"Фантастика 2026-75". Компиляция. Книги 1-24

Глава 1

Четвертое сияние Маат. Год 1 восстановления священного порядка. Месяц шестой. Окрестности г. Арелате (совр. Арль). Префектура Лигурия.

Сдвоенный легион, да еще и полного состава — немыслимая силища. А потому и лагерь у него соответствующий, иной город меньше. Ровные ряды тысяч палаток, конюшни, печи, кузни, мастерские и склады — чудовищно огромное хозяйство, наполненное едва ли наполовину. Все еще везут со всех концов Автократории людей, коней и припасы. Вчера вот пушки привезли, а в стороне от лагеря, в чистом поле, строят огромный сарай, который превратят в пороховой склад.

Здесь, в болотистых низовьях Родана, соединенных каналом с морем, было лучшее место для сбора. В Арелате и порт отличный, и путь на север начинается тоже здесь. Он идет аккурат по левому берегу реки. Длинная, плодородная низменность, зажатая между двумя горными массивами, через десять дней пути заканчивается в точке, где смыкаются владения арвернов, эдуев и аллоброгов. Немалая часть обоза пойдет рекой. В Арелате уже построили пузатые плоскодонные баржи, а берег здешние илоты почистили от зарослей, сделав пригодным для конной тяги.

Никогда еще Агис не участвовал в войне, подготовленной настолько тщательно и умело. Как будто не знакомые до боли отцы-командиры ее готовили, а просто отцы, искренне заботящиеся о своих детях. Все, что было выдано солдатам, оказалось новым и к тому же превосходным по качеству. Как будто господа интенданты воровать разучились.

Агис, чья очередь настала кашеварить на весь десяток, ударил кресалом по кремню и запалил костер. У них сегодня уха. Жалование без задержки дают, а рыба тут почти ничего не стоит. Ешь, не хочу. Агис и забыл, когда такая роскошь в его жизни была. Получалось, что никогда. Жалование солдатам всегда платили с большой задержкой. По войску ходили упорные слухи, что оседает оно в торговых домах пизанцев, которые давали его в рост. Солдатское серебро возвращалось назад, немалым ручейком затекая в карманы трибунов и легатов. Чтобы искупить такую вопиющую несправедливость, воинам разрешали понемногу грабить, не давая ходу жалобам обиженных ими селян.

Котелок, едва успевший закоптить свои бока, весело забулькал, и Агис бросил в воду крупно нарубленную рыбу, пшено и луковицу. Вода задумалась было, но вскоре снова забила веселым ключом, едва не выплескиваясь через края. Старый воин бросил в котел щедрую щепоть соли, и даже слюну сглотнул в предвкушении. Конечно, то, что получится, не идет ни в какое сравнение с той ухой, что он доедал за господами в Сиракузах, но тоже вполне ничего. Особенно когда жрать хочется после дня, проведенного в строю.

— Эй, дядька Агис, расскажи сказку! — совсем еще нестарый арбалетчик, лет тридцати от роду, просительно посмотрел на товарища по сотне. Критянин Тойо везунчик. Пятнадцать лет всего отслужил, а уже за своей землей пришел.

— Сказку тебе рассказать? — Агис помешал в котле горячее варево и снял пробу. — Да можно и сказку, пока уха не дошла. Про то, как Великий шутник учил свиней летать, слышали?

— Не-е-ет! — заинтересованно потянулись к костру воины. Тут были и старики, честно отмотавшие свою двадцатку и долгие годы ждавшие земли, и тридцатилетние молодцы, схватившие за хвост птицу удачи. — Давай по летающих свиней!

— Это мне афиняне рассказали, — степенно продолжил Агис. — Было это в те времена, когда Афины нам кланялись. Весь мир у ног царей Энгоми лежал, и вот они тоже. Правили тогда в Афинах девять архонтов неправедных. Афинам царь Эней справедливые законы дал и позволил из самих себя правителей избирать. А чтобы они не смогли слишком уж сильно жиреть, то запретил наделы дробить и больше одного надела в одной семье иметь. Но люди — это такая сволочь, что в любом законе дырку найдут. И стали сильные люди в кучки сбиваться, бедняков в долги вводить, и землю за долги забирать. А поскольку против закона самого царя царей это, то наделы понарошку младшим детям отдавали. Вот так и вышло, что даже сам царь против своих установлений ничего сделать не мог. А сильные люди в архонты пробились и на долгие годы ими остались. Голосуют-то землей, вот они и побеждали завсегда.

— Демократия эта — дерьмо, — с чувством сказал арбалетчик. — Вранье одно. Был я в Беотии. Там и сейчас так. Одно название, что народ правит.

— Так вот, — продолжил Агис, с чувством пробуя горячую ушицу, — дошли слухи до самого царя, что неправедный суд творят архонты. Что разоряют бедных, что отнимают вдовьи уделы и отдают близким людишкам. И что без мзды суда не правят. И надел царь Эней тунику, сел на весло, как простой матрос, да и поплыл в Афины, чтобы посмотреть, что там и как.

— Царь! — охнул кто-то. — На весло! Да ты не ври-то!

— То Эней! — ткнули его в бок. — Он бог. Ему можно.

— И приплыл он в Афины, — рассказывал Агис, — потолкался в порту Пирейском, с торговцами на рынке потолковал. А особливо с тетками, которые пирожками торгуют. А что? Дело хорошее. И пирожком можно угоститься, и бабу послушать. У бабы язык без костей, сами знаете. Баба молчать не станет. И что было расскажет, и чего не было. Походил царь Эней, поел пирожков с рыбой, да с мясом, да с грушей в меду, и понял, что правдивы слухи. И не нарушен вроде закон, а на самом деле нарушен. Опечалился он тогда и стал думу думать. День думал, два думал, а на третий придумал. Пришел он на суд в день Великого солнца, послушал и еще больше опечалился. Что ни решение, то беззаконие. Что ни дело, то обида честному человеку, или вдове какой, или сироте, за которого вступиться некому. Вышел тогда царь Эней и спросил архонтов: «когда, говорит, в Афинах честный суд начнется?» А ему со смехом отвечают: «а когда свиньи летать начнут».

— Уха поспела, дядька? — спросил вдруг арбалетчик, но на него зашикали.

— Поспела, — ответил Агис. — Немного осталось. Так вот, вышел царь Эней к горожанам, которые плакали от разорения и виры неправедной, и сказал им такие слова: «приходите, люди добрые, завтра к полудню, к подножию акрополя. Ваши архонты говорят, что когда свиньи летать начнут, то и суд в Афинах будет такой, каким его царь царей установил. Увидите, как я свиней летать научу».

— И как же? — раскрыл рот один из слушавших. — Неужто свиньи полетели?

— Послал царь Эней полсотни молодцов со своего корабля, — Агис не обратил внимания на выкрик, — и приказал тех архонтов связать. Собрались афиняне в следующий полдень у подножия акрополя. А вы знаете, там же гора в триста локтей высоты. Стоят, значит, люди, и ждут, когда свиньи полетят. Верят в чудо. Уж больно человек тот им убедительным показался. А тут они видят, что со скалы архонты полетели, один за другим. Летят и о камни разбиваются. А к ним царь Эней выходит в шапке своей трехцветной да говорит: я люди добрые, обещал, что свиней летать научу. Но что они приземляться научатся, я не обещал. Даже боги не все могут.

— Ха-ха-ха-ха, — загоготали воины.

— Вот бы старосту моего так летать научили, — сказал кто-то. — Ох и кровопийца был.

— И полусотника нашего, — вторили ему. И тут из темноты раздался злой голос.

— Палок захотел, солдат?

— Меня нельзя палками, господин сотник, — вытянулся Агис. — Два трезубца имею и малую медаль за храбрость.

— Зато тебя в нарядах сгноить можно, — пообещал тот. — Завязывай со своими сказками, солдат. А то не посмотрю на твои трезубцы.

— Слушаюсь, господин сотник! — гаркнул Агис. — Есть завязать со сказками! Могу быль рассказать, как людишки на черной карете бабу, только что родившую, в темницу повезли. Не желаете посмеяться? Шибко веселая история, обхохочетесь. Я своей дырявой шкурой чую, что за горами мы ее продолжение увидим. Уж больно у той бабы муж злопамятный.

— Заткнись, — сотник опасно приблизился к Агису и зашипел. — Заткнись, старик. Ты за своей землей идешь, помни об этом. Можешь ведь и не дойти.

— Могу, — легко согласился Агис. — Только я солдат, господин. Я свое отбоялся еще лет двадцать назад. Тут уж как пресветлый Серапис рассудит.

— Всем жрать и отбой! — рявкнул сотник, и воины потянулись черпаками к котлу. Им и впрямь пора спать.

Слуга, открывший ворота, отшатнулся в ужасе. Молодого хозяина он узнал только по одежде. Худощавое лицо господина распухло на жаре, превратившись в полную луну с глазами-щелочками. Довершали образ разбитые в оладья губы и рубаха, залитая кровью из расквашенного носа.

— Госпожа у себя? — спросил Клеон, и слуга только качнул головой и показал в сторону дома. Ничего сказать он не смог.

Клеон прошел в парадный зал, но, не найдя матери там, зашагал прямо к ее покоям, вводя в оторопь встретившуюся по дороге прислугу. Он дошел до двери, решительно постучал и открыл, не дожидаясь разрешения. Мать сидела около огромного зеркала, тщательно накрашенная, со сложной прической. Она выбирала подходящие случаю драгоценности.

— Клеон? — томно протянула она и встала. — Я не ждала тебя так рано. Ой!

Эрано повернулась к сыну и побледнела так, что даже обильно наложенная косметика не смогла этого скрыть. Еще секунду назад она выглядела на двадцать пять. Красивая, гордая победительница. Мать наследника, у чьих ног скоро станут ползать все, а она будет вольна казнить и миловать. А вот теперь Эрано похожа на плохо разрисованную куклу, с которой вот-вот отлетит краска. Удивление, разочарование и медленно проступающий ужас мгновенно состарили ее, добавив лет куда больше, чем нужно было на самом деле. Неизбежность того, что случится, подломило ее ноги, и Эрано безвольно упала на мягкую банкетку, стоявшую у туалетного столика.

— Да как же так вышло? — выдавила она. — Ведь Деметрий…

— Он погиб, — сухо ответил Клеон. — Вы с ним что-то скрыли от меня, матушка. Бренн совсем не тот, за кого себя выдает. Так сказал Деметрий.

— Я не понимаю, о чем ты говоришь, — промямлила Эрано. — Что случилось? Как все могло сорваться?

— Деметрий пожадничал, — криво усмехнулся Клеон. — И это стоило ему жизни. Он захотел узнать древние тайны, которые каким-то образом стали известны этому дикарю, и поплатился за это.

— Какие тайны? — взвизгнула Эрано. — Какого даймона вы там устроили? Вы вместо того, чтобы обрести гробницу Энея, начали разгадывать какие-то древние загадки? Ты спятил, сын? Почему ты позволил ему это?

— Все выглядело очень убедительно, — понурился Клеон. — Бренн уже проиграл и признал это. Он даже Сераписом поклялся…

— Да в Тартар его клятвы! — истерически завопила Эрано. — Он же варвар, у него свои боги! Как вы могли так обделаться в шаге от победы? Уши развесил, и теперь нам конец! Конец, понимаешь! Мы погибли! Хлоя и Гектор с нас шкуру сдерут. Дурак! Неудачник! Тупица!

— Когда услышишь выстрелы, прими яд, мама. Умрем достойно, — спокойно ответил Клеон и вышел, хлопнув дверью так, что она едва не сорвалась с петель.

— Лита, — сказал он, встретив по дороге служанку. — Что есть на кухне?

— Ужин только готовят, господин, — торопливо поклонилась девушка. — Мяса холодного могу принести.

— Да, давайте, — кивнул Клеон. — Окорока нарежьте, хлеба, зелени какой-нибудь и обязательно горячий шоколад. Пусть принесут стол из беседки и поставят напротив ворот.

— Напротив ворот? — глаза Литы округлились до неприличия.

— Я желаю сегодня поужинать там, — спокойно ответил Клеон. — И пусть приготовят белые шелковые чулки и тюрбан с заколкой из койсанских камней. Я переоденусь.

— Поняла, господин, — с готовностью закивала Лита, которая на самом деле не поняла ничего, но виду решила не показывать.

— Беда! Беда-а!

Горм, старый слуга, бежал по коридору, бессмысленно тыча рукой куда-то в сторону.

— Беда, господин! — задыхаясь сказал он. — Горит что-то неподалеку от нас.

— Храм Немезиды? — усмехнулся разбитыми губами Клеон.

— Похоже на то, — задумался слуга. — Он как раз в той стороне. Залезу-ка я на крышу, посмотрю.

Клеон пошел дальше, в оружейную комнату. Он скептически осмотрел бесценную коллекцию и вздохнул. Шпаги с нарядными эфесами сегодня не подойдут. Брать его придет простая солдатня, а значит, нужно что-то потяжелее. Он взял довольно невзрачного вида меч, пригодный и для рубки, и для укола. Клеон взмахнул им несколько раз, рассекая воздух, и сам одобрил свой выбор. Удобная, без лишних украшений рукоять легла в ладонь как влитая, и Клеон довольно улыбнулся. Он снял со стены кинжал, а потом открыл потайную дверцу, спрятавшуюся за резной дубовой панелью. Он достал четыре армейских брахибола, тоже весьма простых на вид, и начал их заряжать, насвистывая какую-то легкомысленную песенку. Он уже принял свое поражение, и он знал, какова его цена. Клеон не боялся, он готов к неизбежному.

Минут через тридцать он сидел напротив ворот дома, попивая горячий шоколад. Царевич надел бригантину, покрытую расшитой парчой, белоснежные чулки и туфли с золотыми пряжками. Перед ним стояла тарелка с тонко нарезанным окороком, истекающим слезой под заходящим солнцем. Слева и справа от него на столе лежали по два заряженных брахибола, а меч самым варварским образом был воткнут в аккуратно подстриженную траву. Ждать осталось совсем недолго. За стеной уже слышались голоса солдат, занимавших улицу.

— Бум-м! Бум-м! Бум-м!

В ворота требовательно постучали. Клеон лениво взмахнул рукой, и Горм распахнул тяжелые, потемневшие от времени створки, украшенные родовым гербом. Во двор ввалились два десятка солдат, одетых в кирасы, с копьями и тесаками на поясе. Узрев необычное зрелище, воины остановились. Не каждый день увидишь эвпатрида с разбитой мордой и с брошью в затейливо свернутом тюрбане ценой в годовое жалование их всех, вместе взятых. Клеон отставил в сторону чашку из ханьского фарфора и поднял два брахибола, с усмешкой глядя на тех, кто пришел его арестовать. Из группки солдат вперед вышли трое с заряженными арбалетами, нацеленными в его грудь.

— Не балуй, сиятельный, — веско обронил старший из воинов. На его шее тускло блестело ожерелье полусотника. — Все равно не поможет. Был бы на твоем месте кто другой, ты бы уже стрелы зубами ловил. Сам знаешь, если выстрелишь в государевых слуг, висеть тебе на кресте. И даже герб не поможет.

— Знаю, — спокойно ответил Клеон. — Не дойдет дело до креста. Я сегодня умру.

— Последний раз предупреждаю, — угрожающе произнес воин. — Эвпатрид Клеомброт, ты арестован. Сдай оружие и подчинись. Правосудие ванакса будет справедливо к тебе. А за смерть воинов придется самому Великому Судье ответить. Это грех страшный. Сам ведь знаешь.

— Какой еще Клеомброт? — парень растерялся до того, что даже пистолеты опустил. — Тут таких нет. Клеон я.

— Это улица Шелковая, дом семь? — недоуменно посмотрел на него полусотник.

— Дом семь, — кивнул Клеон. — Но Клеомброт в семнадцатом живет.

— Прощения просим, сиятельный господин, — смутился вдруг воин. — Ошибочка вышла. В разнарядке напутали что-то. Ух, я писарям задам! Вот ведь олухи.

— Понятно, — кивнул Клеон, по спине которого текли водопады ледяного пота. — Бывает.

— Я это возьму, — воин показал на брахиболы. — В качестве извинений в рапорте твое имя указывать не стану, но забрать должен. Сам понимаешь, служба.

Ворота за солдатами захлопнулись, а Клеон сидел за столом и бездумно пил шоколад, совершенно не чувствуя густого вкуса заморского лакомства. Он остекленевшим взглядом уставился на дерево ворот, потемневшее от времени, с досадой отмечая, как улетучивается пьянящий кураж, а на его место приходит мелкая, постыдная дрожь. Встать он почему-то не мог. Ног своих Клеон не чувствовал совсем. Он ведь и не догадывался раньше, до чего сильно в нем желание жить.

Глава 2

Пиза встретила нас с Эпоной привычной жарой и затхлым запахом речной воды. Город, окруженный болотами, жил своей неспешной жизнью, спрятавшись в сером кольце довольно-таки грозных стен. Как-то я в прошлый раз и не разглядел их. Не до того было. Я все больше пил с братом Даго и стрелял.

— От души потратились здешние ломбардцы, — пробормотал я, а Эпона в недоумении скосила на меня глаза. Она уже привыкла к моим чудачествам, но косноязычными пояснениями не удовлетворилась ничуть. Она так и не поняла, что это за международная человек-загадка ее муж, но пытать меня не стала, благоразумно полагая, что хороший стук наружу выйдет.

Шестиметровые стены с полукруглыми бастионами были вроде бы не слишком высоки, но подтащить сюда осадные башни совершенно невозможно. Это же дельта реки Арно. Или Арн, как ее тут называют. Это, кстати, заодно и здешний бог. Впрочем, на него тут надеялись только отчасти, потому что стены оказались толсты и явно рассчитаны на орудийный выстрел. Ах, да! Какие осадные башни! Между зубцами стен виднелись жерла немногочисленных пушек. Башни разобьют тут же.

Я заглянул в свой тощий кошель и горестно вздохнул. Кошель был чужой, снятый с Буккона, и туда я предусмотрительно ссыпал всю наличность, что нашел на убитых слугах храма Наказующей. Положа руку на сердце, в кошельках у них оказалось небогато. По большей части медь да немного серебра драхмами и полудрахмами. Золота там не было, да и быть не могло. Рылом не вышли охранники, чтобы им золотом платили. А мой собственный кошель растворился в неизвестном направлении еще до того, как я попал в кабинет покойного Деметрия. Я посмотрел на гору барахла и снова вздохнул. Утащить это все на собственном горбу я бы просто не смог. Впрочем, Пиза — город торговый, и из затруднения я вышел почти сразу же.

— Две драхмы, господин, — на ломаном койне сказал возчик, остановив передо мной тележку, запряженную флегматичным мулом. — До постоялого двора довезу. Там честный хозяин, даже иголка не пропадет.

— Ни за что! — в голос ответили мы с Эпоной, по достоинству оценив прохиндейскую физиономию и нестройный ряд зубов, похожий на штакетник, охранявший женское общежитие. Дыр в нем было примерно столько же. Видимо, здешнему таксисту уже приходилось отвечать за базар.

— Куда едем, господин? — он посмотрел на нас с уважением, видимо, по достоинству оценив наше здравомыслие.

— В контору Ларта Витини, — сказал я, глянув на солнце. За неимением часов и оно сойдет. Здешний банкир должен быть на месте.

— Знаем такого, — важно кивнул возчик. Мне даже на секунду показалось, что этот достойный человек тоже деловой партнер банкирской семьи. Впрочем, грязные босые ноги и короткий линялый хитон, перетянутый обрывком веревки, заставили меня свое мнение изменить. И я сказал.

— Поехали.

На месте мы оказались минут через двадцать. Я возчика отпускать не стал и оставил Эпону с дочерью и вещами ждать на улице. Сам же постучал в дверь и через минуту сидел в кресле напротив главы конторы, который смотрел на меня без тени прежней любезности. Он как будто неприятностей от меня ждал.

— Молодой Бренн Дукарии, — протянул он. — Чем обязан нашей встрече?

— Мне нужно надежное место, чтобы снять жилье, — попросил я.

Ларт молча написал записку и протянул мне.

— Тут адрес, господин Бренн, — сказал он. — Это дом одной вдовы. Наши гости часто пользуются ее гостеприимством. За вещи можете быть спокойны.

— Я хотел бы присоединиться к каравану, идущему на север, — продолжил я, и он кивнул.

— Есть такой. Через пару недель пойдет груз до земель паризиев. Думаю, ты сможешь договориться. Спросишь на рынке, тебе каждый покажет. Что-нибудь еще?

— Я хотел бы получить немного наличности, — сказал я, и он поморщился.

— Я могу выдать небольшую сумму, господин, — ответил он. — Но я учту твой долг под семьдесят процентов.

— Сколько? — я даже привстал.

— Семьдесят, — твердо повторил Ларт. — Риски высоки. У вас там война на носу. А исход ее для эдуев ожидается весьма и весьма печальным.

— Понятно, — встал я и пошел к двери. — Когда придут вести из Сиракуз, Ларт Арнтала Витини, ты меня вспомнишь. Если отец еще захочет вести с тобой дела, пусть ведет. Я с тобой их вести не буду. Прощай.

— Тридцать! — услышал я. — Без ножа режешь, господин. Что за новости хоть? Мы еще не знаем ничего!

— Пошел в жопу, — отчетливо произнес я. — Теперь я понял, почему вашу улицу Крысиным переулком называют. Вы самые настоящие крысы и есть! Прощай!

И я хлопнул дверью так, что весь дом вздрогнул. Я вышел на улицу, злой как собака, но и тут меня ждал сюрприз. Около тележки стояла разъяренная Эпона, а перед ней на коленях расположился какой-то тощий паренек. В его затылок упирался пистолет, а вокруг уже собралась толпа, делающая ставки, выстрелит эта шальная баба или не выстрелит.

— Любовь моя, — вздохнул я, нежно вытащив из ее руки незаряженное оружие. — Он к тебе приставал?

— Хуже, — сказала Эпона. — Он полез в наши вещи.

— Понятно, — ответил я, поднял оборванца и прямым в челюсть отправил его в сторону разочарованной толпы зевак. Я повернулся к возчику и сказал.

— Улица Медников, дом вдовы Лукия Сенны.

— Знаем такую, — все так же важно ответил возчик и ткнул мула острой палкой.

Как же надоело все, — тоскливо думал я. — Домой хочу. С плетью хочу по полям поскакать, заяц как раз сейчас сытый и резвый. Мать увидеть хочу, сестер и даже братца Даго, с которым никогда не был особенно дружен. Мы же расстались, когда мне было восемь. Вот интересно, а что он делает? Не забыл ли мою науку?

Даго весело скалил зубы, глядя на нестройные толпы арвернов и аллоброгов, подходивших к полю боя. Старый пройдоха Ларт Витини и впрямь не обманул. У него целый воз пороха оказался, да при том именного того, что годится для ружей. Порох с галер уж очень крупный, и чтобы его перемолоть и попутно не взорвать половину Эдуйи, у кельтов ни людей не хватит, ни ума. Так сказал ушлый пизанец, и тут Даго с ним скрепя сердце согласился. Штуцеров у него целая сотня, а вот людей, которым такое оружие можно доверить, не набралось и половины от этого числа. Дуракам Даго давать его не хотел. Все естество знатного всадника протестовало против такого кощунства. Так и получилось, что по возвращении он выбрал пятьдесят парней, которые свой штуцер холили, лелеяли и чистили как положено. У остальных он оружие отобрал, справедливо полагая, что не в коня корм.

Младший братец смог удивить. Как будто он, а как будто и не он. Бренн до одури похож на мать, красавицу Ровеку. Хоть и стала жена отца бабкой, судя по сроку, да только была она младше самого Даго. И он, чего гневить богов, на свою мачеху тайком заглядывался. Редкостной красоты баба. Купил себе молодую жену великий друид Дукариос. Решил погреть кости на старости лет. Когда Даго рассказал ему про слово «глаз» в письме, отец лишь хмыкнул одобрительно и больше об этом не вспоминал. Да только при чем тут глаз? Этого Даго так и не понял. А несколько дней назад отец пришел и сказал, что с Бренном беда случилась.

— Боги, наверное, ему шепчут, — проворчал Даго, вспоминая, что в письме, которое принес голубь, написано было про то, что им в тыл ударят сеноны. Отец тогда сказал, что никакие сеноны не ударят, и опять же сослался на богов.

Даго собой гордился. По совету брата они сделали перед строем деревянные загородки из сколоченных заостренных бревен, через которые не пройти тяжелой коннице. И кое-что он придумал сам. Сметливым умом воина Даго понимал, что опыта с новым оружием у них мало, а учить сотню людей дорого. А потому он дал каждому из своих амбактов по два штуцера и двух слуг из клейтов. Чтобы один стрелял, а двое заряжали и чистили. Пороховую гарь из ствола нужно удалять сразу же, иначе через пять выстрелов дорогущий штуцер можно использовать вместо дубины. Не от хорошей жизни он поступил так. Стрелять на дальнее расстояние из новых штуцеров пришлось учиться на месте будущей битвы. Пуля уходила вниз чуть ли не на человеческий рост, и даже прицельные планки не помогали. Полная дрянь. Это была еще одна причина, из-за которой он дал оружие самым сметливым из своих людей. Остальные только порох и пули без толку переведут. В общий ряд он поставил и стрелков с фитильными хейропирами. Их хватает в закромах знати, которая сама этим оружием брезгует. Набралось таких еще человек двадцать.

Тарвос, неблизкий родственник и вергобрет эдуев, стоял рядом и пристально вглядывался вдаль. Враг куда сильней. Вдвое больше привели неугомонные арверны, притащив с собой соседей-аллоброгов. В центре клубится тяжелая конница, цвет обоих народов. Дорогущие плащи из шелка и пурпура, страусиные перья, длинные кольчуги, роскошное разноцветье чеканных шлемов, украшенных камнями и эмалью. Кое у кого, у самых богатых, встречается тяжелый доспех, привезенный из Автократории. Как будто на праздник приехала знать. Хотя война — это и есть праздник. Это жертвоприношение богу войны. Потому-то и кельты, и германцы перед битвой одеваются нарядно, украшают себя золотом и тщательно расчесывают волосы. Вдруг к богам сегодня придется попасть, так нужно выглядеть достойно.

— Две сотни шагов, господин, — почтительно обратился один из амбактов. — Мы там белые камни положили. Вот они до них дошли.

— Те, кто со штуцерами! — заорал Даго. — Десять выстрелов. Бей по знати. Их там много. Пуля сама цель найдет. Бить поверх голов! Когда на сотню шагов подойдут, цельтесь не выше макушки!

Раздался грохот беспорядочных выстрелов, а сквозь клубы дыма, окутавшего центр эдуев, едва было видно врага, не ожидавшего подобной подлости. Они ведь еще не то, что построиться, собраться не успели. Даже риксы не проехали вдоль строя, собирая восторг воинов, а это и вовсе против всех обычаев. Разве можно так начинать бой? И разве могут пули из хейропиров лететь так далеко? Десять выстрелов сделали быстро. Так быстро, что на флангах и понять не смогли, а что тут вообще происходит. И почему на месте центра, где в ударный кулак собрались лучшие воины двух народов, зияет зловещая прореха. Две сотни людей и коней лежали на земле убитыми и ранеными. Хотя раненых оказалось совсем мало. Попадание в туловище или голову приносило мгновенную смерть, а в ногу… Лучше бы пуля попала в голову. Раздробленные голени висели на лоскутах кожи, а руки порой и вовсе отрывало напрочь. Арверны спешно построились, смыкая ряды. Они так и не поняли, что по-старому с ними воевать больше никто не станет.

— Еще десять выстрелов! — скомандовал Даго, увидев, как вражеское войско беспорядочно двинулось вперед, набирая ход. И арверны, и аллоброги идут несмело, без привычного задора. Они ждут, когда бронированный кулак конницы сокрушит центр, разорвет его пополам и вытопчет железными копытами. И тогда они бросятся добивать бегущих, свирепея от пролитой крови. Но тут и не пахнет привычной войной. Конница выбита до начала битвы, а эдуи, словно последние трусы, спрятались за деревянными ежами. Разве так воюют настоящие воины?

Снова раздался грохот, и снова центр эдуев окутал дым. Клейты, вспотевшие от усердия, подавали господам заряженное оружие, и смерть летела без остановки, лишая арвернов и аллоброгов лучших людей.

— А-а-а! — истошно заорал один из стрелков, закрыв ладонями обожженное лицо. Штуцер в его руках разорвало. Даго смотрел на ствол, распустившийся уродливым цветком, и медленно наливался кровью. Он понимал, что один из слуг все-таки засунул пулю в ствол не тем концом.

— Кто? — страшным голосом прохрипел Даго, и один из клейтов вышел вперед, понурив голову. Свистнул меч, и разрубленное до грудины тело упало наземь, заливая все вокруг кровью.

— Следующий, кто ошибется, умрет на тупом колу, — пообещал Даго, обведя слуг жутким взглядом. — Его будут поить, укроют от солнца, и даже птицам не позволят клевать его глаза. А если он убежит, то умрут его жена и дети. Вы хорошо меня поняли, сучьи дети?

— Да, господин, — нестройно ответили те.

— Дерьмо! — расстроился Даго. — Плохая мысль была черни оружие дать. Буду амбактов учить, пока кулаки в кровь не собью.

— Ну ты смотри! — дрогнувшим голосом произнес Тарвос. — Великие боги! Да как бы в штаны не наложить!

Центр вражеского войска практически перестал существовать. Конницу выбило почти всю, а остатки воинов, стоявших там, попросту разбежались. Между двумя народами образовалась широкая просека, заваленная мертвыми и умирающими. А нарочитая роскошь оружия и одежды убитых только усугубляла ужас остальных.

— Отец! — с удовлетворением произнес Даго, увидев белоснежного жеребца, на котором восседал одетый в мантию седой старик с посохом. Все идет так, как они втроем и решили. Он, Дукариос и Тарвос. Война теперь совершенно другая. Аллоброги и арверны остановились, не желая идти дальше. Мало осталось вождей, слишком мало.

Дукариос выехал из рядов конницы эдуев, которые тоже с ужасом смотрели на произошедшую бойню. Перед ними в десяти шагах стояли злейшие враги, но не смели пойти дальше. Два десятка друидов вышли из рядов эдуев и подняли руки крестом. У них нет оружия, и они готовы умереть.

— Эта война неугодна богам! — пронесся над полем гулкий голос Дукариоса. — Остановитесь, или они покарают вас! Опустить оружие! Переговоры!

— Да убей меня гром, — прошептал Даго, глядя, как аллоброги и арверны пятятся назад, оставляя своих убитых. Им сейчас не до них. Они в одном шаге от того, чтобы задать стрекача. Десятая часть войска погибла, даже не успев скрестить оружия с врагом. И это была его лучшая часть. Подлая война! Не по-людски дерутся эдуи. Все обычаи нарушены. Нет чести в такой победе. Так думали тут все, и даже сами победители.

Боги сохранили жизнь Синорикса. Опозоренный род не удостоился чести занять центр, а потому уцелел весь. Из его воинов ни один даже ранен не был. Такая вот насмешка судьбы. По всему выходило так, что теперь этот род самый сильный в народе арвернов. И будучи неглупым человеком, всадник размышлял, а не было ли все это неким знаком богов. Видимо, было, потому что самый почитаемый в Кельтике друид вдруг произнес.

— Благородные, Синорикса, отца моей невестки, сберегли боги. То, что казалось вам позором и бесчестьем, стало их благословением. Нам не дано понять тех путей, которыми бессмертные ведут нас. Где те люди, которые смеялись над тобой, Синорикс? Большая часть из них мертва или умрет к утру. Те, кому повезло, уже никогда не сядут на коня. Разве смеем мы противиться промыслу богов?

— Нет! Нет! — раздалось вокруг. Ополовиненная знать арвернов замотала косматыми головами.

— Признаешь ли ты своим родственником моего сына и меня самого, благородный Синорикс? — продолжил друид. — Даешь ли ты благословение на брак своей дочери Эпоны и моего сына Бренна? Сами боги его уже дали, подарив нам внука.

— Я дозволяю этот брак и признаю род Ясеня своей родней, — уверенно ответил Синорикс и горделиво посмотрел на сородичей.

Всадники арвернов стыдливо прятали друг от друга глаза. Ведь все они теперь выглядели дураками, а Синорикс, которому отказали в уважении, вдруг стал любимцем бессмертных и родственником победителя. А еще он сохранил всю свою конницу, внезапно став сильнее всех. В одно мгновение мир перевернулся с ног на макушку. Сомневаться в словах великого друида здесь и в голову никому не пришло. Раз он это сказал, значит, так оно и есть. Война неугодна богам, а потому ей не бывать. Арверны забыли про старые обычаи и были наказаны за это.

— Благородный Атис, — друид повернул голову к аллоброгам. — Раз твоего отца здесь нет, то твой народ потерял своего рикса. Скажи, те двое юношей, что учились в Массилии вместе с тобой и моим сыном живы?

— Мой отец погиб, — с каменным лицом произнес Атис. — Пуля попала ему в лицо. Меня спасла кираса, купленная в Сиракузах, мудрейший. Подо мной убило коня. Мою ногу придавило, и я лежал так, пока меня не вытащили слуги. Только поэтому я и говорю с тобой. Мои друзья Бимос и Кабурос погибли тоже. Они были в кольчугах, а кольчуга — плохая защита от пули.

— Мне жаль, — искренне расстроился Дукариос. — Богам неугодна смерть молодых, не отживших положенный век. Но, значит, такова их судьба. Отныне я своей властью великого друида запрещаю междоусобную войну в Кельтике. Тот, кто ослушается, будет наказан богами. И не только он, но и весь его род.

— Навсегда? — спросил кто-то из аллоброгов.

— Нет, — покачал головой Дукариос. — Пока не закончится война с царем царей Архелаем. Возможно, мы увидим его войско до холодов, но я думаю, что они пойдут сюда весной. Талассийцы ждут, что мы обескровим друг друга, а они возьмут нас голыми руками.

— Это не может быть ошибкой, мудрейший? — хмуро спросил один из аллоброгов. — Их послы недавно были у нас, дарили подарки и клялись в вечной дружбе. У нас с ними мир.

— Не может, — Синорикс ответил вместо жреца. — У меня были купцы из Массилии. Они говорят, что воины прибывают каждый день. И почти у всех седые усы. Это ветераны, они пришли за нашей землей.

— Встретим их, — воинственно заорал Атис. — Да, они сильны, но мы не трусы. Мы не пропустим войско Талассии.

— Это будет непросто, юный храбрец, — грустно покачал головой Дукариос. — Разве ты еще не понял, что может сделать с нашим войском даже небольшой отряд слегка обученных стрелков? А если их будет в десять раз больше? А если придут тяжелые гетайры? А если подвезут пушки?

— Ты ведь мог остановить эту войну до начала битвы? — понял вдруг Синорикс. — Ты позволил умереть сотням воинам, чтобы твои слова начали слушать, мудрейший?

— Но ты же начал их слушать, благородный Синорикс, — невесело усмехнулся Дукариос. — Стал бы ты говорить о мире еще вчера? Думаю, нет. А вот сегодня все изменилось. Слушайте волю богов, всадники. Благородной войне больше не бывать. С нами ее вести никто не станет.

Глава 3

Четвертое сияние Маат. Год 1 восстановления священного порядка. Месяц десятый. г. Кабиллонум (в настоящее время — Шалон-сюр-Сон, регион Бургундия).

Мы прибыли домой, когда листья кленов уже покраснели, а холод по утрам жадно кусал за пальцы ног. То ли конец сентября, то ли начало октября, я давно сбился, считая дни. Дорога нас совершенно измотала. Обходя земли, затронутые войной, мы добирались через Пизу, а потом через владения инсубров, гельветов и альпийские перевалы. Наш караван не слишком сильно отличался от небольшой армии, и я даже нанялся в охрану, куда меня приняли с распростертыми объятиями. Обученный боец в доспехе и с огнестрелом — мечта любого купца. А я еще и денег много не попросил. Работал, считай, по бартеру. За провоз, еду и кров в дороге. Я, конечно, мог бы расплатиться одним из кубков покойного Деметрия. Но, во-первых, если нападут, драться все равно придется. Во-вторых, кубков у меня осталось всего два. И в-третьих, они жутко красивые. Отцу с матерью подарю. Да, именно маму я первой и встретил, когда приехал в родной городок.

— Бренн! — она стояла, закрыв рот руками, словно окаменев. А я смотрел на эту молодую еще женщину, осознавая, насколько же она похожа на Эпону. Вот оно чего, оказывается. Вот поэтому я на свою жену и запал. Только одно их отличало, делая совершенно разными. Глаза. Глаза у моей мамы ярко-голубые, как у пластиковой куклы. И следов интеллекта в них было примерно столько же. Как тактично заметил отец, она очень достойная женщина, но выросла в окружении коров и коз. Читать она, понятное дело, не умела, но зато была на редкость добра и незлобива, за что отец ее и любил.

— Ты выбрался! — голосила она. — Твой отец отмалчивался только, а чувствовала, что ты в беду попал! Мальчик мой… Хотя, какой ты уже мальчик. Бабкой меня сделал.

А дальше началась обычная круговерть, когда нам даже отдохнуть не дали. Первыми прибежали сестры-погодки Уна и Гленда, которые с радостными воплями повисли у меня на шее. Одной десять, второй одиннадцать. Они похожи на мать и друг на друга, и трещат без умолку, как две сороки. Потом пришел Даго с женой и детьми, а потом пришли отдать поклон наши многочисленные родственники, а за ними амбакты и их жены и дети. В общем, к вечеру я едва не сдох от домашнего гостеприимства. Ни вино, ни мясо в меня больше не лезли. Естественно, гости без малейшего стеснения осмотрели и обсудили Эпону, вогнав ее в ступор. Она как-то немного отвыкла от того, что ее кто-то обсуждает, ничуть не стесняясь ее присутствия. Будем привыкать, тут нравы предельно простые. А потом ее вогнали в ступор снова, так как внезапно выяснилось, что родной папа, который обещал затоптать ее быками, дал свое благословение на наш брак. Оказывается, он свою доченьку очень любит и теперь ждет, не дождется, когда сможет покачать на коленях обещанных внуков.

