб и отправят в поместье доживать свой век. В худшем — тебя просто казнят под надуманным предлогом. Не теряй времени на Кельтику. Поверь, скоро тебе будет не до нее.

Менипп, голова которого гудела от сумбурных мыслей, стремительно шел к шатру ванакса. Он небрежно кивнул страже и сделал шаг в полутьму, стараясь не шуметь. Тут все, как всегда. Ванакс спит, а его грудь поднимается в едва видном, ровном дыхании. На его лбу по-прежнему капли пота, но состояние явно улучшилось. Дежурный лекарь сидит рядом, смежив усталые глаза. Под утро всегда так, особенно когда опасаться нечего. Менипп вздохнул, выдохнул, а потом схватил ничего не понимающего щуплого мужика, потащил его к выходу и вытолкнул из шатра.

— Проспал ванакса, сволочь! Он же не дышит!

Менипп вытащил меч и ударил лекаря с оттяжкой, разрубив ему ключицу. Тот захрипел и повалился наземь, тщетно пытаясь зажать рану, из которой хлестала кровь.

— Ты! — магистр ткнул в одного из стражников. — Тащи сюда старшего лекаря! Быстро! А ты! — ткнул он во второго. — Всех легатов и трибунов зови! Живо!

Менипп вернулся в шатер, где увидел, как ванакс Клеон, который уже открыл глаза, делает слабую попытку приподняться на постели. Магистр выдернул из рукава тонкий, словно спица, стилет, придавил голову Клеона к подушке и вогнал оружие прямо в его ноздрю. Раздался противный хруст кости, повелитель мира дернулся и затих. Менипп тщательно промокнул выступившую каплю крови, спрятал оружие и сел в кресло у кровати. Дело сделано.

1 Флот венетов проиграл либурнам под командованием Цезаря. Римляне дождались штиля, подошли на веслах и серпами на длинных шестах изрезали паруса венетов. Потеряв флот, это племя восстановить свое могущество уже не смогло.

Глава 18

— Убей меня гром! Они что, уходят?

Дагорикс смотрел на лагерь врага, где шла деловитая суета, и не верил своим глазам. Никто больше не выкатывал пушки, никто не гнал на убой аллоброгов, тела которых устилали подножие холма. Даже заставы вокруг него сняли, как будто всем внезапно стало наплевать на непокорных кельтов.

— Чудо это! Покойный Дукариос чудо явил! — раздался полный убеждения голос.

Это позади Даго встал Нертомарос, тяжело опирающийся на копье, как на костыль. Его голова перевязана окровавленной тряпицей, а рыжие волосы всклокочены, словно воронье гнездо. Пара ядер очень удачно влетела в лагерь эдуев, убив немало народу. Впрочем, мудрено было кого-то не убить. Лагерь набит людьми так, что в нем даже прилечь негде, а мертвые тела пришлось ночью выносить и закапывать за кольцом телег.

— Будем догонять? — усмехнулся Нертомарос. — Или продолжим жрать убитых лошадей и быков и будем ждать, когда они сами уйдут?

— Будем ждать, когда сами уйдут, — ответил Даго. — Моих коней амбакты угнали. Они в часе пути отсюда.

— Почему остался? — спросил Нерт. — Ты ведь мог верхом уйти. Так многие всадники сделали.

— Пеших воинов бросить предлагаешь? — непонимающе посмотрел на него Даго. — Их бы перебили тут же. А пушки? А припасы? А порох? С чем мне воевать после этого?

— А ты еще думаешь воевать? — усмехнулся Нертомарос, на бледном лице которого крупными золотистыми пятнами проступили веснушки.

— А ты думаешь, к нам соседи не наведаются? — вопросом на вопрос ответил Даго. — Белги за Секваной спят и видят, как бы к нам на огонек заглянуть. Да и кроме белгов желающих хватает.

— Они на запад идут? — изумленный Нертомарос ткнул рукой в сторону лагеря, откуда уже вышли первые части. — Почему?

— Через земли битуригов решили вернуться, — понимающе усмехнулся Даго. — Видно, жратва к концу подходит. У битуригов пушек и ружей нет. Войско ванакса через Лигер переправится легко. Если ванакс жив, конечно. Отец его скорпионьим жалом ударил.

— Может, помер Клеон? — с нешуточной надеждой в голосе произнес Нертомарос. — Вот хорошо было бы.

— На время хорошо будет, — сплюнул Даго. — А потом конец нам. Ты как хочешь, а я земли рода под руку брата отдам. Я волей по горло нахлебался. Не синклит у нас, а стадо бестолковое. Нас теперь без Бренна даже курица заклюет.

— Он к нам на помощь не пришел, — насупился Нерт. — Почему? Он же не трус.

— Отец так приказал, — отрезал Даго. — Ему многое ведомо было, ты же сам видишь. Он знал, что нам зад надерут. Альбион — наша последняя надежда. Если совсем туго будет, там новую жизнь начнем.

— У Акко отец и братья погибли, — задумался Нертомарос. — И многие рода всадников до последнего человека истреблены. Что теперь с их землей делать? Свара сейчас между уцелевшими начнется.

— Ну а я что тебе сказал? — невесело усмехнулся Даго. — Если едины не станем, то конец придет народу эдуев. Сначала между собой передеремся, а потом или соседи нас добьют, или ванакс с войском вернется. Потому что мы сами себе худшие враги, парень. Бренн давно это понял, вот и ушел за море. Не хотел дурней уговаривать.

— Может, соберем охочих людей и к аллоброгам сходим? — с надеждой посмотрел Нертомарос. — Мы их много побили, надо под корень извести злое семя. Пусть в горах своих сидят, а вдоль Роны огнем и мечом пройдем.

— А и сходим, — ответил Даго. — Недавно купцы от венетов приходили. Говорят, сейчас рабы за море требуются. Много. Надо потерянное возвращать, брат. Пусть аллоброги за эту войну платят. Горе побежденным!

— Ты тоже эту книгу читал? — невероятно удивился Нертомарос. — Мне эти поучения Энея столько лет в кошмарах снились! Пропади они…

Эрано придирчиво осматривала себя в зеркало, понемногу наливаясь глухой тоской. Морщинка! Как ни ухаживала она за кожей, какие бы притирания ни использовала, платя за них немыслимые деньги, а безупречно гладкий лоб прочертила едва заметная продольная складочка, которая грозила через какое-то время превратить ее в старуху. Эрано отложила зеркало в сторону и бросилась на кровать, бессильно прикусив губу. Сердце который день давило в скверном предчувствии, и она не понимала почему. Вроде бы все идет как всегда. Сначала был ритуал утреннего одевания, когда вся знать собиралась у дверей спальни, покорно ожидая ее появления. Потом подали завтрак, ничего особенного… Потом пришли надоедливые сестры Великой Матери, которые хотели обсудить с ней порядок будущего праздничного шествия. Потом ей принесли внучку, а потом… Стоп! Знать! Почему-то сегодня было вдвое меньше народу, чем обычно. И вчера тоже. И позавчера. Да что происходит? Осень на дворе. Неужели на охоту поехали? Точно нет. Она бы знала.

— Тут что-то не то! — в голову ванассы плеснуло горячей кровью, застучали тревожные барабаны, заалели щеки, как и всегда, когда она чуяла опасность. — Кто-то что-то знает, и этот кто-то не я.

— Госпожа! Госпожа! — в ее покои забежала раскрасневшаяся служанка Лита, сияющая как новенькая драхма. — Корабли с солдатами в порт зашли. Стража говорит, на них победные флаги.

— Слава богам! — с облегчением выдохнула Эрано. — Клеон вернулся. Если и случилось что, то теперь бояться нечего. Он разберется с обнаглевшей знатью. Лита, одеваться! И новые румяна подай. Я должна сегодня выглядеть на двадцать.

Эрано собралась невероятно быстро. И часа не прошло, как она сверкала драгоценностями, а все досадные изъяны внешности были тщательно замазаны, превратив ее лицо в прекрасную маску. Когда в ее покои вошел начальник стражи Тойо, она уже была готова. Только вот он без стука вошел.

— За мной иди, — приказал критянин, который еще вчера пресмыкался перед ней, мечтая попасть в ее постель. А сегодня она видит в его глазах усмешку и высокомерное презрение.

— Ты спятил, обнаглевший мужлан? — ей как будто послышалось. — На кол захотел?

— Пошли добром, не то за волосы поволоку, — спокойно сказал Тойо. — Твой сын погиб, женщина. Ты теперь никто. Тебя хентанна видеть хочет.

— Как это погиб? Кто такой хентанна? — побледнела Эрано. От этих слов повеяло такой седой древностью, что она даже растерялась. — Я ничего не понимаю.

— Пойдем, тебе все объяснят, — поманил ее Тойо. — Не заставляй цариц Феофано и Беренику ждать.

— Феофано? — ванасса остолбенела. — Но она же…

— Да здесь она, здесь, — нетерпеливо ответил Тойо. — И дочери ее тоже здесь. Я и сам удивился, как это они так ловко все обтяпали. Думал, это они убили ванакса нашего Клеона. Ан нет, парни из Третьего божатся, что его кельтский колдун проклятием прикончил. Иди давай!

И он грубо толкнул Эрано к выходу, не обращая внимание на испуганные крики служанок, стоявших тут же с бледными как мел лицами. Ванасса гордо выпрямила спину и пошла, окруженная стражей. Они шагали по бесконечным коридорам, выложенным затейливой мозаикой, и придворные, что попадались ей навстречу, смотрели на унижение еще недавно всесильной женщины с неприкрытым торжеством. Это те самые люди, что еще сегодня приветствовали ее после утреннего одевания. До чего же мерзкий народ собрался во дворце, — подумала вдруг она. В этот момент Эрано почему-то вспомнила чету кельтов, живших в ее доме. Особенно девчонку, которая по сравнению со всей этой мразью казалась ей теперь чище, чем свежевыпавший снег. Она услышала про смерть Клеона, но осознать этой новости еще не успела. Она не принимала ее. Это было просто невозможно.

— Быстро же ты забыл милости моего сына, — гадливо посмотрела она на Тойо.

— Жить всякому охота, — философски ответил Тойо. — Зачем умирать за того, кто уже умер? Он ведь умер. А я жить хочу. Нам с парнями за тебя, баба, подыхать никакого резону нет. Сказали привести, я приведу, прикажут удавить по-тихому, удавлю.

— Они не посмеют! — Эрано так удивилась, что вместо гнева почувствовала только брезгливое недоумение.

— Иди давай! — Тойо грубо втолкнул ее в зал заседаний Синклита. Она и не поняла вначале, куда ее ведут.

В зале было довольно пусто. Вместо эвпатридов здесь сидят какие-то купцы, а напротив них, заняв резные кресла…

— Мепипп! — ахнула Эрано, прикрыв в ужасе рот. — Так это ты моего сына убил!

Только сейчас правда упала на нее каменной плитой, раздавив в одно мгновение. Торжествующая улыбка Феофано, которая ненавидела любовницу своего мужа всем сердцем брошенной женщины, все сказала без слов. Эрано завыла, как раненая волчица, а по ее лицу потекли потоки слез, превращая прекрасную маску в маску уродливую и жуткую.

Стоунхендж. Эта каменная хреновина стояла в землях белгов с незапамятных времен и пользовалась на редкость дурной славой. Местные его боялись и обходили стороной, и лишь друиды порой приносили жертвы в его каменном кольце или хоронили там кого-нибудь из своей братии. Про использование Стоунхенджа в качестве обсерватории никто из белгов даже слыхом не слыхал. Им это было без надобности. У кельтов всего четыре праздника в году, один из которых с веками превратился в Хеллоуин, а второй — в Вальпургиеву ночь. Ну так себе у нас традиции.

— Да куда же тебя приспособить, — чесал я голову. — Может, достроить, поставить крышу и сделать святилище? Хм… Ладно, потом решу. Поехали!

Моя кавалькада двинулась на восток, туда, где на месте будущего Лондона — я, кстати, не хочу его так называть — меня ждет вождь катувеллаунов для серьезного разговора. Лезть на его берег я не хочу, во избежание засады, но он согласился прибыть на мою территорию. Видимо, он уже оценил тектонические перемены, произошедшие на острове, и решил договориться по-хорошему. Удивительное здравомыслие для кельта.

Впрочем, катувеллауны — племя развитое, со своей торговлей и монетой. Они одной ногой уже в феодализме, наступление которого я пытаюсь всеми силами избежать. Это заманчиво легкий, почти безболезненный путь. И он ложится на обычаи кельтов как родной. Только вот есть одна проблема, которая все меняет. Имея в соседях Талассию, которая вот-вот пройдет свою Славную революцию, феодальная вольница закончится так быстро, что даже не успеет начаться. Альбион и Кельтику просто прихлопнут как муху. Несколько десятилетий, и все. Я еще молод, а потому успею застать конец всего, что делал. Так что феодализм не пройдет. Сейчас этот путь ведет в пропасть.

Поразительно устойчивая система, заложенная Энеем, оказалась способна к трансформации через кровь. Эта держава изначально была спроектирована так, чтобы разные ее концы не смогли существовать друг без друга, и именно в этом ее сила. Четвертое Сияние Маат — это просто толчок для разрешения накопившихся противоречий. Благословение Энея стало символом перемен в обществе, которые зрели уже давно. Производительные силы переросли производственные отношения, а это почти всегда заканчивается одинаково: плаха, гильотина или подвал Ипатьевского дома. Кровавый Молох капитализма требует жертвоприношений, но этот бог разборчив. Его не устроит баран, бык или даже раб. Подобающая его величию жертва непременно должна носить царский венец. Лишь тогда Молох дозволяет скрипучему колесу истории сделать еще один оборот.