Этот день наконец-то закончился. Уставшие, как две побитые собаки, мы с Эпоной лежали в постели, пытаясь понять свои ощущения. Положа руку на сердце, были они так себе. Поотвыкли мы с ней от деревенской простоты, хоть и назвать наше селение деревней язык не поворачивался. Это настоящий город, пусть и небольшой. А вот с архитектурой тут беда. Отцовский дом настолько же огромен, насколько и бестолков. И при этом он полностью соответствует всем нашим обычаям. Дубовые столбы, вкопанные в землю, промежутки между которыми забиты глиной и камнями, образуют стены. Пол — земляной, крыша соломенная. Сначала вход в прихожую, а оттуда попадаешь в огромный зал, центром которого служит циклопических размеров очаг. Им греются, на нем готовят. Вдоль стен стоят сундуки, а на стенах висит оружие, зачастую очень дорогое.

В зале раскинулся длинный, изрезанный ножами стол, а во главе него — отцовское кресло, больше похожее на трон. Он один сидит на таком, остальные теснятся на скамьях. По сторонам от зала нарезаны закутки, которые служат спальнями. Наша вот отделена не слишком чистой занавеской, а, если быть точным, — обычным куском сероватого холста. У служанок и моих сестер и такого нет. И только личные покои отца с матерью закрыты дощатой перегородкой, из-за которой слышатся шлепки по голому телу и игривый смех. Дукариос, несмотря на возраст, все еще орел. А вот я, разглядывающий унылые сосульки сажи под потолком, сегодня не орел совсем. И Эпона, так и не решившая вопрос с водными процедурами, тоже не орлица. У нас есть банька, но сегодня ее не топили. Кельты вовсе не грязнули, и с гигиеной тут все нормально. Но мы привыкли жить немного по-другому, и с этим придется что-то делать.

— Полное дерьмо, — подумал я.

— Совершенно согласна, — мрачно вторила мне Эпона. Я, оказывается, вовсе не подумал.

— А ведь у нас есть деньги, — мрачно протянул я. — Неужели нельзя было как-то по-другому построиться?

— Дом этот еще твой прадед строил, — ответила Эпона. — Твоему отцу многого не надо, он друид. Они обычно в лесных хижинах живут. А матери и такой дом за счастье. Я слышала, ее отец был небогат.

— Да, наверное, — рассеянно ответил я.

Да что делать-то? Эпона у меня баба темпераментная. А ну как начнет на весь дом визжать? Неудобно получится. Тут это незазорно, но выслушивать за завтраком скабрезные шуточки и дельные советы родни нам совершенно не хочется. Мы с Эпоной только сейчас поняли, насколько сильно изменила нас жизнь в Массилии и Сиракузах. Мы как будто в другой мир попали.

— Свой дом хочу, — сказала Эпона. — Пусть не такой большой, но свой.

— Хорошо, — ответил я. — Я займусь этим. Давай спать.

Наступивший день оказался наполнен примерно ничем, а день следующий стал точной копией предыдущего. И день четвертый оказался таким же, и день пятый. Я начал узнавать всех своих многочисленных двоюродных и троюродных племянников, подросших и родившихся за время моего отсутствия. Я даже домашний скот в лицо узнавать начал, а это, я вам скажу, нелегкая задача. По нашему городу гуляли многочисленные коровы, улучшая плодами своей жизнедеятельности состояние дорог. Впрочем, ценная субстанция немедленно прибиралась, так как из нее в смеси с глиной делали обмазку для стен. По улицам утром и вечером маршировали стада свиней, которых мальчишки гнали на выпас. Сезон желудей в разгаре. Шутка ли! Лучшие окорока на желудях получаются, сочные, нежные, с ничем не сравнимым ароматом. А еще есть куры, козы, гуси… Мы живем в огромной деревне, только на окраине коптит домна и звенят молоты кузнецов.

Тут совершенно нечем заняться, и я понимаю, почему тут так часто ездят в гости, охотятся и пируют. Только это позволяет скрасить бесконечную скуку деревенской жизни. Уже дня через три я так устал слушать годичной давности сплетни, что готов был снова сбежать в Сиракузы. Или застрелиться. Или пойти в набег за коровами в земли сенонов. Но слава всем богам, какие тут только есть, в усадьбу приехал отец с братом Даго. Они объезжали отдаленные деревни…

Вообще-то, моего старшего брата зовут Дагорикс, как и надлежит отпрыску самого богатого рода Эдуйи. Впрочем, если по всей Кельтике считать, то мы в пятерку точно входим. Это я начал осознавать, когда мы вдумчиво обошли с ним наш городок, который можно было назвать таковым лишь с большой натяжкой. Скорее, это было тем, что римляне называли оппидум. Крепость площадью в пятьдесят гектаров, окруженная дубовым частоколом на каменном фундаменте, стояла на высоком холме, склоны которого вдобавок ко всему были еще и срыты для пущей крутизны. Здесь жило больше трех тысяч человек: наша семья, близкая родня, амбакты и их дети, купцы рода и мастера.

Мастера… А ведь, завороженный величием Автократории, я не принимал возможности своего рода всерьез. Я иду по длинному сараю, крытому соломой, и вижу токарный станок с ножным приводом. За ним работает какой-то мужичок, который точит деревянную чашу. Он, увидев нас, торопливо встал и поклонился.

Я увидел что-то вроде небольшой доменной печи. Она высотой метра четыре, и из нее валит дым. Мы ведь даже чугун плавить имеем, и восстанавливать сталь из чугуна умеем тоже. Здесь есть полноценная мануфактура, где стоят прялки с тем же приводом на кривошипном механизме. Там двадцать баб трудятся. Это рабыни, приведенные из земель германцев-херусков. Они уже родили по паре детей не пойми от кого и смирились со своей новой жизнью. А еще здесь есть гончары, кузнецы, оружейники, ювелиры, которые украшают рукояти мечей и шлемы, а в паре километров к северу живут кожевенники и красильщики. И все это создали мой отец, дед и прадед, долгие годы перетаскивая сюда мастеров из Иберии, Тартесса и даже из Массилии. Они выискивали неудачников, разоренных судами и конкурентами, и предлагали им новую жизнь. С годами у нас и свои мастера появлялись, но наиболее умелые все-таки мастера пришлые, из городов Талассии. А ведь я все это раньше видел, но смотрел как будто сквозь, считая само собой разумеющимся. Охота на зайцев интересовала меня куда больше.

— Скажи, Даго, — повернулся я к брату, который, на удивление, знал тут каждого. — А у нас есть какие-нибудь тиски? Нужно штуцера пристрелять и сделать нормальную планку для прицеливания.

— Уже, — захохотал Даго, жутко довольный собой. — У меня тут сидит один ушлый паренек из Популонии, беглый жрец Сефланса. Он уже этим занимается.

Даго вдруг смутился и сделал неожиданное признание.

— Это он предложил, не я.

— Жрец? — повернулся я к нему. — Это же отлично. Откуда вы его взяли?

— Отец его соблазнил деньгами, — усмехнулся Даго. — И красивой бабой. Отец хитер. Там такая история приключилась, что в жизни не поверишь. Расскажу как-нибудь. Осмотрелся? Иди к нему. Он ждет тебя. А сюда ты придешь еще не раз. Это я тебе обещаю.

Надо сказать, Дукариос человеком оказался довольно примечательным. Я, уехав из дому сущим пацаном, его едва помнил, и уж точно не понимал всего масштаба его личности. Да и всех тонкостей нашей жизни я, оторванный от нее полностью, не понимал тоже. Были мы настоящими феодалами, с зависимыми крестьянами, с десятками семей рабов, которые, впрочем, мало отличались от бедных крестьян. Хотя нет, наши домашние рабы точно питались лучше. А еще у нас имелись амбакты, которые были чем-то средним между римскими клиентами, германскими дружинниками и ранними рыцарями-министериалами. Амбакты у нас составляют свиту хозяина. Они воюют и управляют землями. Они не рабы, но совершенно точно не свободные люди. И если хозяин прикажет живьем лечь в могилу, амбакт пойдет за лопатой, не задавая лишних вопросов. Потому что он амбакт. Он дал клятву верности роду.

Вся Эдуйя по размеру — это обширное средневековое герцогство, а знатный всадник — примерно граф или барон. Таких в Эдуйе три десятка. Были всадники помельче, что-то вроде рыцарей-шевалье. Были и вовсе свободные общинники, формально независимые ни от кого. Амбакты и клейты — это и есть главная сила нашего рода. Их у нас, оказывается, несколько тысяч семей. В нашем хозяйстве не только пашни, но и пастбища со стадами, виноградники, пасеки, рыбные ловли и леса с товарным деревом. А еще — укрепленные поселения, где трудятся мастера: кузнецы, оружейники, гончары, кожевенники и даже ювелиры. У нас есть своя усадьба в Бибракте. Там я, кстати, и родился. Принадлежащий нашему роду городок Кабиллонум стоит на реке Саона, контролируя переправу и всю торговлю по ее течению. А она, на минуточку, впадает в Рону, которая называется здесь Роданом и изливает свои воды в Средиземное море недалеко от Массилии. У меня голова слегка закружилась, когда я понял масштабы богатства собственного рода. И все это я должен отдать за здорово живешь, потому что какой-то сволочи в Сиракузах захотелось дешевой кожи? У меня даже скулы от обиды свело.

— Да-а, ну и натворил ты дел, — одобрительно хмыкнул Дукариос, запивая новости вином из ворованного кубка.

Его, кстати, происхождение дорогостоящей посуды ничуть не взволновало. Отец у меня — мужчина самых широких взглядов. Если посуда в дом приходит — это хорошо, а вот если она уходит — это плохо. Такого он не одобряет вплоть до смертного приговора для виновного. И да, правом суда в своих землях мы обладаем тоже. У нас тут почти что настоящий феодализм, только король выборный, и с весьма урезанными полномочиями. За ним, как коршуны, следят всадники, заседавшие в синклите, а малейшая попытка получить единоличную власть неизбежно заканчивалась постановкой на ножи. Да и вместо нормальной иерархии вассалов у нас тут дикая мешанина из едва уловимых рыхлых союзов, основанных на родстве, старых услугах и совместной ненависти к кому-то. Дикий бардак, который тем не менее столетиями балансировал эту землю, не давая ей сорваться в большую междоусобную войну.

— Четвертое сияние, значит, — задумался Дукариос.

— Четвертое, — подтвердил я. — И оно куда хуже, чем третье. Очень зубастая сволочь к власти прорвалась.

— Правильно сделал, что амулет отдал, — сказал он подумав. — Убили бы тебя. Или заперли навсегда. Не по тебе ноша, сын. Если они жрецов Немезиды перерезали, то ты им и вовсе на один зуб.

— Понимаю, — ответил я. — Потому и не полез на рожон.

— Ты повзрослел, — с невероятной теплотой сказал он. — Тебе свой посох передам. Пусть остальные думают что хотят.

— Я не умею прорицать, отец, — хмыкнул я.

— Так и я не умею, — ухмыльнулся Дукариос. — Но ты никому об этом не говори. Я думаю, и пифия в Дельфах этого не умеет тоже. Я бывал там. Сумасшедшая баба несет какую-то чушь, а при ней состоят ушлые парни, которые толкуют ее волю так, как считают нужным. Боги дали нам разум, сын. Это и есть настоящее прорицание.

— Страшные вещи говоришь, отец, — усмехнулся я. — Может, и богов тоже нет? Может, они плод нашей фантазии?

— Не-е-ет, — сказал он подумав. — Боги точно есть. По крайней мере, один. Или два, как осталось в Талассии. У них Серапис и Великая мать. А у нас да, их десятки. И у египтян тоже. В это я не верю точно. Но в том, что Создатель существует, у меня ни малейших сомнений нет. Слишком многое стало бы непонятным, если бы его не было. А с ним, наоборот, все получается просто и логично. Еще Эней сказал: не умножай сущности без необходимости.

— Так это Эней сказал? — у меня даже челюсть отвисла.

Что-то много он всего сказал. И из Экклезиаста помню фразу, а теперь вот и до Оккама добрались. Вот ведь жук.

— Ну а кто же еще? — недоуменно посмотрел на меня Дукариос. — Поучения Энея, книга вторая. Главу не помню…

— И каким ты видишь бога-Создателя? — не на шутку заинтересовался я.

— Каким вижу? — задумчиво огладил бороду Дукариос. — Вот не поверил бы еще год назад, что когда-нибудь стану обсуждать это с тобой. Я вижу Единого как триаду, управляющую тремя сферами мироздания. Мир первый, Альбиос. Это Небесный, или Верхний мир. Он несет нам свет, порядок, закон, волю и духовную чистоту. Там правят отражения бога — Беленос и Таранис, владыка ясного неба, судья и громовержец, утверждающий космический закон.

— Битус — это Земной, или Срединный мир. Он дарит нам плодородие, жизнь и битвы. Здесь проявления Единого — это Цернунн, Рогатый Бог, и Бригантия, богиня, которую еще называют Геей или Великой Матерью. Цернунн, владыка животных и врат между мирами, это дух самой дикой и плодородной природы. Женские божества — это материнская сущность творца, дарующая нам жизнь, рост и увядание.

— Дубнос — Подземный, Нижний мир. Это не Тартар, а место покоя и будущего возрождения. Бог Суцелл правит им. Он страж лежащего в земле золота, серебра и железа. Он хозяин мира мертвых.

— Ишь ты! — восхитился я. — Мощно задвинул, отец. И что, кто-то уже верит так?

— Я стараюсь, — поморщился он. — Но посеянные всходы еще не взошли. Наша разобщенность мешает. Всадникам невыгоден единый бог. Ведь тогда выяснится, что все мы один народ. Единый и по языку, и по обычаям. И тогда незачем будет воевать, а они не смогут править, устрашая низших своей силой.

— Тут-то как раз все понятно, — задумался я. — Что с Талассией будем делать? Они уже сказали, что не отступят. Нам в прямом бою даже Ветеранского легиона не разбить. А если сюда придет таких три? Или четыре? Нам даже ружья не помогут. Придется мушку спиливать…

— А зачем ее спиливать? — не на шутку заинтересовался Дукариос. — Без мушки стрелять неудобно.

— Да это я так, — махнул я рукой. — К слову пришлось.

Не объяснять же ему, куда нам засунут весь наш убогий арсенал, когда сюда подойдет оснащенная по первому классу новая армия Талассии, страны с казной, полной купеческих денег и денег, поступивших от проскрипций и конфискаций. Ближайшие лет десять ванакс будет просто купаться в золоте. Думаю, немалые богатства и земельные угодья храма Немезиды стали одной из важнейших причин его падения. Ванакс только формально хозяин земли. В случае с храмами он покорно продляет права пользования, порой добавляя еще и от себя.

— Что делать будем, отец? — спросил я.

— Мы точно не станем бегать, как куры с отрубленной головой, — спокойно ответил Дукариос. — Мы будем биться с врагами, кто бы они ни были. Арверны, так арверны. Твой дружок Клеон заявится, значит, и с Клеоном будем драться. А если придет сам ванакс Архелай или его новый наследник, повоюем и с ним.

— Нам не победить, отец, — сказал я.

— А ты хотя бы попробовал? — спросил он, неприветливо глядя из-под кустистых бровей. — Ты отрастил себе мозги, сын. Так отрасти и яйца. Я никуда не уйду со своей земли.

М-да. Спасибо, папа, на добром слове. Вот и поговорили…

Глава 4

Встреча с Акко и Нертомаросом оказалась бурной и весьма продолжительной. Мы сначала пили дня три, а потом поехали за зайцами. Нертомарос, который на такой охоте откровенно скучал, продолжил пить один. Представить себе массивную тушу, сидящую на быстром, тонконогом жеребце можно только в горячечном бреду. Его конь слишком тяжел и массивен. Он не годится для такой охоты. Может, пора здесь культпросвет ввести? Уж очень однообразен досуг даже у тех, у кого он есть. Мы, кельтская знать, из поколения в поколение только и делаем, что охотимся, пьем и воюем. В промежутках между этими занятиями взыскиваем подати со своих крестьян и ведем учет поголовья крупного рогатого скота, а также скота мелкого, не менее рогатого. Сейчас, поздней осенью, нет ни торговли, ни войны, да и урожай уже лежит в закромах. Клейты собирают оставшиеся желуди. Они их вымачивают, а потом сушат и толкут в муку. Или просто жарят. Мы, всадники, желуди не едим. Мы едим окорок из свиней, которые едят желуди. Вот такая здесь жизнь, простая и понятная. И ей скоро придет конец, о чем я своим друзьям и рассказал.

— Ну и подеремся, — равнодушно ответил Нертомарос, когда мы валялись после охоты в стоге сена. — В первый раз, что ли?

— Так в первый раз, — хмуро ответил Акко. — Никогда еще на нашу землю такая силища не приходила.

Акко вообще был невесел, а будущее почему-то видел исключительно в мрачном свете. Наша нежданная победа его слегка приободрила, но весть о дружеском визите Ветеранского легиона убила ему настроение окончательно. Его не веселила ни охота, ни вино. Он по большей части отмалчивался, а на вопросы отвечал односложно, мыслями находясь где-то далеко. У него жена на сносях, и она извела его так, что на охоте он проводил времени куда больше, чем дома. Может быть, дело именно в этом. Раньше я за ним такого минорного настроения не замечал. Наконец, я не выдержал и спросил прямо.

— Акко, брат, да что с тобой?

— Что со мной? — невесело усмехнулся он. — А ты не видишь, Бренн, к чему все идет? Не видишь, что целые племена, как дрова, бросают в костер? Нами играют, а мы идем на поводу, как бараны. Всадники пьют и веселятся. Они не видят того, что случится через год-два. Клеон оказался сыном самого ванакса. Кто бы мог подумать! Он придет сюда за победой. И что будем делать мы?

— Драться, — Нерт равнодушно выплюнул изжеванную веточку, которую битый час мусолил крупными, как у лошади зубами.

— А когда тебя убьют, что будешь делать? — терпеливо, как будто разговаривая с больным ребенком, спросил Акко.

— Тогда не буду драться, — не раздумывая, ответил наш товарищ.

— Вот и не о чем разговаривать, — Акко отвернулся. — И они почти все такие. Бараны!

— Кто баран? — начал угрожающе привставать Нерт. — Я баран?

— Ты лев, — успокоил его Акко, и тот, довольный, снова умостился на соломе.

— Что предлагаешь? — спросил я его.

— Договариваться, — прямо сказал Акко. — Но отец и слышать об этом не хочет. После последних побед у него слегка кружится голова.

— Землю все равно отберут, — возразил я. — Заставят своих резать, а потом им же и скормят. Мы для них черви, жуки навозные. Неужели не понял еще?

— Думаю, можно с ними договориться, — туманно сказал он. — Если потрепать как следует, они уступят. Они торгаши. Нужно говорить с ними на их языке.

— С ними надо говорить на языке железа, понял? — упрямо заявил Нертомарос. — Мы не трусы. Это наша земля. Ничего они нам не сделают. Даже если сюда десять легионов придет, я все равно воевать буду. В лес уйду, в горы уйду. Пусть ловят.

— Ну и долго ты по горам побегаешь? — презрительно посмотрел на него Акко. — Ты полбарана за раз съедаешь. Что жрать будешь? Чем войско кормить?

— По домам, парни? — предложил Нертомарос. — Пора бы вам и женам показаться на глаза. Неделю гуляем уже. Как бы вам колотушек не получить. Это я холостой. Ха-ха!

— Давай через месяц еще поохотимся, — кивнул Акко. —. У меня псы подросли такие, что любого секача остановят. Или лося. На лося сходим?

— Сходим, — кивнул я, а потом как бы невзначай спросил. — А многие у нас договариваться хотят?

— У нас никого не знаю, — ответил Акко. — А вот у арвернов и аллоброгов такие есть. Во многих родах всадников побили, воевать почти некому.

— Понятно, — протянул я. — Ну что же, если надерем задницу Клеону, таких поубавится.

— Если, — кивнул Акко и пошел седлать коня.

— Стой! — внезапно сказал я. — Никто домой не едет. Пошлите весть к своим. Мы уезжаем надолго. Вы же хотели повоевать? — я усмехнулся, глядя в перекошенные удивлением лица друзей. — Вот и поехали на разведку. Не волнуйтесь, через месяц вернемся.

— На юг едем? — догадался Акко. — В земли сегусиавов?

— И не только, — усмехнулся я.

Все же нам хватило ума вернуться домой, чтобы взять оружие и припасы. Эпона недовольно поджала губы, выказав свое негодование затылком, а отец, услышав, зачем именно мы поедем, только одобрительно кивнул. Он человек невоенный, для него моя затея стала полнейшей неожиданностью. А вот еще одна мысль никакой неожиданностью не стала. Дукариос выслушал меня и сказал.

— Поезжай, сын. Я давно мечтал об этом. Вдруг получится у тебя. С нашими всадниками я решу.

Вот так через восемь дней пути мы и оказались в ничейных землях, прямо на стрелке двух рек. А ведь я знаю, что это за место. Родан и Саона — это Рона и Сона моей прошлой жизни. Они сливаются в землях сегусиавав, клиентов эдуев. И в моей реальности у слияния этих рек стоял город Лион, римский Лугдунум. Город, получивший свое имя в честь кельтского бога Луга. Сейчас здесь нет ничего. И ничьей власти нет. Молчаливое соглашение трех великих племен превратило болотистую пойму, стиснутую холмами, в нейтральное место(1). Слишком много товаров шло здесь. Почитай вся торговля Кельтики со Средиземноморьем, и Аквитании с землями дунайских бойев и альпийских инсубров. По обеим рекам шли баржи, а по берегу –караваны из десятков и сотен телег.

Бесподобное расположение сыграло с этим местом злую шутку. Кто бы из больших племен и куда ни шел войной, он непременно проходил здесь. А потому все деревни сегусиавов в округе были разорены в дым, а немногие уцелевшие зыркали на нас по большей части из кустов, поскрипывая тетивой лука.

— Ну и чего мы тут не видели? — удивился Нертомарос. — Знаю я эти места. Весной топь, в начале лета комары заедают. Как с гор большая вода пойдет, тут совсем не пройти. Мы с Акко, когда из Массилии шли, здесь арвернов погоняли. По корове домой привели.

— Надо же, — усмехнулся я. — Но нам дальше. Мы едем в гости к Атису.

— Тут день пути, — кивнул Нерт. — Если пораньше встанем, к вечеру будем на месте.

Виенна(2) — мощная крепость, первая на пути от земель Талассии. Южнее живут кельты-гельвии, но они так давно покорены имперцами, что мы уже не считаем их родственниками, даже дальними. Они илоты, позабывшие родную речь. В их бывших землях, в узком ущелье, стоит замок, который прочно запирает путь кельтам на юг(3), и в котором сидит таможня Вечной Автократории. Это граница, и до нее отсюда неделя пути.

С Атисом мы тоже пировали дня три, пока, наконец, не перешли к делу. Похмельный наследник крупнейшего рода обнял голову руками, а потом сказал.

— Знаю я это ущелье, как не знать. Час ходу на юг отсюда. Значит, перекопать и высокий вал насыпать… Хитро… А мы думали в крепости запереться.

— Можете и запереться, — сказал я. — Да только пока вы там сидеть будете, всю округу разорят. Наш род тебе именем богов гостеприимство предлагает. И людям, и стадам. Мы дальше всех от Талассии. А до вас им неделя пути.

— За гостеприимство спасибо, — ответил Атис. — Подумаю. Но скорее в горы людей и скот угоним. Там, выше по течению, еще одно ущелье есть, поуже даже, чем это. Укроемся.

— Поехали, — встал я. — Коней разомнем.

— Поехали, — встали парни, слегка покачиваясь. У нас тут и впрямь начал вызревать виноград. Не фалернское, но неплохой такой компотик, который валит с ног буквально после третьего кувшина. Я несколько раз пробовал, результат стабильный.

Прогулка на конях по осенней Франции. Мог ли я раньше об этом мечтать? Сейчас по нашему летоисчислению ноябрь, но на улице градусов пятнадцать, а солнышко до того ласковое, что я довольно жмурюсь, подставляя лицо его последним мягким лучам. Левый берег Роны вокруг Виенны распахан до последнего клочка, а окрестные холмы покрыты шпалерами проклятого винограда, верной причины будущей войны. Дождей не было несколько дней, а потому земля пружинит немного, но вязкой грязи нет и в помине. На улице просто диво, как хорошо.

— Вот оно, — сказал Атис, с гордостью показывая рукой вдаль.

Впрочем, каждый из нас тут бывал. Левый берег Роны — это ведь единственный нормальный путь от порта Массилии на север. Но теперь мы впервые смотрим на это место, как на будущее поле битвы. А вот Атис смотрит с тоской. Он понимает, что ни одной из этих деревень не останется. А ведь это земли его рода, а он глава после смерти отца. Рона здесь бурным потоком прорывается через горный массив, бурля водоворотами(4). Протащить тут баржи без знающих людей нечего и думать. Расстояние от заросших лесом холмов до берега едва ли две сотни шагов. И так с обеих сторон. То, что надо!

— Кого риксом выбрали? — спросил я.

— Никого, — покачал головой Атис. — Рикса у нас на войну выбирают, а сейчас войны нет. Совет судит.

— Мой отец хочет аллоброгам и арвернам священный союз предложить, — сказал я, скромно умолчав о своем авторстве. — Пусть заседает единый синклит. Тридцать три мужа от каждого племени и один верховный друид. Вергобрет тоже будет единый.

— Ну и кто же это будет? — остро взглянул на меня Атис. — Не ваш ли человек?

— Сначала по жребию, а потом по очереди, — ответил я. — В войну будем рикса выбирать. Воевать с легионом тоже вместе будем. После войны рикс снова простым всадником станет, а мы будем жить, как жили, по своим обычаям. Верховной власти не будет ни у кого.

— В этом что-то есть, — ответил Атис, почесав затылок. — Я переговорю с мужами. Вести с той стороны гор плохие идут, Бренн. Легион в Арелате собирают. Он по теплу выйдет в поход. В открытом бою нас растопчут и не заметят. Мы и пятнадцать тысяч в поле выставить можем, но ты и сам понимаешь, что это за вояки будут. Ветераны их на копья намотают и не вспотеют даже.

— Добро, — протянул я руку. — У тебя сестра незамужняя имеется?

— Две, — заинтересованно посмотрел на меня Атис. — Тебя же Эпона убьет.

— Я не себе, — ответил я и показал на Нертомароса, который любовался величавым течением реки, зажатой между меловых гор, запивая это великолепие прямо из горлышка кувшина.

— Чего??? — Нерт понял мой намек сразу и даже поперхнулся, выдав целую тучу рубиновых брызг.

— Для общего дела пострадать придется, — сказал я, и он ушел в раздумья. Отец его давно хочет женить, но Нерт все упирается.

— Ну, раз для общего дела… — промямлил он. — Надо с батюшкой поговорить.

— С вас от каждого рода по две девки, — сказал я. — И с нас столько же. Договор перед богами заключим, перемешаем кровь.

— Серьезно вы взялись, — хмыкнул Акко. — Только не говори, что ты и арвернам тоже самое предложишь. Тебя же тесть зарежет.

— Увидим, — ответил я. — Мы отсюда прямо к нему едем.

Три пары глаз посмотрели на меня с недоумением и опаской. Тут все знали, что Синорикс одобрил наш брак, но знали также, что меньшей сволочью он от этого не стал. Нертомарос вдруг одобрительно хлопнул меня по плечу и гулко захохотал. Эта поездка ему начинала нравиться. Она щекотала нервы не хуже кабаньей охоты. Разница только в том, что кабан — зверь милосердный, и убивает относительно быстро.

Герговия — город большой, не меньше Бибракты. И он многолюден. Тысяч шесть-семь, не меньше. Крутое плато с обрывистыми склонами делает его совершенно неприступным с трех сторон, а единственная дорога перекрыта толстым деревянным частоколом. Могучее укрепление, которое разлетится в щепки при первом же артиллерийском залпе.

Мы втроем стояли перед синклитом арвернов, изрядно поредевшим после недавней войны. На месте погибших отцов-воинов сидели мальчишки с цыплячьими шейками, смотревшие на нас с плохо скрываемой ненавистью. Недавний мир не заглушил голоса мести.

— Благородный Синорикс, — я вышел вперед, — отец моей жены и дед моей дочери. Позволь преподнести тебе дар.

— Дозволяю, — тесть грузно поднялся и посмотрел на меня без особенной приязни, но и без той лютой злости, которую излучал при нашей последней встрече.

Я вытащил на свет божий один из кинжалов, украденных у Деметрия, и горделиво показал его всему честному люду. Всеобщий вздох стал мне наградой. А когда я вытащил кинжал из ножен и продемонстрировал змеистые узоры индийского булата, по залу пронесся тягучий завистливый стон. Тут такого ни у кого не было и быть не могло. И даже цена такого клинка в наших землях измеряется в табунах коней. Потому что коней у нас много, а таких ножей ни у кого нет. На нем одних камней столько, что три деревни хватит купить. Синорикс растерянно смотрит на кинжал и не смеет протянуть руки. Наши мастера делают великолепные вещи, но изумруды у нас безумно дороги, и опалы тоже. А сталь вутц почитается здесь за немыслимую редкость, ценимую куда выше, чем золото.

— Мой воистину дорогой зять, — Синорикс невольно дал петуха, но прокашлялся и продолжил привычным густым басом. — Я принимаю твой дар. И я не гневаюсь на тебя за то, что ты взял за себя мою дочь против моей воли. Это было предрешено богами.

— А я прошу у тебя прощения за дерзость, благородный Синорикс, — поклонился я. — И я обещаю при всех присутствующих людях народа Арвернии, что мой первенец будет носить твое имя. Для меня это честь.

Все! Дело сделано. Убраны все причины для вражды. Реноме Синорикса восстановлено, а знать арвернов начинает воспринимать меня всерьез. Раз я могу дарить подобные подарки, то мои слова совершенно точно весомы. И я повторил свое предложение.

— Благородные всадники, — сказал я. — Народ эдуев предлагает вам священный союз. Мы готовы собрать единый синклит, где вергобретом по очереди будут становиться лучшие люди наших народов. Никто из нас не получит первенства. И никто не получит единоличной власти. Ваша свобода ущемлена не будет. Мы даем вам по девушке от каждого знатного рода и просим у вас того же. Аллоброги тоже дадут своих дочерей. Мы станем кровной родней. Так, как стали ей благородный Синорикс и я.

— А на войне как будем поступать? — спросил кто-то.

— Как и всегда, — ответил я. — Мы выберем рикса, а после войны он сложит с себя полномочия. Он не станет царем, если ты, благородный, думаешь об этом.

— Мысль неплохая, — Синорикс подергал себя за длинный седоватый ус. — Да сильнее нас во всей Кельтике никого не будет. Мы всех за горло возьмем.

— Возьмем, благородный Синорикс, — сказал я. — Непременно возьмем. Но потом. А сейчас нам бы от десяти тысяч талассийцев с пушками отбиться. Мы с вами воевали сотней ружей. В легионе их будет полтысячи. И арбалетов столько же.

— Тысяча стрелков, — зашелестело по залу. — Тысяча…

Страх. Я чувствую липкий страх, который густым облаком повис в комнате, и который они никогда не покажут. Всадники уже понимают, чем это им грозит, ведь они потеряли многих. Если конница арвернов пойдет в лоб на войско Талассии, она перестанет существовать в первом же бою. А потом пехоту истреплют залпами картечи и сметут копейным ударом закованных в сталь гетайров. Здесь это понимают все.

— Что говорят боги твоему отцу? — спросил меня Синорикс. — Будут ли они благосклонны к нам в этой войне?

— Будут, — уверенно ответил я. — Если только ни один из вас не побежит договариваться с врагом. А если побежит, то не будут. Боги не любят предателей. И еще они говорят: благородная война нас не спасет, она нас погубит. Мы будем вести плохую войну, подлую и нечестную. И только так победим. Это не я сказал. Так говорят бессмертные. Сам Создатель так говорит. Только на него мы уповаем, на отца всего сущего.

— Голосуем, — прогудел Синорикс. — Единогласно. Если никто не станет покушаться на нашу свободу, то мы согласны. Мы войдем в этот союз, Бренн, на время войны. А там видно будет. Готовьте своих девок, а мы приготовим своих. И пусть Луг и Росмерта станут свидетелями, нам не будет стыдно за приданое, которое мы дадим за ваших женщин. А… а что за Создатель такой?

Кстати, — подумал вдруг я. — А где же Вотрикс? Жив ли он? Жив! Он сидит в углу и сверлит меня ненавидящим взглядом. Он тоже потерял отца, и он не произнес за весь вечер ни единого слова. Проблема…

1 Римский Лугдунум был основан в месте, которое считалось условно нейтральным. Земли там были не слишком хорошими для ведения хозяйства, потому что пойма постоянно затапливалась. В этом месте пересекались торговые коридоры север-юг и запад-восток, что и привело впоследствии Лион к процветанию. Поскольку оно находилось на стыке владений эдуев, аллоброгов и арвернов, никто из них не рискнул его захватить. Монопольный контроль над этой точкой непременно привел бы к большой войне, а ее нейтральный статус устраивал всех.

2 Виенна — совр. Вьенн, главный город племени аллоброгов. Он прикрывал западную и южную границу племени. Восточную границу прикрывала Генава, совр. Женева, которая стоит в том месте, где Рона вытекает из Женевского озера. Таким образом, аллоброги контролировали значительную часть течения Роны от самого истока, а эдуи — течение ее главного притока Соны.

3 Здесь идет речь об ущелье Донзер, которое является границей средиземноморского климата в долине Роны. Таким образом, Донзер долгое время был северной точкой, где произрастали оливковые рощи. Протяженность ущелья около 3 км, ширина — несколько сотен метров. Во все времена там стояли укрепления, защищавшие этот стратегический путь. Так выглядит ущелье Донзер сейчас.

4 Будущая римская дорога Виа Агриппа проходила именно по левому, восточному берегу Роны. Там, где и стояла Виенна. Западный берег был гористым и крайне неудобным для использования тягловой силы. Левый же берег был более пологим, и скалы походят к реке лишь в некоторых местах, где имеется возможность выкопать ров. В десяти километрах к югу от Вьенна, около г. Кондрьё река Рона образует изгибы. В этом месте очень сложная навигация. Пройти его без лоцмана практически невозможно. Расстояние между ущельем Донзер и этим местом — около 120 км. Римляне Цезаря безболезненно прошли здесь только потому, что аллоброги к моменту Галльского похода уже были покорены, а следующие за ними эдуи считались союзниками римского народа.

Глава 5

Хваленый жрец Сефланса оказался унылым длинноносым мужичком лет тридцати с небольшим, тщедушным, с близко посаженными глазами. Звали его Цеви, и он плотно сидел под каблуком у своей жены, дородной бабы, родившей ему ватагу темноволосых детишек, выделявшихся на наших улицах подобно розовым пони. Все остальные дети тут были или белоголовые, или рыжие. Жену свою бывший служитель бога любил до обморока, потому что именно ради нее он сюда и приехал. Отец поймал его на живца, послав в Популонию верного человека и разбитную деваху, пообещав ей хорошую жизнь, дом и пару коров в придачу. Деваха ходила молиться в храм Сефланса чуть ли не каждый день, смущая юных и не очень служителей культа. А поскольку была она весьма симпатична, фигуриста, и совершенно искренне восхищалась теми, кто знал умные слова, то вскоре один из жрецов совсем потерял голову и бежал с ней в Кельтику, где и обрел новую жизнь. Я после этого рассказа отца зауважал еще больше. У него определенно, присутствует и оригинальный стиль, и полет фантазии, кельтам совершенно несвойственные. Все-таки хорошее образование — это сила.

Впрочем, у Дукариоса от этой операции были завышенные ожидания. Часов мастер сделать бы не смог, поющих птиц тоже, а про то, чтобы наладить производство собственного огнестрела, даже речи быть не могло. Квалификация его находилась на уровне хорошего слесаря, но никак не инженера-технолога. Тем не менее мужиком он оказался усидчивым и аккуратным, только медленным очень. Он никогда и никуда не спешил, и даже выражение лица у него было всегда одинаковое, напоминающее флегматичного мула. Довершали образ глубокие залысины на репообразной голове и нереализованная тяга к алкоголю, которую любимая жена пресекала на корню. По слухам, она неплохо работала левой.

— Вот, господин, — он протянул мне штуцер с переделанной прицельной планкой. — Пристрелян до четырехсот шагов. Рекомендую увеличить навеску пороха и расфасовать его в бумажные патроны. С бумагой тут плохо, но кое-что изыскать можно.

— Порох, — я пристально посмотрел на него, — сможем сделать?

— Дело нехитрое, — пожал он плечами. — Земля из-под коров и щелок дадут нам селитру. Угля из березы и ольхи нажжем, сера куплена. С зернением повозиться надо, но без этого никак. Простой порох на себя воду тянет и превращается в комки. Одна гарь от него в стволе, а убойная сила ничтожная. А если такой порох намочить, то его и вовсе выбросить можно. Из него вся сила уходит. Эта работа скорее аккуратности, чем ума требует. Поэтому мой ответ нет.

— Что нет? — не понял я.

— Я этим заниматься не буду, лучше сразу повесьте. Тут же одни кельты живут. Где кельты и где аккуратность? На второй день взорвемся.

— А кто нужен? — удивился я.

— Египтяне самые лучшие, если тонкая работа требуется, — уверенно ответил Цеви. — Или из Энгоми мастера, и непременно из старинных семей. Такие совершенства добиваются во всем, что делают. На порох абы кого не поставишь. Одна ошибка, и на месте дома дыра в земле.

— Угу, — задумался я. — А попроще как-нибудь можно? Тут египтян немного совсем. Я бы сказал, их в Кельтике вообще нет.

— Тогда или купить, или украсть, — уверенно ответил Цеви.

— Порох или мастеров? — спросил я.

— Или порох, или мастеров, господин, — развел тот руками. — А лучше и то и другое. Вы же кельты, вы только этим… Ой! Простите, господин, не подумавши, ляпнул. Насколько я слышал, пороховой завод на всю Автократорию один. И расположен он на Сикании, в предгорьях Этны. Селитру туда прямо из Индии везут, а серу и уголь берут на месте. Говорят, этот завод целая армия охраняет. Порох в Талассии — лучший из всех. Для хейропиров свой, для пушек свой, а для мин свой. И хранится он у них в осмоленных дубовых бочонках. В таких он до второго пришествия Энея Сераписа пролежит, и ничего с ним не станет.

— Понятно, — загрустил я. — Все штуцеры переделать до весны! И даже слушать не хочу! Помощников бери и учи.

И я вышел из мастерской, злой как собака, и пошел прямо к матери. Я, когда рядом с ней, снова себя пацаном чувствую. От нее такое доброе тепло исходит, что так и хочется погреться. Мать моя возилась с внучкой, которая уже уверенно сидела на попе и тянула руки к бабкиным украшениям. Я даже остановился на минуту. Елки-палки, я женат на старшекласснице, а за этой бабулей в прошлой жизни приударил бы, не думая. Вспомнить бы еще эту жизнь. Один туман в голове. А мама и впрямь хороша. Идеально гладкое лицо, без единой морщинки, густая грива переливающихся искрой волос и белоснежные зубы. Старуха по здешним меркам.

— Чего злой такой? — промурлыкала мама.

— Да не злой я, — это прозвучало до того неубедительно, что мать вскинула брови и уставила на меня укоризненный взгляд.

— Ну я же вижу, — ласково сказала она.

— Да так, Цеви разозлил, — признался я. — Не хочет делать кое-что нужное.

— Это мастер который? Из Популонии? — усмехнулась мама, а потом сняла с пальца колечко со скромным камешком и протянул мне. — На! Сходи к Дивиаке. Это жена его. Сам придумаешь, что сказать, ты у меня большой уже. Если она велит, Цеви к медведю в берлогу полезет.

— Спасибо, мамуля, — чмокнул я ароматную щеку и побежал почти вприпрыжку. Мне ведь семнадцать. Примерно. Сила и дурь так и прут.

Дом мастера Цеви выделялся добротностью и какой-то нездешней чистотой. Кельты в этом плане смотрят на жизнь куда проще. Этот дом был аккуратно побелен, а не измазан кое-как сушеным навозом с глиной, как у всех нормальных людей. А еще он был не круглым, а прямоугольным, как у знати, да еще и покрыт черепицей. Впрочем, зря. Под соломой куда теплее. Это я, положа руку на сердце, вынужден был признать. Стайка чернявой детворы с воплями выкатилась из дома, вытирая губы от остатков каши, и унеслась вдаль, оглашая улицу довольными воплями. А я вежливо постучал и вошел.

— Господин!

Статная, очень приятная женщина поклонилась мне и уставилась удивленно. Тут графские сыновья нечасто в гости к собственным подданным забегают. Не принято как-то. В доме этом пахло уютом и сытостью. Массивные сундуки вдоль стен свидетельствовали, что мастера из далекой Этрурии здесь не обижали, да и жена его одета нарядно, с цветными бусами на шее.

— Матушка моя тебе подарок передала, — сказал я, протягивая кольцо. — Говорит, жаль, что твой муж не хочет на денежное место идти. Подари, сказала, почтенной Дивиаке колечко в утешение. Она женщина уважаемая, и достойна лучшего.

— Да ты о чем говоришь-то, господин? — растерялась баба, глядя то на меня, то на кольцо. В том, что она достойна лучшего, Дивиака не сомневалась ни секунды. В этом вообще ни одна женщина не сомневается, в какую реальность ни попади.

— Я службу твоему мужу предлагал, — сказал я и показал эдуйский статер с конем. — Он у тебя золотой в месяц получает. А стал бы получать два. Но боится он. Говорит, не по нему служба. Жаль, почтенная. Я смотрю, у тебя старшего сына женить скоро. Чем приданое платить будете? Или нищую замарашку в невестки возьмешь?

— Госпоже от меня поклон передавай и благодарность великую, — процедила Дивиака, на глазах наливающаяся свирепой злостью. — А сам не беспокойся ни о чем. Завтра Цеви сам к тебе придет и о той службе умолять будет.

— Жду, — я не стал длить наше общение и закрыл за собой дверь. Кажется, у меня будет порох, но очень и очень нескоро. До дружеского визита Ветеранского легиона я его скорее всего не получу. Остается ждать гостей из-за Альп. Очень надеюсь, что у Гектора и его матери хорошая память.

Эрано сидела в собственных покоях, едва унимая дрожь. В ее руке аккуратным почерком написанное приглашение. Вот и настал час. Ее держали в неведении несколько месяцев, погрузив в состояние тоскливого одиночества и бесконечной тишины. Той самой тишины, от которой медленно сходят с ума. К ней перестали ходить в гости, просто не отвечая на приглашения. И она ни к кому больше не ходила, понимая, что ее нигде не ждут. Огромный дом, в котором еще недавно кипела жизнь, превратился в помпезный склеп. Казалось, даже слуги стараются ходить на цыпочках и разговаривать шепотом. Жуткий гнет неизвестности давил и на них.

Эрано думала напряженно, с трудом выходя из состояния перманентного ужаса и забытья, в котором пребывала все эти месяцы. Она в бешеном темпе обдумывала одну комбинацию за другой, а потом точно так же откидывала их прочь.

— Не то… Не то… Не то… — шептала она.

Она ведь поняла, почему все случилось именно так. На их улице взяли двоих, и на соседней тоже. По слухам, которые сочились в дом через прислугу, полтора десятка богатейших семей лишились гербов, положения, земель и капиталов. Их глав казнили по-тихому, а младших родственников отправили в легионы, как и подобает настоящим эвпатридам согласно закону Ила Полиоркета. Совершенно внезапно выяснилось, что они не прошли должным образом солдатскую службу, заменив ее на какую-то смехотворную отсидку при штабе. Сыновья знатнейших семейств пошли в солдаты, устрашив этим столичную знать даже больше, чем казнями. Каждая собака в Сиракузах понимала, что никто из них не дорастет даже до десятника, зато вдоволь начистится отхожих ям. И что искупление придет к ним только через двадцать лет беспорочной службы в первых рядах наступающего войска. То есть никогда.

Женщин из опальных родов сослали в деревни, выделив для пропитания крошечные имения, а их юных дочерей выдали замуж, сострадательно подыскав им солидных мужей, по большей части вдовцов. Не богатых, а именно солидных, что означало, что были эти люди немолоды, и куда больше баб любили разнообразные крепкие и крепленые напитки. По слухам, списки женихов тоже лично ванасса утверждала, сватая за чиновных пропойц средней руки барышень, которым сама улыбалась в театре и на балах во дворце.

А вот Эрано и ее сына не трогали. Издевательская ошибка писаря была посланием, утонченной шуткой ванассы, проклятой стервы, которая всех переиграла. Она упивалась ее страхом, выдерживая его, как хорошее вино. Она знала, что в этом доме сходят с ума, каждый день ожидая ссылки, конфискации, а то и казни. Но ни сама ванасса, ни ее разжиревший за время долгой партии сыночек не предпринимали ничего, просто окружив этот дом коконом абсолютной пустоты.

— Карфагенские имения с оливковыми рощами придется отдать, — решилась тогда Эрано. — Жаль до безумия. Еще сорок семь лет право владения действует. А что делать? Отдам. Брошу на алтарь великого дела, так сказать. Пусть подавятся. Главное, земли под Неаполем сохранить. И те, что у Одиссевых столпов. А ну как не вспомнят про них, уж очень далеко. И про рыболовецкую артель… Мы ведь ее тут же спрятали за верным человеком. Если корабли отберут, я ума лишусь. Лита! — крикнула она служанке, изображавшей переборку вещей в ее шкафу. — Позови молодого господина!

Встреча прошла в назначенный день и в назначенный час. День Великого Солнца, зимнее солнцестояние. Ровно полгода от момента триумфа ванассы Хлои и величайшего поражения эвпатриссы Эрано. Ровно полгода нескончаемой пытки, которая едва не свела ее с ума. Эрано раньше гостила в загородном домике ванассы, если можно так назвать дворец, который был больше ее собственного раза в два. Их пригласили на аристон, поздний обед, что означало некоторую доверительность и семейный уют. Только вот уютом здесь даже не пахло. Ванасса мило щебетала, сыпля дворцовыми сплетнями, Гектор любезно подливал вино, а Эрано и Клеон сидели с ощущением, что они на сковороде, и под ними уже развели огонь. Этот обед оказался мучением даже большим, чем томительное многомесячное ожидание.

— Я слышал, что ты, Клеон, выходишь по весне в поход? — как бы невзначай спросил Гектор, решив, наконец, перейти к делу.

— Собирался, — осторожно ответил тот.

— Здорово, — подмигнул ему Гектор. — Завидую тебе. Вернешься победителем.

— Если будет на то воля Сераписа, — спокойно ответил Клеон.

— Солдаты так много едят! — сказала вдруг ванасса Хлоя. — Это просто ужас какой-то!

— Я как раз подумала об этом, светлейшая, — вступила в разговор Эрано. — Я готова пожертвовать на священное дело свои поместья в Ливии. Те, что у Карфагена. Пусть солдатня съест лишний половник каши.

— Каши маловато будет, — на губах ванассы змеилась издевательская улыбка. — На одной каше много не навоюешь. Эти наглецы еще и рыбы требуют! Представляешь, милочка!

— Мы будем передавать улов с наших кораблей на армию, — торопливо ответила Эрано. — Пока не закончится поход.

Ванасса тянула паузу, сверля ее пристальным взглядом, и Эрано обливалась потом под роскошным платьем. Ей до смерти не хотелось лишаться основного актива семьи. Ведь тогда они превратятся в заштатную деревенщину. И даже такой дом содержать им будет непросто. Не говоря уже о соответствующем образе жизни. Балы, охоты, карнавалы…

Да кто меня туда теперь позовет, — обреченно думала Эрано, но мужественно, изо всех сил молчала.

— Я буду передавать весь улов пять лет, — сказала она, когда молчание стало совсем уж тягостным. Казалось, его можно было резать ножом.

— Семь, — прошептала она, совершенно сникнув. Она решила, что лучше умрет, чем отдаст корабли.

— Хорошо, — ванасса хлопнула в ладоши, по какой-то странной прихоти не желая добивать ее сегодня. — Эрано! Милочка! Кофе совсем остыл. А пирожное! Попробуй, оно великолепно!

В чем подвох? — думала Эрано, механически пережевывая нежнейший десерт. — В чем же подвох? Он точно есть. Не зря у этого толстомордого труса такая довольная морда. Он не стал снимать Клеона с командования. Почему? Неужели это ловушка?

Собственный дом я все же получил. Невеликий труд, когда можешь согнать на эту работу полсотни человек. Закопали в землю столбы, поставили укосины, забили промежутки всякой дрянью, и стены готовы. Если не ошибаюсь, это тот самый европейский фахверк, умиляющий диких русских туристов своей кукольной красотой. Весело гомонящие бабы намешали глины со свежим навозом в качестве пластификатора и армирующего волокна, а потом обмазали стены, придав им совершенно законченный вид. В это время их мужья сгородили высоченную кровлю из жердей, уложили плотно увязанные снопы, и вуаля, дом готов. Огромный, на две комнаты, квадратов сорок. Нет, пожалуй, на все сорок два. Все гадали, к чему нам троим такая роскошь, но дельных мыслей ни у кого не нашлось. Списали на юную блажь и дурные привычки, усвоенные в далеких землях. В центре сложили очаг из тяжелых валунов, который разожгли к нашему приходу. Новое жилище наполнилось дымом, который лениво потянулся к дыре под крышей, облизывая по пути стропила, чистые, без единого еще пятнышка сажи.

— Ну хоть так, — тоскливо кивнула Эпона, которая уже поняла, что банные процедуры пока придется проводить в шалаше, где на раскаленные камни плещут водой. Люди там потеют, отскребают грязь, а затем моются в простой речной воде. Вот такая она, деревенская жизнь. Можно было бы подумать про строительство акведука, но, во-первых, у нас таких денег и близко нет. Во-вторых, наши мастера тупо не умеют. И в-третьих, в свете назревающих событий, для кого я его построю? Слава богам, Эпона это понимала тоже, а потому банный шалаш курился дымком с небывалой тут частотой.

Следующий наш каприз взорвал весь Кабиллонум, причем дважды. Первый раз, когда мы застелили соломенный тюфяк простыней, и второй, когда Эпона сшила пододеяльник и наволочки. После этого я стал замечать, что люди обходят меня по широкой дуге и на всякий случай держатся за амулет Беленуса, отгоняющий злых духов. Про пуховые подушки здесь что-то неотчетливое слышали, но зачем нужно засовывать один мешок из дорогостоящей ткани в другой мешок из точно такой ткани, решительно не понимали. Впрочем, я уже был выше сплетен. Я все меньше гонял зайцев, и все больше заучивал наизусть длиннейшие гимны и прислуживал отцу на молениях, одетый в белоснежный балахон до пят. А еще я очень удачно вскрыл парочку на редкость плохих гнойников, спустил воду из брюха желтушного, умирающего непонятно от чего амбакта, и даже сделал пластику пупочной грыжи вместе с Эпоной. Я знал как, а у нее руки прямые оказались.

Странные бытовые привычки и статус начинающего друида понемногу переводили меня в разряд людей, слабо понимаемых окружающими. Моей жене приходилось еще хуже. Она здесь, единственная из женщин, умела читать. И более того, читать любила. А та свирепая эффективность, с которой она научила жизни местных повитух, еще больше отдалила от нее людей. И даже поразительно низкая смертность в родах, которые она принимала, горожан пугала. А уж когда ее застали с пистолетом, дырявящую мишень, опасение превратилось в нечто большее. Нас не понимали, и нас обоих начинали откровенно побаиваться.

Безумную зимнюю скуку развеял караван, пришедший в наши земли с востока. Ожидаемый мной груз привезли намного раньше, чем я надеялся. Получается, он миновал альпийские перевалы еще осенью. И вот что бы это значило?

Глава 6

Агис шел по воду. Как и обещал господин сотник, из нарядов он почти не вылезал, а потому никаких сил на сказки у него уже не оставалось. Чтобы у стоявших в лагере солдат не бродила лишняя дурь, их гоняли до седьмого пота и вовремя подвозили свежих шлюх из Массилии. Здесь им торчать еще пару месяцев. Какая-то фигура в кустах. Агис напрягся, но увидев знакомый силуэт, выдохнул. Он подошел и вежливо кашлянул.

— Неф, старый мул, ты опять взялся за свое? На костер захотел?

Самого пожилого солдата в легионе завали Нефер… чего-то там. Был он египтянином и имя имел соответствующее, такое, которое ни один нормальный человек выговорить не мог. Египтян в пехоту брали редко, потому что талассийцев они люто презирали, а те отвечали им полнейшей взаимностью. Это неизбежно приводило к вражде внутри сотен, а кому из командиров это нужно? Так за долгие столетия и сложилось, что египтяне в армии были великой редкостью, несмотря на то что солдатами этот народ оказался дисциплинированными и выносливыми. Неф, как и полагалось сыну своей земли, друзей не имел, и только Агис мог как-то приблизиться к этому званию. Неф уважал Агиса за то, что тот его не сдал, поймав за принесением жертв Сету.

— Ты знаешь, кто я? — спросил вдруг Неф, пряча за пазуху фигурку человека с уродливой башкой и ослиными ушами. — И сколько мне лет?

— Не знаю, — помотал головой Агис и уселся на камень. — Ты же не говорил никогда.

— Мне пятьдесят пять, — грустно улыбнулся Неф, отчего его лицо зазмеилось трещинами, став похожим на кору старого дуба. — Я попал в легион, когда мне было тридцать.

— Тридцать! — ахнул Агис. — Да как тебя взяли-то!

— Я эвпатрид из знатной семьи, — из нелюдимого египтянина рассказ вдруг полился потоком. — Моему роду тысячи лет. И пока Талассия не захватила Землю Возлюбленную, мои предки служили богу Сету в Пер-Рамзесе. Это вы сделали Сета абсолютным злом. В моей стране он был покровителем воинов и царей. Последние цари Рамзесы поклонялись именно ему. Я жрец Сета в пятьдесят третьем поколении, Агис. А мои дети не будут ему служить, потому что у меня больше нет детей. Они умерли в нищете, на тяжелой работе. И сыновья, и дочери, и жена. На нас донесли, мою семью лишили всего, а меня отправили служить. Вот так.

— Да ладно тебе, дружище, — по-простецки хлопнул его по плечу Агис. — Вот победим, получишь свою землю, возьмешь за себя двух рыжеволосых девок и заделаешь им дюжину ребятишек. Захочешь, сам будешь работать, а не захочешь, посадишь арендаторов. Так, конечно, денег поменьше, но зато самому спину гнуть не придется. Разве не в этом солдатское счастье? Разве не за это мы умираем? Да все разговоры у костра только о земле, бабах и коровах, и ни о чем больше.

— Я точно живу не для этого, — в глазах египтянина появилась боль. — Какие девки, Агис? Посмотри на меня! Мне скоро держать ответ на последнем суде. А что я скажу Осирису? Что позволил растоптать тех, кого любил, а потом воевал за своего врага? Что я трус?

— Ты точно не трус, — уверенно ответил Агис. — Ты же двадцать лет в пехоте. Уже подох бы давно. Люди с сердцем оленя и года не протянут с пикой в руках.

— Эй, служивые! — арбалетчик Тойо раздвинул ветки кустов. — Вода себя не наносит. Мы тут не нанимались за вас пахать.

— Пойдем, достойнейший Агис, — египтянин поднялся, отряхнул колени и добавил. — Этот солдат прав. Вода сама себя не наносит.

Эту чернявую рожу я точно где-то видел. А где? В конторе Спури я его видел. Ну конечно! Это один из его многочисленных родственников, тот самый, что открывал мне дверь и наслаждался кровопусканием, которое Эпона устроила купцу Доримаху.

— Э-э-э… — я, изображая вежливость, описал в воздухе какую-то загадочную фигуру.

— Арнт Спуриала Витини, господин, — белозубо улыбнулся тот, понимая, что имени я его не знаю, а если когда-то и знал, то по ненадобности забыл.

— Приветствую тебя, Арнт из рода Витини, — ответил я. — Какими судьбами?

— Привез груз, который был тебе обещан, — сказал он, показывая в сторону телег, на которых лежали плотно укрытые кожей бочонки. Кое-где нижний край был виден. Бочонки осмоленные. Это порох. Даже сомнений нет.

— Я привез хороший запас обработанных кремней, — сказал Арнт. — Без них ружья скоро превратятся в дубины. Кстати, знаете, откуда везут в Талассию лучший кремень для замков?

— Нет, — помотал я головой.

— Из Кельтики, — захохотал пизанец. — Его поставляют ремы, паризии и арверны.

— М-да… Своими руками врага вооружаем. Показывай, — сказал я и сделал знак амбакту, чтобы всех лишних разогнал подальше.

— Армейские хейропиры, — Арнт откинул кожу. — Двести штук.

— Я рассчитывал на пизанские штуцера, — разочарованно протянул я. — Дерьмо! Вот почему вы так рано пришли.

— После той бойни, что вы устроили арвернам, господин? — тонко усмехнулся этруск. — Даже эту партию выделили с трудом. Ванасса, получив вести, подумала было, что погорячилась. Уж слишком сильно нарушилось равновесие, которое Талассия много лет выстраивала в этих землях.

— Ты говорил с ванассой? — прищурился я.

— Мой отец ведет дела с некоторыми людьми из царственной семьи, — не стал обманывать Арнт. — И конечно же, он говорил не с самой светлейшей, а с ее доверенным лицом. Кто пустит пизанца из Крысиного переулка на глаза сестре самого государя?

— Гектор уже назначен наследником? — спросил я, и пизанец вздрогнул и как-то странно посмотрел на меня. Наверное, мне следовало назвать принца господином и сделать ку. Но я не стал.

— Наследником по-прежнему является светлейший Архелай-младший, — тактично напомнил Арнт. — Он не слишком здоров, но все же…

— И больше никого из побочных сыновей не признали, — то ли спросил, то ли заявил я.

— Никого, — подтвердил пизанец. — В свете произошедших событий это стало бы… как-то чересчур. Младшие жены нашего благочестивого ванакса уже уверили сиятельную Хлою в своей абсолютной преданности.

— Даже Эрано? — прищурился я. — Как она, кстати?

— Насколько я знаю, светлейшая госпожа Эрано живет затворницей, как и ее сын, — вежливо ответил пизанец, который явно был не в своей тарелке. Мой панибратский настрой в отношении небожителей его откровенно пугал.Тут еще незнаком такой способ поднять свое реноме, когда бизнесмен средней руки называет губернатора Иванычем, как бы намекая. Здесь это не принято, ибо чревато очень крупными неприятностями. Сословное общество беспощадно к нарушителям правил.

— Ладно, — махнул я. — Вам покажут, где разгрузиться. Но порох нужно будет увезти отсюда в дальнюю усадьбу. Не хватало еще взорваться.

— Безусловно, господин Бренн, — не стал спорить тот.

— Скажи мне, Арнт, — заявил я, — вы ведете дела с Фригией, Арамом и Византием?

— Конечно, ведем, господин, — Арнт посмотрел на меня как голодная собака, увидевшая говяжью вырезку. Чуйка у него что надо. — Там есть конторы, с которыми мы имеем общие интересы. И некоторые из уважаемых менял Фригии моя родня. Неблизкая, но все же. В Дамаске тоже есть менялы из наших. В Византии похуже. Они нас к себе не пускают. Купеческий город, господин. Игемоны из рода Рапанидов держат его в кулаке уже не первое столетие. Но связи у нас налажены. Как без этого!

— Как быстро вы сможете передать туда весть, если понадобится? — спросил я его.

— Быстро, — его глаза превратились в узкие щелочки. — А если весть короткая, то очень быстро. Буквально несколько дней. Голуби, господин Бренн. Как и у вас.

— Сколько стоит информация, что Автократория уводит часть войск с востока на запад? — спросил я. — Например, с Родоса в Кельтику.

— Дорого, — с каменным лицом ответил тот. — Очень дорого. Особенно если принести ее к подножию трона первым. Мелек Дамаска и канакен Фригии осыплют такого человека своими милостями.

— Да-а, — протянул я с самым загадочным видом. — Осчастливлю какого-нибудь популонца. Пусть его осыпают золотом. С вашей неблагодарной семьей дела вести не хочется.

— Ты очень заблуждаешься, господин, считая нас неблагодарными, — спокойно ответил Арнт. — Мой дядя Ларт волосы на себе рвет от отчаяния. Говорит, что ему еще никогда настолько не изменяло чутье.

— Да, жадность — это плохо, — поддакнул я.

— Жадность — это хорошо, господин Бренн, — недоуменно поправил меня пизанец. — В нашем деле без этого никак. Так вот, дядя шлет тебе свои извинения.

И он откинул полог еще одной телеги, в которой лежали аккуратные слитки меди с клеймом в виде бычьей головы. Тусклые переливы металла, лучшего металла в этой части света, заворожили меня своей скромной роскошью. Медь Кипра. Чистейшая, почти без примеси мышьяка.

— Царский подарок, — присвистнул я, понимая, что олова у нас полно. До Корнуолла рукой подать. Его по Сене прямо к нам везут. Мы до того обнаглели, что посуду из него делаем.

— Это не подарок, — оскалился пизанец. — Медь придется оплатить по полной цене. Дядя прислал мастера-литейщика с пятилетним контрактом. И его вам тоже придется оплатить. Это очень дорогой мастер.

— Ну и на кой он мне? — изумился я. — Если бы он умел лить пушки, я бы… Да ладно!

— Ты даже не представляешь, господин, — невесело усмехнулся Арнт, — что значит этот жест. Эти мастера не продаются. Они никогда не покидают наших городов. Они никому не открывают своих секретов. Если бы мне раньше сказали, что наш лукумон позволил одному из них покинуть Пизу, я бы рассмеялся этому человеку в лицо. Поэтому я надеюсь, что когда ты что-то узнаешь, именно наша семья будет извещена об этом первой. Эта новость слишком горячая, и она прокиснет быстрее, чем молоко на солнце. Если не принести ее царственным особам сразу, ее ценность упадет до нуля. Я оставлю здесь голубя. Нет! Двух!

— Вы сами это поймете, — ответил я. — Как только мы разобьем Ветеранский легион, во дворце начнется суета. Наследник Гектор выйдет сюда с карательным походом. Но ему понадобится время, чтобы его подготовить.

— Ах вот оно что, — задумался пизанец. — Обычно направление похода держат в секрете до последнего, но закупку зерна и амуниции не скроешь. Спасибо, господин Бренн. Мы опять у тебя в долгу. После того как ванасса прижала Доримаха, мы некоторым образом занимаемся кожей. Палатки, седла, упряжь… Если все начнется, мы тут же поймем, куда дует ветер. А голубей я тебе оставлю. Пришли одного, если все-таки разобьете ветеранов. Хотя, откровенно говоря, я в это не верю.

— Не веришь? — прищурился я. — Тогда почему ты здесь?

— Чутье моего отца, господин, — развел руками Анрт. — Чутье скромного менялы, чей род живет в страхе столетиями. Нас ненавидят. Нас боятся. Нам даже завидуют. Но все до одного хотят забрать наши деньги. Когда живешь такой жизнью, начинаешь чувствовать по-другому. Так всегда говорил мой отец, Спури Арнтала Витини. А ему так говорил мой дед, чье имя я имею честь носить.

— И что же он чувствует? — заинтересовался я.

— Он чувствует, что с твоим появлением в Сиракузах жизнь там потекла совершенно по-иному. И некоторые слухи, просочившиеся из дворца, тому весьма способствуют. Мы считаем, что у тебя может многое получиться. Не сейчас, так потом. Не каждый кельт ввязывается в игру высших, умудряется в ней выжить, а потом раскатывает по городу на карете ванассы, набитой добром, украденным у верховного жреца Немезиды. Украденного не после того, как его убили, а до. Не каждому посылают такие подарки, как тебе. И не каждый заедет к ненавидимым всеми пизанцам, чтобы предупредить о предстоящих погромах. Большинство задержалось бы немного, чтобы ограбить нас под шумок и сжечь свои векселя.

— Вот такой я смешной чудак, — развел я руками. — Надо было вас ограбить, чтобы не выделяться.

— Отец просил передать, что должен тебе услугу, — произнес Арнт. — И поверь, он хорошо подумал, прежде чем произнести эти слова. Он мог бы прислать украшенный камнями нож или перстень с изумрудом размером в яйцо. Но он не стал этого делать. Он считает, что ты выше всей этой луковой шелухи. Тебе нужно куда больше. И если у тебя родится хорошая мысль, то моя семья вложит свои деньги.

— Под оговоренный процент? — заинтересовался я.

— Плюс четыре с половиной к обычной ставке, — без улыбки покачал головой Арнт. — И это не окончательно, господин. Риски уж очень высоки. Но зато кредитное плечо плюс двести.

— Теперь верю, — расхохотался я. — Узнаю брата Колю! А я тут уши развесил, едва слезу от умиления не пустил. А меня, оказывается, признали хорошим направлением для инвестиций, хотя и немного рискованным. Да что у вас, пизанцев, за жизнь!

А ведь я и не знал, что литейные работы начинаются с того, что мастер целыми днями колесит по окрестностям, набирая образцы глины и песка. Потом он еще несколько дней смотрит на них, мочит, мнет в пальцах, смешивает в разных пропорциях и матерится на незнакомом языке. Все это местным представляется каким-то запредельным для понимания колдовским ритуалом, и они предлагают ему то кровь черного петуха, то сенонскую деву в жертву. Темпераментный южанин, стоивший моей семье немыслимых денег, почему-то деву не хотел. Точнее, он ее хотел, и он ее даже неоднократно использовал, но с совершенно другой целью, не имевшей ни малейшего отношения к артиллерии.

А пока пизанец лишь возводил глаза к соломенному потолку и крыл тупую деревенщину отборным матом на своем, предположительно доиндоевропейском языке. Здесь, кстати, этруски никой научной загадкой не считались. Просто люди, говорящие на никому не понятном наречии, народ-изолят, такой же, как грузины и баски. Было их много, жили они независимо, а потому забывать свой язык не собирались.

— Надеюсь, ты знаешь, что делаешь, — задумчиво сказал Дукариос, когда увидел счет за медь и контракт мастера, который нам обойдется за год в полсотни статеров плюс еда отдельно.

— Двести хейропиров привезли нам бесплатно, отец, — напомнил я. — И порох.

— Это меня пугает больше всего, — поднял на меня глаза Дукариос. — Ты представляешь, что начнется в Автократории, когда мы пустим кровь легиону их же оружием? Мы тут же станем исчадиями Тартара, укрывшими в своих землях отступников, жрецов Гефеста.

— Нам дали возможность потрепыхаться, отец, — поморщился я. — Заодно мы должны устранить с поля одного из наследников Архелая, превратить в ничтожество богатейшую гербовую семью и сократить поголовье тех, кому казна должна землю.

— И разорить купцов, которые вложили свои деньги в этот поход, — поморщился отец. — Не забывай об этом, сын. Деньги в Талассии считают. Ты же сам сказал, что гильдейских берут за горло. Им не позволят получить земли, скот и пастбища. Эта война уничтожит их капиталы.

— Да, отец, нас используют, — кивнул я. — И это единственная причина, по которой меня вообще выпустили из Сиракуз. А потом, когда придет наследник, он должен победить. Таков план. Но я отправлю весть во Фригию и Арам. Они ударят в спину, как только восточные легионы тронутся с места.

— Я не узнаю тебя, Бренн, — изумленно уставился на меня Дукариос. — Тебе и впрямь на пользу пошло образование. Раньше ты приводил меня в грусть.

— Все меняется, отец, — ответил я.

— Ты не осознаешь главного, — поморщился вдруг отец. — Нам позволяют подергать за усы самого Сета. Нас даже просят это сделать. Почти умоляют. Но это скверно, Бренн. Если бы на нас просто пошли войной, я был бы спокоен. Мало ли войн Талассия проигрывала! Или отступала, признав войну невыгодной. Но тут все идет не так. Этот легион как будто приносят в жертву, понимаешь? Пушки изменят баланс в нашу сторону, и изменят очень сильно. Есть то, что талассийцы ценят даже больше денег. Они ценят свою репутацию величайших во всем, особенно в воинском деле. А нам как будто дают ее растоптать. Такого просто не может быть! Это противно всем обычаям! Это противно здравому смыслу!

— Мы чего-то не понимаем, отец? — я внимательно посмотрел на него.

— Мы чего-то не понимаем, — хмуро кивнул он. — Нас манят победой, но такая победа обернется для нас бедой. Позорное поражение, полученное от варваров, а не от великой Фригии, Византия или Арама станет унижением для всех талассийцев, включая последнего лодочника. Если это случится, деньги уже не будут иметь значения. Они обрушатся на нас всей силой.

— Может быть, они именно этого и хотят, отец? — задумался я. — Чтобы пронять до печенок всех до единого? Чтобы появилось что-то, что объединит всех и заставит забыть про распри?

— Похоже на то, — кивнул Дукариос. — Ты думаешь, они просто так позволили нам заполучить пушки? Ты веришь этому пизанцу? В Сиракузах что-то происходит, но мы не знаем что. Гектору нужна большая победа малыми силами. Поэтому и хейропиры прислали армейские, которые бьют на сотню шагов и попадают в цель размером с великую пирамиду. Как будто они надеются, что мы обрадуемся, отольем орудия и навалимся на легион в прямом бою. А заодно и сами поляжем в этом бою все до единого. Наши силы становятся сравнимы.

— Мы не станем этого делать, — покачал я головой. — Я скоро поеду с Даго и его людьми на юг, в земли аллоброгов. Я точно знаю, как мы поступим, отец.

— Я вижу, что ты это знаешь, — недовольно проворчал Дукариос. — И это пугает меня еще больше. Я уже начинаю понимать нашу чернь, которая рассказывает про тебя и твою жену всякие небылицы. Будь аккуратней, сын. Люди всегда боятся того, чего не понимают. А в последнее время тебя не понимаю даже я.

Глава 7

Эту зиму я проводил в разъездах по горам аллоброгов, в молениях и на полигоне. Хоть и мало у нас пороха, а учиться надо. Десяток человек потолковей определили в снайперы. Им достанутся переделанные штуцера, пристрелянные, как и мой, на четыреста шагов. Остальные, увы, останутся в первозданном виде. Мастер Цеви, как бы ни хотела его жена красивой жизни, к сожалению, не железный. Он у меня все-таки организовал зачаточное производство пороха. Из навозных куч, которые мы попытались превратить в селитряницы, пока не взяли ничего. А вот земли и соломенной подстилки, куда много лет мочились коровы, у нас просто завались. Вот из нее-то кое-какие объемы селитры он получить смог. Технология и впрямь не слишком трудна. В большой бочке размешивается такая земля в растворе щелока, а потом раствор выпаривается. Повторить два-три раза для очистки. Все. Селитра готова.

А вот дальше куда сложнее. Измельчить селитру, серу и древесный уголь по отдельности. Ни в коем случае не вместе. А потом смочить вином, сделать пасту и положить под пресс. Получившиеся лепешки раздробить, просеять через сита разного калибра, а потом отполировать в бочках-барабанах для удаления пыли. Это только кажется простым. Процесс этот нудный и опасный. И большую его часть Цеви делал сам, привлекая для помощи одиноких баб. Деньги им были нужны, они не бухали, и им было ради кого жить. Вот так к концу зимы я получил первую партию дымного пороха. Целый горшок. Домой пойду, — решил я, выдав Цеви заслуженную награду.

Эпона зачиталась так, что даже не заметила, как я пришел. Дни сейчас короткие, на улице не май месяц, и она вырывает каждую секунду, чтобы посидеть с книгой. Она сейчас на улице, укутанная в лисью шубку, и покачивает ногой деревянную люльку, в которой безмятежным сном спит маленькая Ровека. У моего отца шикарная библиотека, лучшая в Кельтике. Он собирал ее много лет.

— Что читаешь?

Я сел рядом и чмокнул ее в прохладную щеку.

— Историю вавилонской династии Дера, — не отрывая глаз от страницы, ответила она. — Книга очень старая. Написана еще при Первом сиянии. Сейчас такое не жалуют. Она слишком правильная, выверенная. В ней нет возвышенной чепухи, как в нынешних. Тут приведены воспоминания очевидцев, их письма и документы. Я даже не думала, что она была такая…

— Кто? — спросил я. Но спросил скорее для вежливости. О Вавилонской династии Дера я знал две вещи. Первая: она была. Вторая: одного из ее царей я имел честь лицезреть на саркофаге Ила Сотрясателя городов. Он уютно устроился задницей на колу.

— Царица Цилли-Амат, — сказала Эпона. — Необыкновенная женщина. Давай я тебе о ней расскажу.

— Давай, — я присел рядышком, засунув жадные руки под шубу. — Рассказывай, что там за Цилли-Амат такая.

Год второй воцарения государя Мардук-нацир-алани-каниш-мататима. Весна 1156 года до новой эры.

В Дере Цилли-Амат вполне обжилась. И даже к своему новому положению она уже совсем привыкла. Муж ее ушел с войском на юг, на помощь восставшему против эламитов Уруку, а она осталась на хозяйстве, работая как никогда в жизни. Гонцы скакали день и ночь, перенося по опустошенной стране письма, приказы и отчеты наместников. С податями было откровенно плохо. Разорение войны, да еще и помноженное на неурожаи последних лет, привело к тому, что целые области почти обезлюдели. И Цилли скрепя сердце прощала недоимки, обещала подъемные и вводила для новых поселенцев льготы по налогам на год, на два, на три… Много людишек утекло в болотистые низины Евфрата, откуда их теперь не выковырнуть нипочем. Бескрайние камышовые заросли прерывались каналами и дамбами, за которыми прятались обработанные клочки полей. Князья юга своенравны и непокорны. Слишком уж тяжело там воевать, проще договариваться.

А еще они с мужем железной рукой истребили тех, кто перешел на сторону врага. Они лишились и жизни, и земель. Делать это нужно было сразу, пока воспрянувшая от унижений страна готова простить им все что угодно. Они успели, округлив владения казны до неслыханных при последних царях размеров. Ходатайства жрецов, просивших за свою родню, пришли слишком поздно.

— Госпожа! — управляющий дворцом робко просунул голову в дверь. — Шешгалу, великий жрец Мардука ожидать изволит. Гневается…

— Зови, — вздохнула Цилли.

Она знала, что этой встречи все равно не избежать, но ни она сама, ни новый царь в Вавилон не поехали, старательно жрецов игнорируя. Они остались жить в Дере и правили отсюда. Могущественная вавилонская аристократия была им не по зубам, а потому они с Кулли делали вид, что ее вообще нет(1).

— Госпожа, — жрец изобразил некое подобие поклона, но такое слабое, что у Цилли на скулах заходили желваки гнева. Он лишь слегка качнул высоченной шапкой, показывая свое отношение к бывшей купчихе. Да, он прекрасно знал, кто она. Они ведь знакомы. В ответ Цилли не встала ему навстречу, и даже сесть не предложила, что в отношении такой персоны выглядело крайне нелюбезно, почти на грани оскорбления. Теперь уже желваки гнева заходили на скулах жреца.

— Достопочтенный, — приветливо кивнула Цилли-Амат. — Зачем ты проделал такой долгий путь? Мы с государем собирались посетить Вавилон.

— А когда вы собирались его посетить? — саркастически спросил жрец.

— Как только позволят заботы наши, — развела Цилли руками. — Разве может быть что-то важнее, чем изгнание чужаков с нашей священной земли?

— Восстановление должного почитания богов важнее! — начал закипать жрец. — Статуя Мардука до сих пор в Дере! Мы считаем, что это недопустимо, госпожа. Она должна занять подобающее место в храме Эсагила. Народ Вавилона ропщет!