Что это значит для нас? Да ничего хорошего. Законы экономики неумолимы. Как только молодой капитал как следует окрепнет, он начнет искать новые рынки. Он будет расширяться бесконечно, порабощая все новые страны и народы, причем не обязательно военным путем. Ибо, как сказал Карл Маркс, капитал — это самовозрастающая стоимость. Капитал должен расти бесконечно, иначе наступает кризис перепроизводства. У меня есть только один выход — создать мощный противовес Талассии, причем за счет самой Талассии. Своих ресурсов на такой проект у меня просто нет. Что я могу предложить взамен? Свободу и безопасность. А еще я в предельно сжатые сроки должен забрать море. Вот такое вот громадье планов. Но пока вместо спуска на воду линкоров, бороздящих океанские просторы, меня ожидает недостроенный Стоунхендж и пьянка с очередным риксом. А вот, кстати, и он. Я вижу большой шатер и окружившие его шатры поменьше. Вождь катувеллаунов уже тут.

— Благородный Сеговакс! — раскинул я руки.

Рикс катувеллаунов скроил подобающее выражение лица и обнял меня в ответ. Он немолод, но крепок как дуб. Тут почти все риксы такие, подобные дубу во всех отношениях, включая мыслительный процесс. Впрочем, этот немного иной. Глубоко посаженные глаза светятся насмешливым умом, любопытством и хорошо скрытой опаской. И он явно удивлен. Он знал, что я молод, но не подозревал, что настолько.

— Ты собирался идти на меня войной, но не пошел, — сказал он, когда положенного барашка мы съеден и запили неплохим вином, а виды на урожай и здоровье наших коров обсудили самым подробным и обстоятельным образом. Он не стал мучить меня элем, хотя катувеллауны ярые патриоты. Ячменный колос даже выбит у них на монетах.

— Добыча и без того была велика, благородный рикс, — пожал я плечами. — Я решил не баловать своих людей сверх меры. Ведь тогда они будут каждый год ждать такую же добычу. А где ее брать? Ну вас ограбим, потом триновантов и иценов. А потом придется лазать по горам силуров, ордовиков и каледонов. А у меня никакого интереса к этому нет.

— Вот, значит, как, — нахмурился рикс. — У тебя и сомнений нет в том, что ты нас ограбишь. Почему?

— Я сильнее, Сеговакс, и этого не изменить, — ответил я. — Ваша очередь настанет в следующем году. Или в этом, если вы надумаете первыми перейти Тамесу.

— И тогда ты истребишь знать и заберешь себе весь наш скот и земли, — он не спрашивал, он утверждал.

— Истреблю и заберу, — кивнул я. — Споры хвастливых дураков надоели мне еще в Эдуйе. Они уже привели к нам беду. Армия ванакса сейчас на землях Кельтики. Если бы мы были едины, никто не смог бы сломить нас.

— Давно ты был дома? — пристально посмотрел на меня Сеговакс.

— Да пару недель назад, — я ответил ему удивленным взглядом.

— Тогда ты еще не знаешь, — усмехнулся он. — Ванакс Клеон умер. Твой отец поразил его проклятием и сам погиб. И он же прилюдно сказал, что его сила после смерти перейдет к тебе. Он знал, что умрет.

— Отец погиб? — вскинулся я. — Откуда ты знаешь?

— Людишки кое-какие приплыли из-за Пролива, — ответил он. — Я приютил их. У нас давние торговые дела с паризиями и лемовиками, а их земли сейчас опустошают легионы Талассии. Твой брат угнал людей и скот на Альбион, а вот остальным сейчас плохо приходится. Люди говорят, солдаты гонят рабов тысячами.

— Даго жив? — спросил я.

— Был жив, — раздался ответ.

— Хорошо, — кивнул я. — Благодарю за вести, хоть и не все они добрые. Теперь переходи к главному, Сеговакс. Ты хотел меня видеть. Зачем?

— Я хочу избежать войны, — прямо ответил он. — Но я не хочу сдаваться. Так я потеряю власть быстрее, чем вернусь домой. Трусости мне не простят. А если я дам дань без войны, мне не простят тем более. Это позор.

— Выбор невелик, — задумался я. — Позор или смерть.

— Поэтому я здесь, — усмехнулся он. — Думаю, ты найдешь выход, Бренн. Люди говорят, ты довольно умен и не кровожаден. Тебе претит лишняя кровь. Вон, даже друидов в твоих землях топят, а не режут.

— Союз, — сказал я наконец. — Я предлагаю союз. Он не будет равноправным, но для вас он станет выгодным. Я правлю южными землями как посланник Единого бога, принявший силу великого Дукариоса. Я толкую его волю, и я даю закон, по которому мы будем жить. Те, кто не примут его, исчезнут, как дым. Они станут рабами или умрут. Пусть ванакс Клеон погиб, но на его место встанет другой, и поверь, он будет делать то же самое. У нас выбор невелик. Либо Кельтика сплотится, либо она погибнет. Такова воля Единого.

— Я не смогу платить дань, — испытующе посмотрел на меня Сеговакс.

— Ты можешь жертвовать на храм, — ответил я. — Каменное кольцо в землях белгов. Я хочу его достроить. Знаешь такое место?

— Знаю, — кивнул Сеговакс. — Это приемлемо. Подношение богу не является зазорным. Скажем, двадцать коров.

— Удвой это количество, — протянул я руку, — и мы договорились. Сорок коров в год с земель катувеллаунов и равная доля в добыче с остальными племенами. Мои люди получают двойную долю, но у них есть ружья и пушки.

— Договорились, — протянул он руку. — Пойдем на триновантов и иценов?

— Если они не успеют договориться раньше, — усмехнулся я.

— Игемон! — запыхавшийся гонец засунул голову в шатер. — Купцы с того берега приплыли. Говорят, венеты на нас собрались идти.

— Сколько кораблей? — спросил я, проклиная это наивное дитя природы и тех олухов, которые, услышав про важную весть, пропустили его ко мне.

— Почти две сотни, — выпучив глаза, произнес гонец.

— А у тебя сколько? — полюбопытствовал Сеговакс, на лице которого появилось выражение человека, купившего холодильник и увидевшего, что на следующий день на него сделали скидку в пятьдесят процентов.

— Чуть больше десятка, — хмыкнул я. — Не понимаю, благородный Сеговакс, на что они рассчитывают. Наверное, боги поразили их знать безумием.

— Я в доле, — сказал рикс после короткого раздумья. — Как будем делить добычу?

Удивил. Неужели он так верит в силу покойного Дукариоса? Или просто узнал, что на мои корабли ставят пушки? Скорее, второе. Он совершенно точно не похож на наивного дурачка.

Глава 19

С географией Бретани у меня был полный швах. Как-то не удосужился я ее в прошлой жизни выучить. Я знал, что там есть Брест, полный тезка белорусского города, и Ванн, местная столица. На этом мои познания исчерпывались. Судя по картам, на месте Бреста сейчас находится крепость с дивным названием Гесокрибате. Она принадлежит племени осисмиев, а с ними у меня вражды нет. Мы остановились в их порту, набрали чистой воды, прикупили свежего мясца и заплатили за все свежеотчеканенной альбионской монетой. Я очень хорошо помню задумчивые лица старейшин, провожавших наш флот на причале. А вот Ванн — это и есть тот самый Дариорито, где властвует Веркунд, рикс венетов. Этот город даже сейчас носит столичный статус, и для этого у него есть все основания. Дариорито практически невозможно взять с моря.

Я слышал про неприступную водную крепость венетов, но только когда увидел ее своими глазами, преисполнился искреннего уважения к этому народу. Немаленький залив, в глубине которого стоял Дариорито, выходил в океан узеньким, метров в семьсот, бутылочным горлышком1. А в глубине этого залива — жуткая мешанина из островов, островков и торчащих из воды скал. Приливные течения здесь сильнейшие, а потому сунуться сюда без опытного лоцмана — верное самоубийство. По понятным причинам, лоцмана у меня не было. Венеты, как люди здравые, торговлю вели через прибрежные селения, а вглубь своих владений не впускали никого.

— Опасно, господин, — Марон, который выбился в мои адмиралы, показал в глубину залива. Я даже отсюда увидел множество неправильной формы клочков суши, усеивающих не такую уж и бескрайнюю водную гладь. Весь залив километров десять в глубину, не больше.

— А мы туда и не пойдем, — ответил я. — Возьмем их в осаду.

— Как в осаду? — растерялся Марон. — Но ведь у них будет подвоз еды с суши. Что это за осада такая?

— Очень простая осада, — ответил я. — Мы не дадим им выйти из этого залива. Их намного больше, они должны торговать, ловить рыбу и грабить проплывающих мимо купцов. Они не станут прятаться и непременно вылезут прямо сюда.

— Они выйдут с отливом, господин, — задумчиво почесал затылок Марон. — Не с этим, так со следующим. А в прилив нам нужно отходить подальше в море, иначе нас принесет прямо им в руки. Они, собственно, с этого и живут. Купеческие корабли частенько выбрасывает на здешние скалы.

Многоопытный моряк оказался прав. Терпения венетов хватило ровно на три дня. Сначала мы наблюдали, как юркие лодчонки пытались выйти в море, но закладывали дугу, явно пересчитывая нас, и уходили назад. Потом прискакали всадники, которые любовались на нас с берега. Видимо, знать венетов не могла представить себе безумие тех, кто заявится сюда с двумя десятками разномастных кораблей. Они искали какой-нибудь подвох, а когда так его и не нашли, двинули на нас всей силой.

Коварство этого места работает в обе стороны. Даже в узкое горло пролива нельзя зайти большим количеством кораблей. Им для начала придется протиснуться между крошечными островками, где пролегает фарватер. И, как выяснилось, таких путей всего два. Именно так, двумя рукавами на нас пошел флот венетов, пытаясь задавить массой. Они уже знают про пушки, но знают также, что у нас их немного. Так что восьмипушечные шлюпы станут для них неприятным сюрпризом. Капитаны свой маневр выучили наизусть, и был он прост, как лом. Бить по готовности, близко не подпускать, при малейшей опасности уходить в открытое море и там отрываться. Благо, у нас маневренность куда лучше. И самое главное: корабли не топить, они слишком дорого стоят. У меня такса устоявшаяся — пять тысяч драхм за борт. Безумные деньги для нищих вояк, многие из которых увидели серебро в своих руках только тогда, когда поступили ко мне на службу. Кстати, сектанты-рыбаки ничего зазорного для себя в службе на флоте не видели. Их пацифизм не заходил настолько далеко. Моряками они были опытными, и новые кораблики освоили быстро.

Бах! Бах! Бах! Бах! Бах!..

Пушки на бортах шлюпов и фальконеты на переделанных трофейных кораблях выплюнули первую порцию картечи. Свинец дорог, и в ход пошел чугун, которого у меня теперь как грязи. Домница, которую сложили в окрестностях Каэр Эксе, уже исправно коптит, выдавая на-гора облака удушливого дыма.

— Цепные ядра! — скомандовал я. — Потом картечь!

Едкий белый дым окутал корабли, палуба под ногами вздрогнула, а пушки отбросило отдачей. Железный вихрь полетел, сметая воинов, которые только что яростно трясли оружием. Кожаные паруса бессильно обвисли рваными клочьями, трепещущими, словно языки коричневого пламени. Ветер еще наполняет их, но толкать тяжелый корабль с прежней скоростью он больше не может. Его сил на это уже не хватает. Венеты завопили от злости и боли, они пустили стрелы, толку от которых почти не было, но первые корабли явно теряли ход. Кое-где цепи сорвали такелаж и даже сбили мачту, но в основном они угодили в толпу, приготовившуюся к абордажу. Ядра на цепи — не картечь, но урон от них страшный. Они проделывают целые просеки в толпах на палубе.

— Стрелки! Огонь по готовности! — скомандовал я, и с моих кораблей посыпался град пуль и арбалетных болтов.

Венетов расстреливали почти в упор. Бесстрашные пираты Атлантики столкнулись с новой, неизвестной для себя силой. Купцы из Автократории нечасто заходили раньше в эти воды, а если и заходили, то забирали олово там, где венеты им его продавали. Кораблей, сделанных специально для охоты на них, венеты не встречали никогда. Они слишком долго считали себя повелителями этих вод. Они не видели соперников ни в ком, и прямо сейчас платили за свою самонадеянность кровавую цену. Мои воины выкашивали их десятками, а сами при этом почти не несли потерь. Слишком уж несопоставим класс.

Пролив на глазах покрывался кораблями и телами убитых, упавших за борт. Десять пузатых лоханей катувеллаунов, увязавшихся с нами, сцепились в абордажной схватке с обескровленными венетами. Они очищали один корабль за другим, но и сами при этом гибли.

— Они потеряли напор, господин, — сказал Марон, и я согласно кивнул.

Часть кораблей, лишенная парусов, теперь бессильно дрейфовала. А остальные пробовали доплыть к нам, осторожно обходя товарищей. Это стало плохой идеей. Еще несколько залпов, и дикая мешанина из кораблей только усугубилась, и теперь уже десятки судов тащило в океан волной отлива. Полупустые, залитые кровью, заполненные мертвыми телами корабли венетов выглядели жутко. Уцелевшие моряки пытались поставить запасной парус, но не всегда это получалось. Такелаж почти везде был порван цепями. Их расстреливали в упор, а потом на борт заходила абордажная команда, зачищая все до последнего человека.

— Кажется, они отходят, игемон, — с ноткой удивления произнес Марон. — Мы будем их преследовать?

— Ни в коем случае, — покачал я головой. — Венеты только этого и ждут. Они наведут нас на скалы.

— Хорошо, — спокойно кивнул Марон. — Пора собирать трофеи, игемон. Хватит ли у вас серебра, чтобы расплатиться с парнями?

— Лучше спроси, хватит ли у меня моряков? — в тон ему ответил я. — Сколько тут кораблей? Тридцать?

— Двадцать восемь насчитал, игемон, — сказал Марон, который водил по сторонам пальцем и шевелил губами. — Я взял бухты веревок. Нужно перетянуть такелаж. Кое-где побиты борта, но это поправимо. Доски можно и поменять. А вот насчет матросов пусть игемон не беспокоится. Венеты — хорошие мореходы. Их много прибежит, если сам Бренн Дукарии позовет их на службу. Только пошлите весть с купцами.

— А? — я даже растерялся.

А что, так можно было? Можно, конечно. Тут ведь нет наций, а племенные связи довольно слабы. Твоя самоидентификация должна отвечать на вопросы: какого ты рода? Кто тебя защитит? Чей ты слуга? Почти все кому-нибудь служат, а слой господ исчезающе тонок. Их всего-то пара тысяч семей на всю многомиллионную Кельтику и Германию. Нет стыда в том, чтобы перейти к другому хозяину, если ты вольный человек, никому не должен и не давал клятву амбакта. Никто не вправе удержать тебя силой. Да, ты лишаешься защиты своего рода, но тут же приобретаешь защиту нового, более сильного.

— А ведь у меня под боком почти неисчерпаемый источник моряков! — осознал я вдруг. — Мне даже не нужно завоевывать этих чертовых венетов. Достаточно кинуть клич и предложить хорошие деньги. Венеты знают здесь каждую бухту, каждую мель и каждую скалу. Сегодняшняя небольшая трёпка вовсе не повод для вражды. В Кельтике это обычное дело. Сегодня деремся и грабим друг друга, а завтра миримся и торгуем. Я сделаю им предложение, от которого они не смогут отказаться. Потому что альтернативой станет карательный поход, подобный сегодняшнему.

— А что у нас с пленными? — спросил я.

— Хватает, игемон, — хмыкнул мой адмирал. — Катувеллауны много наловили.

— Придется выкупить и отпустить, — поморщился я.

Жаль, конечно, денег, но такая реклама тоже дорогого стоит. Они собирались пойти на меня в поход, а я пришел и наказал их за это. Но у меня нет вражды к народу венетов. Пусть идут домой и славят доброту Единого. А если кто-то из них желает служить в моем флоте, милости просим. Кораблей у меня теперь полно.

— Да, вот так им и скажу, — сказал себе я, покрутив в голове торжественную речь. — Ну, где моя корона и горностаевая мантия? Надо надеть. Пусть проникнутся. Зря Эпона ее шила, что ли…

Липкий страх, вновь опутавший Сиракузы, в этот раз рассеялся куда быстрее, чем раньше. Солдатня, которой была обещана земля в Северной Италии, оказалась настроена вполне благодушно и особенно не зверствовала. Хентанна, новый хранитель государства, даже подумать не мог, чтобы отменить пожалования покойного ванакса Клеона. Он подтвердил их все до единого, плюс пообещал тысячу драхм каждому солдату в честь собственной свадьбы с царевной Береникой. По необъятной стране покатился завистливый стон. Ремесло солдата становилось невероятно прибыльным. Куда прибыльней, чем все остальное. Правда, казна от этих безумных расходов надорвалась вконец. И лишь несметное количество скота и толпы кельтов, которых гнали из-за Севенн, еще как-то держали ее на плаву. Легаты не разбирали варваров по племенам, а потому в рабство попали не только секваны, эдуи и битуриги, но и присягнувшие Автократории аллоброги и арверны. Их сажали на корабли в Массилии и везли за море, в колонии на Кубе, Ямайке и Гаити. Сахарным плантациям нужны рабочие руки. Самые везучие поехали в казенные имения в Ливии. Они станут илотами, крепостными царской семьи.

В столицу спешно возвращались ссыльные эвпатриды, расторгались браки, насильно заключенные со знатными девицами, а из легионных лагерей уезжали молодые аристократы, тянувшие солдатскую лямку. Ошалевшая от новостей знать с брезгливым недоумением смотрела на диковатого, лишенного всяческих манер хентанну, на купцов, нахально заседавших в здании синклита, но поделать с этим ничего не могла. Власть ускользнула из их рук. Армия поддерживала нового правителя, а сам правитель опирался на купцов, менял и владельцев мануфактур. Все это казалось настолько немыслимым, что даже ссылка ненавистной всем Эрано уже не принесла ожидаемой радости. Уж она-то была своей в доску, кровной родственницей всем гербовым семьям. Дошло до того, что в некоторых великих домах ее даже начинали жалеть…

— Ну что, милочка, прощай, — царица Феофано лично прибыла на причал, где покачивался на волнах небольшой кораблик. Она решила соблюсти приличия, а потому никто бывшую ванассу даже пальцем не тронул. Ни к чему умалять достоинство власти. Месть свершится там, где не будет посторонних глаз. Эрано теперь никто, всего лишь бабка новорожденной царевны. Ее положение едва ли отлично от нуля.

— Прощай, — с каменным лицом ответила ей Эрано. Она постарела всего за несколько дней. Ее яркая, броская красота потускнела, как картина, забытая на чердаке. Холеное лицо пробороздили резкие морщины, а в иссиня-черных волосах пробились седые пряди. Страшная весть согнула некогда гордые плечи, состарив эту женщину еще больше.

— Ты знаешь, — на тонких губах торжествующей царицы змеилась гаденькая улыбка. — А ведь я хотела тебе брюхо вспороть и набить навозом. Хотела тебя распять и любоваться твоими мучениями. Думала даже муренам тебя по кускам скормить. Но я выбрала для тебя совсем другое наказание, куда более мучительное.

— Какое же? — почти равнодушно спросила Эрано.

— Правда станет твоим наказанием, — царица приобняла ее и теперь шептала в самое ухо. — Знай, мерзкая тварь, твоего единственного сына убили мои люди, а его новорожденного наследника заменили на девочку. Та, кто сейчас спит в атласных пеленках, рождена портовой шлюхой. А своего внука ты не увидишь никогда. Его бросили в клоаку. Крысы пожрали отродье Клеона-отцеубийцы. Теперь живи с этим, проклятая змея. Думай об этом каждую минуту, пока еще дышишь. Знай, ты непременно умрешь, тебя задушат во сне. Но случится это ровно тогда, когда мне это будет угодно. Может, завтра, а может, через десять лет. Жди, когда руки палача сожмут твое горло.

Феофано отошла, полюбовалась мертвенно-бледной соперницей, по лицу которой катились бессильные слезы, и приказала охране.

— Увести в трюм! На остров Гоцо ее. Там как раз освободился один домишко.

Двумя часами позже Спури Арнтала Витини, назначенный главой Дома Священных имуществ, обрел счастье любоваться светящейся неподдельной радостью царицей. Бывший меняла, взлетевший на недосягаемую высоту, терпеливо ждал, когда ее величество насладится пением механических птиц, когда соизволит испить горячего шоколада и обсудит, наконец, свежие сплетни с придворными дамами. Только тогда о нем вспомнили, как бы между делом приказав.

— Мы желаем устроить роскошный праздник. Распорядись там…

— Это невозможно, ваша царственность, — поклонился Спури. — Бюджет двора этого не позволяет. Высший совет синклита уже выделил деньги на текущий год. В бюджет заложены празднества в Дни Великого Солнца и в честь свадьбы вашей царственной дочери. Никакие иные траты не предусмотрены.

— Ты спятил, ничтожество? — недоуменно посмотрела на него царица. — Я только что отдала тебе приказ!

— Если я исполню этот приказ, то последние два месяца двор ее царственности будет голодать, — снова поклонился Спури. — Новых денег в казне не появится.

— Убирайся из дворца! — закричала царица. — Ты больше не глава Дома. Я лишаю тебя этой должности!

— Это тоже невозможно, — спокойно ответил Спури. — Меня назначил высший совет, и только он может меня снять. Государыня подписала договор, согласно которому ее вернули во дворец. Наверное, она забыла об этом? Вам, вашим дочерям, жене покойного ванакса и его дочери назначено достойное содержание. Оно утверждается один раз в год, и новых денег нам с вами не видать. Если госпожа не согласна, пусть обратится к хентанне, хранителю трона. Возможно, он сможет изыскать какие-то средства. Но я думаю, это маловероятно. Казна опустошена, госпожа.

— Убирайся! — с выражением гадливости на лице выплюнула царица. — Вы, проклятые купчишки, думаете, что сделаете своими слугами потомков богов? Вы еще кровавыми слезами умоетесь! Вы жрать у меня этот договор будете! Проваливай, пизанец! И не появляйся больше в моих покоях!

— Уф-ф! — Спури, за которым закрылась тяжелая створка двери, бессильно прижался к теплому мрамору стены. — А ведь горячие головы уже хотели свернуть дела на Альбионе и возвратить все деньги в Сиракузы! Рано радуетесь, глупцы! Думаете, мы уже победили? Нет, это всего лишь первый шаг к настоящей победе. Неужели неясно, с кем нам придется работать. Если эта жадная, безмозглая свора почует свою силу, она раздавит нас в ту же минуту. Нам позарез нужен Альбион. Пусть он станет противовесом Сиракузам. Эта высокородная сволочь должна бояться Бренна Дукарии больше, чем нас. А мы посидим в синклите. Мы ведь простые менялы. Мы будем зарабатывать на противоречиях царственных особ. Они все равно не смогут без нас обойтись. Ведь теперь это и наш мир тоже. Кстати, куда бы деть новорожденного мальчишку? Это очень хороший товар, и распорядиться им нужно с умом. Здорово я все-таки с клоакой придумал, не подкопаться…

1 Залив, в глубине которого стоит город Ванн, называется Морбиан. Он крайне опасен, но вполне судоходен, правда, не для крупных судов. Этому препятствуют четыре десятка островов, которые разбросаны там в хаотичном беспорядке. Движение в заливе Морбиан осуществляется строго по размеченным фарватерам, а приливные течения одни из самых сильных в этой части Атлантики. Это излюбленное место яхтсменов.

Глава 20

Очередной корабль выплеснул на берег порцию странных людей, растерянно оглядывающихся по сторонам. Они совершенно явно не крестьяне и не мастеровые. Их руки слишком нежные и белые, а на спинах — мешки, из которых торчат углы книг. Они жадно вглядываются в окружающий их мир, не понимая еще, что это и есть та самая Земля Обетованная, Сияющий град на холме, куда они так стремились. На их лицах написано недоумение. Они явно ожидали чего-то более возвышенного, уж точно не гору рыбьих потрохов, гниющих за портом. Кстати, надо запретить, наконец, это безобразие. Никак руки не дойдут. Воняет ведь.

— Почтенный Андрей! Какими судьбами! — невероятно удивился я, заметив в толпе господина наставника из университета Сиракуз. Он, в свою очередь, тоже остолбенел, словно увидев привидение.

— Бренн из Бибракты! — выдавил он из себя. — Я все-таки думал, что это будешь не ты. Как странно просить милости у того, кому ставил когда-то оценки.

— Почему ты здесь? — спросил я его. — Кто все эти люди? И чего вы ищете в этих землях? У нас отнюдь не Сиракузы, знаете ли.

— Мы ищем свободы, сиятельный Бренн, — вышел вперед седовласый, представительный мужчина, весьма скромно одетый, впрочем. — Мы ищем свободы для своих мыслей. А еще ищем того, кто даст нам кров и умеренное содержание. Мы люди небогатые, привыкли довольствоваться малым.

— Почему вы приплыли сюда? — не мог понять я. — У всех вас была работа.

— Деньги, — вздохнул Андрей. — Проклятые деньги. Бюджет университета оставили прежним, но упор приказано сделать на механику и химию. Хентанне, хранителю трона, и людям вокруг него нужны корабли, движимые паром, и новые ружья, пули которых летят дальше и убивают мучительней. А еще нужны новые виды пороха, разрывные снаряды и сталь, которая спасет от новых пуль. Нам уменьшили жалование так, что даже за квартиру в портовом районе мы платить больше не могли. Зато со всех сторон в столицу поехали бывшие жрецы Гефеста, которые служили разным божкам в Этрурии. На них-то денег не пожалели.

— И к кому вы обратились? — начал я догадываться.

— Да ко всем обратились, — махнул рукой Андрей. — А потом дошли до нового главы Дома Священных имуществ, сиятельного Спури Арнтала Витини. Он-то нас и надоумил сюда отправиться. И даже бесплатный проезд нам обеспечил.

— Понятно, — задумался я. — Это называется: целуйте нас, мы с поезда. И среди вас нет ни одного механика и химика.

— Ни одного, — подтвердил Андрей. — Зато есть ботаники, зоологи, историки, юристы, географы, теологи и врачи. То есть те люди, которым не нашлось достойного места в Четвертом Сиянии Маат.

Понятно. Извечный конфликт между физиками и лириками. Скудость бюджета заставила господина ректора сделать правильный выбор.

— Ну, врачам мы место точно найдем, — пообещал я. — Теологам тоже работы полно. У меня тут намечается небольшая полемика с друидами. Будем жечь их глаголом, а не… хм… как обычно. Историков, если немного, тоже трудоустроим. Мне просто страсть, до чего интересно, кто и зачем Стоунхендж построил. Географы для начала поработают землемерами и картографами. Юристы были нужны еще вчера. А вот что делать с зоологами и ботаниками, ума не приложу.

— Это как раз проще всего, господин, — обрадовались не верящие в свое счастье теологи и историки. — Разве вам не нужно выводить новые породы скота? А яблоки и груши, устойчивые к местной погоде? А виноград?

— Беру всех! — кивнул я и полез за кошелем. Я прикинул количество народу, оценил голодные глаза женщин и детей, и отдал кошель целиком. — Это вам на первое время. Во-о-он тот большой дом видите? Там живет сиятельный Корис, местный градоначальник. Он даст жилье. А по работе обратитесь к госпоже Эпоне. Ты ее помнишь, почтенный Андрей? Ну и славно. Теологов жду у себя завтра в полдень.

Теологи пришли ровно тогда, когда солнце заняло середину небосвода. Подозреваю, что до этого они пару часов кружили вокруг моего дома, словно голодные акулы. Причем, в прямом смысле голодные. Два благообразных мужичка лет сорока с хвостиком, сметали со стола все, что туда успевали ставить мои служанки. Видно, непросто пришлось бедолагам. Поскольку разговор предстоял серьезный, я движением брови вернул служанку с очередным кувшином назад на кухню. Теологи синхронно вздохнули, проводив кувшин жадным взглядом, и повернули ко мне алчущие работы лица.