— А я слышала, что народ счастлив, — удивленно посмотрела на него Цилли. — Мардук вернулся к законному государю и дарует ему победу за победой. Надо ли что-то менять? Да и местный храм обогатился пошлинами. Народ идет на поклонение святыне день и ночь. Мы в Дере даже ворот не закрываем.

Это было очень тонким издевательством, но вид у Цилли-Амат оказался настолько невинен, что шешгалу просто задохнулся от возмущения. Подношения верующих шли мимо казны храма, и это приводило жрецов в неописуемую ярость.

— Да как… — у него просто слов не нашлось. Тем не менее, он собрался с духом и твердо заявил. — Мардук должен занять подобающее место!

— Не то что? — прищурилась Цилли-Амат, которая отложила в сторону глиняную табличку, которую вертела в руках. — Не то что? — повторила она. — Что ты можешь без своего бога, достопочтенный шешгалу? Мы просили твоей помощи. Ты дал нам ее? Нет, ты предпочел выждать и посмотреть, кто победит. Ты приехал сейчас требовать, а должен умолять. Где знать Вавилона? Почему она еще не припала к трону владыки?

— Отдай статую, женщина, — процедил верховный жрец. — Или будет хуже. Я прокляну тебя со ступеней храма.

— Тогда Мардук скажет, что он покинул Вавилон из-за грехов его служителей, — усмехнулась Цилли-Амат. — А в город зайдут мидяне, вытащат тебя из дома за бороду и утопят в Евфрате. Ты забылся, старик. Ты не бог! Ты его слуга. И ты слуга царя. Если хочешь вкусно есть и сладко пить, поклонись тому, кого боги возвели на престол. Ты ждешь, пока царь придет к тебе сам? Этого не будет. Убирайся отсюда!

— Да ты сошла с ума! — прошептал шешгалу.

Никто и никогда не разговаривал так с ним. Это было немыслимо. Но он понимал главное. Пока у него нет статуи Мардука, он змея, у которой вырваны зубы. Он бессилен перед этой бабой, которая смотрит на него без тени улыбки, немигающим совиным взглядом. Цилли услышала его слова, поморщилась и позвонила в колокольчик. Заросший до глаз горец вошел в ее покои и поклонился.

— Этот человек проявил непочтительность, — сказала Цилли. — Поучи его, Бахтиар. Не калечить, следов не оставлять. Я хочу видеть.

— Да как ты…! — завизжал жрец, но замолчал, поперхнувшись собственными словами. Под жирный подбородок уперлось острие кинжала, и ему пришлось встать на носочки, чтобы отодвинуться от него хоть немного. Слуга Мардука отчетливо понимал, что если он опустится, то кинжал тут же пронзит его язык. Он прочел это в мертвых глазах мидянина, который не приносил жертв вавилонским богам. И на жрецов он плевать хотел. Если проклятая купчиха только мигнет, охрана вытащит его на улицу и забьет палками. Шешгалу понял это в считаные секунды.

— Милости прошу, великая госпожа, — просипел он, когда стоять на цыпочках стало уже совсем невмоготу. — Я молю о прощении! Не губите.

— Спасибо, Бахтиар, я тобой довольна. Можешь идти, — кивнула стражнику царица, и тот расплылся в жуткой улыбке, от которой жрецу стало совсем плохо.

— Что ты сказал, достопочтенный? — она приложила ладонь к уху.

— Я прошу прощения за свои необдуманные слова, — глухо пробубнил жрец, но, встретившись со взглядом этой женщины, переломился в поклоне.

— Я принимаю твои извинения, — мило улыбнулась Цилли-Амат. — И я очень надеюсь, что подобного недопонимания между нами больше не возникнет. Наш государь Мардук-нацир-алани-каниш-мататим решил довести число наемников-мидян до пяти тысяч человек. Они верные слуги царского дома.

— Да, я вижу, госпожа, — жрец потер подбородок, вытер пальцем крошечную каплю крови и поморщился едва заметно.

— Итак, — произнесла Цилли-Амат. — Ты хочешь получить назад статую Мардука, а твой царь хочет получить Вавилон. Это его цена. И ты ее заплатишь.

Жрец ушел к полудню, совершенно ее измочалив. Он обеспечит лояльность знати, а Цилли взамен пообещала статую вернуть на законное место. Но не ранее, чем знать признает царя и принесет положенные дары и клятвы. И не ранее, чем закончится война. Цилли заявила, что без царя, одной лишь своей властью, она таких решений принимать не может. И вообще, пусть сначала Вавилон и его князья изъявят должную покорность. Статуя бога никуда не денется.

— Уф-ф! — она даже пот со лба вытерла. — Хуже мелкого лавочника этот жрец. За медный халк удавится, и тот норовит отдать потом. Знаю я эту сволочь. Как говорит царь Эней: заплати вперед, мой милый, это сближает.

— Суд, госпожа, — личный секретарь почтительно склонился перед ней. — Вы просили напомнить, что желаете присутствовать на деле о колдовстве.

— Ах да! — встала Цилли. — Едем!

Проклятые времена, когда доведенные до отчаяния люди доносят на соседей, чтобы поживиться их имуществом. Мутный поток клеветы захлестнул суды, и с этим срочно нужно было что-то делать. Ее кортеж подошел вовремя. Несчастная женщина, которую обвинили в колдовстве, даже плакать уже не могла. Она вдова, а трое ее маленьких детей вцепились в юбку, не понимая, что происходит. И только старшая дочь почувствовала что-то страшное, и по ее чумазому личику потоком текли слезы. Обвинитель — мужичок лет сорока, худой и желчный, говорил что-то, то и дело указывая пальцем на несчастную.

Носилки Цилли остановились, и все, кто присутствовал на суде, распростерлись ниц. Даже судья поднялся со своего возвышения и тоже лег лицом в землю, раскинув руки крестом.

— Госпожа, — судья искательно посмотрел ей в глаза. — Вы осчастливили нас своим появлением. Чем мы можем вам услужить?

— Я пришла заявить о колдовстве, — произнесла Цилли. — И я требую, чтобы мое дело было рассмотрено первым.

— Как прикажет госпожа, — поклонился судья. — У нас уже одно дело закончено. Эта женщина пройдет испытание водой.

— Чуть позже, — небрежно махнула рукой Цилли. — Кто на нее донес?

— Почтенный Ниши-уцур, госпожа, — подобострастно заявил судья. — Он утверждает, что дурной глаз этой женщины привел к тому, что его товар украли люди «с черным лицом(2)».

— Я обвиняю в колдовстве его! — Цилли ткнула пальцем в доносчика. — Вывезти на середину реки и подвергнуть испытанию.

— Но… — судья выпучил глаза, но сделать ничего не успел. Мидяне схватили визжащего мужика, сунули в лодку, отплыли на триста шагов и выбросили его в воду.

Цилли равнодушно смотрела, как доносчик барахтается в бурных волнах, как зовет на помощь, и как тянет руки к хохочущим мидянам. Вскоре река поглотила его и равнодушно понесла свои воды дальше, не заметив принесенной ей жертвы.

— Итак, — Цилли обвела взглядом бледных горожан. — Река не дала ему жить. Значит, он виновен. Если обвинитель оказался колдуном, почтенные, может ли быть истинным его обвинение в колдовстве?

— Наверное… э-э-э… нет, госпожа, — промямлил судья. — Эта женщина невиновна.

— Я отдаю то, что положено мне, несчастной, которую оболгали, — заявила Амат. — Пусть она получит дом колдуна, который сделал ложное обвинение. Не так ли гласит закон?

— Так, госпожа, — поклонился судья.

— Есть еще один закон, — продолжила Цилли. — Государя нашего Мардук-нацир-алани-каниш-мататима. Так приказал наш повелитель, царь Вавилона, благочестивый князь, любимец Набу, разумный владыка, почитатель великих богов, царь Шумера и Аккада, царь четырех стран света, мудрый правитель, поклоняющийся Мардуку. Его повеление таково: Тот, кто обвиняет в колдовстве, да пройдет сначала испытание сам. И пусть он пройдет его здесь, в Дере, и непременно зимой, когда река еще холодна. Если воды Тигра дадут ему жить, значит, сердце его чисто, и он вправе обвинять. Но если река заберет его, то обвинение следует считать клеветой, а с его имуществом пусть поступят по закону.

— О-о-о! — единодушно выдохнули горожане, и на лицах многих появилась неприкрытая радость.

— А когда был принят этот закон, госпожа? — судья хватал воздух ртом. — Я о таком никогда не слышал.

— Только что пришло письмо от государя нашего, — ответила Цилли. — Славьте мудрость его, люди.

Доверенный секретарь наклонился к уху царицы и зашептал.

— Госпожа, но ведь так в колдовстве и вовсе обвинять перестанут.

— Да неужели? — усмехнулась Цилли-Амат. — Письма от государя пришли?

— Да, госпожа, — ответил секретарь, который не мог оторвать глаз от рыдающей вдовы, которая обнимала своих детей. — Он одобрил ваше предложение ввести налог на взятки, но думает остановиться на десятине. Написал, что брать больше просто опасно.

— Готовь указ, — махнула рукой Цилли. — Поехали во дворец. Устала я что-то.

— А как это, налог на взятки? — удивился я, дослушав рассказ Эпоны до конца.

— А прямо вот так, — ответила она. — В Вавилоне взятки узаконены тысячелетними обычаями. Отнять их у писцов невозможно, иначе вся работа государства остановится. Тогда царица Цилли-Амат и ее муж постановили, что со взяток надо платить налог. И расписали, сколько и за что каждый чиновник может брать. Проверить-то легко. Пропустил ты караван, его цена известна. Пошлина — двадцатая часть, и чиновнику идет пятисотая доля. В самом Вавилоне тоже заплатить надо. И если жалобу подать, тоже без взятки никак. Вот за каждое такое дело царь и царица свои цены написали и на всеобщее обозрение выставили. И постановили, что если какой-то писец возьмет больше положенного, то казнить его смертью как лихоимца.

— И что, это работало? — я так удивился, что и слов других не нашел.

— Хоть и со скрипом, но работает до сих пор, — усмехнулась Эпона. — Вавилонии давно нет, а вся Мидия на их законах стоит. Никто ничего лучше так и не придумал.

— М-да… — протянул я. — Вот уж правда, не можешь предотвратить, возглавь… Тогда и жалование можно не платить.

— Так они и не платили, — захохотала Эпона. — Его в Мидии и сейчас не платят. Я же тебе говорила, она удивительная женщина.

Неделю спустя. Земли аллоброгов. Южнее городка Виенна.

Как ни пытался пришлый пизанец склонить меня к полноценной артиллерии, чтобы было, как у людей, слушать я его не стал. Нет у нас армии, и не будет никогда. Войско — не армия, а кельты — не солдаты. Зато они сильны, выносливы и совершенно бесстрашны. Это, кстати, вовсе не похвала, скорее наоборот. Поэтому и артиллерия мне нужна такая, которая подойдет под этот типаж людей и под ту войну, что мы будем вести. Ее кредо я определил так: пришел, нагадил, убежал. И новоизбранный вергобрет народа эдуев, которым совершенно внезапно стал мой брат Дагорикс, скрепя сердце эту идею принял. Все естество знатного кельта противилось такому кощунству, но некоторую толику отцовских мозгов Даго все же унаследовал. И толику здравомыслия тоже. Он понимал, что эту войну нам иначе не пережить.

Трехфунтовая пушка со стволом диаметром семьдесят пять миллиметров весит примерно, как взрослый человек. У нас калибр был немногим меньше, три мины, а потому два амбакта спокойно могут перетащить орудие к месту сражения на носилках, или прицепить к колеснице, кои у нас все еще в ходу. Да-да. В Кельтике еще бегают двухколесные повозки, служа символом статусного потребления. В полудикой Британии на них и вовсе до сих пор воюют.

Мастер из Пизы умел не только отливать пушки. Он еще и госприемке их сдавал лично. Потому-то он безропотно выставил трехфунтовку, блестевшую на солнышке начищенными бронзовыми боками, а потом кивнул. Давайте, мол. Амбакты затолкали в ствол холщовый картуз, прибили банником, дослали пыж, а потом вложили еще один холщовый мешок, но уже с картечью.

— Готово, господин, — произнес амбакт.

— Коли картуз, — важно кивнул Даго. — Запал мне!

Ему поднесли тлеющий фитиль на длинном шесте и, пока амбакты прятались по кустам, он бахнул. Бессмертные боги, какие только есть в Эдуе, направили его руку немного вниз, и водная гладь Роны вспенилась вдруг крошечными фонтанчиками, поглотив целых три мины свинца.

— Вот дрянь! — расстроился Даго. — А что делать-то? Повыше ствол поднять! А ну, бездельники! — заорал он. — Еще заряд тащите!

— Сначала ствол нужно хорошенько пробанить, господин, — почтительно напомнил пизанец. — Если несгоревшие частицы пороха остались, картуз прямо в стволе взорвется.

— Сам знаю, — важно ответил Даго, ничуть не смутившись, и лично взялся чистить пушку, шуруя банником с каким-то непонятным мне наслаждением.

— Спешка не нужна, господин, — сказал мастер. — Нужно все тщательно делать, иначе беда. И пушке конец, и людей убьет.

— Да, пушку, конечно, жаль, — Даго любовно провел по бронзовому боку орудия. Вот зуб даю, он свою жену так не гладил.

— Можно, — разрешил мастер, проверив работу.

— Заряжай! — заорал Даго, когда поднял ствол на пару пальцев вверх. — Коли картуз!

Выстрел. Меловая гора на том берегу реки вспучилась каменными брызгами на уровне человеческого тела. Именно это нам и нужно. Еще пара выстрелов, и хорош. Нечего порох тратить. Не так-то его и много.

Воином брат был опытным, и оружие чуял шкурой. Зуб ставлю, дай ему ДШК, он уже через неделю работал бы и с ним, ибо аристократ в десятках поколений. Он на убийство себе подобных заточен. А потому и выбранное мной место, и будущую тактику он одобрил. Особенно когда увидел вал, которым аллоброги перегородили тропу между меловыми скалами и кромкой воды. Тут ведь недалеко совсем. Шагов сто по левому берегу, и по правому чуть побольше, но там весной топь. Рона течет с широкой равнины, проточив себе дорогу через горный кряж, а потому здесь она особенно узка и коварна. Шириной она в этих местах метров сто пятьдесят-двести.

— Ну ты и сволочь, Бренн, — уважительно посмотрел на меня Даго. — Я ведь тебя помню в детстве, ты же хорошим мальчишкой рос. Откуда в тебе столько дерьма появилось? Это всё гимнасий твой и книги! Я точно знаю. От них всё зло.

Даго книг не любил и, как ни порол его отец, читал едва ли по слогам, предпочитая книгам и друидским гимнам охоту и пиры.

— Ну и пусть сволочь, — ответил я. — Сволочью и жить легче. А то сам не знаешь.

— Знаю, — сплюнул расстроенный Даго и скомандовал амбактам. — Встать в ровную линию, как учили! Скуси патрон! Черную полосу на скале все видят? Вот по ней и целимся…

— Вы хотели сюрпризов, сволочи? — довольно бурчал я. — Их есть у меня! Литейщик отработает каждый статер, каждый горшок каши и каждую оприходованную им рабыню. Он узнал так много нового, что хрен я его выпущу. Это просто опасно. Наш несчастный мир может этого знания не пережить.

1 В реальной истории после падения касситской династии к власти пришла династия Исина. Она получила свое название по небольшому городку на юге, где устроил свою резиденцию новый царь. В Вавилон он по какой-то причине не поехал, хотя Вавилон ему совершенно точно подчинялся. По всей видимости, новый правитель был из незнатного рода и остался править там, где чувствовал поддержку населения. И где аристократия и жречество не могли влиять на его решения.

2 «Люди с черным лицом». Так в Вавилоне называли разбойников.

Глава 8

Четвертое сияние Маат. Год 1 восстановления священного порядка. Месяц третий, самый его конец. Среднее течение реки Родан. Где-то в землях племени аллоброгов.

Первые потери легион понес, еще не успев покинуть границ Вечной Автократории. Выход из ущелья, что было длиной в пятнадцать стадий, закрывала крепость, через ворота которой и шла дорога на север. Только вот кельты, которым ничего продавать не нужно, и эту крепость, и саму дорогу могли преспокойно обойти по горным тропам. И они ее обошли, заняв места на вершине меловых скал, что прижались здесь почти что к самой кромке воды. Первой шла фессалийская конница, и именно она попала под шквал камней, который полетел им на головы сверху. Несколько огромных плит просто съехали вниз и смели конную турму, а потом полетели огромные булыжники, убив еще несколько человек. Пока послали в обход отряд арбалетчиков, пока те залезли на скалы, пока обыскали там все, кельтов и след простыл. Наверху нашли еще теплые кострища, рыбьи кости и кучки дерьма, которые свидетельствовали, что кельтов было много, и что ждали они тут передовой отряд не один день. А еще нашли остатки деревянных клиньев. Именно ими и кипятком варвары откололи кусок скалы. Четыре десятка коней пойдет теперь в котел солдатам, и столько же всадников надолго выбыли из строя. Большая часть из них и вовсе ушла на встречу к Великому судье. А ведь здесь, в тылу, врага никто не ждал.

— Тут давит, — египтянин Неф положил руку на левую сторону груди. — Предчувствие плохое.

— Да хватит ныть, старик, — критянин Тойо оскалил белые зубы. — Конины вечером поедим, и то в радость. Зад поднять не успел, а уже захныкал.

— Отмотай двадцатку, сопляк, а потом учить меня будешь, — Неф гордо отвернулся и поправил ранец с добром, тянувший спину, словно камень.

— Я пятнадцать лет воюю, старый ты пердун, — Тойо обиделся и отвернулся. — Не меньше твоего повидал.

— Заткнись, парень!

Агис, шедший рядом, укоризненно посмотрел на арбалетчика. Неф жрец, ему боги шепчут. А что боги неправильные, так это на войне невеликий грех. Тут со страху кому хочешь начнешь жертвы приносить, лишь бы в живых остаться.

Тойо фыркнул и ничего не ответил. Он себе цену знал. Критяне, единственные из живущих на Великом море, были прирожденными лучниками. А когда луки в армии отменили, взяли в руки арбалеты и хейропиры. Он, Тойо, из старой, уважаемой семьи. Его предки последние лет пятьсот служат. И он служит, и его дети служить будут, когда он свою землю получит и этих самых детей родит.

— Как жратву повезут, не слышали? — спросил критянин, который был мужиком отходчивым, а молчать больше пяти минут не умел.

— На баржах и на телегах, как же еще? — проворчал Агис, который был очень доволен этим фактом. Он видел стада быков, которые поволокут и корабли, и горы припасов, нужных для такой армии.

— Это хорошо, — повеселел Тойо. — Я на островах как-то служил, вот это тоска была! Жрите, говорили, что сами найдете. А где там искать! На весь остров три деревни и четыре козы. Тьфу!

— А мы в Газе палатки свои варили, — вздохнул Эсион, его товарищ по десятку. — Обложили нас тогда, помню…

— Разговоры! — полусотник почуял посторонний шум и грозно качнул головой, украшенной красным плюмажем. — Еще болтовню услышу, два наряда вне очереди и неделя на ячмене. Дыши ровно, Тойо, и дни до выслуги считай.

— Есть дни до выслуги считать, господин полусотник, — нехотя ответил Тойо, но заткнулся.

Длинная змея пехоты остановилась, едва лишь солнышко миновало полдень. Солдаты, не веря своему счастью, снимали поклажу с плеч, но радость их была преждевременной.

— Лагерь ставим! — проорали сотники. — Разбирай лопаты!

— Лаге-ерь! — простонали солдаты, обленившиеся за зиму. — Ох, ма-а-ать! Если каждый день так, то подохнем с натуги, до кельтов не дойдя.

— Правильно велели, — ответил, подумав, Агис. — Парни, у Нефа сердце давит. Старый солдат завсегда беду чует. Если в лес пойдем, арбалеты на взводе держите.

— Думаешь? — нахмурился Тойо. — Дело говоришь, дядька. Если в своих землях конных побили, тут-то уж…

— Первый и второй десяток — в лес идут! — заорал сотник. — Оружие под рукой! Кусты проверить!

— Вот видишь, — назидательно произнес Агис. — Он у нас не дурак. Повезло нам.

Тысячи людей заработали лопатами и топорами. Они на вражеской земле, их тут ждут, а значит, все серьезно. Через каждую сотню стадий поставят лагеря, между которыми и будет двигаться войско и караваны с припасами. Быкам, которые волокут баржи, тоже нужно есть и отдыхать. Часть груза пойдет по суше, а в лагерях этих и кузни будут, и запасная упряжь, и даже колеса взамен тех, что разобьют на здешних камнях.

— Чисто вроде, — арбалетчики вышли из зарослей, держа оружие на взводе. — Работайте!

— Этот рубим! — Агис уже выбрал молодой клен толщиной в руку. Стены лагеря — это валы и плетень. Никто в дороге каменных крепостей не строит.

— А-а-а! — заорали в сотне шагов от них.

— Да чтоб тебя! — выругался Агис, подсекая деревце, которое со стоном упало наземь. — Тащим! Ветки за опушкой обрубим! Бегом!

Соседний десяток, что работал в сотне шагов от них, гомонил и махал руками. Неф, который сходил к ним, бросил нехотя.

— Стрела из кустов прилетела, прямо в брюхо. Дрянь, деревяшка! Такой только кроликов бить. А она в дерьме измазана была.

— Отвоевался брат-воин! — Агис тоскливо покачал головой. — Плохая смерть.

— И не говори, — сплюнул на землю Неф. — Потащили!

Лагерь возвели до темноты, потеряв восемь человек и застрелив двух кельтов с луками. Устали все как собаки, а потому, поев похлебки с кониной, солдаты завалились спать без привычного трепа у костра. Агис, казалось, только-только закрыл глаза, как звон колокола возвестил о наступлении утра.

— Шестая когорта! Построение! — орал трибун. — На молитву!

— Я чту Маат, священный Порядок, основу жизни, — загомонили солдаты, протирая заспанные глаза. — Я чту своего государя, ибо его власть от богов. Я чту высших, ибо они достойны. Я чту предков и улучшаю сделанное ими. Моя добродетель — безупречность во всем, что я делаю. Служение — мой священный долг. Я не жду за него награды, но она ждет меня на небесах.

Молитва была новой. Говорят, ее истинные слова обрел царевич Гектор, да продлятся его дни. Люди поудивлялись недолго, но спорить никто не стал. Оказывается, это проклятые храмовники, псы Немезиды Окаянной, исказили свет Маат. А вот теперь, когда храмовников перерезали, благодать невозможная над миром воссияла. Так жрец их когорты сказал.

— Завтракать! Морды умыть! Час на все, потом выходим!

Навьюченные поклажей солдаты шли уже который час. Хоть и везут припасы рекой, а все равно, груз на плечах от этого почему-то легче не становится. Кираса, шлем, поножи и «пика солдатская, легионного образца, восьми локтей, с подтоком» — за такое имущество Агис расписался, когда получал его на складе. Весило все это добро целый талант, и ехало оно на телеге, влекомой штатными мулами. У солдат же с собой тесак, котелок, топор, кирка, запас еды, узелок с солью, корзины для земли, пилы, сменная одежда и прочее солдатское барахло, включая тощий кошель с драхмами. В походе воинам много денег не дают, ибо незачем. Они у казначея, в глубоком тылу лежат. И у него же деньги пропадают бесследно, когда солдата убивают. Очень прибыльно быть легионным казначеем. Они с господином легатом выморочные денежки на двоих делят.

Солдаты идут вдоль кромки воды, а по правую руку, буквально в трех сотнях шагов раскинулись поросшие лесом холмы. Туда ходили в разведку арбалетчики, заглянули в кусты и не нашли никого. А десятки едва заметных тропок, петляющих безумным зайцем, и вовсе не обыскать нипочем. Всадники-фессалийцы сказали, что все дороги на восток завалены упавшими деревьями. И что там, скорее всего, засады, и что среди них дураков нет без команды в леса лезть. Агис даже поежился, как будто почувствовал впившийся в него с тех холмов ненавидящий взгляд. Он Нефа понимал. Его и самого томило нехорошее предчувствие. Вдоль леса идти еще пару часов. Дерьмовое место. Не нравится ему здесь. А вскоре он услышал…

— Это еще что такое? — остроглазый, как и положено арбалетчику, Тойо увидел какое-то движение у края холмов, в этом месте подступавших к дороге почти плотную. — Ке-е-ль-ты-ы! — истошно заорал он, сбросил поклажу наземь и сноровисто зацепил поясным крюком тетиву.

— Каре! — закричали сотники, и за десять ударов сердца воины расхватали оружие, ощетинились пиками и выставили перед собой арбалеты. На каждую сотню десяток стрелков. Только вот хейропиров у них нет. Те, кто с огненным боем, сзади идут.

— Да что это за даймоны? — протянул Эсион, стоявший от Агиса через одного, но ответа не получил.

— Убей гром! — восхищенно выдохнули солдаты. — Никогда такого не видели. Гляньте, парни, золота сколько! Само в руки идет!

— Арбалетчики! — заорал сотник. — Подпустить на восемьдесят шагов! Прицельно бить! Потом на пики их!

Голые всадники с золотыми ожерельями на шеях скакали прямо на легионеров, оглашая окрестности дикими воплями. Рослые кони выбивали железными подковами фонтанчики сухой земли, а топот сотен копыт ударил в пятки легионеров, достав до самого сердца, которое ухнуло внезапно куда-то вниз. Не вздыбленные на локоть вверх окаменевшие волосы испугали солдат, а ружья с дымящимися фитилями, которые невесть откуда оказались в руках у варваров.

— Да бейте же! — заорал Агис. — Тойо! Баран ты критский! Не жди команды! Бей!

— Это не мечники! — вторил ему Неф. — Это конные стрелки! Бе-е-ей!

Арбалетчики очнулись от дикого зрелища и с сухим стуком выпустили по стреле, сбив на землю сразу троих. На этом успех легионеров закончился, потому что кельты уже подошли на расстояние выстрела и, издевательски ухмыляясь, разрядили хейропиры прямо в плотный строй каре, опрокинув наземь сразу человек тридцать. Арбалетчиков скосило почти всех. Они стояли впереди. Агис, слева и справа от которого упали товарищи, только зубами скрипнул от бессилия. Были бы тут новобранцы, каре уже разбежалось бы кто куда, а бегущих изрубили длинными мечами.

— Да провалитесь вы! — шептал Агис, который смотрел в насмешливые глаза кельта. Тот целился прямо в него, но старый солдат ничего сделать не мог. Он просто ждал неминуемой смерти.

Бах-х! Агис увидел белое облачко дыма и всадника, упавшего с железным болтом в груди. Это Тойо сделал второй выстрел. Кельт, скакавший следом за убитым, ловко наклонился, поднял ружье с земли и умчал вдаль, дав место товарищам. Гулкие раскаты выстрелов идут один за другим, собирая кровавую жатву. Агис ощутил что-то горячее, багровыми брызгами залившее ему глаза. Боли не было, и внезапно он осознал, что сегодня останется жить. Это не его кровь. Это голова Эсиона, стоявшего прямо перед ним, разлетелась, как спелая тыква.

— Плохо, — думал Агис, стирая с лица омерзительное месиво. — Совсем плохо. Ведь все это минуту заняло, едва ли больше. Налетели, по выстрелу сделали и ускакали. Скольких мы прикончили? Пятерых? Или аж семерых?

Кельты отошли, кое-как забрав ружья и оставив убитых, и начали перезаряжаться на виду у солдат, бессильно скрипевших зубами. Но тут, благословение Серапису Защитнику, подошли стрелки с хейропирами и выставили ряд, прикрыв собой измочаленную пехоту. Кельты показали растопыренные пальцы, потрясли голыми задницами и гениталиями, а когда натешились вволю, сели на коней и ускакали. Шестая когорта постояла какое-то время, а потом развалилась на сотни, полусотни и десятки, начав подсчитывать свои потери. Мертвые тела оттащили в сторону и уложили в ряд. Их много, но намного больше стонало изувеченных, с перебитыми ногами, размозженными какой-то неведомой силой.

— Да что тут происходит? — прошептал Неф, которого сегодня тоже облетели пули. — Чем они бьют? Левкиппу ногу ниже колена, считай, напрочь оторвало! На лоскуте висит. И почему нога! Зачем в ноги целили?

— Чтобы мы раненых тащили, вот зачем, — хмуро ответил Агис и пошел в сторону командира.

— Разрешите обратиться, господин сотник? — обратился он по уставу, и тот, зажимая плечо, из которого был вырван клок мяса, сказал.

— Говори.

— Надо конницу дождаться. Кельты где-то здесь, господин. Они ведь своих убитых оставили. Значит, неподалеку затаились. Надо этих олухов-фессалийцев из авангарда вернуть и заставить окрестные холмы прочесать. Иначе обоз побьют.

— Дело говоришь, — поморщился сотник. — Затяни бинт!

Агис замотал рану, понимая, что сотник тоже идти не сможет. И много крови потерял, и боль дикая. Левого плеча почитай, что и нет больше. Спасибо, мяса лишился, зарастет. На два пальца правее пошла бы пуля, и сустав раздробило бы в мелкое крошево. А тогда или смерть на месте, или вместо руки будет ветка сухая висеть, на которой едва-едва пальцы шевелятся. Или что еще хуже, придется руку по самое плечо отнимать. И тогда пинок под зад и нищенская пенсия. Сотник свой надел не выслужил, хоть из мелкой знати сам.

Их догоняли следующие когорты, одна за другой, и офицеры этих частей, услышав, как воюют здешние варвары, слали гонцов назад, а своих солдат строили в боевой порядок, выводя вперед стрелков.

Шестая когорта осталась на месте, ожидая подвод. Раненых нужно уводить в тыл. Солдаты разозлились до того, что фессалийцев, проводивших тут разведку, едва не расстреляли уцелевшие арбалетчики. Те Сераписом клялись, что дорогу проверили, но ведь под каждый куст не заглянешь. Чужая земля. Кельты здесь каждую тропку знают, и каждую пещеру в горах. Вот они, горы-то! И всадники в подтверждение своих слов тыкали пальцем вдаль. Альпы громоздятся по правую руку, занимая бескрайней темной тучей почти весь горизонт. Это аллоброгов земля. А горы слева, за рекой, принадлежат арвернам, не менее свирепым негодяям, точно таким же любителям чужих коров и лошадей.

— И вообще! — заявили напоследок всадники. — Откуда у варваров огненный бой взялся? Отродясь они не воевали так.

— Грузи! — заорали десятники, когда влекомые быками телеги остановились около них. Бык — скотина терпеливая. Груженая упряжка двух раненых возьмет и пойдет ровно с той же скоростью, не быстрее и не медленней, чем всегда. Агис и Неф взяли солдата из своего десятка, положили его руки себе на плечи и почти что донесли до мешков с зерном.

— Не бойся, брат-воин, — Агис потрепал по плечу товарища. — Господин лекарь тебя залатает вмиг.

— Ага, — серовато-бледный, покрытый мелкими бисеринками пота солдат смежил глаза. Он шептал, криво улыбаясь. — Залатает. Ногу назад пришьет. Плясать буду…

Нога у него и впрямь плоха, размозжена выстрелом в клочья. Не голень, а окровавленный мешок с костями, раздробленными в куски. Ниже колена нога перетянута ремнем, и это единственная причина, по которой солдат еще не истек кровью.

Да чем же они свои хейропиры заряжают? — думал Агис всю дорогу, пока шел до лагеря. Но так ни до чего и не додумался. Поредевшая когорта дошла до места уже к ночи, и Агис, разведя костер и бросив в котел зерна и кусок каменной твердости пеммикана, толкнул Тойо и Нефа, молча сидевших рядом. Дерьмово было всем. Нельзя привыкнуть к смерти. И упоения битвой тоже нет, брехня это для сопляков. Точнее, упоение есть, но только у тех, кто головой скорбен. Такие дольше двух лет в солдатах не живут. Они свою смерть ищут, и они ее непременно находят. А кто положенные двадцать лет отслужил, никакого опьянения боем не испытывает. Для него это нелюбимая работа. Просто работа, за которую ему платят землей. Если повезет — сотню плетров доброй пашни получишь. А если не повезет — в общей могиле долгожданной землицей наскоро забросают, молитву прочтут и забудут тут же. Все забудут, даже товарищи, с которыми еще вчера в одной палатке спал.

— Сколько? — спросил Агис, первым нарушив тягостную тишину.

— Двести без малого, — ответил Тойо, который был сегодня непривычно молчалив. — Они же по каре били. Мы-то ждали, что варвары, как обычно, дуром полезут наконечники пик рубить, а они нас как детей… Как по мишеням отстрелялись. Двести выстрелов, двести наших… Я слышал, раненых почти нет. У тех, кто выжил, то руку отняли, то ногу. Говорят, половину и вовсе не довезли. По дороге померли.

— Зато полусотник наш живой, — хмыкнул Агис. — Неубиваемая сволочь.

— Он сотник уже, — Неф шумно хлебнул варево, сняв пробу. — Не уварилось еще зерно.

— Теперь в кирасах и в шлемах пойдем, — хмуро сказал Тойо. — Это не марш будет, а все равно что живьем в Тартар попасть. А куда деваться? На разведку надежды нет. Тут лес и горы вокруг. Отойдешь погадить, а тебя медведь задерет. Или кельт зарежет.

— Гадить надо в установленных местах, — важно заявил Неф. — На том вся служба стоит. Вечная Автократория непобедима, потому что ее солдаты гадят, где положено, руки после этого моют и из луж не пьют.

— Я вот одного понять не могу, — спросил вдруг Тойо. — А на кой-они голыми выехали и золотом увешались?

— А ты на руки смотрел или на голые жопы и золото? — ухмыльнулся вдруг египтянин. — Только не ври.

— На голые жопы и золото, — честно признался арбалетчик. — Я слышал, что кельты голышом воюют, но не видел никогда. Думал, врут. Даже растерялся немного, когда на этакое диво пялился. А ружья уже потом разглядел, когда первые пули полетели. Они их низко держали, за конским боком и не видать было.

— Кто-то умный против нас воюет, — спокойно ответил Неф, жуя едва разваренное зерно. — Он сделал то, чего мы никак не ожидали. Он отвлек наше внимание, выиграл время и тем сохранил своих людей. Но чую я, больше он так не сделает. Потому что умный.

— Умный, говоришь? — задумался Агис. — Я, кажется, знаю, кто это. Жить хотите?

— Ну, — кивнул Тойо. — Я вот жить хочу. Это Неф у нас старый, ему и так скоро помирать.

— Нет, — медленно покачал головой египтянин. — Я точно умру, но не так.

— Повторяйте за мной, — сказал Агис. — Ми амбактос ио гени Онни. Ми дулими Бренни Дукарии. Я амбакт рода Ясеня. Я слуга Бренна, сына Дукариоса. Если боги дадут, проскочим как-нибудь. Мне за нашего государя подыхать никакого резона нет. Я свое отслужил. Мне земля по закону положена. Я за нее воевать не обязан.

Глава 9

Идиотская на первый взгляд мысль сработала. Именно так и срабатывают отчаянно смелые затеи, повторить которые больше не удастся, если только вы не воюете с полными идиотами. Я на такое счастье не рассчитываю. Большое количество огнестрела мы засветили, собрав кровавую жатву. Теперь, когда в могилу легла половина когорты, нас воспринимают всерьез.

Мы пропустили авангард из легкой конницы, пропустили передовые части, шедшие в полном боевом порядке, и ударили в середину растянувшейся на десяток километров колонны. Легион в походе неизбежно превращается в длинную пыльную змею, занимающую дорогу на три-четыре часа пути. А ведь здесь легион сдвоенный, он еще больше. Именно поэтому, когда инженеры уже размечали место для нового лагеря, последние когорты только-только выходили в путь.

— Ха-ха-ха! — гоготал братец Даго, который тоже увязался в этот набег. — Ну, Бренн, ну потешил! Да наши мужи теперь от зависти умрут!

Да, вот именно поэтому мы и скакали голышом, увешанные золотом. Отважным воинам претит стрельба из засады. Они привыкли видеть глаза врагов. Я подвожу их к осознанию нового постепенно. Частично мне это удалось. Огнестрел в нашем племени уже не считается зашкваром, и одно это огромный прорыв. Кстати, я понял кое-что важное. Убеждение, что хейропир — оружие труса, внедрялось в головы всадников много лет. И внедрялось очень умело и тонко, в первую очередь через менторов в гимнасии, которые много лет обрабатывали отпрысков знатнейших семей Кельтики. А ведь у нас и без того почетной считалась лишь война копье на копье, меч на меч. Мы до сих пор уверены, что луки нужны для охоты, но никак не для благородной схватки двух аристократов. Я дал этим большим детям потешить свое самолюбие. Они вышли в бой без одежды, как и подобает героям, и они видели ужас в глазах тех, кого убивали. Я рассчитывал на то, что побеждать им понравится больше, чем воевать. Это ведь совершенно не одно и то же.

— Надо будет еще раз так сделать, — хохотал Даго. — Я давно так не веселился.

— Не надо, — отрезал я. — Больше нам такого сделать не дадут. Ты видел, что у седла фессалийцев висит?

— Не-ет, — Дагорикс озадаченно помотал башкой, украшенной прической, достойной самого отмороженного панка.

— Брахиболы у них, — поморщился я. — По две штуки на каждого. Это не ружье, конечно, но с двадцати шагов он тебя точно свалит.

Гусары. Здешние фессалийцы, скачущие на мелких, юрких лошадках, превратились в подобие гусар. Их снарядили саблями и пистолетами, а ведь совсем недавно этого еще не было. Меняется армия Талассии, на глазах меняется. И это я еще не видел здешних гетайров. Судя по описаниям, они что-то вроде французских жандармов. А это значит, что наша знать в кольчугах им на один зуб. Они ее раздавят, как пассатижи улитку. Быстро и с гарантией.

— Что? — надулся Даго. — Со стрелками своими пойдешь теперь?