— Значит, так, почтенные, — заявил я им. — Вам нужно в кратчайшие сроки изучить местные верования и кодифицировать их. Требуется мне это не для того, чтобы развивать их, как-то усложнять и приводить в порядок. Вовсе нет. Мне нужно с ними бороться. Не может в моем государстве существовать бог, жертва которому — сожженный заживо человек, или человек, утопленный в крови, или изрезанный ножами и выпотрошенный, как баран. Мы уже разгромили остров Мона, змеиное гнездо, откуда идет эта дрянь, но работы еще много. Мне нужно нести людям слово божье, а народ у меня дремучий и темный, как задница нубийца.

— А что именно хочет донести в своих проповедях сиятельный господин? — осторожно спросил один из моих гостей.

— Я хочу донести, что высшая ценность — это единство страны, добросовестный труд, верность и честь, — пояснил я. — И что лишь через служение можно достичь благодати. Только я не хочу, чтобы мои люди бросили оружие и начали надеяться, что бог защитит их.

— Это поклонники василианской ереси, — понимающе кивнули теологи. — Безобидные чудаки, но как подданные выше всяких похвал. Трудолюбивы, честны и не склонны к восстаниям. Не воины, увы.

— Так что насчет моей задачи? — нетерпеливо спросил я. — Мне требуется цельная система воззрений и правил, которая подходила бы людям из разных стран. Если вы возьметесь собрать в кучу все мои мысли, то будете до конца жизни как сыр в масле кататься.

— А как это? — переглянулись они. — Зачем сыру кататься в масле?

— Это значит, что вы всегда будете есть и пить, как сегодня, — пояснил я. — Только три раза в день. Свои дома, хорошее жалование, служанка для домашних дел, уважение в обществе. Это достаточная цена, чтобы дать мне то, что я хочу?

— Вполне, господин, — совершенно серьезно кивнули оба. — Мы много лет занимаемся изучением священных текстов. Ваши воззрения не выходят за рамки нашей веры. Более того, они гораздо чище того, что есть сейчас. Они практически совпадают с тем, что было в Талассии при Энее Сераписе и его потомках. Первое Сияние Маат прошло под знаменем всеобщего равенства перед законом, служения и честного труда. Но чем дальше, тем больше религиозная мысль начала поддаваться влиянию властей предержащих. Знаете, это как в поучениях Энея: все животные равны, но некоторые немного равнее.

— Он и это сказал? — не удержался я. — Вот ведь жук. Надо все-таки изучить…

— Порученная вами работа не вступит в конфликт с нашей верой, — сказали теологи. — Скорее, напротив. Для нас честь вернуть веру к корням и дать ее в кристально чистом виде огромному народу. Мы согласны, игемон. У нас и нужные книги имеются.

— Я хотел бы почитать что-нибудь, — попросил я у них. — Что-то полегче, без заумных оборотов.

— Конечно, господин, — переглянулись они. — Проповеди Энея Сераписа подойдут? Они предельно просты и понятны, но в них заложена просто чудовищная мощь. Воистину, великий был человек.

Устье Секваны, которую я по привычке так и зову Сеной, широкое и неглубокое. Речная вода идёт к морю медленно, тёмной полосой среди более светлой солёной воды. Поток разбивается о песчаные отмели и расходится на несколько струй. Вода здесь мутная, с частицами ила, и на камнях течение закручивается в небольшие водовороты. С моря приходят длинные пологие волны. На мелях эти волны ломаются, становятся короче и шумнее. Во время прилива морская вода заходит дальше вверх по реке, и течение ненадолго ослабевает.

Над океанской волной постоянно кружат морские птицы. Чайки и крачки летают низко, иногда почти касаясь переливчатой лазурной глади. Они кричат, садятся на воду и снова взлетают, когда пенная волна подходит ближе. Ветер пахнет солью и водорослями. Вода здесь движется без остановки: то река несет её к морю, то море во время прилива медленно возвращает ее обратно. Мой корабль лениво покачивается на волнах. Железная цепь и трехпалый якорь крепко держат его на месте.

Мы встретились с ним ровно там, где договорились. Брат Даго выглядел, скажем так, на слабую четверочку. Этот могучий мужик смертельно устал. Он месяцами не слезал с седла, спал на голой земле, а ел что придется и когда придется. Они с Нертомаросом устроили настоящую герилью, уничтожая обозы и мелкие отряды Талассии. Солдаты вошли во вкус и прочесали Кельтику частым гребнем, угоняя людей и скот. Организованное сопротивление оказать было некому, а потому вся знать переквалифицировалась в партизаны. Результат этой борьбы получился абсолютно закономерным. Легионы, отягощенные добычей, ушли на зимние квартиры в Арвернию и Виенну, а вот поголовье кельтской знати изрядно сократилось. Отважные, но недалекие всадники, поклонники благородной войны, хлебнули этой самой войны полной ложкой. Для перехода профессионального войска, которое ночевало в защищенных лагерях, все эти налеты оказались болезненны, но отнюдь не смертельны. Только отряд Даго, вооруженный огнестрельным оружием, смог изрядно попить из них крови. Остальных еще на подходе вычисляла конная разведка, а потом встречала готовая к бою армия и раскатывала в тонкий блин.

— Как наши земли поживают, Даго? — спросил я его, когда он закончил свой невеселый рассказ.

— Пепел один остался, — хмуро ответил он. — Вся Эдуйя пустая лежит, земли секванов, битуригов и лемовиков тоже. В следующем году они снова придут, брат. Я это точно знаю. Не одного пленного на ленты распустил, прежде чем Тевтату в жертву принести.

— Отца смог похоронить? — спросил я.

— Нашел тело в реке, когда легионы ушли, — кивнул Даго. — Его на излучине в камыши занесло. Душа отца радуется теперь в Верхнем мире. Он там пирует с богами и смотрит на наши дела. Я почтил его могилу богатой жертвой. Десять солдат зарезал на ней собственной рукой.

— Ясно, — тактично ответил я, не став спорить. — Порадуется, конечно. Заканчивай эту войну, брат, тебе в ней не победить.

— Дай пороха и оружие, — глаза Даго горели фанатичным огнем. — Я буду биться дальше.

— Не дам я тебе ничего, — ответил я ему. — У самого мало, и враги вокруг. Хочешь голову сложить попусту? А ты о жене и детях подумал?

— Это наша земля! — взорвался он. — Ты хочешь ее без боя отдать?

— Да навоевались уже! — заорал я в ответ. — Не в земле дело, а в людях! Людей сохранить надо. А земля… Да у меня ее хоть задницей ешь! Своди лес и распахивай. Хорошая земля, не хуже той, что в Эдуйе. Тебе владений отца жалко? Да у меня под боком остров Векта лежит. Он один больше, чем все земли рода Ясеня! А еще кроме них сколько! Забудь ты про войну, брат! Пошли домой! Обними, наконец, жену, детей! Виндона твоя все глаза выплакала. А ты мне там нужен! У меня близких людей на одной руке пересчитать можно.

— А тут как же быть? — растерянно произнес он.

— Где Нертомарос? — спросил я его, точно зная, на кого можно спихнуть партизанскую войну.

— Вот-вот подойдет, — махнул рукой Даго. — Его тоже потрепали изрядно. От амбактов рода Вепря хорошо, если половина осталась. Но он упертый, прямо как его отец. Нипочем с пути не сдвинуть.

— Дождемся, — вздохнул я, памятуя об ослином нраве школьного друга. Неугомонный громила точно не остановится.

Нертомарос пришел через неделю и привел с собой сотню всадников. Он еще больше заматерел, но с лица спал, став похож на тень прежнего себя. Он по-прежнему необъятно широк, но теперь стал поджарым, без того намека на пузо, что уже намечалось. Видно, и ему нелегко далась эта война. Непривычна она для наших земель. В Кельтике воюют быстро. Налетели, подрались и повели домой угнанных коров. Тут же все продлится долгие годы.

— Бренн! — растянул он в улыбке обветренные губы. — Дружище! Как ты?

— Иди ко мне, медведь, — притянул я его к себе. — Исхудал весь. На тебе лица нет.

— Да уж, пришлось повеселиться, — хмыкнул он. — И вот ведь подлость какая! Я в крови и дерьме по уши, а песни почему-то про тебя поют. Скажи, Бренн, почему такая несправедливость? Я тоже про себя песню хочу.

— Что за песня? — я обескураженно посмотрел на него. — Никогда не слышал.

— Эй, бездельники! — рявкнул Нертомарос. — Ну-ка, спойте песню про Бренна Дукарии, которую барды по Кельтике поют!

— Бочонок вина ставлю! — крикнул я. — Чтобы пелось лучше!

Костер, вино и жареная баранина, что еще нужно для мужских посиделок. До предела уставшие люди, месяцами хоронившие своих друзей, вмиг осоловели от съеденного и выпитого. Раздался хрипловатый голос:

— Старый Дукариос позвал сыновей:

Старшего Даго, славного в битвах,

И младшего, Бренна, меч напоившего

Вражеской кровью, острого мыслью.

Время моё, сыновья, уж выходит

Скоро ответ мне держать пред богами.

Я же хочу, чтоб вы полюбовно

Договорились о наследства разделе.

Какие деревни кому отойдут и крестьяне,

Кони, коровы, амбакты и злато.

Чтоб не осталось обиды и злости,

Клятвы мне и богам объявите.

Старший из сыновей, Дагорикс, молвил первым:

Отец наш любимый, выдели сам,

Справедливую каждому долю.

Слово твое — Тараниса воля.

Ее я исполню без промедленья.

Тут наступила очередь Бренна.

Острый умом, он промолвил:

Славного Даго здесь все уважают,

Храбрость знают в бою, и в суде справедливость.

Кто, как не он, родом Ясеня править достоин?

Пусть он все пашни, луга и леса забирает,

Я же прошу половину от злата, коней и амбактов.

Землю возьму я мечом за проливом,

Пусть Альбион станет новым мне домом…

И так далее и тому подобное, минут на сорок. Я сидел, слушая вольный пересказ своих приключений, и отчетливо понимал, что именно отец заказал эту песню бродячим музыкантам. Слишком уж четко изложен в ней порядок событий. Неужели он и это смог предусмотреть? Силен все же был старик. Мне будет не хватать его.

— Уйдешь со мной на Альбион? — спросил я Нертомароса, когда еда и вино закончились, и мы просто сидели и бездумно смотрели на пляшущие языки пламени.

— Зачем? — спросил он.

— Чтобы жить, — ответил я.

— У тебя там другая жизнь, — сказал он. — Не та, что здесь.

— Тут тоже теперь другая жизнь, — возразил я. — Ты еще не заметил?

— Ты дашь земли моему роду? — пристально посмотрел на меня Нертомарос.

— Я дам земли людям твоего рода, — поправил я его. — У меня там один род, мой собственный. Я не допущу вражды между князьками, как здесь. Склоки всадников уже погубили Эдуйю.

— Тогда мне нечего там делать, — Нертомарос пожал широкими плечами. — Я не стану никому кланяться. Даже тебе, Бренн.

— Мне не нужны твои поклоны, — мягко ответил я. — Я предлагаю тебе убежище, друг. Поехали ко мне, на Альбион. Ты отдохнешь за зиму, твои люди отдохнут. А весной ты вернешься с новыми силами и новыми людьми. Я брошу клич среди альбионских племен. Там полно горячих голов.

— Наших женщин примешь? — голос Нертомароса дрогнул. — Они не станут обузой. У меня много золота, брат. Мы с Даго продали купцам толпы аллоброгов, да и отцовская казна осталась в целости.

— Перевози родных и не бойся, — хлопнул я по плечу. — Ты можешь воевать, пока не надоест, брат. И у тебя всегда будет уютная берлога, где ты сможешь выспаться и зализать свои раны.

— А оружие? — испытующе посмотрел он на меня. — Ты продашь мне оружие? Чтобы как у Даго было? Ты бы знал, Бренн, сколько я хороших парней потерял… Если бы у меня ружья были и эти ваши мушкетоны, я бы уже войско ванакса без конницы оставил. А без конницы им в наших землях конец. Перебьем на марше, как телят.

— Мои мастерские всю зиму будут на тебя работать, — пообещал я ему. — Альбион — это наша неприступная крепость, Нерт. И она останется таковой, если не пустить Талассию к побережью нашего моря. Если они хоть одним коготком зацепятся, то рано или поздно к нам придут. А это большая и очень тяжелая война. Нужно остановить их здесь. Талассией правят торгаши. Они уже один раз ушли из наших земель, когда посчитали, что владеть ими слишком дорого.

— Можем повторить! — воодушевился мой школьный товарищ, обнажив в оскале крепкие желтоватые зубы.

— Хочешь, это станет твоим девизом? — спросил его я, изо всех сил стараясь не заржать. — Так и напишем на твоем гербе.

— Так ты можешь гербы давать? — удивился Нертомарос. — Я думал, это барды приврали для красного словца.

— Я как потомок Энея и восприемник мудрости великого Дукариоса, еще и не то могу.

В этот момент я изо всех сил сохранял серьезное лицо. Нельзя, обидится ведь старый друг. Для него это все очень и очень серьезно.

— А как это, один род? — наивно спросил Нертомарос. — Разве бывает так?

— Бывает, — ответил я и близко к тексту процитировал кусок из прочитанной недавно проповеди Энея. — Нет перед лицом бога ни эдуя, ни битурига, ни египтянина, ни пизанца, ни эллина, ни иудея. Нет ни свободного, ни раба. Но всё и во всем Единый бог, Отец сущего.

Глава 21

Я смотрел на круглую цитадель нового города, которая выросла уже до половины. Она станет центром городских укреплений, которые выдвинутся вперед острыми зубцами вобановской звезды и цепочкой бастионов. Но это случится еще нескоро. Годы уйдут, пока все задуманное свершится. Рядом, на соседнем холме, растут стены Сити. Купцы нагнали мастеров и спешно строят собственный квартал. У них нервы сдают, когда они думают, что такие горы золота лежат в крепостце, которая по меркам Талассии едва ли тянет на курятник.

Здесь работа кипит вовсю. Бесподобная гавань Саутгемптона… кстати, надо как-то назвать новый город… эта гавань уже вовсю принимает первые корабли. Каменный причал высунул свой язык в глубину залива, и теперь здесь могут швартоваться суда с любой осадкой. Глубина позволяет. Надо сказать, множество менял и купцов уехали назад, в метрополию, оставив здесь сыновей с семьями. Для них Альбион пока что лишь запасной аэродром, дикая окраина обитаемого мира, куда не дотянутся загребущие руки ванаксов. Но мне и этого пока хватает. Их присутствие дает жизнь этой сонной земле.

С севера тянутся караваны с шерстью, благо от Темзы до нового города всего три дня пути. Я смотрю на огромные кипы, которые грузятся на корабли, и у меня сердце в груди словно ледяная рука сжимает. Это жаба, недремлющее существо, вечный двигатель прогресса.

— Корис, — повернулся я к зятю, который сидел на коне справа от меня. — Что у нас с ткачами? Приезжали?

— Человек десять точно найдем, игемон, — уверенно ответил тот. — У одного даже прялка разобранная есть. Чудная прялка, ее еще ногой крутят.

— Вон тут речушку видишь? — показал я на восток от города. — Там мельницу поставим. Вода будет прялку крутить. Шерсть вывозить — это деньги из собственного кармана отдавать.

— Ткань-то всяко дороже будет, — глубокомысленно кивнул зять, который титаном мысли отнюдь не был, но кое-какой практической сметкой обладал. — Я мельницей займусь, игемон. Есть людишки умелые, беглые лемовики.

— Займись, — рассеянно кивнул я, глядя, как к городу с востока подходит конная кавалькада. Это кантии, мы только их и ждем. Остальные вожди уже собрались. У меня для них много новостей.

Длинный каменный сарай с черепичной крышей, построенный без малейших изысков, будет выполнять роль моего дворца. Он отличается от привычных домов кельтской знати. Тут тоже есть огромный пиршественный зал, но жилые и складские помещения спроектированы совсем иначе. Они вынесены в отдельное крыло и скрыты от посторонних глаз. Невероятная новация для кельтских земель, где дети получают уроки сексуального воспитания на примере собственных родичей, спящих в открытых закутках. И да, в этом доме есть ванная, первая на всем острове.

На каменных стенах, увешанных оружием, нет следов копоти. Здесь вместо очага выложены печи-голландки, которые в этой реальности называются кипрскими. Их еще в незапамятные времена начали в Энгоми делать. Теплая стена привела почтенных вождей в полнейший восторг. Они щупали камень, прислонялись к нему спиной и отходили, завистливо вздыхая. Вездесущего чада очага и клубов едкого дыма, привычных всем, от рикса до последнего свинопаса, здесь нет и не будет. И осознание этого еще больше уверило всех, что жизнь изменилась безвозвратно. Они уже вполне трезво оценили свои возможности, когда осмотрели растущую стену цитадели. Взять ее можно только осадой, причем осаждать город нужно будет одновременно и с суши, и с моря. Они сделать этого не смогут никак. Новый город — это последний гвоздь в крышку гроба, где будет покоиться их вольница. И да, здесь нет ни одного человека из владетельных семей. Все эти семьи погибли в войнах или изгнаны. За столом сидят люди уровня деревенских старост, чей статус в прошлой жизни был чуть выше плинтуса. Шах и мат раннему феодализму.

Смазливые служанки вынесли кувшины и блюда, заполненные жареным мясом и ломтями еще теплого хлеба. Люди здесь не избалованы кулинарными изысками. Пир — это когда еды много, а не когда она особенно вкусна. А потому обилие чеснока, трав и дефицитного в наших краях перца привело всех в неописуемый восторг. Зал заполнил звук глубокомысленного чавканья и плеск вина, жадно заливаемого в бездонные глотки. Служанки подносят чаши с чистой водой, чтобы омыть руки. Уважаемые люди благосклонно треплют их по заднице, а те продолжают улыбаться, принимая грубоватые знаки со стоическим терпением. Это свободную женщину нельзя по заднице трепать, но свободная никогда не пойдет прислуживать. Это позор для ее семьи.

— А где твой брат, игемон? — раздался вдруг вопрос. — Мы слышали, он перебрался на Альбион.

— Дагорикс воюет на Векте, — ответил я. — Он заберет этот остров до холодов. Ему немного осталось.

— Понятно, — старейшины опустили бороды в тарелки. — Ты, игемон, весь Альбион, значит, к рукам прибрать решил.

— Скажи, почтенный Кердик, — спросил я. — Ты сможешь съесть корову?

— Нет! — обескураженно посмотрел тот на меня. — Она же большая!

— А если засолить мясо и растянуть ее на пару лет? — снова спросил я.

— Тогда, конечно, смогу, — ответил тот.

— Мне пока нет нужды в землях севернее Тамесы, — пояснил я. — Для начала я наведу порядок здесь. А уже потом, когда у каждого из вас будет большой каменный дом и двадцать коров, я сделаю шаг за реку.

— А когда у нас все это будет? — жадно спросили старейшины, уцепив из сказанного самое главное.

— Если будете соблюдать закон и жить в мире, — ответил я, — то лет через пять.

— Что за закон такой? — спросили меня. — Мы живем по тем обычаям, что достались нам от предков.

— Кодекс Альбиона, — ответил я. — Он встанет выше обычаев. Простые и понятные правила, по которым мы с вами будем жить. Их немного, но пока больше и не нужно. Наша жизнь не так уж и сложна. Когда понадобятся новые правила, лучшие люди нашей земли соберутся вместе и договорятся о них.

— Мы слушаем тебя, игемон, — пристально уставились на меня будущие владельцы каменных домов и коровьих стад.

— Я, Бренн, сын Дукариоса, хранитель острова, говорю так, — начал я читать, развернув свиток.

— Не кровь делает человека благородным, но служба на общее благо. Свободен тот, кто платит налоги, служит государству и подчиняется закону. Он свободен владеть собой, своим имуществом, скотом и деньгами. И никто не вправе отнять его достояния. Собственность каждого неприкосновенна отныне и во веки веков. Кто нарушает установленный порядок — тот враг земли, моря и неба. Он враг Маат — истины, порядка и справедливости. Он враг Единого бога, творца всего.

— О земле

Земля принадлежит тому, кто унаследовал ее от отца, кто ее обрабатывает или управляет ею от имени казны. Родовая знать не может владеть землей без службы государству. Если земля лежит пустой три года, она переходит казне. Если род ведет войну против государства, земля рода конфискуется. Крестьянин защищен законом, пока платит подати и не поднимает мятеж.

— О торговле и деньгах.

Торговля — кровь государства. Купец, платящий налоги, защищен законом. Защищен его товар, его люди и его скот. Если в землях общины кто-то напал на купца, то либо община находит разбойника, либо она платит за убыток. Если купец обманул казну, его имущество конфискуется. Проценты по займу не должны превышать треть от суммы долга. Монету бьет только теарх, хранитель острова, и никто другой.

— О войске.

Войско принадлежит не родам, а государству. Личные дружины знати распускаются, а воины переходят на службу правителю. Они получают плату серебром или землей за службу. Каждый воин имеет право на долю добычи. Треть ее получает казна, треть — командиры и треть — солдаты. Офицеры назначаются за воинское умение, а не за происхождение.

— О власти.

Власть держится на трех столпах: меч, торговля, вера народа. Если один столп падает, то государство ослабевает. Теарх имеет право: объявлять войну, заключать мир, назначать чиновников. После смерти теарха власть переходит к его сыну, но синклит тремя четвертями голосов может отменить наследование, если правитель слаб. Войны за родовые обиды запрещены.

— О рабстве.

Рабство разрешено, но раб может выкупить свободу, получить ее за воинскую службу или если владеет полезным ремеслом. Тогда казна платит компенсацию хозяину. Убийство раба без причины — штраф в размере ста драхм.

— О преступлениях.

За убийство полагается вира семье либо казнь преступника, если он не может за себя заплатить. За измену государству — смерть. За воровство: возврат в тройном размере либо рабство на пять лет. За заговор против власти — казнь и конфискация имущества.

Я говорил, говорил и говорил, а старейшины спорили до крика. Невзрачный мужичок, сидевший в углу, с невероятной скоростью записывал все, что слышал. Первый вариант конституции Альбиона получился чудовищно примитивным, даже для варварской Правды. И это не случайность. Три десятка старейшин из пяти племен непременно вспомнят, как наказывают в их деревне за кражу свиней, за порчу девок и за потраву чужого поля. Мне не нужно выдумывать это и навязывать новый закон этим людям. Они выработают его сами. Моя задача — лишь подливать им вино. И слава богам, у меня его еще много. Я никуда не спешу. Ведь не каждый день пишешь конституцию для целой страны.

— Кстати, игемон! — подняли на меня глаза старейшины. — А как твой новый город называется?

— Как-как, — задумался я, а потом ляпнул первое, что пришло в голову. — Камелот!

Почтенные менялы Спури и Авле, купцы Леон и Пифей, а также еще два десятка самых богатых и влиятельных людей Сиракуз внимательно смотрели на хентанну Мениппа, который задумчиво потирал бритый подбородок, не зная, с чего бы начать разговор. Драгоценный шелк рубахи как будто душил его, и он то и дело пытался ослабить воротник, и без того свободный. Наверное, ему тяжело дышалось из-за толпы, что набилась в рабочие покои ванакса, которые теперь занимал хранитель трона. Коренастый и кривоногий всадник, поднявшийся на вершину власти из простых солдат, казался чужеродным в этом наполненном роскошью месте. Словно репей среди сидонских роз.

— Царица Береника на сносях, — сообщил хентанна радостную весть, а полившиеся со всех сторон славословия пресек взмахом руки. — Я не для этого вас собрал, почтенные. Вы верно послужили мне, и только на вас я могу опереться. Знать требует раздела власти. Эвпатриды хотят получить половину должностей во дворце.

— Правильно ли мы понимаем, сиятельный, — осторожно спросил Пифей, — что они требуют этого не сами, а через юную царицу.

— Именно, — зло оскалился Менипп. — Мы все ждем появления наследника трона. И вы все знаете, что будет, когда он родится.

Купцы, менялы и владельцы мануфактур погрузились в глубокую задумчивость. Намек прозвучал предельно ясно. Если родится наследник, вокруг него тут же сплотится вся аристократия, мечтающая свергнуть власть обнаглевшей черни. И свергнуть власть хентанны, ее главы. Царица Береника, которой стукнуло пятнадцать, своего диковатого мужа ненавидела и боялась до колик. Она будет готова на все, чтобы избавиться от его опеки. Один удачный заговор, и выскочку Мениппа убьют, а у руля встанет регент из гербового рода, который мигом передушит всех, кто сейчас сидит в этом зале. Он аннулирует все векселя и закладные знати, а деньги менял заберет в казну. Ему придется это сделать, чтобы спасти ее от краха.

— Мы не дадим сбросить страну в пропасть, сиятельный, — высказался Авле, который незаметно встал во главе партии купцов в синклите. — Мы целиком и полностью на вашей стороне.

— Тогда найдите немного денег на праздник для моей тещи, — весело оскалился Менипп и повернул голову в сторону Спури. — А ты вылижи ей туфли. Она примет твое унижение как должно и заткнется на какое-то время. Не стоит ее злить по мелочам. И не стоит напоминать лишний раз, что она здесь почти никто. Пусть знать играет в карты, веселится и проедает накопленные денежки. Я же вижу, что происходит. Уже три семьи на этой недели валялись у меня в ногах, просили помощи с закладной. Они изрядно задолжали кому-то из вас, а теперь выяснили, что по своим долгам нужно платить. Мы передали имения им в собственность, но даже это не помогло. Они как были бесполезными дураками, так ими и остались.

Спури скромно молчал, разглядывая носки мягких туфель из позолоченной кожи. Эти семьи были должны ему, и он рассчитывал хорошо поживиться на их долгах. Ведь именно купцы, новые члены синклита, протолкнули закон о том, что земля теперь стала товаром. От сотворения мира такого не бывало.

Все пошло так, как он и предвидел. Теперь, при новой власти, бестолковые и неразумные эвпатриды, лишенные поддержки ванакса, начнут массово терять свои земли, а с ними вместе и свою власть. Роскошный образ жизни съедал все доходы, и лишь самые богатые из них еще прочно стояли на ногах. Но даже они не хотят платить по долгам, и ради этого пойдут на любую подлость.

— Ваша светлость может быть уверена в нашей абсолютной преданности, — высказался Спури, и остальные согласно закивали. — Клянемся, как только над вашей головой сгустятся тучи, мы встанем рядом с вами. Ведь, в конце концов, только вы сможете защитить страну от вторжения варваров.

— Каких именно варваров? — недоуменно повернул голову в его сторону Менипп.

— Слухи ходят, господин, — туманно намекнул Пифей, — что на востоке уже создают новые корабли и новые пушки, которые бьют дальше и точнее. А раз так, Вечную Автократорию еще не раз захотят проверить на прочность.

— А мы, как назло, увязли в Кельтике и Италии, — поморщился Менипп. — Новая кампания намечена на весну, и война там затянется еще на несколько лет.

— Мы предлагаем сосредоточиться на том, где можно получить быстрый и верный результат, — медовым голоском посоветовал Спури. — Северная Италия, земли инсубров! Они великолепны. А осажденные города Этрурии покорятся вам сами, если вы дадите им права самоуправления и обложите умеренными налогами. Мы решим этот вопрос для вас. Угроза с востока совершенно реальна, ее нельзя недооценивать. Мне поступили сведения, что владыка Фригии сильно недоволен смертью своего зятя. Он подумывает разорвать мир, и только дочь, живущая в Сиракузах, удерживает его от этого решения.