— Пойду, — сказал я. — Все равно вернуться придется. Наших братьев нужно забрать и похоронить как должно.

— Есть и плохие новости, — погасил вдруг улыбку Даго. — Аллоброги под мою руку не идут. И арвены тоже. Передали, что воевать подло согласны. И на большую битву вместе пойти согласны. Но пока ее нет, они себе хозяева, и свои земли будут сами защищать, как посчитают нужным.

— Нет препятствий патриотам, — в сердцах сплюнул я и чуть сдавил пятками лошадиные бока. Конь ускорил шаг. Мне смерть как не хотелось объяснять брату значение слова «патриот», и чем оно отличается от «идиот». Я свистнул призывно, и десяток амбактов, освоивших штуцера немного лучше других, послушно развернули своих коней. Мы вернемся назад и встанем чуть ниже того места, где только что повоевали. Там нас точно не ждут.

Лесистый холм, на котором я лежу, никто не обыскивал, а если и обыскивал, то нас здесь в тот момент не было. Впрочем, это не столько холм, сколько предгорья Альп, высунувших свой язык до самой Роны. Километров пятнадцать взгорий, густо поросших кустарником, сменятся здоровенной долиной, одной стороной прижимающейся к реке, а с трех других окруженной возвышенностями. Долина эта распахана аллоброгами сплошь, и теперь в той стороне, где еще пару дней назад жили себе крестьяне, поднимаются к небу скорбные столбы дыма. Атис приказал сжечь там все дотла и увел своих людей и скот на восток, в горы. Ровная как стол низменность вновь сменится невысокими горами, прижимающимися прямо к реке, а после них снова будет плодородная долина, которую опять сменят горы. Такая у аллоброгов земля, мечта партизана.

Мы оставили лошадей в километре отсюда, а сами залегли в зарослях, где заранее оборудовали позиции. Площадку для стрельбы выровняли, ветки подрезали. Жаль, что с дымным порохом позиция будет демаскирована тут же. Но куда деваться! Ждем-с.

Да, здесь хорошее место для засады. Я его уже давно выбрал. Это только кажется, что Кельтика бескрайня. Да, севернее раскинулись до горизонта густые леса и плодородные пашни, но здесь, на юге, самые настоящие горы. И аллоброги, и арверны ютятся в небольших долинах, со всех сторон зажатых каменистыми неудобьями. А нормальная дорога здесь только одна, и идет она по левому берегу Роны. Нигде больше обоз не протащить, лишь оставишь колеса тяжелых телег на горных тропах. А уж о том, чтобы провести груженые баржи вверх по течению без тяглового скота, даже речи быть не может. А ведь здесь самое начало пути. До Виенны таким темпом легион будет добираться неделю, а то и дней десять, ставя каждые пятнадцать-двадцать километров укрепленные лагеря. Им незачем торопиться. Они знают, что мы их ждем, а потому будут двигаться не спеша, переваривая Кельтику кусок за куском.

Бесконечная колонна солдат, бредущих в кирасах и в шлемах, внушила мне определенное уважение. Армия в длинном переходе всегда рассчитывает на разведку, а в доспехе маршируют только римские легионеры из дурацких голливудских фильмов. Из тех самых, где вместо нормальных копий актерам дают пилумы, и где вместо обычных кольчуг воины носят легендарную лорику сегментата, собранную из стальных полос. Здесь информация прошла очень быстро, и солдаты идут, готовые к бою. Только вот скорость движения у такого войска ниже раза в два, что нам, собственно, и требуется.

— Баржи вижу, хозяин, — негромко произнес амбакт по имени Бойд, лежавший слева от меня в десятке шагов. — Быки тянут. По четыре в упряжке.

— Парни! — сказал я. — Сначала бьем только быков! На солдат без команды пули не тратим. Стреляйте, только если увидите кого-нибудь с красными гребнями или с плюмажем, в богатом плаще. Этих валите сразу. Они даже важнее, чем быки.

— Одну упряжку выбьем, — прикинул Бойд, оценив растянувшийся караван судов. — Ну две. Потом нас арбалетчики погонят.

— И всадники попытаются, — добавил я, глядя на цепочку фессалийцев, бдительно зыркающих по сторонам. Это ведь не равнина. Не перекрыть фланги конными разъездами. Слишком много в здешних горах запутанных троп.

— Стой! Не стрелять! — крикнул я и прошептал. — Твою мать!

— Чего там, хозяин? — недоуменно повернулся ко мне Бойд.

— Пропускаем первую упряжку, — передал я по команде. — Пусть уходит. Вторая моя! Бойд! Твоя пятерка валит третью. Биссула! Выцеливайте самых нарядных.

— Да, хозяин, — кивнули амбакты, которые у меня как на подбор, все мужики взрослые и обстоятельные. Дуреющих от крови отморозков я не беру. Пусть Даго с ними воюет.

— Бей! — крикнул я, когда два корабля выстроились перед нами в завлекательную цепочку. У меня позиция самая неудобная. Мне пришлось почти выпустить свою цель из поля зрения, чтобы амбакты отстрелялись без промаха.

Бах! Бах! Бах! Бах!

Я представляю, как это сейчас выглядит со стороны берега. Холм в трехстах шагах от кромки воды, густо заросший зеленью, а над ним поднимаются клубы белесого дыма. Крики солдат перекрывают глухой рев раненых животных, падающих на колени, рвущих упряжь. Быки рухнули наземь, а та баржа, которую они волокли, остановилась вдруг, потеряв ход. Арбалетчики споро натянули тетиву и опустились на колено, встречая нападение. Зря я ждал атаки. Они явно не дураки. Они не пойдут на заросли, откуда бьют из нарезного штуцера. Фессалийские всадники, напротив, погнали коней к лесу, подальше от нас. Одни спешатся и прочешут заросли, держа по пистолету в руке, а другие постараются отрезать нам путь к лошадям. Их много, очень много. Куда больше, чем нас. И если они возьмут мой крошечный отряд в клещи, нам отсюда не уйти.

— Ну, Беленус, Луг и прочие, как вас там, — прошептал я, — не дайте промазать!

Плоскодонная баржа, которую я выбрал для своей цели, была уставлена до боли знакомыми осмоленными бочонками. И в них совершенно точно не вино. Они укрыты от дождя пропитанными маслом кожами, но груз отчетливо виден. Речные баржи — это не галеры. У них мелкая осадка, и у них нет палубы и трюма. Груз перед нами как на ладони.

— Ну, господи, благослови, — помянул я того, кого здесь не могло быть, и нажал на спусковой крючок. Есть. Я попал. Я точно попал, но ничего не происходит.

— Да что такое! — расстроился я. — Энергия пули маловата? Почему детонации нет?

Выстрел. Еще один. Вот теперь кто-то из богов сжалился надо мной, видимо, послав пулю прямиком в железный обруч, стянувший один из бочонков. Такого издевательства не вынесет даже дымный порох, и он таки его не вынес.

Наступила вязкая тишина, которая продлилась ровно одно биение сердца. Потом кожа над бочонками вздулась, будто под ней вздохнул какой-то невиданный зверь. Из баржи вырвался не огонь, а сжатый, плотный, багрово-жёлтый шар. Он был не больше тележного колеса, но в нём клокотала вся ярость внезапно освобождённого пламени. Это был только первый, предупредительный выдох. Основной заряд сдетонировал мгновенно, следом за ним.

Звука в привычном понимании не было. Был удар. Физический, чудовищный удар по воздуху, по воде, по земле. Он обрушился на берег сплошной, невидимой стеной. Мы не услышали грохота. Нас просто оглушило, заложив уши раскалённой ватой. Быки, как одно животное, рухнули на колени, потом их огромные туши отбросило в сторону, а ярмо лопнуло, словно сухая палочка. Людей на берегу раскидало по земле, как будто незримый великан махнул гигантской метлой. Тяжко застонали горы, река и, казалось, само небо. Чудовищная, жаркая волна ударила мне в лицо, заставив зажмурить глаза.

Сама баржа перестала существовать. Её не разорвало — её испарило. Там, где секунду назад стояла гружёная посудина, теперь висел грибовидный столб чёрно-багрового дыма, пронизанный бешеными языками пламени. Река вздыбилась. Взметнулась вверх фонтаном воды, обломков и грязи высотой с колокольню, а потом обрушилась обратно, создавая круговую волну в человеческий рост. Она накатила на берег, смывая бегущих в панике людей, увлекая за собой сбитых с ног быков и лошадей.

Над местом взрыва начал падать дождь, но вовсе не из воды. Шел дождь из обугленных щепок, горящей пакли, клочьев кожи и человеческих тел. Крупные, дымящиеся обломки бочек, падали вокруг, поджигая сухую траву на берегу, шипя и взрываясь совсем уже крошечными фонтанчиками огня.

Те, кто случайно уцелел, лежали, прижавшись к земле. Их лица были в грязи, а в ушах стоял пронзительный звон, заглушающий всё. Воздух пах адской смесью: едкой пороховой гарью, жжёным деревом, палёной шерстью и кровью. Всюду валялись пики, поломанные, воткнутые в землю под немыслимыми углами. Кто-то истошно кричал, но звук казался далёким, как будто шел из-за толстого стекла.

Перед нами была не река, а кипящий котёл. Вода у берега казалась чёрной от ила и обломков, усеянной барахтающимися людьми. Один из быков, с переломанными ногами, жалобно ревел, лёжа на боку. Там, где только что была баржа, теперь плавало месиво из щепок, и вдалеке от этого месива, у самого берега, уже угадывались очертания того, что от неё осталось — несколько покорёженных шпангоутов, торчащих из воды, как рёбра мёртвого великана. Великана, тело которого растащила жадная стая гиен.

И тут снова наступила звенящая тишина. Не настоящая, а та, что наступает после того, как оглушительный грохот уже отбушевал свое. Её нарушал только треск горевших кустов, хлюпанье воды и далёкий, безумный крик раненых людей.

— Ого! Вот это бахнуло!

Я встал покачиваясь, а следом за мной поднялись белые как мел амбакты. Могучие мужики, не раз смотревшие в глаза смерти, с ужасом глядели то на меня, то на усеянный телами берег реки. Никто и не думал нас преследовать. Десятки лошадиных и человеческих тел, изувеченных чудовищным взрывом и ураганом обломков, усеивали заросший жесткой травой кусок земли между кромкой воды и подступающим лесом. Первую баржу, которую я пропустил, перевернуло волной, а следующую за ней просто переломило пополам, и ее обломки на глазах унесла быстрая вода.

— Ну, хозяин, — просипел Бойд, мизинцем прочищая ухо, — ты и силен воевать. Я чуть в штаны не наложил. Ты мне только одно скажи: на кой мы быков били и тех, которые в нарядных шлемах, если ты их все равно уложил? А?

— Чтобы ты руку набил, — нашелся я с ответом и важно отвернулся. — Пошли, доблестные мужи. Вам будет, чем похвалиться дома.

Легат Ветеранского легиона сидел, обхватив голову руками. Шестая когорта — двести человек убитых. Десятая когорта попала под удар конницы аллоброгов. Варваров отогнали, и многих перебили, но полсотни воевать больше не смогут. А еще камни, летевшие со скал в ущелье. А еще постоянные стрелы и дротики, жалящие из-за каждого куста. А теперь еще и это… Целая баржа пороха. Клеон застонал, сжав ладонями виски, в которых толчками билась глухая боль. Мать почуяла ловушку и предупредила его о ней. Что же, это она и есть. Если он понесет поражение, всему конец. Они и так висят на тонкой ниточке. Разгром легиона уничтожит его род навсегда, превратив в захолустную деревенщину, зарабатывающую на оливковом масле, репе и ячмене. Хотя нет. Отсутствие победы уничтожит его род. Так будет точнее.

Клеон размышлял. У варваров появились хейропиры, с которыми они научились довольно ловко управляться. А вот баржу с порохом расстреляли издалека, из нарезных ружей. И кто же это у кельтов такой меткий?

— Бренн, сволочь, — глухо прошептал Клеон. — Это ведь ты. Твоя рука. Даймон, пришедший на землю из Тартара. Жаль, не убили мы тебя тогда. Жадный дурак Деметрий польстился на твои обещания.

— Господин, — в палатку вошел префект, приложивший руку к сердцу. — Второй лагерь обустроен. Зашли последние когорты.

— Собери трибунов, — Клеон принял величественный вид, в мгновение ока стерев выражение отчаяния с холеного лица. Никто и никогда не увидит его слабости.

— Слушаюсь, господин, — префект лагеря повернулся и вышел, оставив Клеона в одиночестве.

Молодой эвпатрид не сделал пока что той самой дорогостоящей глупости, которую совершают все, подобные ему. Он проявлял уважение к тем, кто ему подчинялся, отчего умудренные сединами мужи если не слушали его, то уж как минимум не презирали и не спешили подставить. Они относились к сыну ванакса как к неизбежному злу, но молили всех богов за то, что он хотя бы не мешает им делать свою работу. Подобное случалось нечасто. По большей части такого рода мальчики оказывались деятельными дураками с завышенным мнением о собственных военных талантах. И тогда служба превращалась в истинную муку.

— Господин! — командиры когорт внимательно смотрели на молодого еще мужа, в котором текла священная кровь. Они не ждали от этого разговора ничего хорошего. Для двух дней пути потери просто чудовищные.

— Трибун легкой конницы! — четко произнес Клеон.

— Я, господин, — мужик лет тридцати пяти, с блеклым шрамом на лице, сделал шаг вперед.

— Скажи, Менипп, — произнес Клеон. — Разведку проводят твои люди. Не так ли?

— Так точно, господин, — отчеканил трибун.

— Тогда почему нас бьют на марше, как оленей? — ледяным тоном спросил Клеон.

— Горы, господин, — ответил трибун. — Всадники не могут обыскать каждый холм. На восток идут узкие тропы. Если мы сунемся туда, нас перебьют. Аллоброги знают эти ущелья, а мы нет.

— С нами воюют не только аллоброги, — покачал головой Клеон. — Шестую когорту расколотили эдуи.

— Простите, господин, — почтительно поправил его трибун шестой. — Но земли эдуев далеко отсюда.

— Это эдуи, — уверенно ответил Клеон. — И они же расстреляли баржу с порохом. Это я знаю точно. Варвары договорились между собой.

— Плохо, — поморщились трибуны.

— Мы не двинемся из лагеря, — холодно сказал Клеон, — пока я не услышу дельные предложения от вас, господа трибуны. — Я усматриваю вину двоих из присутствующих здесь командиров. Оба они проявили халатность. И обоих я на первый раз прощаю. Времени вам до следующего полудня. Если предложений не будет, или если мы продолжим нести такие же потери, то когорты возглавят другие люди. Разойтись!

Трибуны поклонились и вышли, а Клеон снова сел за стол, обхватив голову. Он свалил решение задачи на других людей. Сам он ее не решит точно. В этом он отдавал себе отчет полностью. Клеон вскрыл письмо, которое принесли недавно, и погрузился в чтение. Через пару минут он откинулся в кресле, уставившись невидящим взглядом на жаровню, а потом перечитал письмо снова.

— Гектор, — прошептал царевич. — Да какая же ты тварь! Неужели тебе мало того, что ты уже получил? Я тебе сердце вырежу…

Глава 10

Первый и последний синклит трех народов прошел в том самом месте, где когда-нибудь построят Лион. Болотистая пойма, кишащая комарами, ничуть не напоминала красивейший европейский город, а стрелка двух рек и вовсе похожа сейчас на вязкое болото. Разлив в этом году был хорош. Мы сели на холме, неосознанно разделившись на племена и роды. Эдуи сели отдельно, арверны отдельно, а аллоброги отдельно. Внутри каждого племени тоже свои непростые отношения. Чем ближе сидят всадники друг к другу, тем более они дружны. Напротив, от тех, кого ненавидят, старались держаться подальше.

Каждый знатный всадник Кельтики считает себя будущим риксом, а свою волю ставит превыше всего. Ему никто не указ. А потому и выбор единого вергобрета трех народов стал непреодолимым препятствием. Арверны и аллоброги не соглашались даже на жребий, если в выборах будет участвовать представитель эдуев. Они подозревали, что боги и так чрезмерно к нам благоволят. И если бы их волей главой стал эдуй, то это просто взорвало бы новорожденный союз. Нельзя забывать, что ненависть все еще слишком сильна. Только-только похоронили перебитую нами знать.

— Наши земли разоряют! — орали аллоброги. — Мы своей кровью вам жизнь покупаем!

— Да мы побольше вашего солдат убили! — вскочил Даго и начал брызгать слюной. — Кто две сотни пехоты перестрелял? Кто баржу с порохом взорвал? Кто всадников под камнями похоронил? Вы, что ли? Ваша конница разок ударила, получила по зубам и ушла в горы раны зализывать!

— У тебя сколько деревень сгорело? — орали аллоброги. — Мы своей рукой родные дома жжем! Весна идет вовсю, а мы поля не засевали! Зерно давай, мы своих детей кормить будем.

— Чего это мы вам свое зерно должны давать? — возмутились эдуи. — А если белги и сеноны нападут с севера, вы нас кормить будете? Или арверны?

— Мы никого кормить не собираемся, — заорали в ответ арверны. — Пусть эдуи дают, у них пашни лучше. Вы, аллоброги, сотни лет на этой дороге сидели! Вы с нее получали! Так чего мы вас кормить теперь должны? Вы нам пошлины и провоз по реке отдадите потом?

— Да вот вам! — аллоброги показали арвернам полруки, и на этом высокое собрание выдохлось. Бранные слова закончились, а робкое согласие закончилось едва начавшись.

Эдуи настаивали, что они воюют за всех, аллоброги, что больше всех страдают, а арверны — что у них пока войны нет, и будет ли еще, неизвестно. Я сидел позади. Мне по молодости лет говорить вообще не положено. Это Вотрикс и Атис своих отцов потеряли и роды возглавили. А у меня и отец жив, и брат в полном здравии. Дукариос хмуро молчал, тоскливо поглядывая на меня. Это я его убедил в необходимости синклита, и он согласился, потому что сам всегда мечтал об этом. Только вот первый блин комом.

Эрано, — подумал я. — Как же ты была права! Я ведь помню твои слова: «побеждает не отвага, а неуклонная воля и железная власть вождя. А вам она ненавистна». Мы ведь ни о чем договориться не можем.

— У Ясеней есть пушки, — сказал вдруг Атис. — Я знаю. Я сам видел. Почему бы нам не дать большой бой, пока они не подошли к Виенне? Если Виенна падет, вам всем конец. И эдуям, и арвернам. Они возьмут под себя дорогу, и по ней пойдут легионы.

— Мы их перебьем! — в запальчивости ответил Даго, и я поморщился.

Южная гряда закончилась. Теперь дорога идет вдоль долины Изера, житницы аллоброгов. Они потеряли свои лучшие земли и готовы биться головой о стену. Огромная котловина, в сотни квадратных километров, кормила тысячи семей. А теперь там одно пепелище.

— Да! — аллоброги внимательно посмотрели на Даго. — С пушками мы навалимся и победим. Если все вместе навалимся. Или ты, Дагорикс, специально делаешь так, чтобы нас разорить? Ты ведь ничего не говорил про пушки? Откуда они у вас? И откуда взялись хейропиры?

— Это мое оружие, — я встал, не позволив сорваться старшему брату и отцу. — И я не дам угробить войско трех народов. У меня пять пушек, у них тридцать. И пороха совсем мало!

— У нас людей больше! — заорали аллоброги, которые меня и в грош не ставили. — Мы их числом задавим! Вы нам помогать не хотите! Ждете, когда нас разорят в дым, а потом наши земли заберете!

— Мы дадим бой там, где и обещали, — кричал я, но меня тут уже мало кто слушал.

— Дебилы, бл… — вспомнил я классика, но какой именно классик это сказал, я так и не вспомнил.

Я беспомощно посмотрел на отца, но он лишь отрицательно покачал головой. Даже великий друид не сможет унять это буйное стадо. И он не станет ронять свой авторитет, ввязываясь в бесплодную свару. Дукариос будет договариваться, как раньше, с самыми влиятельными всадниками по отдельности. Тем более что новый рикс арвернов — мой тесть.

— Мы сами за свою землю биться будем! — проорали аллоброги на прощание. — Вы нам не указ! И баб своих себе оставьте! Мы за них дохлой овцы не заплатим!

По сусалам мне. По сусалам великому объединителю всея Кельтики. Помнится, Верцингеторикс, папу которого зарезали из-за излишних политических амбиций, и вовсе обратился напрямую к общинам и к народному собранию, минуя всадников. И после этого он еще и взял там заложников. Он явно знал своих соотечественников куда лучше, чем я. Только вот мы не галлы времен Цезаря, тут история пошла немного иначе. Мы больше похожи на польских магнатов века этак конца семнадцатого. Мы можем проявить немыслимую отвагу и разбить османов при Вене, но все равно соседняя империя медленно, в несколько заходов, проглотит нас и не подавится. Мы ведь сами себе худшие враги.

Шестая когорта, потерявшая в последнем бою четверых из каждого десятка, веселела на глазах. Как и бывает на войне, товарищей, которых похоронили, уже успели забыть. Те, кто шагает, остались целы, а значит, боги к ним благосклонны.

— Какая богатая земля! — простонал Тойо, когда они вырвались из очередного ущелья, густо поросшего лесом.

— И не говори, — согласился Агис, разглядывая огромную долину, со всех сторон окруженную горами.

Низина у слияния Изера и Роны до того огромна, что Альпы на востоке лишь едва угадываются. Они похожи на темный гребень, закрывающий собой горизонт. Горные ручьи сливаются в могучий поток, который дает жизнь этому месту. Здесь еще недавно было многолюдно, но сейчас нет никого и ничего. Люди ушли отсюда, забыв бросить зерно в землю, и увели с собой скот. Лишь поля озимых свежими зелеными стебельками тянутся к солнцу. Колос еще не начал наливаться, слишком уж рано.

Войско идет, то и дело натыкаясь на черные проплешины там, где еще вчера стояли дома. Их руины окружены садами, которые кое-где уже начинали покрываться густыми белыми шапками.

— Яблони цветут, — снова простонал Тойо. — Вот ведь! Хоть и дикари кельты, а рука не поднялась деревья срубить.

— Вернуться думают, — хмуро ответил Неф.

— Согласен, — кивнул Агис.

— А легат новый, говорят, ничего, хоть и молодой совсем, — воровато оглянувшись, шепнул Тойо. — Мне из первой стрелок рассказал. Я с ним раньше в Ливии служил.

— И чем он так хорош? — удивленно посмотрел на него Неф.

— Говорят, так хвост поджег трибунам, что те бегают, глаза выпучив, — хмыкнул Тойо. — Не видишь, спокойно идем.

— Спокойно, — согласился Неф. — Так чем он хорош? Что устав выполняет? Что охранение вперед вывел и что каждый куст прочесывают теперь, прежде чем колонну там пустить?

— Так мы по равнине идем, — хмыкнул Агис, который о своем знакомстве с господином легатом предпочитал не распространяться. — Через пару дней увидишь, до чего тут спокойно, парень. Дураком надо быть, чтобы здесь на легион напасть.

— К оружию! К оружию! — послышалось вдалеке.

— Дураком, — согласился Неф. — Или кельтом.

Фессалийцы ушли на разведку далеко, а потому времени у солдат было предостаточно. Четыре когорты выстроились в каре, выставили вперед стрелков с хейропирами и арбалетами и запалили фитили. Две пушки калибром в пять мин тоже выкатили вперед, а расчет забил картузы и положил в дуло холщовые мешки с картечью.

— Точно дураки, — хмыкнул Агис, разглядывая войско аллоброгов, клубившееся невдалеке.

Знатные всадники встали на фланг, проявляя неслыханное коварство. Видимо, они нашли способ обойти с тыла войско, прижатое к реке. А центр и левый фланг заняла пехота, горячившая себя громкими воплями. Волосы босяков, не имевших шлемов, были вздыблены белым ежом. Для устрашения.

— Небитые еще. Сопляки, — согласился Неф, опираясь на пику. Команды опустить острие не было, так чего лишний раз напрягаться. — На четыре когорты лезут. Сколько их? Тысяч пять? Шесть? Точно сопляки.

— У тебя все сопляки, старик, — хохотнул Агис.

— Ага, — согласился воин, стоявший слева от них. — Нас то и двух тысяч нет.

— Вот и не все тут сопляки, достойный Агис, — спокойно ответил Неф. — Ты младше меня лет на двенадцать-тринадцать, но я тебя считаю на редкость рассудительным мужем.

— Коли картуз! — услышали воины, и Неф продолжил давно начатый разговор.

— Но хоть ты и неглуп, Агис, я все-таки считаю, что ты совершенно неверно трактуешь новый символ веры. Это не просто слова.

— Может, потом поспорим? — Агис перехватал пику двумя руками, хотя команды все еще не было. — Мы с тобой в первом ряду стоим, достойнейшей Нефер… А, даймон, опять забыл!

— Мое истинное имя Неферсетемхеб, — вздохнул старый воин. — Но по всем документам я прохожу как Нефериркара. Можешь звать меня так. Или Неф, если тебе легче.

— Неф! — обрадовался Агис. — Я тебя буду Нефом звать. Я так привык. А сотник-то нас с тобой любит, старина. Наше место у бычьей головы, с алебардой скучать. А тут пика, первая шеренга, да еще и центр. Не иначе, ждет, что мы сегодня подохнем.

— Мы не доставим ему этой радости, достойнейший Агис, — спокойно ответил египтянин и воткнул подток в землю. Конница уже набирала разгон.

— Спорим на котелок каши, они на нас не пойдут, — сказал Агис.

— Не стану я с тобой спорить, — покачал головой Неф. — Хотя нет. Отвечаю. Мы примем на пики нескольких особенно глупых.

Бах! Бах!

Два залпа картечи пронеслись по конному строю подобно стае свинцовых шершней. Упали наземь всадники, забились в агонии, заплакали смертельно раненые кони. Две широких просеки выкосили залпы пушек. Вслед за ними загрохотали хейропиры, глухо затренькала арбалетная тетива. Критянин Тойо, вставший на место убитого недавно десятника, рвал глотку где-то на левом фланге.

Аллоброги продолжали сыпаться с коней, да и сами кони, сраженные тяжелыми пулями, падали, словно натыкаясь на невидимую стену. Их колени подламывались, а всадник летел через голову боевого друга и частенько оставался лежать оглушенный. Тех, кому совсем не повезло, затаптывали свои же.

— Ну, они не полные дурни, согласись, Неф, — снисходительно произнес Агис. — Смотри, угол атакуют. Там самое слабое место. Проспорил ты кашу.

— Вижу, — египтянин поправил шлем и взглянул в ту же сторону. — Тойо бы не зарубили. Он дурной, конечно, но я к нему привык.

— Не зарубят, — уверенно ответил Агис. — Он своих уже уводит, а туда сотник парней с алебардами бросил.

— Пехота пошла, — облизнул пересохшие губы Неф. — Ну, благослови меня…

— Потише ты, слуга нечистого, — буркнул Агис. — Скажи спасибо, что ты товарищ мне.

— Говорю тебе спасибо, достойнейший Агис, — тонкие губы египтянина тронула едва заметная улыбка.

Аллоброги шли стройными шеренгами, укрывшись овальными щитами и выставив перед собой копья. Они не орали и не визжали, как иногда поступают варвары. Они шли, сохраняя дыхание для боя. Бронзовые карниксы с головой вепря на конце издавали невыносимый для ушей рев. Трубы, что были в рост человека, несли громадные воины, одетые в медвежьи шкуры. Волосы у всех подняты вверх, застыв острыми сосульками, придавая кельтам еще более свирепый вид.

— Ну до чего здоровы! — восхищенно крякнул Агис. — Мы им едва до носа достанем.

— Это им сегодня не поможет, — рассудительно ответил Неф, и тут снова ударила картечь, выкосив по десятку воинов в первом ряду наступающих.

— Ну вот, я же говорил, — меланхолично продолжил Неф, глядя, как музыкант с карниксом окровавленной куклой рухнул наземь, нелепо разбросав руки.

Пики опустить! — проревела труба, и перед строем каре упали сотни острых жал.

Первый ряд держит копья у пояса, а второй и третий — над плечом. Арбалетчики, оказавшиеся в этих густых смертоносных зарослях, сделали еще по залпу и отошли за спины товарищей.

— Держать строй! — крикнул десятник. — Держа-а-ать!

Первый натиск, он самый тяжелый. Ветераны знали это как никто другой. Дикари хорошо бьются, но плохо воюют. Агис отстраненно смотрел на врага, который лез на него с раззявленным в крике ртом, и прикидывал, а сколько он продержится против этакой туши один на один. Получалось, что продержится недолго. Меч длинный, руки длинные, кельт выше него на полголовы и на талант тяжелее. Задавит! К такому неутешительному выводу пришел Агис, точным ударом вскрыв вену на бедре могучего варвара. Как пить дать задавит.

Кельт задохнулся, побледнел и осел на землю, с воем зажимая кровь, толчками бьющую из ноги. Он очень молод по меркам Агиса. Ему лет двадцать пять. В таком возрасте не верят в смерть. В двадцать пять еще верят в подвиги. Кельт растерянно сидит на земле, серея на глазах, а через его тело с утробным воем лезут его товарищи, размахивая длинными клинками. Они хотят отрубить наконечник пики, но это не так-то и просто. Хрипло пропела труба, и каре сделало шаг вперед, насадив на копья тех, кто бился в первом ряду.

Никто в мире так больше не умеет, — с гордостью подумал Агис, не обращая внимания на дротик, ужаливший его в грудь. Кираса примет этот удар не заметив.

— Неф! — предупредительно крикнул он. — Наконечник сейчас отлетит! Уходи назад!

— Конечно, — выдохнул египтянин, загнав пику в брюхо врага так, что вытащить ее уже не смог. Он крикнул. — Сато! Меняемся!

Солдат, стоявший позади, молча повернулся боком, и Неф скрылся в глубине строя. Он возьмет пику у раненого, а потом вернется. Таких не слишком много, но они все-таки есть. Кто-то получил удар копьем, кого-то ударили булавой по шлему, дотянувшись до него каким-то немыслимым образом. Кому-то и вовсе попали в лицо камнем. Агис, оставшись один, не скучал. Он колол, отбивал чужие уколы и снова колол. И с каждым шагом каре ряды аллоброгов редели. Они редели ровно до того момента, пока не наступил закат кельтской ярости. Так всегда и бывает у варваров. Они или побеждают, или бегут. Они не умеют воевать по-настоящему, им не хватает терпения и выучки. Вот и сейчас аллоброги побежали, оставив на поле боя убитых и раненых, а из-за спин пикинеров вышли стрелки, ждавшие своей очереди, и спокойно разрядили им в спины арбалеты и ружья. Эти люди просто делали свою работу и делали ее хорошо.

Я смотрел с пригорка на то, как втрое большее войско аллоброгов разбивается о каре талассийских ветеранов, словно волна о скалу. Надо сказать, пронимает это зрелище до печенок. Идеально прямой квадрат, углы которого прикрывают стрелки, стоит непоколебимо. На него наседают с трех сторон, но не могут даже прожать строй. Каждая атака приводит к тому, что вокруг каре падают на землю еще несколько десятков человек. А потом они сделали шаг. А потом еще один. А потом еще и еще. Я смотрел, словно завороженный, на эту симфонию смерти, и не мог оторвать глаз. Это было страшно, и это было прекрасно в своей беспощадной эффективности.

— Хозяин! Да как они так делают? А?

Это подал голос Бойд, амбакт моего рода. Я запретил своим людям лезть в драку, и они не посмели ослушаться. А теперь вот радуются, что их там нет. Ни один из них не сомневался, что орда аллоброгов растерзает марширующую колонну, и все они ошиблись. Они виновато отводят глаза, потому что не умеют врать. Каждый из них недавно назвал меня трусом. Бойд стоит чуть позади и дышит так хрипло, словно сам бьется сейчас там. Я чувствую его страх. Мужик тридцати лет, сильный, как тур, и свирепый, как раненый кабан, боится до дрожи в коленях. Его тоже заворожил этот безупречный железный натиск, который истреблял воинов племени аллоброгов с эффективностью гильотины.

— Ты же знал, что их побьют? — на меня пристально уставились два десятка глаз. — Тебе это боги сказали, да?

— Знал, конечно, — повернул я коня. — Эти люди двадцать лет учились воевать. Поехали отсюда. Напасть из-за кустов нам больше не дадут. Надо придумывать новые фокусы.

— А что такое фокусы, хозяин? — заискивающе посмотрел мне в глаза Бойд.

Меня уже откровенно боялись, считая какой-то неизвестной разновидностью друида. Боевой разновидностью. Тут таких еще нет. Я первый.

— Помнишь, как баржа взорвалась? — спросил я. — Это был фокус. Через пару дней мы им покажем еще один. Пусть только дойдут до следующего ущелья.

Глава 11

Четвертое сияние Маат. Год 1 восстановления священного порядка. Месяц четвертый. Сиракузы.

Эрано, которую с горем пополам вернули на задворки дворцовой жизни, стояла в толпе эвпатридов, с удовлетворением отмечая, как они в панике отпрыгивают на пару шагов вбок, увидев ее рядом с собой. Некоторые и вовсе, не испытывая и толики стыда, проталкивались куда-нибудь подальше, словно она была заразна. Удовлетворение Эрано чувствовала исключительно из-за того, что не ошиблась в этих людях. Мелкая, подлая мразь, всегда готовая рукоплескать победителю. Все они пришли сюда, чтобы пресмыкаться перед Гектором и его мамашей, но старый хитрец Архелай, который за завесой карнавалов и фейерверков плел свою паутину, нанес точный, почти смертельный удар. Эрано специально пробилась в первые ряды, чтобы посмотреть на лица своих врагов, на Гектора и Хлою, бледность которой не мог скрыть даже слой румян толщиной в палец. Эрано упивалась этим зрелищем. Ванакс Архелай, которого тоже когда-то возвела на трон хитроумная мать, обставил всех непринужденно и красиво. Пять минут назад ванакс произнес несколько слов, которые перевернули с ног на голову всю политику Автократории.

— Моя дорогая сестра, — покровительственно пророкотал с трона Архелай, поглядывая на толпу знати с отеческой лаской в заплывших от частых возлияний глазах. — Твоя мысль о браке сына царского дома и дочерью канагена Фригии блестяща. Как и все твои мысли, впрочем. Но наша царственность считает, что правильным будет, если такая невеста достанется законному наследнику, Архелаю-младшему. Я боюсь, наш старинный враг усмотрит оскорбление для себя в том, что его любимая дочь выйдет замуж за человека, который может так и остаться слугой ванаксов, хоть и великим жрецом храма Священной крови. Пост этот важнейший, не спорю. Особенно… э-э-э… в свете последних событий. Но варвар может этого не оценить.

Все! Шах и мат. Хлоя хватает воздух ртом, словно выброшенная на берег рыба. Гектор растерянно смотрит на мать и благоразумно молчит. А Эрано наслаждается этим моментом, как изысканным десертом. Ради такого стоит жить. Ради сегодняшнего дня она даже простит Архелаю погубленную молодость, увядшую красоту и то отвращение, что она испытывала, совсем еще юной входя в священный покой. Архелай показал всем, кто в доме хозяин. Его сын, хоть и болен, но заделать ребенка вполне может. А раз так, то права Гектора на престол могут стать призрачными. Если царевна с далекого востока родит мальчика, сын ванассы превратится не просто в эвпатрида с гербом, а в очень опасного родственника, от которого непременно избавятся, как от угрозы.

Эрано мысленно рукоплескала. Архелай позволил сестре провести всю работу, потратить горы своего золота на подарки, а потом забрал себе плоды ее трудов. Переговоры были непростыми. Мита, великий канаген Фригии, намеревался довести до конца дело отцов и отнять-таки у Автократории Хиос и Самос. Эти острова очень сложно оборонять. От материка их отделяет узкий пролив, который спокойно преодолеет хороший пловец.

А ведь Хлоя поставила все на этот брак. Горы золота, присвоенного ей после конфискаций, ушли на восток и купили Автократории так нужный ей мир. Зачем нужен мир? Да затем, что Гектор уже снял несколько легионов с привычных мест службы и ведет их сюда. Он не стал дожидаться, когда ветеранов перебьют. Эта сволочная семейка вооружила варваров-эдуев, которые должны теперь задержать войско ее сына. Вооружила ровно настолько, чтобы они могли сопротивляться, но не смогли победить. Ветеранский легион застрянет в Кельтике, а Гектор придет и всех спасет. Он ведь не кого-нибудь, а уважаемых всеми ветеранов, попавших в отчаянное положение, спасет. Клеон превратится в неудачника, а Гектор станет героем, любимцем армии, народа и знати. После этого зять царя Фригии, зажегший новое сияние Маат, будет недосягаем абсолютно для всех, включая самого ванакса. Архелаю пришлось бы смириться с его притязаниями на престол, а то и просто скоропостижно умереть, освободив трон племяннику. Именно это известие, написанное аллюзиями на священные тексты и полунамеками, и принес гонец ее сыну. Хороший план, почти безупречный, только вот ванакс Архелай разгадал его и почему-то умирать не захотел.

— Какая же я дура, — шептала Эрано. — Думала, что они позволят уничтожить девять тысяч отставников! Да войско взбунтуется тут же, если хоть намек на такое просочится. Ну почему у меня мужа нет? Ну почему? Он бы сразу указал на ошибку. Как же тяжело слабой женщине биться против всех!

— Наша царственность объявит празднества по поводу этой помолвки, — благодушно рокотал Архелай. — Просто небывалые празднества! Будут травли зверей, бои гладиаторов, скачки и феерические карнавалы. Мы даже метекам и чужеземцам позволим насладиться их роскошью. Пусть порадуются за наследника Архелая и принесут свои молитвы за его семейное счастье. Ты, Гектор, тоже приходи. До твоего отъезда в Кельтику еще есть время. Ты тоже успеешь насладиться.

Архелай величественно взмахнул рукой, отпуская всех, кряхтя встал с трона и удалился за тяжелую парчовую занавесь. Сердце Эрано пело от счастья. Она пошлет сыну еще одно письмо, причем сделает это немедленно.У нее есть несколько мыслей, как вытащить свой хвост из этой мышеловки.

В то же самое время. Кельтика. Земля племени аллоброгов.

Предпоследнее ущелье перед Виенной. Мы изрядно замедлили скорость легиона, километров до пятнадцати в сутки. Теперь к тому же солдаты сидят в лагере по три-четыре дня и носа не суют наружу, пока дороги не разведают досконально. Аллоброги все еще бросаются на марширующие колонны, но каждый раз получают по зубам и уходят. Они уже тысячи воинов потеряли и, как и предположили всадники на последнем синклите, силы их после этой войны станут ничтожны. А вот арверны, наоборот, не воюют совсем. Им и незачем. Враг еще не ступал на их землю. И пока они лишь посылают свои уверения в дружбе, не бросив во врага ни одного копья. Ну и хрен с ними.

А ведь полдороги легион уже прошел, и Атис совершенно прав. Если они берут Виенну, то получают ключ к дороге на север. От нее до владений эдуев день пути. А наши земли — равнина. Коннице там полное раздолье, даже тяжелой. А мне нужно получить из родных земель кое-что, без чего фокус не удастся никак. Это кое-что ожидало сигнала в низовьях Соны, укрывшись от людского глаза в густых камышовых зарослях.

— Плывут, хозяин! — Бойд радостно тычет вверх по течению, где показался какой-то неведомый гибрид обычной речной баржи и корейского кобуксона. Я бы сказал, его крайне вольная интерпретация.

Дукариос даже застонал, когда увидел, во что я превратил кораблик, на котором купцы моего рода возили в Массилию кипы шерсти. Я поднял борта, зашив их досками в три пальца толщиной, проделал в них орудийные порты, но вместо пушек поставил легкие вертлюжные фальконеты. Причем поставил их только по левому борту и на носу. Кораблик, увы, станет одноразовым. Поднять его вверх по течению нам никто не даст. И да, толщина досок его бортов ровно такая, которую гладкоствольные аркебузы легиона не возьмут. Вот если из пушки бахнуть успеют, нам плохо придется. Но я очень надеюсь, что снова смогу удивить врага гением сумрачного разума, принесенного сюда из далекого будущего. Мы подготовились на славу. На корабле имеется даже шлюпка, а если быть точным, убогая лодчонка, которая выполняет эту роль. Ей тоже придется потрудиться. Таков план.

— Они на месте, хозяин! — юркий тринадцатилетний мальчишка, которого пустили на разведку, принес долгожданную весть. — Там те, что с веревками и палками, уже место под новый лагерь размечают! Я сам видел, хозяин!

— Молодец, Элито, — потрепал я его по вихрастой башке. — Дам тебе пальнуть из пушки!

— А-а-а! — сын Бойда даже в пляс пустился. Его авторитет среди прыщавых юниоров Кабиллонума вырастет теперь до немыслимых высот.

Русло Роны коварно и переменчиво. Его знать нужно, как тело своей жены, иначе беда. Наши лодочники его знают. Они поседели на этой реке, проводя баржи между ее изгибами, мелями и островами. Острова! Островов на Роне просто тьма, и некоторые из них огромные, по несколько километров в длину. Фактически это старое русло и новое, пробившее себе дорогу через разлом в горных хребтах, что смыкаются в этом месте. На востоке от Роны — Альпы, на западе — горные плато Арвернии, которые в мое время называли Центральным массивом. Как по мне, дурацкое название для гор.

Мы предполагали, где талассийцы разобьют новый лагерь. Мы уже начинаем понимать своего врага. Километров пятнадцать от старого, от одной долины до другой, около реки. Колонны солдат минуют очередное ущелье и выйдут на простор, где они непобедимы. Окрестные холмы будут прочесаны с маниакальной страстью. Штуцерники Даго еще соберут там свою жатву, но о том, чтобы нанести серьезный урон наступающему войску, нечего и думать. Убьют и ранят человек двадцать-тридцать, а это сдвоенному легиону как слону дробина. Приемлемая погрешность на фоне ожидаемых боевых потерь.

— Выходим! — скомандовал я, и воины с гомоном погрузились в импровизированный кобуксон, одобрительно похлопывая по толстым доскам высоченных бортов. Они уже оценили наличие в них двух застрявших пуль, пущенных при испытании, и с полнейшим одобрением отнеслись к непривычной возможности повоевать с комфортом. Они уже перестали удивляться, все время ожидая, что я вытащу кролика из шляпы.

Будущий лагерь показался примерно через час пути. Солдаты легиона даже перестали копать, глядя на странную деревянную коробку, которая плывет по реке, но не делали ничего. Орудийные порты закрыты, и мы просто дрейфуем по течению, кормовым веслом уводя корабль на самый центр фарватера. Вид у нас мирный и до крайности дурацкий. А ущелье — вот оно, до него меньше километра. И там все ровно, как я люблю: тесные колонны марширующей пехоты, конница и упряжки волов, которые тащат припасы.

— Уже близко, хозяин! — крикнул амбакт, стоявший на носу.

— Коли картуз! — скомандовал я. — Прижимайся поближе, Гаро! Но смотри, не налети на мель!

— Обижаешь, молодой хозяин, — хмыкнул седой кормчий. — Я тут каждую корягу знаю.

— Открывай! — заорал я, и амбакты убрали тяжелые щиты, закрывавшие фальконеты от чужих глаз. Куда бы пальнуть? Вот марширует колонна пикинеров. К черту их! Вот скачет легкая конница. Те самые гусары с пистолетами. Пикинеры уже загомонили, увидев пушечные жерла, тычут пальцами. До берега совсем немного, метров сто.

— По коннице! Бей! — заорал я.

Фитиль коснулся затравки первого фальконета, и его жерло выплюнуло плотно уложенную в мешочек связку пуль, полетевших широким веером.

Мир как будто разорвался надвое. До выстрела и после. Звук был не громовым ударом, он был чем-то более страшным — резким, рвущим барабанные перепонки треском, который немедленно умножился на три. Из трёх раструбов одновременно вырвались огненные языки длиной в локоть и клубы едкого белого дыма, мгновенно окутавшие весь борт лодки густой, непроницаемой пеленой. Баржа дёрнулась и накренилась вправо, брошенная отдачей, а вода у её бортов вскипела белой пеной. Дым ещё не успел оторваться от борта, когда на берегу начался ад.

В пространство размером с крестьянский двор, где секунду назад толпились всадники, врезался шквал свинца. Более сотни картечин, каждая размером с крупную вишню, вылетели не веером, а единой, сметающей всё на пути стеной. Первыми погибли кони. Животные, стоявшие ближе всего к воде, просто исчезли в кровавом тумане. Одного ударило в грудь — он рухнул на передние ноги, перевернувшись и накрыв своей тушей седока. Другому несколько попавших картечин снесли голову. Туловище, брызнув фонтаном из шейных артерий, простояло ещё невероятно долгую секунду, прежде чем завалиться набок. Воздух наполнился пронзительным, почти человеческим визгом ужаса, на который способны только гибнущие лошади.

Люди не имели шансов. Картечь рвала цветастые куртки как паутину. Она почти не оставляла ран, она убивала. У одного всадника снесло половину лица, и он, брошенный на товарища, шедшего позади, прикрыл его своим телом. Другого ударило в живот, пробив насквозь. Третий, раненный в бедро, с криком схватился за ногу и увидел, что его пальцы погрузились в красную кашу, где уже не было ни кости, ни мышц.

Тех, кто стоял на краю этого ада, ранило шальными картечинами. Одна ударила в руку, отшвырнув в пыль оторванную кисть. Другая впилась в плечо, заставив человека завизжать тонко, по-бабьи. Но главным оружием здесь был не свинец, а начавшаяся паника.

Выжившие кони, ослеплённые ужасом и болью, понесли. Они бросались друг на друга, сбрасывая седоков, топча раненых, не разбирая пути. Один жеребец с торчащим из окровавленного бока обломком ребра понёсся в сторону леса, волоча за стременем бездыханное тело.

Тишина, которая наступила через десять секунд, оказалась громче самого залпа. Она была заполнена стенаниями, хрипами, судорожным топотом копыт убегающих фессалийцев, и тем тяжёлым, влажным звуком, который издаёт человек, пытающийся вдохнуть, когда у него пробиты лёгкие.

На берегу осталось лежать больше полусотни всадников. Одни — мёртвые куски мяса в пестрой тряпке. Другие — ещё живые, но уже обречённые, корчившиеся в пыли, окрашивающейся в тёмно-багровый цвет. Воздух пах пороховой гарью, развороченными внутренностями и жутким привкусом страха. Дым над баржей медленно рассеялся, уносимый лёгким ветерком вверх по течению. За бортовыми щитами послышался сухой, деловой звук — это стальной прут прочищал затравочные отверстия.

— Ну, хозяин, — прокашлялся Бойд. — Ты скажи, какому богу жертвы приносишь. Мы ему тоже приносить будем. Твой бог силен!

— Создателю жертвы приношу, — повернулся я к людям, смотревшим на меня со священным ужасом. — Чего встали? Стволы баним, остужаем и заряжаем снова! Орудийные порты закрыть! Вы что думали, все закончилось? Нет, самое веселое только впереди.

Частая дробь из пуль и арбалетных болтов, усеявших левый борт, поселил вот мне грустную мысль, что эффекта неожиданности мы лишились. Может, на пару километров ниже еще не разобрались, что к чему.

— Парус поднять! Все на весла! — заорал я, а потом увидел баржу с грузом, которая шла вверх по течению. — Носовая пушка! Отставить картечь! Ядро заряжай!

Б-бах!

Канониры от бога умудрились не промазать с двадцати метров, и баржа начала хватать воду пробоиной, понемногу кренясь на левый бок. Матросы бегали, размахивали руками и даже пытались затыкать пробоину чем попало. Но получалось у них плохо.

— Быков перебейте, — скомандовал я, и услышал протяжный стон. Для кельта мерилом цены всего был скот. Убийство этих огромных, сильных и красивых животных стало для них кощунством, насмешкой над всем, что было им дорого. Но мужики все понимали не хуже меня. Сухо защелкали выстрелы, и быки с хриплым ревом завалились набок.

Наша баржа, которую вывели на саму стремнину, да еще и под парусом и веслами, летела стрелой. Если так можно было сказать про коробку для торта, ставшую в этих водах единственным боевым кораблем. Хочешь, крейсером ее назови, а хочешь — броненосцем. Все равно конкурентов нет.

— Пятеро стрелков! — заорал я. — На левый борт! Если увидите гонца, бейте сразу!

— А как понять, что это гонец, хозяин? — спросили меня.

— Все, кто на юг скачет — гонцы, — пояснил я, и стрелки устроились у левого борта, выискивая того, кто рискнет предупредить солдат, идущих выше по течению.

Наша задумка удалась. В паре километров от этого места пехота еще не понимала, что происходит, и шла плотными колоннами, с множеством мулов и ослов, везущих на спинах воинскую снасть. Солдаты шли в полной боевой готовности, в кирасах и шлемах, а значит, и урон будет не так велик. Кираса выдержит удар свинцовой картечи, если стрелять с сотни метров.

— К берегу правь, — скомандовал я. — Сможешь?

— Попробую, — поморщился кормчий. — Место не очень, хозяин. Осадка у нас высокая, но можем сесть.

— Надо пробовать, — велел я. — Шагов на сорок к берегу подойди. Издалека бить — только порох тратить. А у нас его негусто.

Баржа лениво повернула к берегу, делая пологую дугу, а канониры уже приготовились к выстрелу, раздув фитили. Сейчас, через несколько секунд амбакты откинут деревянные щиты, и в толпу ничего не подозревающих людей полетит жуткий веер, несущий беспощадную смерть.

Агис и Неф шагали по берегу реки, продолжая тянущийся уже не первую неделю спор. Новая молитва, обретенная царевичем Гектором, не давала им обоим покоя. Критянин Тойо, на которого умные разговоры наводили одну лишь скуку, глазел по сторонам, со страхом поглядывая вправо, туда, где прямо к берегу подступает проклятый лес. Как ни прочесывай здешние горы, а все равно какая-нибудь белоголовая сволочь оттуда пальнет. Или стрелу пустит, или сбросит на голову камень.

— Пушки палят, — вытянул шею Тойо и ткнул рукой вперед. — Там? Слышите?

— Опять аллоброгов учат, — хохотнул шедший рядом с ним стрелок. — Варвары, они же дурные, как трухлявый пень.

— Эх, Неф, — сказал Агис, — Маат — она не только в книгах жрецов. Маат — это когда утром пайку хлеба поровну делят, а не хапает ее самый шустрый. Порядок, одним словом.

— Да что ты мне про какие-то пайки говоришь! — возразил египтянин. — Твой порядок — это когда десятник ночью храпит, как носорог, а ты помалкиваешь. Маат — это божественное равновесие. Она есть стержень, вокруг которого вращается мир.

— А по мне порядок, — ответил Агис, — это солдатский строй. Если бы каждый шёл, как его левая нога хочет, давно бы нас всех фригийцы и арамеи передавили, как сусликов. Маат — это когда мы в строю дышим в затылок друг другу. Вот и весь секрет.

— Ты слишком просто говоришь о сложном, достойный Агис, — поморщился Неф. — Но я докажу твою неправоту. Маат — это тебе не чечевичную похлебку поровну поделить. Это вселенская справедливость, которая уравнивает зло и добро.

— Слышь, умник, — повернулся к египтянину Тойо. — Столб дыма впереди. Враг там. И всадник к нам скачет. Чего твои египетские боги об этом говорят?

Неф недоуменно посмотрел на него, сбившись с мысли, бросил взгляд в сторону, где плыл какой-то чудной корабль, а потом истошно заорал.

— Кельты! Баржа слева! Картечь! Ложи-и-и-сь!

Третья сотня, к коей имели честь принадлежать Агис, Неф и Тойо, услышала этот вопль и упала на брюхо, стараясь вжаться в землю. Кто-то увидел, как высунулись наружу жерла пушек, а кто-то просто сделал, как все. Свинцовый дождь пролетел над их головами, обдав солдат ужасом смерти, и скосил самых нерасторопных, что шли позади. Картечина царапнула по стальной пластине кирасы, и Агис вознес молитву Серапису. Шел бы, как обычно, конец бы ему настал. А так пуля проскрежетала по железу и улетела куда-то, не причинив никому вреда.

— Мои египетские боги, говорят так, — Неф повернул чумазое лицо в сторону арбалетчика и спокойно продолжил. — Если видишь корабль, плывущий оттуда, где есть враг, и он укрыт от выстрелов со всех сторон, то это враг и есть.

— Как ты догадался, что надо лечь? — спросил Тойо, отплевываясь от земли, набившейся в рот.

— Три дымка от фитиля, — невозмутимо пояснил Неф, который вел себя так, словно сидел у костра с горшком гороховой каши. — Не надо быть жрецом богов, юный Тойо, чтобы понять простую вещь: их слишком мало для стрелков с хейропирами. А вот для трех пушчонок в самый раз. Я же говорил, с нами воюет умный человек. Он куда умнее, чем дикари аллоброги.

— Он эдуй, — подтвердил Агис. — Он гимнасий закончил. И его отец — великий колдун.

— Это многое объясняет, достойнейший Агис, — согласился Неф. — Я предлагаю пока не вставать. Подозреваю, что они захотят сделать еще один выстрел. А еще я предлагаю отползти в сторону во-он тех кустов.

— Они на мель сели! — раздался восторженный вопль. — На куски порежем эту сволочь!

Глава 12

— Штуцера готовь! — заорал я.

Зря я не послушал кормчего. Ну а с другой стороны, какой смысл бить с середины реки по пехоте, закованной в доспех. Абсурд, напрасный расход пороха. А ведь я еще не видел тяжелой конницы. Она сидит в глубоком тылу, и ее берегут, как зеницу ока. Она пойдет на север только тогда, когда в ней появится нужда. Жаль. Я бы дал залп по воинской элите Автократории.

Мы застряли в сорока шагах от берега, поймав дном то ли случайную мель, то ли зацепившись за притопленное дерево. Обидно до слез. Столкнуть баржу, наверное, можно, да только нас перебьют как цыплят, едва мы высунем нос наружу. По доскам бортов вовсю забарабанили пули. Очень неприятное ощущение, хотя и знаешь, что не должно пробить. Так и хочется лечь на дно и закрыть голову руками.

— Открываем порты, — скомандовал я. — Не высовываемся. Бьем наверняка.

Толстые деревянные щиты отодвинули, и внутрь тут же влетело несколько арбалетных болтов. Они только этого и ждали. Я выглянул наружу. Да, залпом орудий мы скосили два-три десятка солдат, но многие успели упасть на землю и теперь уползали подальше от берега, понимая, что толку от них немного. Несколько десятков арбалетчиков и стрелков встали полукругом и палят, не давая нам поднять головы. С такого расстояния даже из фитильной аркебузы можно бить вполне прицельно.

— Бойд! — крикнул я, снимая арбалетчика, который встал напротив корабля и слал в мою сторону один болт за другим. — Правый борт разбирайте! Спускайте лодку на воду.

— Хозяин! — крикнули с кормы. — Костер разводят в двух сотнях шагов. Думаю, горшками с углем забросают.

— Сейчас… сейчас… — я осторожно выглянул наружу.

Да, вижу огонь, и нам до него из фальконета не достать. Попробую из штуцера. Я выставил планку, прицелился и нажал на спусковой крючок. Есть! Воющую фигуру в кирасе бросило в костер, и теперь несчастный катался по земле, пытаясь сбить тлеющее пламя. Нелегко ему это делать с пулей в ноге. Впрочем, все это зря. Костерок зажгли на сотню шагов дальше, за кустами. Теперь я огня вообще не вижу, только дым.

— Три пушки из четырех снимаем! — крикнул я. — Грузите в лодку!

Два дюжих мужика с кряхтением подняли фальконет, вытащили его из гнезда и тут же уронили. Один из амбактов упал со стрелой в груди. Бойд, витиевато выругавшись, снял арбалетчика выстрелом в лицо. Фальконет подхватили и погрузили в лодку. За ним пошел второй, а потом третий.

— Сколько пороха осталось? — повернулся и ответил сам себе. — Неполный бочонок.

Я думал недолго. Торчать здесь смысла нет. Вот-вот подкатят пушку и расстреляют нас прямой наводкой. Нужно рвать когти.

— Гиссула остается со мной, — скомандовал я, — остальные уходят.

Наиболее толковый из моих амбактов кивнул и сел перезаряжать наши штуцера. Остальные стояли и молча хмурились. Никто никуда уходить не спешил.

— Мы не пойдем, хозяин, — ответил за всех Бойд. — Если ты погибнешь, позор нам и нашим предкам. После такого только в петлю лезть.

— Я не погибну, — ответил я. — Я Создателю помолился. Он сказал, не сегодня. На тот берег плывите, мы скоро. Вас только прикроем.

— Ну, раз Создатель так сказал… — нерешительно протянул Бойд и кивнул остальным. Они погрузились в лодку, спрятавшуюся за правым бортом корабля.

— Пошли! — крикнул я им и отвернулся. Я навел фальконет на редкую цепочку стрелков, а потом пробурчал себе под нос. — Я ухожу, ухожу красиво!

Бах-х! Свинцовый дождь смахнул с берега двух человек, а остальные открыли ураганный огонь, не давая нам перезарядиться. Мы кое-как задвинули на место щит, оставив щелочку, куда можно было просунуть ствол штуцера. Есть! Еще один стрелок выронил хейропир и упал, взмахнув руками.

— Дороги, кварталы… — пел я всплывшую из глубин памяти песенку и водил по сторонам прицелом, пока Гиссула перезаряжал пушчонку. Какой-то арбалетчик встал на колено, чтобы послать болт в спину удаляющимся с немыслимой скоростью лодке. Парни гребли как никогда в жизни. Выстрел! Арбалетчик упал, а тут и фальконет подоспел.

— Готово, хозяин, — произнес слуга.

— Я ухожу, ухожу красиво, — мурлыкал я, поглядывая в щель. Ага! Вон там, метрах в двухстах собралась кучка солдат. То ли новые подошли, то ли старые строятся.

— Хозяин! — предупредительно крикнул амбакт. — Пушку наводят!

Ага, так вот, что это за кучка собиралась. Теперь и я вижу. Пушку подкатили. Я навел фальконет в ту сторону и выстрелил. Черта с два. Картечь пропахала землю впустую. Не попал я, надо было выше брать.

— Уходи, — сказал я. — Сейчас!

Биссула сбросил на воду деревянный щит, уложил на него штуцера и прыгнул за борт. А я в последний раз заряжал фальконет, чтобы прикрыть свой отход.

— Вот тебе сегодня не повезло! — сказал я одному из арбалетчиков. Впрочем, сначала он меня не услышал, а потом его смело выстрелом.

— Я ухожу, ухожу красиво! — бухтел я, ощущая, как сердце провалилось куда-то в пятки. Совсем рядом с бортом ударило ядро, расплескав речную гладь. — Та-ак! Пара минут у нас есть.

Я пинком опрокинул полупустой бочонок с порохом, отправив его в путешествие от кромы до носа, и нырнул щучкой в воду, догоняя своего слугу. Гиссула уже плыл, толкая перед собой щит с оружием, пулями и кое-какими вещами. Я не помню, был ли у меня в прошлой жизни разряд по плаванию, но если его и не было, то сегодня я точно выполнил какой-нибудь первый юношеский вольным стилем. Сначала я нырнул, скрывшись из глаз арбалетчиков на минуту с лишним, а потом выскочил из воды и замахал руками, как взбесившаяся мельница. И, как выяснилось, не зря, потому что сзади раздался глухой гул и треск горящего дерева. Оборачиваться мне почему-то не захотелось. Если стрелки Талассии хоть чуть-чуть похожи на ее канониров, мне до берега не доплыть. С этой жизнеутверждающей мыслью я нырнул еще раз, сбивая арбалетчикам прицел. Из хейропира на таком расстоянии в меня могли попасть только случайно.

— Гиссула где? — спросил я амбактов, вылезая из воды и отфыркиваясь, как тюлень.

— Вон! — Бойд показал на реку.

Я повернул голову и увидел, как жарким костром полыхает отцовский корабль, который поймал-таки ядро. Гиссула плыл посередине реки, так и не бросив импровизированный плот. Его правую руку накрепко прибил к доскам арбалетный болт, а еще два торчали из его спины. Арбалетчики Талассии не зря ели свой хлеб.

Назад мы возвращались верхом. Отряд амбактов шел по правому берегу, сопровождая нас до самого конца. Они и вели наших лошадей. Как ни крути, а у нас осталось всего два укрепления. Первое — это ущелье километрах в пяти южнее Виенны. То самое, что мы перекрыли валом. По сути, это еще одна крепость, только земляная. Пушки против таких укреплений бесполезны, картечь тоже. Только лобовой штурм, в котором мы с легионерами будем на равных. Меч на меч, копье на копье. Туда подойдут и эдуи, и арверны. Сто метров вала, перед которым выкопан ров. Земля вперемешку с камнями в центре. Слева — лесистый холм, на котором устроена непроходимая засека, справа — река, где почти у самого берега начинаются омуты, а течение бурное. Это будет весело. Не все, правда, до конца этого веселья доживут.

Крепость Виенны — это наше второе укрепление на этом участке пути. Сразу за крепостью раскинулась целая цепь холмов, между которым текут речушки. А вот уже за холмами начинается равнина, от которой рукой подать и до горных пастбищ Арвернии, и до бескрайних полей Эдуйи. И там, на родных просторах, мне уже будет нечего противопоставить коннице и артиллерии Талассии. В прямом бою мы поляжем все.

Клеон читал письмо от матери и хохотал до слез. Даже очередная выходка Бренна его уже не так печалила, как час назад. Мама написала письмо сухо, указав только общеизвестные факты. Не придерется никто, даже если письмо и читали. А его, скорее всего, читали. Сначала оно ведь в массилийскую голубятню пришло к верным людям, а потом его вручили легионному гонцу, который по эстафете передал его дальше. Матушка вела себя крайне осторожно. Вместо совета она напомнила ему небольшую, совершенно безобидную притчу из поучений Энея Сераписа.

— Нет, его точно читали, — хмыкнул Клеон. — Ай да папа. Ай да сукин сын. Всех умыл! И братца Гектора с его премудрой мамашей в особенности. Невесту отнять! Надо же было такое придумать. Они его уже похоронили, земли и должности поделили, всех неугодных в ссылку отправили. А он карнавал прервал на пару дней, девок своих по комнатам разогнал, а потом показал, кто тут настоящий ванакс.

Клеон с наслаждением перечитал письмо, отмечая особенно удачные пассажи, а потом погрузился в задумчивость.

Итак, — размышлял он. — Что она мне посоветовала? Остановиться, не лезть далеко. Взять все, что можно, а не все, что хочется. Не жалеть ничего, в средствах не стесняться. Убивать, покупать и продавать, но не допустить поражения или того, что могут счесть таковым. Получить крошечную победу до прихода Гектора с войском, чтобы подтвердить свой пост префекта. Да-а… Задачка.

— Господин, — слуга просунул голову в шатер. — Вы приказали коня седлать. Так он готов, конь-то. И господа трибуны собраны. Вас ждут.

— Иду, — упруго вскочил Клеон.

Немалый отряд конницы и пять трибунов из двадцати двинулись на север. Туда, где кельты возвели свое укрепление. Узкое ущелье перегорожено поперек высоким земляным валом и рвом. И обойти его по горам не представляется возможным. Обескровленные аллоброги только этого и ждут. Трибуны хмуро молчали, разглядывая вал, а Клеон наклонился и тронул пепелище дома, еще недавно стоявшего на этом месте. Трибуны переглянулись. Не каждый из них с седла ладонью до земли достанет

— Предложения? — бросил Клеон.

— В лоб идти, господин, — выдавил из себя трибун первой когорты. — Делать лестницы и идти. Как на крепостную стену. Пушки нам не помогут. Ими земляной вал не разбить. Разве что картечью причешем немного. Но брать придется так, господин.

— Много солдат положим, — с каменным лицом возразил Клеон.

— Они солдаты, господин, — ответил тот, глядя прямо в глаза.

— Плохо, благородные, — Клеон повернул коня к лагерю. Он уже увидел все, что хотел. — Не бережете вы воинов государя вашего. То на марше вас бьют, то здесь предлагаете в лоб ударить. А они за свою страну двадцать лет кровь проливали. Менипп!

— Я, господин, — трибун фессалийцев выехал вперед.

— Пепелище еще теплое, — показал Клеон на руины. — Бери три сотни и скачи за ними. Мужиков убей, баб и детей гони сюда. Чем больше, тем лучше.

— Слушаюсь, господин! — не меняясь в лице, ответил Менипп.

— Ну ты смотри, — трибун первой когорты шепнул на ухо товарищу из второй. — А ты хотел его мордой в лужу ткнуть. Он ведь сам догадался. Уже к вечеру об этом весь лагерь узнает. Если вал без большой крови возьмем, солдатня его на руках носить будет.

— Да, — хмыкнул тот. — Он неплох. Первогодками нас выставил. Но на то, брат-воин, он и сын ванакса. Мне не стыдно рядом с такой особой немного побыть дураком. Говорят, это даже для карьеры полезно.

Толпу баб и детей пригнали к вечеру следующего дня. Они не ждали такого, а потому не успели дойти до гор. Всадники фессалийцы окружили их, перестреляли особо буйных мужиков, которых, впрочем, было здесь немного, а остальным приказали возвращаться назад, к руинам собственных домов. Маленьких детей отвели в загородку из плетня, а подросткам и их матерям вручили кирки, лопаты и корзины для земли. Перепуганные люди не спорили. Они просто начали делать то, что им приказали.

Клеон шагал по лагерю, кивками отвечая на радостные приветствия солдат. Здесь его уважали и любили, он это чувствовал. Еще бы. Он уже провел торжественное заседание трибунала, и причем с полнейшим успехом. Что может поднять боевой дух в легионе больше, чем созерцание виселицы и проворовавшегося интенданта, который болтается в петле. Да любой солдат месячное жалование отдаст, чтобы такое зрелище увидеть. А тут его им совершенно бесплатно показали.

Насыпь росла на глазах. Солдаты, матерясь, копали каменистую землю, а бабы аллоброгов таскали корзины на глазах у своих мужей и родни. В них никто не стрелял, а потому насыпь уже к вечеру следующего дня поднялась до колен, еще через день — до пояса, и с каждым закатом становилась все выше и выше.

— Все идет по плану, — гнусаво пропел Клеон и осекся поморщившись. Эту песенку он слышал от Бренна, и она прилипла к нему так, что не оторвать. Странные у этих варваров мелодии, но очень завлекательные. Ничего подобного Клеон никогда не слышал.

Здесь солдаты ванакса устраивались основательно, рассчитывая просидеть не один день и не два. Лагерь жил своей повседневной жизнью. Кто-то тащил хворост для печей, кто-то молол зерно, а кто-то уже варил кашу или похлебку. Солдат кормит себя сам. Он может из пайки зерна хлеб испечь, может похлебку из него сварить, а может это зерно сырым слопать. Задача казны ему провиант вовремя выдать, а что он с ним сделает, никого уже не волнует. Тут не портовая харчевня, поваров нет.

Клеон даже поежился, осознавая, какое огромное хозяйство досталось ему вместе с легионом. И ему хватает ума не лезть в его работу. Иначе что делать с кузнями, шорными мастерскими, складами провианта и оружия, полевой лечебницей и организацией выпаса коней, ослов, мулов и оставшихся в живых быков? Вьючного скота кельты истребили какое-то немыслимое количество. Дело уже дошло до того, что последние баржи солдаты сами тянули вместо быков. Пушки у кельтов! Неслыханная напасть, неведомая до сих пор. Мама в первом письме намекнула, что эдуев вооружила ванасса. И устроила она это исключительно для того, чтобы Клеон обделался, а Гектор с восточными легионами его спас. Вот ведь сволочи!

— Баржу тащат! — заорали воины, и Клеон с мальчишечьим любопытством побежал к берегу. Ему интересно было, что привезли. Порох привезли. Смоляные бока дубовых бочонков надежно укрыты деревянным коробом. Туда ни пуле не попасть, ни факелу. На крыше скучают лучшие арбалетчики, которые нашпигуют болтами расчет пушки, если варвары ее выкатят на берег. Тут ведь рукой подать.

Рона в этих местах узка, шагов в двести-двести пятьдесят. Редко где больше. И прямо напротив лагеря русло делает крутой изгиб, петлей обходя возвышенность. Место это для провода судов сложнейшее. За немалые деньги в Массилии кормчего наняли, который знает здешние мели. Без него груженая баржа на стремнине может и вовсе перевернуться, или налететь на подводную скалу, коих тут без числа. Встречное течение очень сильно, а фарватер узкий(1).

Клеон смотрел на солдат, с руганью тянувших баржу через тот самый злосчастный изгиб. Четверка быков в таком месте не справлялась, а потому животных выпрягли, а за канат взялись люди. Целая полусотня.

— Чудо просто, что вообще смогли баржу провести, — сам себе признался Клеон. — Проклятые места! Посуху опасно, по воде опасно! Да и нечем такой груз посуху тащить. Быков почти не осталось. Кельты всех перебили. Охрана такая у простой баржи, как будто его величество ванакса везут. Тьфу!

А огромная, плоская, словно корыто посудина уже входила в поворот. Самое сложное место, где течение особенно сильно, а фарватер очень узок. Раньше, до войны, здесь много кораблей плавало. И никогда в этом месте не проходило два корабля сразу. Строго по одному. Сначала пропускали тех, кто против течения плывет, а потом шли остальные. Так кормчий рассказывал.

Бах-х!

На той стороне реки раздался выстрел, и один из воинов, тянувших канат, с воплем упал, схватившись за ногу. Остальные тут же кинулись врассыпную или рухнули на землю, бросив бечеву. Самые нерасторопные не выдержали толчка ставшего невыносимо тяжелым корабля и тоже упали. Их протащило по берегу, а потом канат коварной змеей уполз в воду и скрылся. Никто его хватать не стал. Как стреляют кельты, все уже знают. Даже солдату неохота умирать. И вроде бы ничего особенного, такое уже много раз было, да только баржу, потерявшую управление, понесло назад, развернуло стремниной, сбросив с крыши большую часть скучавших там стрелков. Кое-кто из них и вовсе свалился в воду.

— Да как! — возопил Клеон. — Да кто смог так рассчитать! Проклятье! Проклятье!

Он бессильно смотрел, как баржу потянуло течением назад и бросило на мель у вражеского берега. Смотрел, как выскочившие на берег лучники перебили оставшийся экипаж, а потом перехватили канат. И как из ближайших кустов с ревом вылетело добрых две сотни полуголых кельтов, схватили злосчастную веревку и потянули к берегу баржу. Это было совсем нетрудно. Течение и так несло ее прямо туда, уж слишком крут поворот. Кельты добили тех из экипажа, кто умудрился не улететь в воду после толчка, и начали выносить порох.

— Да как же это! — шептал Клеон, а потом заорал. — Стреляйте! Пушки тащите!

Но было уже поздно. Могучие полуголые мужики хватали в охапку бочонки весом в талант и со всех ног бежали в сторону леса. Если быть точным, они скрывались в зарослях, сделав несколько шагов. Поросшие лесом холмы подступают в этом месте вплотную к воде. Потому-то и нет дороги по западному берегу Роны. Там есть тропы, ведущие в горы, но нет ни одной тропы, идущей вдоль берега.

— Мы не успеем, — шептал Клеон. — Мы не успеем. Да провалитесь вы пропадом, проклятые дикари! Кто надоумил вас так вести войну? Неужели сам Сет?

Солдаты, собравшиеся на берегу, оживленно гомонили, оценивая работу врага даже с некоторым уважением. Все отошли подальше, и только Клеон остался стоять там, где стоял. А на той стороне реки этим же самым зрелищем наслаждались кельты. Отряд знатных всадников в богатых плащах, с золотыми ожерельями на шее вальяжно выехал откуда-то из-за холмов и остановился напротив, без стеснения тыча пальцами.

— А это кто? — прошептал Клеон. — Глазам своим не верю! Акко? Нертомарос?

Узнать здоровяка было несложно. Уж больно одноклассник приметен. Огненная шевелюра, собранная в хвост на макушке, увеличивала его и без того немалый рост. Нертомарос, даже сидя на коне, возвышался над остальными на полголовы.

Он их узнал, а они его нет. Клеон не носит ярких одежд. Он уже по достоинству оценил меткость варваров. Он не станет испытывать удачу.

— Где же Бренн? — шептал Клеон пересохшими губами. — Где ты, сволочь! Я же знаю, что это ты… Ну конечно!

Лютый враг, держа в руке штуцер, шел к своим друзьям, а они с ревом хлопали его по плечу. Бренн повернулся к берегу и помахал рукой, каким-то образом разглядев Клеона в толпе. Царевич вошел в воду по колено, не отрывая глаз от того, с кем три года делил комнату, и медленно провел ребром ладони по горлу. Бренн ответил странно. Царевич не понял его жеста, он поставил его в тупик.

— Он поднял средний палец? — озадаченно спросил сам себя Клеон. — А зачем он его поднял? Исчадие Тартара! У вас все не так, как у нормальных людей. Даже послать по-человечески не можете.

1 Указанное место — это так называемое сужение Кондрье. Местные жители работали лоцманами на протяжении столетий. Это было семейное ремесло, передаваемое от отца к сыну. Провести корабль без такого специалиста было невозможно, это почти гарантированное крушение. Русло Роны здесь регулярно менялось, создавая новые песчаные банки. Также в районе сужений были подводные и выступающие скалы («ларё»), которые обходили лоцманы. Суда тянули против мощного течения бурлаки — команды людей или упряжки волов, лошадей, которые шли по специальным буксирным тропам. В районе скалистых ущелий, где тропа прерывалась, использовались вороты. Канат судна привязывали к вороту на скале, команда вращала его, буквально протаскивая судно через самое опасное место. Это было медленно, дорого и крайне тяжело физически. Навигация по Роне стала менее опасной после строительства каналов и спрямления русла в 19 веке.

Глава 13

Я как будто снова попал в гимнасий. Акко, Нертомарос и примкнувший к нам аллоброг Атис, с которым мы дрались, сколько себя помним. Видимо, такая мысль пришла в голову не только мне, потому что Акко вдруг сказал:

— Мы здесь, а Клеон там. Во дела…

Мы стояли на валу и любовались, как прямо напротив растет насыпь, с которой защитников вскоре будут поливать картечью. В самых опасных местах работали бабы и дети, и они же таскают корзины с землей, которой совсем скоро забросают ров. Нертомарос, самый ярый поклонник благородной войны, свирепо сопит и смотрит вдаль с ненавистью. Он ведет себя, словно обиженный ребенок. Вчера я при нем снял из штуцера вражеского сотника, стреляя с противоположного берега реки, и это лишило его сна. Могучий парень, с которым мало кто способен справиться в рукопашной схватке, прекрасно понимал, что теперь его основное достоинство превратилось в недостаток. Он тупо больше, если рассматривать его в качестве мишени.

Редут, — вспомнил я. — Это называется редут. Не классический, но все же… Тоже, наверное, насыплют вал, ров и земляные стены. Интересно, Клеон сам додумался или тут военная наука до этого уже дошла. Впрочем, я ошибся. Сметливый Акко разгадал замысел.

— Пушки поставят наверх, — хмуро сказал он. — И стрелков. Мы сидеть будем, как мыши, а они эту насыпь до самого вала доведут. Пешком дойдут сюда.

— Мы! — резко повернулся к нему Атис. — Мы будем сидеть. Это не ваша война. Мы эдуям ничего не должны. Вы нам поможете, а потом под свою руку подгребете, как сегусиавов. Ты думаешь, мы слепые? Не видим, к чему у вас дело идет?

— Уверен? — спросил я его.

— Уверен, — передернул плечами тот. — Все мужи так сказали. Не нужны вы тут. Сами свой город защитим.

— Баб и детей бить не будешь ведь, — поморщился я.