— Закончить с Италией, значит, — задумался Менипп. — Воины получат обещанную землю, и эту победу нельзя будет оспорить. Прекратятся расходы, казна получит новые подати с городов Этрурии, пусть и не слишком большие. Остановиться в Италии из-за опасности на востоке? Но пока Фригия нам не угрожает. Я не вижу смысла откладывать войну в Кельтике.

Спури вышел из покоев хентанны, озабоченный сверх всякой меры. Схватка за власть предстояла нешуточная, а потому все, кто получил выгоду от новой власти, должны сплотиться. Не только купцы и менялы. Часть эвпатридов из тех, кто тоже включился в гонку по зарабатыванию денег с переданной в собственность земли, должны грудью встать на защиту нового наследника.

— Нам нужна серьезная угроза, — бормотал Спури, нервно шагая из угла в угол своего кабинета. — Нам нужна очень серьезная угроза. Бренн и его Альбион для этой цели пока не подходят, слишком уж ничтожны. Кто же для нас наиболее страшен? Фригия страшна, но у нас с ней мир. Долго пугать хентанну не выйдет, он не дурак. Что же, пришла пора выкладывать козыри!

Начальник дворцовой охраны Тойо не вызывал у него ничего, кроме брезгливости. Но дело есть дело. Этот беспринципный негодяй, вознесенный наверх волей Клеона второго, держался на месте только потому, что когда-то оказал своим боевым товарищам немало услуг. Да и воровали они сообща.

— Чего хотел? — бывший десятник купеческую братию, окопавшуюся во дворце, не жаловал, и та платила ему полнейшей взаимностью.

— Сиятельный хентанна вызывал нас сегодня, почтенный Тойо, — спокойно произнес меняла. — Да ты и сам об этом знаешь. Царица Береника через полгода родит.

— И это я знаю тоже, — усмехнулся Тойо. — Хотел-то чего?

— Я хотел оказать тебе услугу, — ледяным тоном произнес Спури. — Не стоит грубить тому, кто помогает спасти твою голову от топора, воин.

— Ты это о чем? — облизнул внезапно пересохшие губы начальник дворцовой стражи. Он боялся последние месяцы, боялся так, что просыпался от собственного крика, в ледяном поту. Он знал, что когда-нибудь ему припомнят убийство ванакса Архелая.

— Если царица родит мальчика, — пояснил Спури, — то она станет почти всемогуща. Ты еще не слышал, какой подарок наша госпожа попросит у нашего хранителя трона за такое? Зря, такие слухи нужно узнавать первым. Поговаривают, она любила своего покойного отца и брата. Да-да, тех самых, которых ты…

— Замолчи! — поднял руку Тойо. — Тебе-то все это зачем? Ты мне не друг. Что это ты вдруг решил озаботиться состоянием моей головы?

— Да плевать мне на твою голову, — честно признался Спури. — У тебя есть возможность оказать услугу самому великому канагену Фригии. И ты ее ему окажешь. Он возвысит тебя, а ты будешь решать кое-какие вопросы для моей семьи. Не бесплатно, конечно же. У меня есть свои интересы на востоке.

— Только не говори мне, что мальчишка жив! — Тойо упал в кресло и вытер капли пота, обильно проступившие на лбу. — Да как ты смог это провернуть?

— Я тут вообще ни при чем, — спокойно ответил Спури. — Это будет твоя и только твоя заслуга. Я знаю точно, что тот, кто спас сына покойного ванакса Клеона от убийц, станет одним из вельмож Фригии. Мальчишка ведь внук самого владыки Миты.

— Ты отдашь мне наследника? — испытующе посмотрел на менялу Тойо.

— Я случайно узнал, где он живет вместе с кормилицей-рабыней, — ответил Спури, сохраняя каменное выражение лица. — Ты возьмешь корабль и уплывешь во Фригию. Сделай так, чтобы царица захотела провести зиму в своем имении в Карфагене. Тут все будет только счастливы, и ее нескоро хватятся.

— Я должен подумать, — Тойо резко встал и вышел из кабинета. А Спури смотрел в его спину и размышлял.

— Ага! Подумать он решил, ну конечно… Теперь осталось пустить слух, что царица Береника хочет его смерти. Это несложно, она и впрямь ненавидит этого негодяя. Тойо увезет вдову Клеона к отцу, и через пятнадцать лет, когда наследник станет совершеннолетним, нам обеспечена хорошая заварушка на востоке. Совсем скоро никому не будет дела до того, что наши денежки лежат на далеком Альбионе. Автократория будет готовиться к новой, еще никем не виданной войне.

Глава 22

Четвертое сияние Маат. Год 5 восстановления священного порядка. Месяц четвертый. Кельтика.

В тот год весна пришла в земли Альбиона как никогда рано. Утренний туман ещё лежал в низинах, но с первыми лучами солнца он быстро таял, открывая холмы, поросшие нежной молодой зеленью. Снег исчез ещё месяц назад, и земля, наконец, просохла, жадно впитав талую воду. Только в самых глубоких оврагах, куда солнышко заглядывает редко, темнела влажная, жирная глина, но и она не чавкала под ногой, а держала крепко.

Мелкие речушки уже вошли в свои берега. Вода, ещё неделю назад мутная и глинистая, теперь отстоялась, посветлела и текла спокойно, с ленивым плеском омывая валуны, поросшие ярко-зелёным мхом. На отмелях, там, где зимой воду затянула тонкая ледяная корка, теперь лежали прогретые солнцем жёлтые камни, на которых нежились проснувшиеся от спячки ужи.

Лес стоял в полном цвету. Буки уже развернули свои нежные, чуть клейкие листья, и под их пологом царил зелёный полумрак. Черемуха, росшая по опушкам, осыпала белыми лепестками тропы, протоптанные дикими кабанами. Пахло тёплой корой и прелой прошлогодней листвой, а над всем этим сияло ласковое весеннее солнце. Оно освещало проснувшуюся после зимней спячки землю так, как делало это всегда, оставаясь безразличным к людским заботам.

Здесь, в огромном сарае, хранится мое главное сокровище и надежда на светлое будущее. Корабельный лес сохнул уже год, что, как я думал, совсем немного. Читал когда-то про английские верфи, где дуб сушили лет по двадцать, и проникся тогда не на шутку. Я уж было совсем загрустил, но оказалось, что ни черта я не соображаю в средневековом кораблестроении. Идеально высушенный лес здесь используют только для киля и шпангоутов, а для бортов доску берут с остаточной влажностью и досушивают ее уже в процессе эксплуатации. Да и сама сушка оказалась не так проста, как я думал. Сначала лес вымачивали в морской воде, потом сушили под навесом, построенном на самом высоком холме, а на зиму поставили вокруг навеса стены и еще несколько месяцев окуривали доску дымом. Так уже к весне я получил если не идеальный лес, то нечто вполне похожее на него. А мастер-корабел, которому я изложил свои завиральные идеи, после того как вышел из запоя, принес мне таки чертеж двадцатичетырехпушечного фрегата, который по нашей жизни можно было назвать не то чтобы авианосцем, а скорее Звездой смерти. Стоимость этого корабля выйдет такой, что весьма долгое время он у меня будет один, иначе это торпедирует бюджет не слишком богатой страны. Сюда потребуется больше сотни человек экипажа. И всех их придется кормить с доходов моих немногочисленных пока вилл.

— Ну и ладно, — вздохнул я, разглядывая с холма выстроившиеся в ряд трофейные корабли, на которых спешно поднимали корму и нос.

Это почти когг, только у когга все же настоящий киль был. Это я совсем недавно вспомнил. Корабли венетов плоскодонные, для океанского плавания неподходящие совершенно. Киль у них есть, но он слабовыраженный, а потому боковые шверты проблему устойчивости моих ботов частично решили. Кажется, в этот момент мой корабел ушел в запой второй раз и окончательно уверовал, что я посланник Единого бога. Оказалось, что это решение еще легендарный Одиссей использовал, но потом за давностью лет оно позабылось, а океанские суда стали оснащать нормальным килем. Впрочем, слишком уж высокую корму у трофейных ботов все равно делать нельзя, внезапный боковой ветер такую посудину просто перевернет. Но зато теперь я смогу поставить там по фальконету и устроить площадку для стрелков. Флот в три десятка таких ботов — неодолимая сила для Атлантики, потому что никакой другой подобной силы тут просто нет. Большая часть германцев вообще парус не используют, они на веслах через пролив добираются.

На верфи уже стоит остов нового корабля, напоминающий скелет какой-то огромной рыбы, выброшенной на берег. Три мачты, вместительный трюм и батарейная палуба, которая ощетинится жерлами бронзовых пушек. Меди и олова у меня хватает, я не стану экономить. Двадцать четыре орудия — это минимальный порог для того, чтобы шлюп считался фрегатом, и абсолютно недостижимый уровень для моих противников, которые едва освоили подобие каравелл.

Я развернулся и поехал домой. Камелот, размеченный колышками на будущие кварталы, понемногу разрастался. Целиком перебрался на жительство мелкий род венетов, попросившихся в моряки. Приплыло с весенним кораблем еще несколько общин чудаков-сектантов, ищущих свою Землю Обетованную, и пара десятков семей мастеров из разоренных войной городов Этрурии. Кормить эту ораву непросто, а потому большая часть моего военного флота занимается рыбной ловлей, сгружая потроха в специально отведенное место. Никто мою новацию не оценил, кроме жены. Ее тоже раздражал запах гнили, которым особенно удачный порыв ветра мог разнообразить наш ужин. Рыбный соус гарум, по которому страдают приезжие из жаркого Средиземноморья, в этом климате делать пока не научились, и слава богу. Я эту вонючую гадость еще со школьных времен не терпел. А уж его производство — это отдельное удовольствие. Запах гниющей рыбы таков, что непривычного человека сбивает с ног.

Длинный сарай под соломенной крышей — это школа. Пока в ней всего один класс, двадцать мальчишек из самой что ни на есть бедноты. Я слышу, как они нараспев учат азбуку. Детские голоса звучат громко, у нас никто не сачкует. Мы отобрали самых смышленых и голодных, для которых возвращение домой станет хуже смерти. Они учатся как проклятые, получая трехразовое питание, немыслимую роскошь по этой жизни. Хлеб, каша и уха. Сытые морды учеников — предмет зависти всей столицы. Пройдет несколько лет, и у меня появится собственный класс чиновников, лишенных семьи и корней. Они будут преданы лично мне, потому что воспитываются, не зная иных богов, кроме Отца всего. Надеюсь, на какое-то время это поможет, а потом все будет как всегда. Чиновники превратятся в еще один правящий класс, который попытается спрятаться в панцире, создав закрытую корпорацию.

— А вот хрен вам! — показал я фигу детишкам, которые еще не догадывались о своей будущей подлости. — Табель о рангах введу и буду сам все контролировать. Как Петр… если потяну, конечно. Он тоже не особенно потянул. Воровали при нем так, что никакие казни не спасали.

Мелкая речушка к востоку от гавани уже перекрыта запрудой. Там встанут несколько мельниц, а около них — ткацкая фабрика и кузня. Здесь, в Камелоте, куда удобней перерабатывать железные крицы, которые везут из земель кантиев. Альбион безумно богат. Его юг — это просто кладезь полезных ископаемых. Олово, медь, серебро, прекрасное железо, отличная земля, много хорошего леса и рыбы. Да поискать такое место. Почти как родная Эдуйя… Кстати, что там сейчас происходит? Я послал туда Акко с одним очень и очень деликатным заданием. Если я рассчитал правильно, то у него все получится. Я не могу поручить это ни Нертомаросу, ни даже брату. Они еще не до конца избавились от дурацких понятий о благородстве и чести. Мне такая роскошь сейчас не по карману.

Пять сотен вооруженных до зубов всадников на сытых конях — жуткое зрелище для разоренной в дым Эдуйи. Только заслышав топот копыт, люди бросали все и укрывались в ближайшем лесу, надеясь переждать беду. Они гнали в заросли чудом уцелевший скот, прятали молодых женщин и детей. И только равнодушные к смерти старики оставались дома. Им уже нечего терять, и они смело встречали пришельцев, ожидая самого худшего. Но это были свои, белых волос не встретить у воинов Талассии. Да и благородного Нертомароса, главу рода Вепря, тоже знали многие. Рыжий, как пламя, громила на здоровенном вороном коне ехал к сожженной в прошлом году Бибракте. На его фоне терялся даже Даго Дукарии и Акко, глава рода Волка, унаследовавший земли после гибели отца и братьев. Они скакали чуть позади, с болью оглядывая черные проплешины в тех местах, где еще в прошлом году жили люди и пасся скот. Можно было и час, и два ехать, не встретив ни одного человека. И только затылком опытные воины чувствовали пристальные взгляды, провожающие их из зарослей. Кое-какие люди тут все-таки были.

— У нас хороший дом в Бибракте стоял, — вздохнул Акко. — Неужто и его сожгли?

— Дотла, — мотнул головой Дагорикс. — И твой, и наш, и всех остальных всадников. Пепел теперь вместо Бибракты. И на месте Кабиллонума моего тоже пепел. Ни складов, ни причалов, ни мастерских, ничего не осталось. Я своей рукой все спалил.

— У арвернов все еще хуже, — хмыкнул вдруг Акко. — Мы же там ни лозы, ни яблони не пощадили. А теперь там солдаты стоят. Я слышал, они оттуда толпы народу угнали.

— Ага, — кивнул Даго. — Их сразу на корабли в Арелате посадили и на какие-то далекие острова отвезли. Плохая судьба. Лучше с оружием в руках умереть.

— Бибракта! — повернулся к ним Нертомарос, довольно оскалив зубы. Он изрядно отдохнул за зиму, поправился, а его люди залечили свои раны. По бокам седла Нертомароса свисали два здоровенных брахибола. Поклонник благородной войны изрядно пересмотрел свои взгляды на жизнь. Он больше не считал, что ружья и пистолеты — это позор. Горечь поражений смыла глупые предрассудки, навязанные менторами в гимнасии.