— Какое там, — махнул рукой Атис. — Там даже моя родня есть. Вон, видишь, бабу с корзиной? Это моей матери двоюродная сестра. Я у ее дочери на свадьбе гулял. А у многих тут жены и дети.

— Почему раньше не увели? — спросил я.

— А ты сам попробуй, когда они до Кабиллонума дойдут, — повернулся он ко мне. И такую боль я в его голосе почувствовал, что у самого сердце защемило. Люди до последнего не хотели из своих домов уходить. Тронулись с места, когда вражеское войско в дне пути было.

— Поохотиться хотите, парни? — спросил я, когда Атис ушел.

— Хотим, — ответили хором мои одноклассники. — А на кого?

— А вон, — ткнул я рукой, — на них.

Надо сказать, знатный воин непонятно в каком поколении остается воином, что за оружие ему ни дай. Из хейропира парни стрелять умели, а потому и штуцер освоили довольно быстро. Какое-то время понадобилось, чтобы разобраться с прицельной планкой, и на то, чтобы заточить изношенный кремень. На все это ушел вечер, а уже утром мы с комфортом лежали в кустах, где слуги приготовили ровную площадку, устелили ее лапником и соломой. Убивать сегодня мы будем с комфортом.

— В нашем деле главное, — учил я, — это вовремя смыться. Порох дает дым. Нас обнаружат тут же. Достать смогут только из пушки. И я вас уверяю, парни, мы их за эти недели так допекли, что на нас и ядра не пожалеют.

— Ага, — многозначительно сказал Нерт.

Тут недалеко даже для них, метров сто пятьдесят. А это значит, что не повезет тем, кто сегодня пойдет по воду и пригонит скотину на водопой. Огромный лагерь просыпался рано. Едва показалось солнце, звук колокола развеял томную тишину предрассветного утра. Он прогнал утреннюю прохладу протяжным медным звоном, вырвав солдат из объятий тревожного сна. Множество людей повалили из палаток, наполнив воздух негромким, протяжным гулом. Тысячи голосов сливались в один, и я не чуял в нем зла. Просто люди, такие же, как мы, со своими радостями и горем. Только вот цели у нас разные. Они нападают, мы защищаемся. Им пообещали нашу землю, и они ее хотят всей душой. Они искренне считают, что теперь это их земля. Потому что они люди первого сорта, а мы и не люди вовсе. На картах Вечной Автократории Кельтика обозначена просто: Земли варваров. А значит, она принадлежит им по праву. Что же, пусть они продолжают так думать. Мы с этим не согласны.

— Идут, — негромко буркнул Нертомарос, который уже уложил штуцер на ладонь, и теперь старательно выискивал жертву.

— Видим, — недовольно буркнул Акко. — Разбирайте цели, а то разбегутся.

— Готов, — ответил я.

— Готов, — сказал Нерт.

— И я готов, — негромко произнес Акко. — Мой, который прямо сейчас воды набирает.

— Это был мой! — возмутился Нерт. — Другого возьми.

Через пару минут мы все-таки разобрали цели, и я скомандовал.

— Бей!

Три выстрела слились в один, и три тела упали в воду. Один был явно ранен, он начал захлебываться, и к нему бросились на помощь.

— Давай! Быстро! — протянул я руку, и Бойд вложил свой, уже заряженный штуцер. Акко и Нертомарос тоже получили оружие и начали целиться.

— Есть! — воскликнул Нерт, радуясь, что и первый, раненный им, уже захлебнулся, и второй упал в воду рядом с ним с разбитой головой. Этому парню нужно так мало для счастья.

— Шесть, — сказал я, целясь в спину бедолаги, который бросил ведро и улепетывал в лагерь со всех ног. — Нет, теперь семь!

— Эх! — вздохнул Акко. — Жаль до лагеря не добить!

— До лагеря не добить, — ответил я, — но амбакты рода Ясеня на том берегу воюют. Даго с ними по горам бегает. Правда, теперь куда сложнее стало. Каждый куст прочесывают.

— Все не прочешешь, — гулко хохотнул Нерт.

— На то и весь расчет, — усмехнулся я. — Они хотят владеть нашей землей, а мы должны сделать так, чтобы они ей владеть не хотели. Чтобы у них эта земля под ногами горела. Понимаете?

— Талассийцы — торгаши, — согласился Акко. — Они уже один раз ушли с нашей земли. Может, и сейчас уйдут. Знаешь, брат, а я ведь начинаю в это верить. Сам Создатель тебя в макушку поцеловал.

— Ты веришь в Создателя? — повернулся я к нему.

— После того, что ты натворил, — хмыкнул Нертомарос, — в него многие поверили. Твои слуги все уши нам прожужжали. Мудрейший Дукариос говорит, что Создатель — это Отец всего. Люди думают, что милость еще одного бога им не помешает.

Отец всего, — вздохнул я про себя. — Ну, хоть так. Яхве тоже был сначала не единственный, а самый главный. Ничего, разрулилось потом. А кстати, что это за Яхве? Не помню. Мы такого не проходили.

— Поехали в лагерь! — Нертомарос поднялся и отряхнул нарядную рубаху. — Славно поохотились. Надо завтра еще сходить.

Старая, потертая книга из отцовской библиотеки скрашивала мне одинокие вечера. Эпоны рядом нет, дочь растет без отца, так хоть почитаю. На меня косятся недоуменно все, включая Аккор и Нертомароса, но изменить мою репутацию еще больше не сможет даже книга в руках. Меня давно считают существом странным и непонятным. Одни, как друг Акко, думают, что меня бог поцеловал, другие подсовывают детей, чтобы я их благословил, а третьи, напротив, детей от меня прячут, боясь сглаза. Хрен поймешь этих крестьян. Пока побеждаешь, они у тебя в ногах ползают, а если начнешь проигрывать, могут и на вилы поднять. Ах да, забыл! Если начнешь побеждать уж очень сильно, то знать поднимет на копья. Мне придется между победами и поражениями держать очень тонкий баланс. Вилы или копья, да-а…

— Ап чём сегодня? — я открыл книгу наугад. — Божественная Феано и Одиссей. Они, оказывается, родня. Эх, Андрей, Андрей! Да что же ты тут натворил! Без пол-литры не разобраться.

Год 25 от основания Храма. Месяц пятый, Гермаос, богу, покровителю скота и торговцев посвященный. Кадис. Тартесс.

Приготовления к свадьбе закончены, и Кимато смотрела на себя в зеркало, выискивая, к чему бы придраться. К жуткому неудовольствию царевны, придраться было не к чему. Гладкая матовая кожа, по-девичьи тонкая и нежная, огромные материны глаза, опушенные длинными ресницами, и материны же смоляные волосы, густой гривой падающие на поясницу. От отца им с сестрой досталось очень и очень мало. Подбородок разве что, да на редкость неуступчивый характер. Она уже примерила тяжелое ожерелье, свадебный дар жениха Телемаха. Осталось совсем чуть-чуть. Уложить волосы. И именно для этого рядом с ней сидит любимая сестра. Ее близнец, ее отражение, ее тень, часть ее души.

— Ну что, Эрато, — спросила невеста. — Причешешь?

— Конечно, — улыбнулась та и обняла ее сзади. — Будешь в гости приезжать-то? Я без тебя с тоски помру.

— А знаешь! — Кимато повернулась к сестре и решительно заявила. — Не пойду я замуж за него.

— Ты спятила? — Эрато отшатнулась и даже рот закрыла руками в испуге. — Да тебя ведь мать прибьет. Это же какой позор! До войны бы дело не дошло! Как тебе такое в голову пришло?

— У нас минут пять еще есть, — хладнокровно ответила Кимато. — Потом служанки прибегут. Это я их за вином послала. Делаем так: я снимаю свадебное платье, ты его надеваешь. Я тебя причешу, и никто ничего не узнает. Он тебе по сердцу, я знаю. Я ведь чувствую, как тебе больно, сестра любимая. Забирай все. Мужа моего забирай, мою судьбу забирай. И даже имя теперь твое. Мне для тебя ничего не жалко.

Кимато, не дожидаясь ответа, встала и спустила бретельки платья. Тончайший лен упал к ее ногам, и она сделала шаг вперед, оставшись обнаженной.

— Будь счастлива, сестра, — сказала она. — Быстрее! Скоро придут.

— Правда? — Эрато смотрела на нее, глотая слезы. — Ты ради меня на это пойдешь? Ты готова царский венец отдать?

— Готова! — Кимато сняла ожерелье и положила на стол. — Быстрее решай! Мать скоро придет. Надо накраситься одинаково, иначе она поймет.

— Богиня пусть благословит тебя! — Эрато сбросила платье и уже через три удара сердца сидела у зеркала, примеряя подарок чужого жениха.

— Ага, — усмехнулась Кимато. — Мать благословит. А если узнает, что мы натворили, так благословит, что на задницу не сядем. Глаза закрой, я тушь наложу! Да прекрати реветь, корова ты стельная! Растечется ведь по всей морде!

— Сейчас я, — Эрато торопливо вытерла глаза, хлюпнула напоследок носом и сказала. — Все, готова. Давай! А потом я тебя.

Одиссей любовался сыном, который сидел во главе стола. Телемах давно уже не мальчик, к тридцати возраст подходит. Он и морскому делу обучен, и царствовать. Одиссей, голова которого покрылась благородным серебром седины, понемногу передавал ему Тартесс, все больше и больше удаляясь от дел. На сердце Одиссея лежала грусть. Царь становился слишком стар для моря. Теперь он все чаще сидел на берегу и с тоской смотрел вдаль. Туда, где темнеет горизонт, который вот-вот взорвется новой бурей.

Телемах хорош собой и крепок, как молодой дуб. И он глаз не сводит со своей жены, с которой они только что принесли клятвы друг другу. Кимато пошла в мать, такая же броско красивая, дерзкая, заметная в любой толпе. Ее сестра сидит неподалеку, рядом с родителями. Она одета куда скромнее невесты, на ее губах гуляет задумчивая улыбка, и она почти не поднимает глаз от тарелки, откуда не съела ни крошки.

— А сваха-то до чего хороша, — крякнул вдруг Одиссей, слишком поздно осознав, что имел глупость сказать это вслух.

Сидевшая рядом Пенелопа прожгла его свирепым взглядом, но не ответила ничего. Впрочем, это была чистая правда. Феано, разменявшая пятый десяток, родившая пятерых детей, хороша, как и раньше. Она с годами только наливается зрелой, какой-то мудрой красотой. Видимо, сама Великая Мать подарила ей частицу своей силы. Люди так говорят.

Феано, сидевшая напротив Одиссея, на другой стороне огромного П-образного стола, внезапно вздрогнула и медленно-медленно повернула голову к сидевшей рядом дочери. Она подняла ее подбородок пальцами, а потом в испуге закрыла рот. Одиссей не понял, что сказала Феано, то ответ девчонки прочитал по губам.

— Ну ты чего, мам? Я же Эрато.

— Вот не повезло Тимофею, — заулыбался Одиссей. — С женой собственных дочерей путают. Смех, да и только!

Он встал, степенно оправил седую бороду и поднял кубок, наполненный лучшим вином, привезенным из родной Ахайи.

— Здоровья молодым! Пусть живут долго и счастливо! Пусть родят нам с тобой, Тимофей, дюжину здоровых внуков!

— Да! — заревел Тимофей, который с годами потяжелел, оплыл и стал напоминать медведя. В его волосах и бороде тоже вилась обильная седина. — Кимато, девочка моя! Роди мне дюжину внуков!

— Я буду стараться, отец, — белозубо усмехнулась невеста. — Каждую ночь буду стараться. Я уже знаю, что это совсем не больно, а иногда немного приятно.

Гости захохотали, и даже Феано, сидевшая темнее тучи, вымученно улыбнулась. Впрочем, вскоре неуместная печаль покинула ее нечеловечески правильное лицо. Царица бросала с себя кубок за кубком, шепталась о чем-то с сидевшей рядом дочерью, а потом махнула рукой, обняла ее и крепко прижала к себе.

Одиссей снова сидел на берегу и смотрел в наливающийся тяжелой синевой горизонт. Старый бог Посидао гневается. Совсем скоро он обрушит свой гнев на этот берег и на те корабли, чьи кормчие не умеют слышать голос моря. Великий океан посылает свои знаки с птицами, с запахами ветра и видом волны. Одиссей читал эти знаки лучше всех. Часа два, может, три. Не больше. И тогда налетит буря, а море и небо сольются в единую серую мглу, изрезанную зигзагами молний.

Одиссей чуял бурю с самого утра, когда птицы стали кричать тревожно, предупреждая людей о неминучей беде. Старый царь уже попрощался со всеми. Он обнял жену, сына и невестку, которая только что родила ему внука. Одиссей своими руками водрузил на лоб Телемаха царский венец и ушел из дворца не оглядываясь. Он ушел на берег, куда по его приказу подали небольшую лодчонку с косым парусом.

Сначала это была всего лишь линия. Тонкая, как лезвие, полоса чернильной черноты там, где небо смыкалось с морем. Она не двигалась. Она просто была. Воздух стал густым и тяжёлым, как тёплое масло. Давило в висках. Море вокруг ещё лениво плескалось, но в его ровном движении появилась странная сдержанность — оно словно отливало свинцом.

Потом эта линия начала подниматься. Она росла, пожирая небо, превращаясь в гигантскую черную стену. Она надвигалась неотвратимо, как наказание богов. Солнце погасло за ней мгновенно, как задутая свеча. И тогда пришел ветер. Первый порыв был резким и сухим, он срывал с губ следы поцелуев близких и приносил с собой запах дождя, который еще не начался, и далекой взбудораженной глубины.

Пена на гребнях волн казалась ярко-белой в предгрозовой тьме. Сами волны перестали катиться — они начали подниматься, тяжело и неохотно, будто что-то огромное просыпалось на дне и тянуло воду за собой кверху. Горизонт исчез, и наступила внезапная тишина. Гулкая, давящая, страшная, готовая тут же взорваться.

Первая молния ударила не с треском, а с глухим ударом, от которого содрогнулся воздух. Она прошила его, жуткой, изломанной веткой багрового огня, на секунду высветив внутренности черных туч. И тогда снова грянул гром. Не раскат, а сухой, рвущий звук, будто небесная ткань лопнула по шву. А потом на Одиссея обрушилась стена дождя.

Дождь пришел не каплями, а единым, сплошным потоком. Он сек лицо, слепил глаза, сливался с брызгами от волн. Он промочил парус, который бессильно захлопал, то обвисая, на вновь надувая свои бока. Небо и море смешались в одно кипящее, ревущее месиво. Волны перестали быть волнами — это были движущиеся холмы, черные, с рваными, клочковатыми вершинами из пены. Они не шли, они рушились, обваливались внутрь себя с глухим рёвом.

Одиссей, из последних сил державший парус к ветру, был счастлив так, как не был уже очень давно. Соленый воздух разрывал его грудь, а ветер пытался сбросить старика в бушующие волны. Но Одиссей держался. Он воин. Он будет биться до самого конца.

Царь поднял глаза к налившемуся свирепой яростью небу и внезапно почувствовал на себе любопытный взгляд. Это старый ахейский бог Посидао заметил его и теперь манил к себе. Он с нетерпением ждет того, кто приносил ему богатые жертвы столько лет.

— Подожди, бог. Я иду к тебе, — улыбнулся в ответ Одиссей. — Осталось недолго. Силы уже заканчиваются.

— Опять читаешь? — рядом со мной на бревно уселся братец Даго. — Глаза испортишь, дурень. Как стрелять будешь, когда ослепнешь?

— Да я уже закончил, — закрыл я книгу. — Про Одиссея читал, про божественную Феано и ее дочерей.

— А, ну это ладно, — важно кивнул Даго. — Это читай. Они не чужие люди нам, как-никак родня.

— Кто родня? — удивился я. — Одиссей нам родня? Тот самый Одиссей?

— Да они все нам родня, — удивленно посмотрел на меня брат. — У божественной Феано две дочери было. Одна за царя Тартесса замуж вышла, а другая — за царя иберийских кельтов-лацетанов. Ты что, не знал? Так у отца спросил бы. В нашем роду старшие наследники частенько королевских дочек за себя брали. Мы же из первых семей в Кельтике, а детей у тамошних царей порой как лягушек в пруду. Они все время голову ломают, кому бы дочерей сбыть за хороший выкуп. Наша с тобой бабка как раз царевна из Лацетании, седьмая дочь у своего отца. А ее мать — из царского дома Тартесса. Вот ты двоечник все-таки! И чему вас только в этих ваших гимнасиях учат!

— Тьфу ты! — я даже расстроился. — Да что же я нелюбопытный такой… был. Я бы тогда с Эрано и Клеоном совсем по-другому разговаривал. Я потомок самого Одиссея и воплощения Великой Матери заодно… Умереть, не встать.

— Так у нас Эней Серапис тоже в прародителях, — непонимающе посмотрел на меня Даго. — В Лацетании много цариц из Сиракуз было. Ванаксам тоже надо куда-то лишних дочерей девать. Ты чего это, брат, бледный такой? Небожителем себя посчитал? Не нужно, не возносись слишком сильно. Каждый второй сотник в любом пограничном легионе от самого Энея происходит. Я и сам столько служанок огулял, что у нас его потомков только в Кабиллонуме штук десять бегает. А еще по окрестным деревням не упомню сколько. Пойдем лучше выпьем на сон грядущий. А то ишь, вознесся! Ну ничего. Ты молодой еще. Это пройдет.

Глава 14

Насыпь бастиона получилась на славу. Она возвышалась над убогим валом аллоброгов примерно на три локтя, отчего даже картечь солдаты ванакса пока что не использовали. Хватало и арбалетчиков, которые, стреляя из укрытия, очистили земляную стену за пару часов. После этого в сторону вала потянулся длинный язык из грунта и щебня, который становился выше с каждым часом. К бабам и детям кельтов присоединились солдаты, махавшие кирками и лопатами с каким-то диким остервенением. Все шло не так, как должно. За последние дни не было ни одной баржи с зерном, а в захваченных селениях аллоброгов еды почти не осталось. Скот кельты угнали, а запасы зерна весной всегда малы. Кроме того, что на семена оставили, считай, ничего и не нашли. Подъели за зиму. И озимых еще нет, не созрело зерно. Войско начало затягивать пояса.

— Может, поговорить с новым полусотником, — Агис вопросительно посмотрел на египтянина Нефа, который принял корзину с землей, намереваясь тащить ее к новой насыпи, окруженной со всех сторон тысячами людей.

— Рыбу хочешь половить? — Неф поставил корзину на землю и сел рядом, вытирая пот, градом катившийся со лба. — Пристрелят ведь.

— А так с голоду подохнем, — хмуро ответил Агис. — Подвоз по реке отрезали совсем. Тут ведь река узкая, можно просто команду с берега перестрелять. Если порох они у нас украли, то все остальное просто утопят. Много ли надо? Одно ядро, и баржа с зерном на дно ушла.

— Думаю, так оно и есть, — согласился Неф. — Пойду к полусотнику. Он бывший десятник из второго. Вроде не успел пока зазнаться.

— Нашего десятника не хочешь спросить сначала? — поинтересовался Агис.

— Да он же ногу стер, — отмахнулся Неф. — В палатке лежит.

Неф отнес последнюю корзину, а потом решительным шагом направился туда, где со скучающим лицом надзирал за работой стремительно выросший в чине бывший десятник, еще недавно сидевший у соседнего костра и хлебавший едва разваренное зерно с кониной.

— Разрешите обратиться, господин! — египтянин по уставному приложил руку к сердцу.

— Говори, — важно кивнул полусотник, явно наслаждаясь моментом.

— Прошу разрешения взять человек пять, и на рыбалку сходить, господин, — заявил Неф. — Пайку на треть срезали. На такой еде мы быстро ноги протянем.

— Пристрелят, — с сожалением покачал головой полусотник. — Мы теперь даже за водой по ночам ходим. Варвары с того берега бьют.

— Тут речушка одна есть, господин, — сказал Неф. — Хорошая такая речушка, с гор течет. Мы с парнями из веток загородку сплетем и вершей наставим. Каждый по корзине рыбы принесет, господин. Всем хватит.

— По корзине, говоришь? — задумался полусотник. — Ты иди работай, солдат. Я с начальством потолкую. Рыба — это дело, конечно, но если без разрешения пойдем, не сносить нам головы.

Древний, как мир способ ловить рыбу знает каждый солдат, где бы он ни служил. От границ Нубии до Кельтики. Или стену из камня делали, как на Островах, промышляющих тунцом. Или длинную сеть ставили. А если уж совсем ничего нет, можно и из веток ловушку сплести, куда рыба заплывает, а обратно выплыть не может. Именно на эту работу отрядили полтора десятка воинов, для копки земли не слишком пригодных. Один спину сорвал, двое руки в кровь стерли, а кто-то, как Неф, и вовсе по возрасту для такой работы уже не слишком годились. Солдатская служба не красит. Солдат, если до сорока дожил, то он уже почти старик. И волос седой, и изранен весь, и суставы ломит.

Мужики сидели на берегу ручья, плели ловушки и чесали языком, все больше про здешнюю форель, рыбу крупную, сильную и на редкость вкусную.

— Ох, и поедим сегодня! — седой как лунь солдат с удивительно гладким еще лицом мечтательно улыбнулся. — В лопух завернуть, глиной обмазать, и в золу ее.

— В котел лучше, — не согласился еще один, стерший ладони в кровь. — Крупными кусками порубить, а в котел луковицу бросить, кореньев и перца.

— Врешь ты все! — удивленно посмотрели на него остальные. — Да когда ты перец ел? Ты у нас богач, что ли?

— Во Фригии ел, — признал тот. — Лет десять назад. У Милаванды в десант ходил. Там дом купца одного пощипали.

— И вы такую добычу утаили? — охнули остальные. — Да как вас молнией на месте не убило! Святотатство ведь!

— Все, кроме перца, сдали, — признался тот. — Сераписом Изначальным клянусь, не крал у своих. Мы его на месте с парнями и приговорили. Его и было-то немного совсем.

— А, ну если со своими, тогда ладно, — удовлетворенно покачали головами воины. Утаить добычу от ванакса никто из них зазорным не считал.

— А я в Энгоми служил, — вздохнул третий. — Котлеты тамошние ел. Никогда мне тех котлет не забыть. С чесноком и травами. Рубленые, крученые, бараньи, свиные, свино-говяжьи, куриные, рыбные. Отбивные на кости. А какой там люля-кеба-а-аб! Вы бы знали!

— Да убейте уже кто-нибудь этого гада, — простонал Агис. — Я так скоро слюной захлебнусь. Если кто-то еще про жратву заговорит, я за себя не ручаюсь. Своей рукой зарежу.

— Я буду участвовать, — хмуро поддержал друга Неф. — Не надо про еду, достойнейшие мужи. Давайте поговорим о коровах, земле и бабах. Лучше о таких, что не нужно было для получения согласия бить, и которым не приходилось давать денег.

Если для того, чтобы заткнуть всем рты, и был способ лучше, то Агис его не знал. Солдаты погрузились в глубокую задумчивость, видимо, вспоминая, когда и у кого в последний раз был такой опыт. Получалось у них плохо. Безземельный солдат в Вечной Автократории — это существо вроде бы и нужное, но не слишком уважаемое. Он что-то среднее между человеком и тягловой скотиной. Таким бабы редко дают. Только вдовы, и только если совсем до мужиков голодные, потому как перспектив у такого ухажера нет никаких. Вот когда солдат свою землицу получит, тогда на него внимание и обратят. Но и тут тоже особенно радоваться нечему. В последние столетия положенный надел солдатам дают совсем бросовый, болота и косогоры. Или как сейчас, в диких землях, где стрелу или пулю словить легче легкого.

— А вот я помню… — с воодушевлением начал было седой, но что именно он помнил, друзья узнать не успели. Голова солдата как будто взорвалась изнутри, а его тело тяжело повалилось набок.

— Ложись! — страшным голосом заорал Неф и бросился наземь, закрывая голову руками.

— Да как они сюда достали? — пробормотал тот, у которого были стертые ладони. — Там же охранение стоит.

— Сейчас узнаем, — хмуро сказал Агис. — Нас добивать едут. Я топот копыт слышу.

— Получается, сторожевой пост вырезали? Тот, что у входа в долину, — задумчиво вопросил Неф, и сам себе ответил. — Получается, вырезали. Достойнейший Агис, напомни свою молитву, а то я ее подзабыл.

— Эй! Кто жить хочет, — крикнул Агис, не поднимаясь с земли, — повторяй за мной. Ми амбактос ио гени Онни. Ми дулими Бренни Дукарии… И орите погромче. Вдруг нам повезет, и кельты услышат до того, как нас прикончат.

— А ты не спешил.

Клеон холодным взглядом рассматривал одноклассника, которого, казалось, гнев персоны такого уровня не смущал вовсе. Вотрикс стоял, засунув руки за пояс, и поклон его отдавал некоторой дерзостью. Арверн с любопытством оглядывал аскетичное убранство шатра, неброскую одежду царского сына и полнейшее отсутствие ожерелий, браслетов и драгоценных камней, которыми тот должен был быть усыпан. Клеон как будто прочитал его мысли и усмехнулся презрительно.

— Роскошь в походе недопустима. Устав един для всех, и для солдата, и для царского сына. На том стоит Вечная Автократория.

— Стоит, сиятельный Клеон, — усмехнулся Вотрикс. — На одной ноге стоит, как я слышал. Как бы не упала. Бренн Дукарии попил из вас крови. Я своими глазами видел, как его люди баржу с зерном утопили. Теперь даже наши мужи на него снизу вверх поглядывают. Все уже знают, откуда ружья и пушки у эдуев. Сильно взлетел, сволочь. Еще немного, и уважать его побольше отца будут.

— Убить получится? — прямо спросил Клеон.

— Нет, — покачал головой Арверн. — Хочу, но не знаю как. Даже вернейшие амбакты сболтнуть могут. И тогда мне самому не жить. Вся Кельтика будет гнать, как бешеного пса, потому что эдуи живого убийцу по весу в золоте оценят. Поймают, месяц пытать будут, а потом у священного дуба на костре сожгут. Умилостивят богов моим пеплом. Не стану я его убивать, пусть живет. Может, и нам с того какая-нибудь выгода будет. Пока вроде все неплохо идет. Народ арвернов ни человека, ни коня, ни овцы не потерял пока. Нам такая война нравится.

— За валом ваши есть? — спросил Клеон.

— Нет, — помотал головой Вотрикс. — Это пока не наша драка. Там аллоброги, эдуи и сегусиавы. За Виенной их земли начинаются.

— Тогда зачем ты сюда пришел? — усмехнулся Клеон, который видел этого парня насквозь.

— Не вредно послушать, когда тебе ванакса сын что-то предложить хочет, — усмехнулся в ответ Вотрикс. — Предлагай, сиятельный. Ты ведь для этого меня сюда позвал.

— Тебе и тем, кто с тобой я дам ожерелье эвпатрида Талассии, — сказал Клеон. — У меня, как у военного префекта такое право есть. Но для того чтобы дать, нужно сначала взять. Префект без префектуры, знаешь ли, недорого стоит. Вы отдадите казне половину земли Арвернии. Ваши владения останутся у вас. Их никто не тронет.

— Ты даешь мне то, что и так мое, — недоуменно посмотрел на него Вотрикс. — Ты пока ничего не взял, да и возьмешь ли еще, непонятно. Пока вы уже полтора месяца идете по дороге, которую могли пройти за семь дней. Зачем мне соглашаться?

— Ты варвар. Ты ничего не понимаешь, потому что живешь одним днем, — устало посмотрел на него Клеон. — Автократория не отступит. Сюда скоро придут три легиона под командованием царевича Гектора, и тогда вам конец. Я еще готов с тобой договариваться, он с вами договариваться не станет. Он будет вас вешать на воротах собственных домов. Я ведь даже тяжелую кавалерию сюда не стал приводить. Она ждет в Арелате. Да одна конная ала гетайров растопчет все, что вы можете выставить в поле. Сколько у вас всадников сядет в седло после последней битвы с эдуями?

— Не волнуйся за нас, — скрипнул зубами Вотрикс. — Мы все выйдем биться, когда придет беда. Как аллоброги.

— Поговори со своим дружком Атисом, — Клеон оскалил кривоватые зубы. — Много у него осталось амбактов? А у его соседей по синклиту? Их лучшие земли разорены дотла, а их женщины таскают землю в трех стадиях отсюда. Я делаю тебе хорошее предложение Вотрикс, и я не дам тебе времени на раздумье. У тебя остаются твои земли, а ты сам становишься настоящим человеком, как всегда и мечтал. Не варваром, а гражданином и эвпатридом не из знатных. Тогда ты сохраняешь свою торговлю и получаешь послабления по налогам. И ты не будешь платить таможенные пошлины, потому что внутри границ Автократории таможен нет. Твоя шерсть, кони и кожа пойдут в Сиракузы беспрепятственно. Ты вообще понимаешь, о каких деньгах идет речь? Твои дети накопят богатства, возьмут жен из хороших семей, и лет через сто твой род встанет на несколько ступеней выше. Потомки будут гордиться тобой и благословлять твое имя.

Вотрикс слушал, а на его лице понемногу появлялась мечтательная улыбка. И тогда Клеон усилил нажим.

— Впрочем, ты можешь отказаться. Ты еще на какое-то время останешься царьком в своей долине, а потом туда придут солдаты, убьют тебя, а твоих крестьян запишут в государственные илоты. Те даже воевать с нами не будут. Не за что им воевать, потому что в их жизни ничего не изменится. Твоих амбактов постепенно перебьют, а Арверния станет одной из провинций. Только ни ты, ни твоя семья этого уже не увидите. Мы не оставляем в живых тех, у кого есть повод нас ненавидеть, зато вознаграждаем тех, кто остался с нами в трудный час. Итак, твое решение?

— Гражданство, ожерелье эвпатрида и никаких пошлин, — задумчиво повторил Вотрикс. — И нужно отдать половину земли. И тебе все равно, чья именно это будет земля. Так?

— Так, — кивнул Клеон. — Пока половину. Гектор заберет все, и он вот-вот придет. Так что времени у тебя нет. Дай ответ прямо сейчас, пока печать префекта еще у меня.

— Я согласен, — решительно кивнул Вотрикс. — Время понадобится, и оружие кое-какое. — Он ткнул рукой в пистолет в кобуре, висящей на спинке стула. — Мне нужно два десятка таких. Я оставлю здесь своего человека. Он проведет на тот берег пять сотен всадников. Больше не понадобится.

— Когда им нужно выйти? — спросил Клеон.

Вотрикс поднял глаза к потолку, пошевелил губами и уверенно ответил.

— До Герговии отсюда неделя пути. Я ухожу сейчас. Пусть твои выйдут через десять дней. Все будет готово.

— Твое ожерелье, эвпатрид Вотрикс, — Клеон протянул витой золотой обруч, который приравнивал одного из знатнейших князей Арвернии к сотнику Ветеранского легиона. — Указ о своем гражданстве и возведении в чин получишь у секретаря. С этого дня ты обязан Автократории службой. Не забывай об этом. А если забудешь, то знай: у нас за измену тоже сначала гонят, как бешеного пса, а потом сжигают на костре.

— Я уже догадался, — криво усмехнулся Вотрикс. — Я же не дурак, все понимаю. Нам либо под эдуев ложиться, либо под ванакса. В стороне никак не остаться, такие нынче времена. На воротах и те и другие вешать будут. Я свое решение принял, сиятельный Клеон. И остальные всадники его примут тоже. Мы не обязаны эдуям и аллоброгам ничем. Пусть воюют, если хотят. Мы будем торговать.

— Хозяин! Хозяин!

Если бы Агис не был связан, как баран, я бы подумал, что он счастлив меня видеть. Хотя, возможно, так оно и есть.

— И что все это значит? — спросил я одного из слуг брата Даго, который привел мне двенадцать пленных легионеров, привязанных за шеи к двум жердям.

— Они все говорят, что твои слуги, — пожал плечами амбакт. — Хозяин Дагорикс велел их сюда привести. Сказал, чтобы ты сам их убил, если они врут. Ему их пытать недосуг было.

— Что же, вы дали клятву, — я пристально посмотрел на солдат, которые разглядывали меня с нескрываемым любопытством. Особенно пожилой египтянин, похожий на дуб, чья кора изрезана складками. В его взгляде не было ни страха, ни скрытого опасения. Напротив, он смотрел на меня с какой-то непонятной доброжелательностью, и это поставило меня в тупик.

— Вы дали клятву верности по закону моего народа, — продолжил я. — Не знаю, понимаете ли вы, что натворили, или не понимаете, но назад у вас пути нет. Вас пощадили, и теперь вы должны мне жизнь.

— Если против своих прикажешь воевать, я не пойду, — гордо поднял голову мужик лет сорока со стертыми в кровь ладонями. — Лучше казни сразу.

— Кто еще не станет воевать со своими?

— Да мы все не станем, хозяин, — спрятал вдруг глаза Агис. — Если прикажешь такое, мы сами голову на плаху положим.

— А если не прикажу? — прищурился я. — Если дам землю, корову и симпатичную бабенку в жены? И поставлю охранять границу с лингонами?

— А… — челюсть легионеров упала с физически ощутимым стуком. — А так можно?

— Можно, — ответил я. — А еще дам сотню человек бестолковой молодежи и палку десятника в руки. Хотя палку получат не все. Агис станет сотником. Будете моих людей учить. Секваны и лингоны пока тихо сидят, но могут в спину ударить. Нужны верные люди.

— Да мы все согласны, — Агис оглядел товарищей и убедился, что все, кроме египтянина кивают, как китайские болванчики. — Мы, хозяин, сюда за этим и шли. За своей землей, за коровой и за хорошей бабой с тугой задницей. Пускай вдова будет с детьми. Мы солдаты, нам других жен не видать.

— Скоро придете в Кабиллонум, — ответил я. — Баб найдете сами, возьмете по согласию тех, кто понравится. У нас война, вдов много. Вы теперь слуги рода. Вы обязаны мне, я обязан вам. Поэтому свадебный выкуп я за вас сам заплачу. Новую одежду тоже получите от меня. Ты, Агис, письмо хозяйке Эпоне отдашь, она все устроит. Негоже воинам рода Ясеня в таком виде ходить. Так за вас даже горбатые и хромые бабы не пойдут. Одна беда: волосы у вас короткие. А с короткими волосами у нас только рабы ходят. Но за это я бабам доплачу отдельно.

— Мне это снится, — простонал тот, что со стертыми ладонями. Он смотрел на меня глазами побитой собаки. — Я сейчас проснусь, и ничего этого нет. И тогда я залезу на скалу и прыгну башкой вниз.

— Свободны, — махнул я рукой, а потом позвал египтянина. — А тебя, почтенный, я попрошу остаться.

— Меня зовут Неферсетемхеб, сиятельный Бренн, — склонился он.

— Как ты живешь с таким именем? — поразился я. — Ты что, почитаешь Сета?

— Я его жрец, — с гордостью ответил солдат. — Наверное, последний в этом мире. Ты угадал, господин. Мне не нужна земля, корова и тем более баба с чужими детьми. Я стар, мне осталось недолго. Впереди суд Осириса, и мне нужно доброе посмертие для меня и моей семьи. Нужна гробница, где статуи моих близких будут получать положенные молитвы и подношения. Сейчас я забочусь об их Ка и Ба. Но если это после моей смерти будет делать кто-то еще, я готов заплатить за такое благодеяние небывалую цену.

— И ты уже знаешь, какую? — заинтересованно посмотрел я на него.

— Я думал об этом с того самого момента, когда ступил на эту землю, — задорно усмехнулся египтянин, и морщины на его лице разъехались в стороны, обнажив стертые зубы. — Я предложу тебе нечто такое, чего ты сам сделать не сможешь, господин Бренн Дукарии.

Глава 15

Своих амбактов Дагорикс одел в снятые с убитых солдат кирасы. Нужная вещь! Если по горам ползать — полное дерьмо, а вот подойти на лошадях к марширующей колонне и расстрелять ее из ружей — самое милое дело. А еще можно проехать через деревни аллоброгов, сегусиавов и восточных соседей-секванов, немыслимой роскошью доспеха вгоняя в оторопь недалекую деревенщину. Себя Даго деревенщиной давно не считал и жалел только об одном: очень мало у него талассийских кирас было. Всего штук пятнадцать. Он и сам начал носить такую, только отдал мастерам рода, чтобы ее золотом погуще украсили. А то неприлично.

Надо сказать, за последние два месяца род Ясеня усилился так, что соперников себе уже не видел. Он из всех эдуев один с армией Талассии и воевал, забирая себе всю славу. А теперь, когда войско царевича Клеона дошло до самой Виенны, остальные роды взвились, требуя и себе положенной чести. Бренн тогда ему подмигнул, и Даго стал, поклонился всадникам и заявил, что род Ясеня отдаст право на ведение войны, как только армия врага ступит на родную землю. А пока… Разве это война? Это они охотятся с братом. Он мальчишка еще, кровь играет. Бренн тогда усмехнулся в молодые усишки и одобрительно подмигнул. Всадники, если и почувствовали издевку, вида не подали. Только кивнули важно и разъехались по домам, взбивая пыль конскими копытами. Почти все знатные семьи жили сейчас в неприступной Бибракте, каждый день слушая гонцов с юга. Бренн поставил посты со свежими конями каждые сто стадий, а потому новости приходили день в день. Уехать сейчас куда-нибудь в глушь стало бы для всадников непростительной ошибкой. Это понимал тут каждый. Если Виенна падет, то следующие они. Нищих сегусиавов войско Таласии раздавит не заметив.

Даго вернулся к границе аллоброгов вовремя. Упрямые соседи помощи не просили, хотя и воевать не мешали. А теперь вот Виенну отсекли валом, превратив котловину среди холмов в земляное кольцо. Они стояли на вершине одного из таких холмов, глядя на столицу аллоброгов сверху(1). Даго озадаченно почесал кудлатую башку и вопросительно посмотрел на брата.