Их здесь ждали. Из полусотни семей всадников эдуев, мандубиев и сегусиавов уцелела едва ли половина. Да и у этих вместо погибших отцов на встречу пришли сыновья, которые поглядывали на счастливчиков, отсидевшихся за морем, с нескрываемой завистью. И Акко, и Нертомарос, и Дагорикс увешаны золотом. Золотом же украшено их оружие и конская сбруя. Их слуги сыты и щеголяют драгоценными серьгами и браслетами, а лошадиные бока гладкие и лоснящиеся. Таких не наесть на прелом сене. Этих лошадей явно кормили овсом. Для разоренных войной родов все увиденное стало почти что вызовом. В Эдуйе даже знатные семьи голодали до самой весны, сберегая остатки зерна для посевной, как величайшую драгоценность.

— Приветствую вас, благородные, — поднял правую руку Даго, а потом обнял и поцеловал каждого из присутствующих. Нертомарос и Акко последовали его примеру. Таков был старинный обычай.

— Однако вы с целой армией сюда пришли! — изумились всадники, которые прискакали на встречу лишь с небольшой свитой из ближней родни.

— Времена такие, — усмехнулся Акко.

— Ну, располагайтесь, — всадники повели рукой по сторонам, показав пепелище, из которого торчали остовы богатых когда-то домов.

— Как здоровье родных, благородные? Как ваши поля и стада? — задал Даго положенный вопрос, усевшись на чурбак, который заменял тут украшенное резьбой кресло. Вопрос прозвучал на редкость неуместно, но таков ритуал, от которого отступать нельзя. Быстрый переход к делам считался неуважением и грубостью.

— Родных у нас осталось немного, — хмуро ответили ему. — А скота еще меньше. Зато мы слышали, твой брат богатеет на глазах.

— Дела у Бренна идут хорошо, — серьезно ответил Даго. — Слава богам. Его земли процветают, а стада приумножились.

— Неплохо он устроился за морем, пока нашу страну разоряют, — с кривой ухмылкой сказал глава рода Лося. — Далеко смотрит паренек.

— Ты хочешь обвинить моего брата в трусости, Эгерикс? — Даго приложил руку к уху, словно пытаясь расслышать сказанное.

— Нет, Бренн Дукарии точно не трус, — покачал головой всадник. — Но он не пришел на помощь своему народу. Это его не красит.

— Он ушел за море, оставив землю рода мне, — спокойно ответил Дагорикс. — Почему Бренн должен защищать тебя или меня, когда в его новых владениях не останавливается война? Если бы он пришел сюда, то тут же получил бы большой набег северян. Нет, Эгерикс, мой брат не дурак. Он не станет рисковать, чтобы спасать тех, кто сам не хочет воевать за свою землю.

— Ты это о чем? — побагровел всадник. — Я честно бился. Ты же сам стоял рядом со мной. Ты забыл, что ли?

— А где ты был, пока я громил обозы южан? — ткнул в него пальцем Даго. — Я слышал, ты решил договориться с легатами? Ты откупился от солдат!

— Ну, откупился, — не стал препираться всадник. — Все лучше, чем гибнуть понапрасну. Я и сейчас предлагаю договариваться с ними. А что предлагаешь ты, Дагорикс?

— Я предлагаю воевать, — ответил тот. — Воевать до тех пор, пока они не уйдут с нашей земли. Я буду резать каждого, кто станет платить подати чужакам. Тех, кто станет с ними торговать. И тех, кто признает их суд. У солдат будет земля под ногами гореть.

— Остынь, Даго, — заорали всадники. — Да ты спятил! Мы разорены! Если не посеемся, то с голоду умирать начнем!

— Вы трусы! — заревел вдруг Акко, который за все это время не сказал ни слова. — Кто из вас хочет пойти под ванакса? Пусть поднимет руку! Я хочу увидеть этих людей!

Из двух десятков всадников руку подняли пятнадцать человек. Остальные, почуяв подвох, делать этого не стали. Чутье их не подвело, потому что Акко заорал.

— Поединок! Я вызываю вас на поединок до смерти! Бьемся по очереди!

— И я вызываю! — высказался Нертомарос, который трусов презирал, а подраться любил. Он и мысли не допускал, что вся слава достанется его другу.

— И я вызываю! — встал со своего чурбака Даго. — Тот, кто хочет покориться ванаксу, трус. Я буду биться с ним на любом оружии.

Всадники застыли. Нертомарос — сильнейший из воинов Эдуйи, Дагорикс едва ли уступал ему, да и Акко слыл отменным фехтовальщиком, на славу обученным в Массилии.

— Я бьюсь первым! — рыкнул Нертомарос, и Акко, понимающе улыбаясь, поднял перед собой ладони и отступил. Бейся, мол…

Всадники побледнели и сделали шаг назад. Они в одно мгновение поняли, что попали в ловушку. Не поединок это будет, а простое убийство. И что убийство это спланировал тот, кто унаследовал мудрость своего отца. Бренн Дукарии, хитрая сволочь, знал, что именно так все и случится. Всадники переглянулись растерянно, пытаясь найти выход. Только вот нет у них выхода, потому что по обычаю кельтов от поединка отказаться нельзя. Это неслыханный позор, после которого всаднику остается только бежать, бросив родовые земли. Собственные амбакты отвернутся от такого.

— Я бьюсь с тобой, Эгерикс! — Нертомарос, красуясь, ткнул пальцем в главу рода Лося. — Бери свой щит.

— Да пошел ты, сопляк! — выдохнул тот и заорал. — Режь их, благородные! Рубим эту сволочь и уходим отсюда!

Пятнадцать клинков в мгновение ока покинули ножны, но выстрелы из ружей смели знать эдуев за два удара сердца. Амбакты Акко, сидевшие у костра неподалеку, не растерялись, а остальные его люди в это самое время держали на прицеле слуг убитых всадников.

— Что это сейчас было? — растерянный Нертомарос стоял с обнаженным мечом, а на его лице появилась нешуточная, почти детская обида. — А поединок как же…

— Они не захотели драться, дружище, — терпеливо пояснил Акко. — Они испугались тебя и решили напасть скопом. Это нечестно, мы были в своем праве.

— Ну да… Ну да… — бормотал Даго, понимающе оглядывая разбросанные в беспорядке тела. Он перевел взгляд на невозмутимого Акко, на его слуг, которые совершенно случайно подошли к месту встречи на расстояние выстрела, и расстроенно сплюнул.

— Ну, отец! Твоя душа и впрямь вселилась в Бренна. Ты смотришь сейчас с небес и смеешься над наивными дураками, попавшими в твои сети. Ты ведь всегда именно этого и хотел. Ты ненавидел этих сволочей.

— А вы благородные? — Акко повернулся к оставшимся в живых всадникам. — Вы готовы воевать?

— Готовы! — уверенно кивнули те. — Только насчет земель поговорить нужно. После убитых много земель осталось. Они, стало быть, ничьи теперь.

— Ну, почему же ничьи? — удивился Акко. — Половина земель эдуев, сегусиавов и мандубиев отходит теарху Бренну, хранителю Кельтики, великому судье, посланнику Единого бога. А остальное да, он готов выделить за службу верным людям. А они все здесь. Вы же не против принести клятву верности?

Глава 23

Огромная спальня, расписанная дивными цветами и сценами из старинных легенд, освещалась потоками света, льющимися из распахнутых настежь окон. Начало лета, благодатнейшая пора на Сикании. Не нужны больше жаровни и масляные лампы, и даже в полдень еще нет того изнуряющего зноя, что загоняет людей домой подремать пару часов. Хентанна Менипп, хранитель трона Вечной Автократории, тяжело вздохнул, сидя на супружеской постели. Тоненькая как веточка царица Береника кормила новорожденного сына и на мужа внимания не обращала.

— Скажи, — повернулся к ней Менипп. — Что мне нужно сделать, чтобы ты стала уважать меня, как своего мужа. Разве тебе мало почета? Разве ты не получаешь богатые подарки? Неужели ты не понимаешь, что только я защищаю тебя от ссылки и казни? Если это фригийское отродье вырастит своего ублюдка, тут же начнется большая война. И еще непонятно, кто в ней победит. Половина эвпатридов может переметнуться к нему.

— Он не ублюдок, — спокойно ответила Береника. — Он законный сын Клеона. Это я точно знаю. И ты тоже это знаешь. Но мы никогда с этим не согласимся. Поэтому да, Менипп, я готова заключить с тобой мир. Мы сейчас нужны друг другу. Можешь войти в мою спальню через месяц, но потом, когда я понесу, ты снова оставишь меня в покое. У тебя есть любовницы, вот с ними и кувыркайся. Их дети не станут мне помехой, в них не будет крови Энея Сераписа.

— И ты угомонишь свою мать, — повернулся к жене Менипп. — Она собирает вокруг себя слишком много народу.

— Она царица, — равнодушно ответила Береника. — Вокруг таких особ всегда вьются люди. Они летят, как мотыльки на свет власти. Они греются в его лучах.

— Если мотыльки окажутся слишком назойливы, они сгорят в этом пламени, — довольно прозрачно намекнул хентанна. — Дай понять матери, что у нас еще достаточно островов, где стоят пустующие дворцы. Она может уехать на отдых и остаться там навсегда.

— Я передам, — Береника даже бровью не повела. — Мне тоже не нравится лишняя суета вокруг матушки. Она считает себя главной в этом дворце, а это совсем не так.

— Вот видишь, моя милая, — оскалился довольный Менипп, — мы уже начали понимать друг друга.

— Я не твоя милая, — скривила мордашку юная царица. — Я потомок живого бога, а ты простой солдат. Ты мне не ровня! Знай свое место!

— Я его очень хорошо знаю, — побагровевший от злости Меннипп накрутил ее волосы на кулак, да так, что царица взвизгнула от боли. — Это я правлю страной, пока ты валяешься на кровати и играешь в карты. И это благодаря мне ты сейчас здесь, а не в хижине на острове Гоцо. Ты ведь пробыла там так мало, что даже испугаться как следует не успела. Ну так это можно исправить. Еще раз скажешь что-то подобное, сука, и я запру тебя в башне замка на Капри. Будешь рожать мне детей, пока не сдохнешь. А когда сдохнешь, я возьму за себя твою сестру. А матери скажи, что я больше не стану ее просить. Я прикажу перебить всю позолоченную сволочь, что она собирает вокруг себя, а ее саму постигнет судьба покойной Эрано. Ты хорошо поняла меня, избалованная стерва?

Менипп отбросил жену от себя и вышел из ее покоев, кинув свирепый взгляд на бледную от ужаса девушку. У него сегодня еще множество дел. И самое главное из них начнется с минуты на минуту.

Заседание синклита Вечной Автократории впервые проходило в полном составе. Да и немудрено, ведь для этого пришлось изыскивать помещение, двое большее прежнего, а потом приводить его в надлежащий вид. Хороший повод, чтобы не собирать синклит целый год, но дальше тянуть было нельзя. Слишком много всего накопилось.

Менипп вошел в огромный зал, выстроенный амфитеатром, и проследовал к своему креслу. Трибуны здесь разделены на две равные половины. Слева от него сидят эвпатриды, занимая те же места, что столетиями занимали их предки, а справа расположились купцы, которые при появлении хранителя трона дружно встали и поклонились в пояс. Левая половина зала осталась на своих местах, настороженно глядя на нового владыку, с которым эвпатриды многие месяцы пытались наладить контакт. По всему выходило так, что под властью хентанны живется куда лучше, чем при суровом и безжалостном Клеоне, но хуже, чем при его развеселом и безалаберном отце. Но те благословенные времена закончились так давно, словно и не было их никогда. Слишком много всего произошло. Презренные купчишки заседают теперь в синклите, а цари уже вроде бы как и не цари, а видимость одна. Власти у них почти нет. Она вся перешла к этому кривоногому мужлану с обветренным лицом, а он сам опирается на разбогатевшее простонародье, которое все больше и больше набирает силу, оттирая родовую знать с самых хлебных должностей. Впрочем, должность стратега пришлось уступить аристократам, и теперь Менипп наслаждался бледным видом одного весьма родовитого, но на редкость бестолкового дурня, которого он, уступая напору жены и тещи, поставил командовать легионами в Кельтике.

— Итак, уважаемые отцы, — начал Менипп положенную речь. — Я имею честь открыть заседание синклита, первое в этом году. Вы видите сами, что его состав увеличен вдвое. Такова была воля богов и царственной семьи. Времена меняются. Государство должно опираться не только на тех, кто знатен родом, но и на тех, кто пополняет его казну своей торговлей и работой мастеров. Давайте начинать. Сиятельный Гиппострат, доложи нам, как идут дела во вверенной тебе Кельтике. Как ты укрепил нашу власть в новых провинциях? Я правильно понимаю, что сопротивление кельтов уже подавлено и они склонили шеи перед величием Автократории?

— Ну… э-э-э… да… — лысый толстячок, служивший в свое время в армии, не выезжая из собственного дворца, вытер со лба пот. Он смотрел в насмешливые глаза хентанны, и его сердце провалилось в пятки. Хентанна все знает и, возможно, знает даже больше, чем сам стратег. Ведь ему пришлось почти месяц провести в дороге, чтобы поспеть на это заседание. Неужели еще что-то произошло?

— Я помогу тебе, — ласковым голосом спросил его Менипп. — Как могло случиться, что нашего верного слугу, эвпатрида Атиса из племени аллоброгов, принесли в жертву на могиле колдуна Дукариоса?

— За него объявили большую награду, — поник стратег. — Варвары сами продали его некоему всаднику Дагориксу. Что взять с этих алчных негодяев, сиятельный!

— Сколько конницы ты потерял за весну? — продолжал спрашивать Менипп.

— Около пяти сотен, — неохотно ответил стратег, и зал невольно ахнул. В Кельтике за последний год не было ни одного большого сражения.

— Шесть, — припечатал Менипп. — Пока ты ехал сюда, парни нашли винный погреб в сожженной усадьбе. Мышьяк, отцы. В том вине был мышьяк. Откуда у варваров столько мышьяка, кто может мне сказать?

— Из шахт Альбиона, — крикнул кто-то с купеческой половины. — Его много в оловянной руде.

— Итак, подведем итоги командования сиятельного Гиппострата, — Менипп с наслаждением разглядывал лица знати, перекошенные от бессильной злости. Это был провал одного из них, а значит, и всего знатного сословия.

— А итоги таковы, — продолжил Менипп. — Сиятельный стратег по скромности своей о некоторых происшествиях умолчал. А о них бы следовало рассказать. Нашим коням давали зимой сено, отнятое у кельтов, но в этом сене несколько раз попался болиголов. Вы, может быть, не знаете, сиятельные эвпатриды, но это не та трава, что крестьянин заготовит для своей коровы. Скот от него сильно болеет и даже может умереть. Далее… Волчьи ямы на тропах стоили нам десятков лошадей и всадников. Выстрелы из кустов, обстрелы наших лагерей гранатами из мортир, уничтожение небольших отрядов фуражиров. Налетают конные кельты и расстреливают их в упор из картечных брахиболов. Кстати! Почему у нас еще таких нет? Отличная штука.

— У нас будут такие же… скоро… — ответил бледный как мел стратег.

— А скажи, сиятельный, — продолжил уничтожать его Менипп. — С кем именно мы воюем? Как зовут этих людей? Где их дома? Где их родственники? Где их скот и золото? Война требует много денег и пороха. А у них полно и того и другого.

— Мы воюем со знатью эдуев, — неохотно ответил Гиппострат. — Они не желают покоряться нашей власти. И они перебили тех, кто хотел с нами договариваться. Поговаривают, что главные там некто Нертомарос из рода Вепря и Даго из рода Ясеня. Он своей рукой выпотрошил Атиса на могиле колдуна. Так они приносят жертву богу Эзусу. Вешают на сук, а потом вспарывают живот.

— Ты забыл сказать, — ледяным тоном перебил его Менипп, — что нескольких солдат нашли в таком виде недалеко от лагерей. Вы в отместку казнили целую деревню битуригов, но эдуям на это плевать. Зато теперь и битуриги возмутились. Отличная работа, стратег. Ты умеешь заводить друзей. Сколько зерна вы взяли в Кельтике? Да почти ничего! Нам приходится кормить легионы вместо того, чтобы они кормили нас. Ты понимаешь, что завоевание Кельтики принесло казне прибыль, а ее удержание приносит одни лишь убытки?

— Это всё Альбион! — в бессильной злобе выкрикнул стратег. — Они приходят оттуда. Их семьи там. И людей они тоже приводят с этого проклятого острова. Бренн Дукарии воюет с нами чужими руками. Нам нужно раздавить его! Иначе Кельтику не покорить никогда!

— Сколько у него кораблей? — спросил Менипп.

— По моим сведениям, три десятка, господин, — встал наварх, командующий флотом. — Но он уже надрал задницу венетам с их двумя сотнями. И надрал он ее только потому, что у него много пушек.

— Ты готов взять Неаполитанский флот и высадить десант на Альбионе? — с легкой усмешкой спросил Менипп, и поседевший в море наварх спокойно ответил.

— Если придется обогнуть Иберию, то нет. Пробивайте коридор к устью крупной реки, например, Лигера или Секваны, ставьте там порт и верфь. И тогда лет через пять мы это сделаем.

— Для этого нужно покорить всю Кельтику до самого побережья Океана, — ответил Менипп. — Великая Талассия могла бы раздавить этих дикарей, но у нас возникло некоторое затруднение на востоке.

— Фригия, Фригия, — зашелестело по рядам.

— Да, Фригия, — кивнул Менипп. — Канаген Мита дерзко утверждает, что непонятный ребенок, которого привезла в Сарды его беглая дочь, и есть настоящий наследник престола. Он смеет говорить, что это сын великого ванакса Клеона, да будет добрым его посмертие. И на основании этого канаген требует удаления в ссылку царицы Береники и ее сына Александра. Также он требует прав регента при малолетнем внуке. Мы с негодованием отвергли его наглые притязания, и теперь на востоке начинают сгущаться тучи. Стоит ли нам сейчас ввязываться в длительную войну с далеким островом? Или может быть, нужно оставить за собой земли, которые нам уже покорились? Напоминаю, у нас еще много дел в Италии. Мы не до конца зачистили земли бойев и инсубров. Не все города Этрурии признали нашу власть, а на месте Медиолана придется построить крепость, чтобы взять под контроль альпийские перевалы. Каково будет ваше слово, сиятельные? — и Менипп обратился в сторону эвпатридов. — Я обещаю, если вы скажете, что нужно и дальше воевать в Кельтике с летучими отрядами бандитов, то я именно так и сделаю. И даже назначу одного из вас в качестве нового стратега. Как все мы увидели, сиятельному Гиппострату эта ноша оказалась не по плечу.

— Мы просим объявить перерыв, сиятельный хентанна, — донеслось из рядов эвпатридов. — Нам нужно это тщательно обсудить.

— Конечно, — понимающе усмехнулся Менипп. — Дело серьезное. Такое надо обмозговать как следует.

Он уже знал их ответ. После того как одного из них сегодня публично уничтожили, никто из знати не захочет ввязываться в совершенно безнадежную затею, которая похоронит честь рода. Воевать с призраками, у которых нет на материке ни домов, ни семей — дело очень долгое. И никаких лавров полководца за это не получить. Нет чести в том, чтобы победить бродячие шайки. Да и не ко времени сейчас затяжная кампания в Кельтике. На востоке и впрямь сгустились тучи будущей тяжелой войны.

Уже через час Спури из дома Витини сидел в своем кабинете в Крысином переулке, с наслаждением попивая кофе с молоком. Он любил взбодриться после тяжелого дня. И сахара он туда клал совсем немного, только чтобы отбить легкую горечь. Превращать благородный напиток в сладкий сироп пизанец считал кощунством.

— Отец! — в кабинет заглянул средний сын, Ларт. — Тут надо кое-какие бумаги посмотреть. Мы все-таки получим то имение по закладной.

— Хорошо, — благодушно махнул рукой Спури. — Садись, сын, разговор есть.

Среднему сыну уже восемнадцать, и он подает надежды не меньшие, чем старший Арнт, окопавшийся на Альбионе. Юноша выжидательно смотрит на отца и молчит. Круглое лицо с семейным мясистым носом выражает должное почтение. Он и впрямь очень уважает отца.

— Твой брат нашел свою золотую жилу, — с аппетитом прихлебывая кофе, начал Спури. — На поставках селитры, стали, специй и изумрудов он делает десятикратную прибыль. Теперь торговый дом Витини на Альбионе официально никак не связан с Сиракузами. Это неразумно.

— Донесут? — догадался Ларт.

— Само собой, — кивнул Спури. — Меня могут обвинить в том, что я помогаю врагам Таласии. Так что мой сын теперь живет сам по себе. Я смогу поклясться в этом у статуи Великой Матери.

— Но мы же будем вести с ним дела? — прищурился Ларт.

— Ну, безусловно, — кивнул Спури. — Через твоего дядю в Кадисе. Так безопасней. Ты поедешь туда и пообщаешься с братом. Не спорьте и не ругайтесь, скорее всего, вы больше никогда не увидитесь.

— Почему? — удивился Ларт.

— Потому что вскоре ты поедешь в Сарды, — пояснил Спури, — и откроешь там свою контору. Я дам тебе рекомендательное письмо к одному важному человеку. Его зовут Тойо, и он близок к вдове покойного ванакса Клеона, дочери фригийского царя. Тойо примет тебя. Учитывай в делах его интерес, и все будет хорошо.

— А разве мы сейчас с Фригией не враждуем? — нахмурился Ларт.

— Чепуха! — поморщился Спури. — Враждуют между собой государи, а деловые люди всего лишь делают деньги. Пустая вражда — это признак глупости. Здесь идут все те же денежные дела, но на уровне, который нам с тобой недоступен. Цари делят торговые пути, плодородные земли и проливы, с которых могут собирать пошлины. Наша задача помогать им в этом и зарабатывать свой халк-другой.

— Война с Фригией неизбежна? — спросил Ларт.

— Я уверен в этом, — ответил Спури. — Более того, эта война необходима. Она окончательно изменит этот мир. Она заберет власть у безмозглых аристократов и передаст ее тем, кто действительно достоин.

— Таким аристократам, как Бренн Дукарии? — усмехнулся юноша.

— Не приведи боги, — передернул плечами Спури. — Даже я не успеваю за этим парнем. Хорошо, что он сидит на далеком острове и еще нескоро станет угрожать нам.

— Но он станет?

— Безусловно, — кивнул Спури. — Хотя это тоже неплохо. Конкуренция государей — это отличная штука. Военные заказы, вложения в новые мастерские и рудники. Кровь начинает быстрее бежать по жилам, когда цари, как жеребцы на скачках, пытаются обогнать друг друга. Когда ты безмерно силен и тебе никто не угрожает, то ты неизбежно превращаешься в ленивого и сонного бездельника. А потом приходят голодные варвары-киммерийцы, и Первое Сияние Маат потухает, возвращая мир в хаос. Ты знаешь, что было бы, если свет, зажженный Энеем, сиял бы с той же силой до сих пор?

— Нет, — помотал головой Ларт.

— Вот и я этого не знаю, — вздохнул Спури, отставляя в сторону пустую чашку. — Но я точно знаю, что сейчас есть человек, который способен зажечь этот свет еще раз. Именно поэтому мой старший сын сейчас живет на Альбионе. Нам нужно быть рядом с тем местом, где когда-нибудь будет биться сердце мира.

Круглая цитадель Камелота достроена до конца. Сотни людей с утра до вечера таскали камень и землю, пережигали известь и трамбовали грунт. Нет такого орудия, которое смогло бы пробить его стену, а внутренние казематы не достать даже гранатами из мортир. А уж для племен из-за Темзы все это и вовсе похоже на сон. Внушительные делегации иценов, силуров, добуннов, триновантов, катувеллаунов и десятка племен поменьше стояли у подножия холма, задрав головы. На их лицах написана глубокая задумчивость и плохо скрытый страх. Сама цитадель невелика, но огромный по местным меркам город растет прямо у них на глазах, а рядом с ним растет порт. Еще один каменный язык причала высунулся в глубину залива, и рядом с ним качаются на волнах корабли из Кадиса, Гибралтара, Сиракуз и даже из Дариорито. У меня больше нет войны с венетами, и многие из них вместе с семьями перебираются на Альбион, принося присягу верности. Уж слишком заманчивые предложения доносятся до них.

Зачем я позвал в гости знать северных племен? Я приготовил для них небольшое шоу. Для них и для остальных своих подданных. Сотни человек, говорящих на множестве языков и диалектов, собрались на берегу, жадно вглядываясь вдаль. Они ждут заката, когда все случится. На закате это зрелище станет и вовсе не забываемым.

Верфь расположена совсем рядом, и я даже отсюда слышу обнадеживающие матюки плотников. Вскоре раздастся истошный рев старого быка, которого принесут в жертву, и мой фрегат по деревянным рельсам будет спущен в воду. Страшно? Да не то слово. Весь мой авторитет поставлен на карту. Он может или закончиться в этот самый миг, или взлететь в небесную высь. Я сильно рискую, но упустить такой шанс не могу. Рождение новой страны, владычицы морей, случится именно сегодня, именно сейчас. Разодетая в яркие тряпки и золото кельтская знать гостит у меня уже много дней. Я потешил их эго, посадив за круглый стол, где все мы оказались равны. Они устали есть и пить, а моя жена падает с ног. Она тоже ждет, когда случится кульминация праздника. Эпона и дети сидят вместе со мной на деревянном возвышении. У нас на этом представлении самые лучшие места.

Взревел несчастный бык, затейливый мат достиг облаков, и невиданный в этом мире корабль с плеском влетел в воду залива. Он качнулся, опасно накренившись набок, но потом уверенно выпрямился, не обращая внимания на вопли пляшущих от восторга матросов. Хлопнул на ветру парус, а фрегат медленно и величаво поплыл по бухте, красотой обводов напоминая лебедя. Все-таки мы тут еще изрядные дикари, и любим все яркое. Позолоченная голова коня на носу получилась как живая. Мастера передрались за честь вырезать ее, и она удалась на славу. Даже с берега я вижу каждый волосок в ее гриве.

А еще паруса! В мире, где каждая тряпочка стоит немалых денег, я раскошелился на алую краску. Дружный вздох разнесся по берегу, и даже знать из-за Темзы, копившая золото сундуками, не удержалась от завистливого стона. Это было безумно красиво. Алые паруса, на которые падали нежные лучи закатного солнца, казались крыльями огромной птицы, медленно плывущей по водной глади залива.

— Выводите Берлагу, — скомандовал я, и привычный к моим чудачествам Корис побежал на причал. Старая рыбацкая лохань будет принесена сегодня в жертву высокой политике.

Совсем скоро покинутый людьми кораблик замер в трехстах метрах от берега, а фрегат, явно рисующийся перед публикой, начал закладывать хитрые петли, переходя с галса на галс. Народ на берегу бесновался. Люди свистели, орали и визжали. Они поднимали детей над головой и даже дрались, если им закрывали обзор. А потом раздался грохот, и алые паруса заволокло клубами густого дыма. Рыбацкий корабль взорвался целым облаком из досок, разломился на две части и с честью пошел ко дну, устроив на прощание небольшой водоворот. Фрегат выбросил на рее флаг с изображением ясеня, который я скромно назвал Иггдрасиль, и двинулся в сторону Океана. У него сегодня первое испытательное плавание.

Я повернулся к остолбеневшей от этого зрелища знати и прочитал на их лицах то, чего ждал с таким нетерпением. Да! Больше никто из них не будет воевать со мной. Теперь на Альбионе вообще все будет идти так, как я решу. У меня больше нет здесь соперников. Камелот, мой сияющий град на холме, станет сердцем новой страны, которую я построю такой, какой захочу. А хочу я совсем немного. Я верну в этот мир Маат — истину, порядок и справедливость. У Энея ведь когда-то получилось. Ну чем я хуже!