— Слушай, Бренн, — не выдержал он. — Люди всякое о тебе говорят. Чернь тупа. Кто-то считает, что ты бог Тевтат. Они уже в твою честь хотят рабынь в реке топить. Другие говорят, что ты Эзус, и хотят вешать рабынь на ветви священного дуба и вспарывать им животы. Третьи предлагают по обычаю друидов Альбиона сколотить огромных деревянных людей, набить их пленникам и сжечь. Наши амбакты уже ссорятся из-за этого. Ты же знаешь, я всегда за тебя! Но теперь я сам чувствую себя последним свинопасом. Ради всех богов, какие только есть, объясни, что ты хочешь тут устроить?

Бренн повернулся к нему и спокойно ответил.

— Аллоброги проиграли, брат. Как бы ни закончилась эта война, они от нее уже не оправятся. Они это знают, а еще они знают, что мы это знаем. Как только солдаты насыплют во-о-он ту насыпь, они поставят пушки, сметут всех защитников и подойдут к Виенне прогулочным шагом. А потом они возьмут город. И возьмут быстро.

— Ты не хочешь им помочь?

— Они сами не хотят себе помогать, — поморщился Бренн. — Они не понимают, что старая жизнь закончилась. Пушки и картечь ее закончили. Играть в царьков у всадников больше не получится, но они все еще цепляются за то, что уже умерло. Им придется сделать выбор. И мне кажется, я знаю, каков он будет.

— Под нас они не пойдут, — ответил, подумав, Даго. — Честь не позволит. А под ванакса пойдут, если тот даст подходящую цену.

— Вот и я так думаю, — согласно кивнул Бренн. — Арверны уже свою цену получили.

— Арверны? — у Даго глаза потемнели. — Эти сволочи нас предали? И твой тесть?

— Тесть не знаю, — ответил Бренн. — Но Вотрикс предал точно. Мои люди видели его на переправе. А еще они видели немалый отряд конницы, который уходил на запад. И его вел кто-то из кельтов, брат.

— Плохо дело, — выдохнул Даго.

— Не думаю, — усмехнулся вдруг Бренн. — Всё движется к развязке, брат.

— Когда? — жадно спросил Дагорикс.

— Как только Клеон возьмет Виенну, — ответил Бренн. — Вот тогда все и случится.

Прибытие Агиса с отрядом бывших солдат всполошило Кабиллонум, превратив его в пчелиный улей. Эдуи самую малость растерялись. С одной стороны, эти люди — враги, а с другой — такие же амбакты рода Ясеня, как и они сами. Презирать народы из-за языка, места рождения и цвета кожи тут еще не научились, но отделить своего от чужого оказалось проще простого. Если люди одному хозяину служат, они друг другу свои. Осознав эту несложную истину, горожане понемногу успокаивались. Выяснилось вдруг, что солдаты — люди как люди, у них две руки и две ноги, в Создателя веруют, только называют его по-своему. Так в том беды нет. Мудрейший Дукариос учит, что единый бог многолик. У него тысячи имен и обличий, и за каждым из них скрывается Отец всего, как ты его не назови. Хоть Сераписом, хоть Лугом, хоть Беленосом, хоть Таранисом, хоть Цернуном. Главное, настоящую веру в сердце иметь.

Эпона, на которую муж повесил заботу о чужаках, потратила несколько дней, пока прогнала всех через баню, пока намазала их потертости и раны мазями, пока нашла им одежду и определилась с жильем. Дел им до приезда Бренна не находилось, а потому Эпона вернулась к своим делам, коих, пока не случалось каких-нибудь особенно сложных родов, у нее было немного. Она заботилась о малютке Ровеке, которая уже порывалась ходить, да читала какую-нибудь книгу. Или как сейчас, не книгу, а странную рукопись без переплета, которую нашла в библиотеке тестя. Называлась она чудно: «Ученые изыскания, разъясняющие, что Безымянные есть не легенда досужая, а нерадивые государевы слуги, на которых благочестивый ванакс Ил Сотрясатель Городов свою опалу наложил».

Первый лист рукописи был украшен устрашающей, и от этого еще более завлекательной надписью: «Сию работу в печать не допускать, имеющиеся списки уничтожить. Автора ее, как вольнодумца предерзкого, от должности отставить без возможности апелляции». И подпись: ректор Лисимах.

— Ну надо же, как интересно! — восхитилась Эпона, открыв первую страницу.

Год шестьдесят пятый от основания Храма. Энгоми. Год 1110 до Р.Х.

Клеопатра готовилась к семейному обеду с тоской обреченного на казнь. Редкие встречи большой семьи никогда не несли в себе радости. Братец Ил всегда умудрялся испортить их совершенно непостижимым образом. Наверное, у него был к этому делу какой-то редкостный талант. А ведь приехала не только Береника из Спарты. Даже сестра Лаодика приплыла из Пер-Рамзеса, куда была выдана замуж за верховного жреца Сераписа.

Царевна вздохнула и придирчиво оглядела себя в зеркало. Стара. Она стала очень стара, перешагнув на седьмой десяток. Кругленькое, милое когда-то лицо пробороздили морщины, и только глаза у нее остались молодыми. Ореховые, острые и умные, как у отца. Она давно уже прабабушка, и даже любимый сын Александр скоро в очередной раз станет дедом. Он воюет где-то в Ливии, отодвигая границу Нижнего Египта далеко на запад.

— Матушка, ты идешь? — дочь Поликсена заглянула к ней. — Ну, пойдем же. Помилуй нас Великая Мать, если позже ванассы придем. Тетушка Хемет-Тауи ненавидит опоздания. Так и будет бурчать весь вечер.

— Пойдем, — вздохнула Клеопатра, поминая про себя невестку недобрым словом.

С тех пор, как братец Ил создал до невозможности сложный дворцовый церемониал, жизнь в отцовском доме стала невыносима. Клеопатра задыхалась здесь, окруженная толпами бездельников, которые внезапно наводнили дворец. Они исполняли предписанные ритуалы с наслаждением, потому как это было куда проще и прибыльней, чем нестись с копьем на врага. Простота нравов времен царя Энея канула в ахейскую Лету. Через каждые двадцать шагов у стен стояли разодетые в ливреи придворные, которые даже не моргали, когда царственная особа изволила шествовать мимо. А когда мимо проходил сам ванакс, они поначалу даже простирались ниц. Это было весьма затруднительно, потому что ширина коридоров не позволяла Илу идти с подобающим достоинством и одновременно переступать через лежащие крестом тела. Ему даже пришлось изменения в церемониал вводить, дабы в узких пространствах ниц не простирались, «потому как от этой нелепицы лишь умаление чести царской особы происходит»

— В храме все хорошо, матушка, — на всякий случай сказала Поликсена, которой перевалило за сорок, и которая уже выдала замуж дочерей. — Я была там утром.

— А в храм Наказующей не заглядывала? — спросила Клеопатра.

— Нет, — удивленно покачала головой дочь. — А надо было?

— Государь уже полгода как не велит Безымянным покидать пределы храма, — поморщилась Клеопатра. — А я, как верховная жрица, ничего людям сказать не могу. У меня работа стоит.

— Все разрешится, матушка, — заботливо закудахтала Поликсена. — Государь нынче в трудах. В котле с трубкой пар греет, а тот какую-то игрушку крутит, навроде винта. Мне шепнули, он может часами на ту игрушку смотреть.

— Спаси нас, Великая Мать, — обреченно вздохнула Клеопатра. Чудных увлечений брата она не понимала, как и вся ее семья. Впрочем, после шагающих башен и таранов, сокрушивших стены зарвавшегося Вавилона, все непонимающие засунули свои языки ровно в то место, где им и надлежало находиться в присутствии царя царей. Ванакс Ил еще и верховный жрец Гефеста. Ему по должности положено всякими непонятными умностями заниматься.

Клеопатра вошла в парадный зал, который за последние десятилетия стал слишком мал для разросшейся царской семьи. А ведь тут только сам Ил с женой и детьми, дочери покойного государя Энея, их мужья, дети и внуки. Ах да! Мужья и жены детей и внуков тоже здесь. За длинным столом, накрытым тончайшим белоснежным льном, сидит полсотни человек, самая могущественная семья в мире.

Ил, по своему обыкновению каменно-невозмутимый, взял в руки вилку и нож, и зал, получив разрешение, наполнился звяканьем столовых приборов, чавканьем и плеском вина, которое слуги наливали в кубки.

— Первый тост я хотел бы поднять за покойного государя нашего Энея, живого бога, Сераписа, сошедшего на землю в людском обличии. За человека, принесшего людям свет Маат, порядок, справедливость и истину.

— За Энея, — выдохнуло священное семейство и выпило до дня не чокаясь. Это тоже было внесено в церемониал педантичным до невозможности Илом. Зачем нужно было делать именно так, никто не знал, но загадочная бестолковость дворцовых порядков завораживала неокрепшие умы, манила своей недоступностью для понимания. Второй тост по всей Талассии давно уже поднимали за родителей, находя это действие весьма почтительным и добродетельным поступком. Пили его тоже до дна, не разводя вина водой.

Доверенный слуга замаячил так, чтобы только Клеопатра узнала, что случилась какая-то неприятность. У них давно выработан целый язык жестов, понятный только им двоим. И теперь слуга настойчиво намекал, что у него есть какое-то важное сообщение. Важное настолько, что оно не может подождать до окончания этого обеда, самого значительного события в году. Клеопатра скосила глаза вправо, и слуга понятливо кивнул. Он бесцеремонно отобрал кувшин у лакея, задохнувшегося от подобной наглости, и почтительно склонился к уху госпожи, наливая ей вино.

— Безымянные убиты, — выдохнул он. — Все до одного, с семьями. Воины окружили храм. Полная когорта.

Клеопатра, в глазах которой потемнело, едва заметно кивнула, отпуская слугу. Больше она не слышала ни единого слова из того, что раздавалось за столом. Тосты и здравицы ванаксу Илу лились рекой, переходя своим раболепием все возможные приличия. Впрочем, Ил упивался ими, как и его жена-египтянка, сидящая рядом с дочерями. Родить здорового наследника она, плод связи брата и сестры, так и не смогла. Двое ее сыновей умерли еще в колыбели. Обеих дочерей Ил назвал на египетский манер, Нефертари и Нефертити, хотя на египтянок царевны были похожи только своей худобой. Они обе замужем, и у обеих растут сыновья.

— Неужели он все-таки решится? — напряженно думала Клеопатра. — Неужели он послушает эту змею?

Закон о престолонаследии! Проклятый закон, написанный так витиевато, что оставил возможность для толкования. Она трактует его на свой лад, а братец Ил на свой. Там написано, что при отсутствии сына у ванакса трон переходит к сыну его сестры. Но вот про внуков ванакса там написано так, что это дало возможность царице Хемет-Тауи во всеуслышание объявить наследником сына Нефертари. Вся знать немедленно разбилась на три лагеря: на противников этого решения, на сторонников и на тех, кто был готов с воодушевлением присоединиться к победителю. Естественно, в самый последний момент.

— Сестра! Сестра! Клеопатра!

Великая жрица вздрогнула, возвращаясь к реальности. Ил смотрит на нее с укоризной. Видимо, окликает не в первый раз, а она не слышит. Клеопатра подняла на него глаза, пытаясь прочесть что-то в его взгляде, но, как обычно, у нее ничего не выходит. Ванакс своим спокойствием напоминает статую. Даже если у него душе настоящая буря, он никогда этого не покажет. Он такой с малых лет, когда закадычный дружок Мегапенф пресмыкался перед ним. Вот он, царь Спарты и Амикл, по правую руку сидит. Он муж сестры Береники. Ил давным-давно настоял на этом браке, и отец счел это полезным в каких-то своих раскладах.

— Да, государь? — Клеопатра вопросительно посмотрела на брата.

— Мы считаем, что твоему сыну Александру пора вернуться домой, сестра, — произнес Ил. — Он поседел в беспрерывных походах. Он уже покорил Арцаву и Мисию, смирил Ливию. Пусть приедет в Энгоми, расскажет нам о своих подвигах.

— Но он же воюет, — в лицо Клеопатры бросилась кровь, а в висках застучали молоточки.

— Война почти закончена, — отмахнулся Ил. — Мы считаем, что наш внук Анхис прекрасно справится с ней. Александр скоро завоюет все вокруг, пусть и другим немного оставит.

— Конечно, государь, — Клеопатра склонила голову, украшенную пышной прической. — Я незамедлительно пошлю ему весть.

— Не утруждайся, сестра, — благодушно произнес ванакс. — Я уже распорядился.

— Конечно, — ответила Клеопатра, — благодарю за заботу о моем сыне, государь. Он славно повоевал, пора бы ему и на покой. Его мучают старые раны.

— Я рад, что ты меня понимаешь, — важно ответил брат, а глаза сидевшей рядом Хемет-Тауи торжествующе сверкнули.

Клеопатра и сама не помнила, как добралась до своих покоев. Она рухнула на кровать и зарыдала в подушку, колотя по матрасу что было сил. Ее сердце разрывалось от горя и бессилия. Вернейших ее слуг перебили, как скот, а сына ждет или почетная ссылка, или кубок с ядом. Второе ближе к правде. Александр очень похож на деда Энея, и он слишком популярен в войске и в народе. Он словно могучий дуб закрывает собой чахлую поросль тощей царицы-египтянки. Хемет-Тауи ни за что не оставит его в живых. Поняв это, Клеопатра снова зарыдала, ногтями раздирая кожу до крови. Впрочем, уже ближе к полуночи она позвонила в колокольчик, и когда слуга вырос у ее постели, сказала.

— С рассветом поплывешь в Карфаген. Там возьмешь лошадей и поскачешь к царевичу Александру. Передашь ему, чтобы возвращался домой.

— Один, госпожа? — вопросительно уставился на нее слуга.

— С друзьями, — недобро усмехнулась Клеопатра. — Передашь ему, что теперь на улицах Энгоми очень неспокойно. Одному ходить по ним стало опасно.

— Я все понял, госпожа, — поклонился слуга. — Я отплываю с рассветом.

Клеопатра подошла к стене, с которой на нее строго взирала Великая Мать с младенцем Сераписом на руках, опустилась на колени и прошептала.

— Владычица, я грешна. Я умышляю злое против собственного брата. Но памятью почитаемого мной отца клянусь, не я это начала. Ты сама учишь нас, что за злое всегда воздается злом. Прости мой грех, великая. Я всего лишь защищаю свое дитя. Раз бродячей собаке позволено такое, то почему не позволено мне? А ведь я не собака, а плоть от плоти многих царей! Я всего лишь восстанавливаю справедливость, как велит нам Маат. А раз так, то мой грех простителен. Я тебе, Владычица, жертвы богатые принесу.

1 Вид с набережной современного Вьена. Данное место примерно соответствует римской дороге Via Agrippa. Прямо — узкий проход на север в сторону Лиона и один из холмов, окружающих город. Античный город располагался справа.

Вид с холмов на котловину, в которой располагался античный город. Фактически Вьен окружен холмами со всех сторон.

Глава 16

Полуголодный легион, давно не получавший припасов, все равно остается легионом. Нет зерна, они наловили рыбы. Нет вьючного скота, они тащат груз сами. И никто не ропщет и не бунтует. Этим и отличается армия от войска. Я это понимаю, а брат Даго — нет. И Нерт не понимает, и аллоброг Атис. Только друг Акко проявляет проблески разума, едва ли не единственный из всех знатных всадников эдуев, большинство из которых живет в прошлом веке, когда поход за чужими коровами еще считался войной.

Я любуюсь на идеально круглый бастион, от которого потянулся в сторону вала длинный земляной язык. Он подходит почти к самой стене, а большая часть рва уже засыпана. Где-то полностью, где-то наполовину. Аллоброги так и не смогли перебить собственных жен и детей. Они приготовились сражаться до конца. Нас они послали куда подальше, а потому эдуи в этом празднике жизни не участвуют. Я туда тоже своих людей не поведу, потому как дело гиблое.

— А эта длинная насыпь зачем? — не выдержал Даго.

— У них пороха мало, — пояснил я. — Арбалетчиков поставят и прикроют штурм.

— Ага, — ухватил мысль Даго. — Толково воюют. А вроде глянешь на них, и плакать хочется. Мелкие все, седые, зубов половины нет. А ты гляди, что творят…

— Это Маат, — объяснил я. — Истина, порядок и справедливость. Они верят в то, что делают. И они соблюдают порядок, а за его нарушение казнят. Это у нас всадник может не пойти на войну, потому что не хочет. Тут ему за это перед строем башку отрубят, а семью погонят с земли.

— Да я слышал это все, — признался Даго. — Но не представляю, чтобы и у нас так было.

— Если у нас так не будет, — повернулся я к нему, — то и нас самих скоро не будет. Аллоброгов уже нет. В горных долинах еще будут жить, а лучшие земли потеряют. Арверны власть ванакса признали. Поторговались как следует и признали. Теперь им тоже головы отрубят, если что не так, и они на это согласились. Зато пошлин за свою шерсть платить не будут, и гражданство получат. Сказка, а не жизнь.

— Точно не пойдем туда? — спросил вдруг Даго.

— Точно, — кивнул я. — Только людей погубим. Мы им протягивали руку, они в нее плюнули. Нельзя, брат, догнать кого-то и причинить ему добро. Они сами выбрали свою судьбу.

— Хозяин! — ко мне подбежал слуга. — Гонец из Герговии. Говорит, беда там.

— Тащи его сюда, — сказал я, приготовившись услышать неприятные известия. И я не ошибся…

За неделю до этих событий. Герговия, земля арвернов. В настоящее время -развалины недалеко от г. Клермон-Ферран. Овернь.

Огромный дом собраний в Герговии набит знатными всадниками и их свитой. Шум и гам стоят страшные. Все орут, стараясь перекричать друг друга, и никто никому не уступит. Молодой Вотрикс, занявший место отца, уже выступил, и теперь знать Арвернии разделилась на две половины. Одна даже слышать не хотела ни про какого ванакса, а другие орали, что надо брать сейчас, пока еще дают. Потому что потом давать никто ничего не будет, будут только отбирать. По странному стечению обстоятельств, земли тех, кто хотел пойти под руку ванакса, находились на самом юге, и они все до одного молодость провели в гимнасии, крепко усвоив чужеземные привычки. Вся жизнь их родов была столетиями завязана на торговлю с Арелате и Массилией. Они гнали туда коней и баранов, везли кожи и шерсть, получая обратно тонкие ткани, хорошие вина, стекло и всякие роскошные безделушки.

Те роды, что жили севернее, тоже торговали с купцами из Талассии, но особенной тяги к ней не имели. Их интересы были обращены в сторону ближайших соседей: аквитанов, битуригов, лемовиков и эдуев. Линия разлома шла примерно посередине, там, где располагались владения Синорикса, который терпеливо слушал горлопанов и ждал, когда они все-таки устанут.

— Не пойдем под ванакса! — орали одни. — Ишь, чего удумали! Наша воля! Не отдадим ее никому! Будем жить, как наши деды жили. Чай, не глупее нас были предки. И землю свою сохранили, и честь!

— Да что ты сохранишь! — орали в ответ другие. — Тебе же сказали! Царевич Гектор три легиона приведет. Тут один всего воюет, а от аллоброгов и половины не осталось. Не согласишься сейчас, пойдешь в амбакты к лемовикам или к белгам. Кто ты без своей земли?

— А ты, Синорикс, чего молчишь? — спросили вдруг его, когда запал у враждующих сторон закончился. — Ты рикс, скажи свое слово.

— Я бы взял ожерелье эвпатрида, пока еще дают, — Синорикс задумчиво покрутил в руках пустой кубок, на дне которого перекатывались рубиновые капельки вина. — Потому что потом не дадут. Щедрое предложение, отважные мужи. Нам наши земли оставляют, а на шею золотое ожерелье вешают.

— Потому что сейчас они слабы! — заорали всадники-северяне. — Мальчишка Бренн Дукарии им кровь пустил. Он их бьет, пока мы как трусы в своих усадьбах сидим!

— Если бы они сильны были, — недобро усмехнулся Синорикс, — они бы с нами договариваться вообще не стали. Пришли бы и выгнали пинками из своих домов. А Бренн, хоть и зять мне, таких врагов нажил, что теперь будет на дне морском от них хорониться. Я с ним местами не поменяюсь.

Вотрикс вышел на середину и поднял руку, попросив слова. Понемногу шум затих, и взоры всадником устремились на него.

— Я предлагаю так, достойнейшие, — сказал он. — Мы люди вольные.Мы сами господа в своей земле. Пусть те, кто хочет, идет под ванакса. А кто не хочет, пусть живет, как раньше.Их никто не неволит. Предлагаю разговор на завтра перенести, а сейчас выпить как следует. У меня в обозе вино есть. Угощаю.

— Да-а! — единодушно выдохнуло высокое собрание, изрядно утомленное спорами. — Тащите вино! Горло пересохло.

Синорикс проснулся от странного шума. Предрассветный город стонал, как раненый зверь. Отовсюду неслись крики, слышались выстрелы и звон оружия. Выстрелов было много. Так много, что у Синорикса волосы поднялись дыбом от жуткого предчувствия. Не было у них столько ружей. Неужели эдуи ворвались в город? Он лапнул темноту вокруг себя, нащупал пояс, надел его и вытащил меч.

Утренняя прохлада была смешана с ужасом и кровью. За воротами усадьбы шел бой, и Синорикс явственно слышал конский топот и стоны умирающих. Два десятка амбактов, что жили в его городской усадьбе, уже выстроились в ряд, ощетинившись копьями. Семеро из восьми сыновей тоже были тут.

— Синорикс! Синорикс! Открывай! — замолотили в ворота. — Это я, Вотрикс! Враги в городе!

— Впустите его, — рикс дернул подбородком в сторону ворот, и слуги сбросили наземь тяжелый брус.

Как выяснилось, сделали они это зря. За воротами уже ждали конные фессалийцы, которые перестреляли и челядь, и сыновей Синорикса. И только он сам остался в живых и стоял у стены, ошалело озираясь по сторонам. В руке он сжимал меч, да только толку от этого меча не было никого. Вотрикс целился в него из брахибола. Точно такого же, как у легионеров, скалящихся вокруг него.

— Ты чего это удумал, парень! — хриплым голосом спросил Синорикс. Горло его внезапно пересохло. — Я же с вами. Я тоже согласен под ванакса идти. Или ты забыл?

— Земля, — с сожалением произнес Вотрикс. — Сиятельный Клеон потребовал половину земли Арвернии. Слишком многие решили пойти в подданство Автократории. Поэтому кое-кому придется умереть. Вот тебе точно придется, Синорикс.

— Это из-за того, что Бренн — мой зять? — усмехнулся тот.

— Не только, — Вотрикс поднял брахибол. — У тебя земель слишком много. Если оставить тебя в живых, пришлось бы убить нужных людей. Прощай!

Резкий хлопок рванул утренний воздух сухим треском. Синорикс схватился за грудь, на которой расплывалось алое пятно, неверяще посмотрел на испачканную в крови ладонь и грузно свалился лицом в пыль.

— Все, что в доме, ваше! — Вотрикс повел рукой, и фессалийцы с веселым гомоном посыпались с коней.

— Не жечь тут ничего! — заорал воин с нашивками десятника. — Это теперь его величества город. Кто факел бросит, жалования лишу!

— Убить тут всех, — процедил Вотрикс и его собственные слуги, толпившиеся за спиной, потянули из ножен кинжалы.

— А ты как уцелел? — с интересом спросил я рослого парня со странно знакомым лицом. Точно! Я его видел в порту, куда тесть пришел меня убивать.

— В сено зарылся, — стыдливо отвел тот глаза. — Я напился с вечера, а когда проснулся, по двору уже солдаты ходили. Я от криков служанок наших проснулся. Они их…

— Понял, не продолжай, — нахмурился я. — Ты моей жены брат, получается, родня мне. Под мою руку пойдешь?

— Пойду, — уверенно кивнул тот. — Некуда мне больше идти. Наших положили всех. А кого не положили, по одному передавят. Вотрикс и всадники с юга уже поскакали по дальним усадьбам, пока там не знают ничего. Вырежут наследников под корень.

— Фессалийцы с ними? — быстро спросил я.

— Назад поскакали, — покачал тот головой. — Я в кустах прятался, видел. Я Корис… хозяин.

Последнее слово парень добавил с некоторой грустью, понимая, что отныне от лишь слуга могущественного рода, а не сын богатого всадника.

— Бойд! — крикнул я. — Прими парня к себе! Он теперь мне служит.

Я стоял на холме у Виенны, до боли в глазах всматриваясь вдаль. Узкая горловина дороги перегорожена валом, на котором засела пара тысяч аллоброгов. На бастион выкатывают пушку, и около нее сноровисто раскладывают деревянные ящики, в которых лежат холщовые колбаски с чугунными пулями. Талассийцы стараются не разбрасывать дорогостоящий свинец, чугун куда дешевле. Много стрелять не станут, будут беречь порох. Пальнут пару раз для острастки, потом поставят арбалетчиков и не дадут аллоброгам поднять головы. Вал возьмут на одном участке, закрепятся, развалят кирками, а потом пустят конницу в тыл защитникам. Гусары с саблями и пистолетами от аллоброгов с копьями и мечами в порошок сотрут. Я никогда не брал таких укреплений, но на месте Клеона сделал бы именно так. План прост, как топор.

Но оказалось, дело пойдет немного иначе. Сотни женщин и детей двинулись к валу. В руках они несли кирки, лопаты и корзины для земли. А гнали их туда арбалетчики, позади которых маячила совсем уже малышня.

— Вот сука-а! — выдохнул я. — Солдат бережешь, гад? Ну что же, еще одну зарубочку сделаем в памяти.

Аллоброги поднялись на валу, загомонили, тыча пальцами в баб и детей, но выстрел пушки смел человек пять наземь, заставив остальных лечь. Ревущие в голос бабы вошли в зону обстрела и двинулись к валу. Они начали рыть землю, засыпая ров. Аллоброги поглядывали растерянно, кричали что-то, и даже веревку с той стороны бросили. Перелезайте, мол. Но бабы мотали головами, показывая за спину, где их ждали дети. Ров на небольшом участке понемногу исчезал, аллоброги растерянно мотали головами, не зная, что делать, а я просто сжимал кулаки в бессилии. И эти люди обвиняли меня в нечестной войне. Ну берите, хавайте по-настоящему нечестную войну полной ложкой.

А по земляной насыпи уже выдвигалась вперед толпа арбалетчиков. Они подойдут к валу почти вплотную, как я и предполагал. Им, одетым в кирасы и железные шлемы, плевать на редкие стрелы и дротики. Они методично и даже немного лениво перебьют всех, кто посмеет высунуть башку. Как этот вот…

Здоровенный воин, воевавший голым по пояс, показался было, чтобы бросить копье, но тут же упал, поймав две стрелы сразу. Из них одна пронзила его грудь, а вторая — голову насквозь, выйдя из затылка. Было убито еще несколько человек, а потом к месту будущего прорыва пошли колонны легионеров с лестницами. На участке шириной в сотню шагов рва больше нет, а бабы вонзили кирки в утрамбованную землю вала. Я вижу, как какой-то аллоброг привстал, чтобы бросить в ближнюю бабу камень, но не успел даже руку поднять, как получил по морде от своего же товарища. Тот что-то орал, неслышное мне, и тыкал рукой вниз.

Первые солдаты подошли к валу и, к моему глубочайшему изумлению, метнули чугунные гранаты, которые и взорвались за ним, не столько убив кого-то, сколько ранив и испугав. Средневековые ручные гранаты — штука не слишком эффективная. Убойная сила слабая, осколков мало совсем. Так, оружие психологического воздействия. Но если уж не повезло, и ты оказался рядом, тогда беда.

— Гвозди бы делать из этих людей, не было б крепче этих гвоздей, — шептал я, глядя, как легионеры бросили на земляную стену лестницы и полезли наверх, напоминая толпу железных муравьев.

Аллоброги сражались отчаянно, но подкрепление на этот участок подойти не могло. То картечь сметала его со стены, как ненужный мусор, то арбалетные залпы. Первые солдаты уже закрепились на валу, ловко орудуя короткими мечами, а потом им передали пики, которыми они начали сбрасывать вниз здоровяков аллоброгов, расправляясь с ними с какой-то пугающей легкостью. Вставшие в ряд трое бойцов не оставляли врагу ни одного шанса. Они работали как единый смертоносный механизм, противопоставляя силе и отваге великолепную выучку и опыт. Пики и болты арбалетов очищали вал со скоростью пылесоса.

Совсем скоро бой развалился на два. Солдаты разошлись на тридцать шагов, держа каждый свой край, а между ними уже вовсю махали кирками их товарищи, отодвинув в сторону баб и подростков, ставших внезапно ненужными. На вал лезло все новое и новое подкрепление, расширяя зону прорыва, а позади уже строилась конница. Вся, что осталась в легионе, сабель семьсот. Неодолимая сила, если ей удастся прорваться внутрь.

— Да как они это делают! — Даго незаметно встал сзади, глядя на бой со священным ужасом. Опытный вояка видел сейчас себя в аллоброгах. Это он ревел, отсекая длинным мечом наконечник пики. Это он тянулся до горла врага, но получал удар от его товарища. Это он летел на землю, изрешеченный картечью. Это он ловил грудью арбалетный болт.

Я не стал отвечать. Зачем? Он ведь и сам прекрасно знал ответ. Чтобы стать таким, надо засунуть в жопу свою гордость, остричь волосы, подобно рабу, и на двадцать лет превратиться в бессловесное, покорное начальству существо. То есть стать полнейшей противоположностью знатному кельту. Нужно стать не воином, а солдатом. Такая вот крошечная разница, которая сразу все меняет.

— Ничего, — пробормотал Даго. — В городе отсидятся. Виенна — сильная крепость…

— До заката в город войдут, — повернулся я к нему. — Спорим на твоего коня?

— Спятил? — Дагорикс даже немного обиделся. — Может, на собственных жен еще поспорим? — он поморщился, опять посмотрел на бой, а потом нерешительно спросил. — Думаешь, до заката?

— До заката, — уверенно ответил я. — Пятью выстрелами разнесут этот деревянный курятник, а потом войдут туда и всех перережут.

— Значит, и Бибракту так могут взять? И Кабилллонум наш? — нахмурился Даго. — Надо каменные стены строить. А как? Мастеров-то нет таких.

— Будем искать, — загадочно ответил я, жмурясь в предвкушении. Совершенно необязательно строить крепости исключительно из камня. Дерево и земля тоже подойдут. И высоченные стены с башнями тоже не нужны. Себастьен Вобан соврать не даст.

— Смотри! — толкнул меня локтем Даго.

И впрямь, посмотреть было на что. Участок вала словно откусила какая-то жадная пасть, и в открывшуюся брешь тоненьким ручейком потекла конница. Аллоброги, поняв, что все уже закончилось, бросались в воду или в лес на холмах. Самые глупые побежали в сторону крепости, но обогнать лошадь получалось не у всех. Фессалийцы рубили убегающих, стреляли тех, кто пытался отбиться копьем, топтали раненых копытами коней.

Лишь немногие добежали до ворот Виенны и скрылись за ними. А к стенам города уже подходило войско Талассии. Подходило медленно и неотвратимо, охватывая укрепления живым кольцом. Дома в посаде сожжены, но сама крепость велика. Она укрыла тысяч пять народу. Из них воинов не наберется и тысячи. Так себе расклад, а тут еще и пушки. Да-да! Вот и они. Их волокут к воротам, чтобы ударить прямой наводкой. Да я просто пророк. Тьфу!

— Хозяин! — Бойд возник рядом. — Какие-то ящики из Кабиллонума привезли. Тяжелые, страсть. А чего это такое, а?

— Это новый фокус, Бойд, — вздохнул я. — Пусть эти ребята возьмут Виенну, устроятся там поудобней, отдохнут, расслабятся. Вот тогда я его и покажу. Фокус будет веселый, просто обхохочетесь.

Глава 17

Легион в покоренном городе особенно не зверствовал. Видимо, аллоброги сломались. После того как ворота разнесли в щепки вместе с деревянным частоколом стен, сопротивление стало бессмысленным. Кое-кого из упрямцев быстренько убили, а остальные сдались. Я стою на вершине одного из холмов, царящего над долиной Виенны, и вижу, как уцелевшие вожди вышли к надутому спесью Клеону и целуют ему руку. И Атис тоже там. Я прекрасно вижу его. Клеон сегодня победитель. Он покорил два сильных племени, причем одно без боя. В город вошли солдаты, а потом оттуда выставили баб и детей. Просто выгнали и все, даже скудные пожитки отбирать не стали. Надо полагать, они договорились.

— А как это они договорились так быстро? — задумался я, а потом сообразил. — Гектор! Вон оно чего! Наш общий друг Гектор скоро придет спасать своего незадачливого двоюродного братца Клеона, которого я должен буду потрепать как следует, и попутно героически убить о Ветеранский легион свое собственное племя. Я же кельт, я презираю трусость. От меня сложно ждать чего-то неожиданного. Я понятен и предсказуем в своих действиях, как снегоуборочная техника.

— Плохо, — Даго тоже смотрит на ревущих от восторга солдат, на униженную кельтскую знать. В его голосе боль. — Неужели и нас это ждет, брат? Ни ружья, ни пушки не помогут?

— Если возьмутся всерьез, то не помогут, — ответил я. — Ты же слышал, что мой шурин сказал. Сторговались с арвернами на половине земли. Наши тоже согласятся. Ты не станешь договариваться, а Волки или Дубы станут. Они нашими с тобой головами ожерелья эвпатридов себе купят.

— Страшные вещи говоришь, Бренн, — поморщился Даго. — Ты вроде сопляк совсем, а иногда прямо вылитый отец. Может, и мне какую книжку почитать? Дураком рядом с вами себя чувствую. Сначала злюсь на тебя, прибить хочу, а потом смотрю, ведь все по-твоему выходит. Люди и впрямь дерьмо. Кто был храбр, тот уже голову сложил, а остальные руки этому талассийцу лижут, как собаки дворовые. А если бы велел, то и в задницу поцеловали бы. Куда гордость делась? Тьфу! Напиться хочется и не трезветь никогда.

— Осталось всего несколько ходов, брат, — повернулся я к нему. — Я попытаюсь купить нам время.

— Ты тоже пойдешь договариваться? — с изумлением посмотрел на меня Даго.

— Конечно, — кивнул я. — Но руки этой сволочи целовать не буду, я буду их выкручивать. Шли гонца, пусть наши войско сюда ведут. Хватит им в Бибракте околачиваться.

— Не надо никуда никого слать, — поморщился Даго. — Для этого голуби есть.

Все-таки Виенна — место стратегическое. Поэтому и легион обосновался именно здесь, не мудрствуя лукаво. Укрепления неплохие, вода рядом, и это вовсе не Родан, а его приток Сегела1, чистейшая горная речушка, полная великолепной форели. Солдаты явно расслабились, чувствуя себя здесь хозяевами. Они перекрыли все выходы из долины постами, заняли господствующие высоты, прочесали холмы и успокоились. Мы не делаем ни единого выстрела, и это убаюкивает их сонным одеялом ложного спокойствия. Клеон дал своим людям немного отдохнуть.

На самом деле я просто ждал. Конница эдуев подошла и расположилась невдалеке, в часе пути. Все главы родов уже слазили на холм, полюбовались захваченным городом аллоброгов и ушли, нелицеприятно поминая богов. За этими высотами начинаются земли сегусиавов, наших клиентов, и мы обязаны их защищать. А еще земли там ровные, сплошь покрытые деревнями. Западный берег Соны — наш, эдуйский, а восточный принадлежит секванам. Если легион просто пойдет на север вдоль берега реки, он уткнется прямо в мой родной Кабиллонум. До него километров сто пятьдесят. Примерно, как до аллоброгской Женевы, Генавы то есть. К бабке не ходи, легион пойдет на север, а вовсе не в дикие горы. И самое поганое во всем этом, что аллоброги дадут им жратву, а нам не позволят безобразничать в своих горах. Им это больше не нужно. Их война окончена. А если из Арелате притащат сюда тяжелую конницу и порох, все решится в одном сражении. Даже войско Гектора не понадобится.

— Прекрасные стартовые позиции, — успокоил я себя. — Просто замечательные. Что там сказал Фидель своему брату? «У меня три человека, и у тебя пятеро. Значит, мы победим».

Ну, что же, пора готовить фокус. Клиент созрел. Я вскрыл ящик, где лежала небольшая мортирка, совсем крошечная, едва ли в две ладони длиной. Ящик, сколоченный из толстенного бруса, заодно служил лафетом. Вида эта пушчонка настолько несерьезного, что амбакты презрительно скривились было, но заметив мой свирепый взгляд, быстро сделали приличные лица, сменив презрение на почтительный интерес.

— Второй ящик тащи! — скомандовал я и продемонстрировал публике уложенные в ячейки гранаты, отлитые в виде очищенного апельсина. Сделать полноценную сетчатую рубашку мастер не смог, а вот такую — вполне. Тут гранаты знают, но до рубашки не додумались. Еще одна причина не выпускать мастера назад. Может, еще какое-то время это побудет моим ноу хау. Хотя вряд ли. Народ тут учится на редкость быстро, а перекованный новыми религиозными постулатами и вовсе рванет вперед так, что не догонишь. Правда, не сразу. На это десятилетия уйдут. Головы в одно мгновение не перепрошить.

— Ты и ты, — ткнул я пальцем. — Тащите пушку. Ты и ты — ядра к ней.

Я люблю предрассветную тишину. И всегда ее любил, уже и не помню почему. Светлеет небосвод, выпуская из-за горизонта первые ленивые лучи. Красятся в розовое облака, застывшие на безветренном небе. С разогретой за день реки ползет легкое марево тумана, который растает, как только солнышко покажется над горами Арвернии. В это время сон крепкий, и даже самый дисциплинированный часовой начинает клевать носом, пока одна рука не зажмет ему рот, а вторая не пощекочет сердце кончиком финки. «Собачья вахта», мечта диверсанта. Я, кажется, понял, почему любил это время. Только вспомнить ничего не могу.

Сегодня никого резать не нужно, а потому мы пришли на место пораньше, когда ночь еще властвует безраздельно. Тут темно, хоть глаз коли, поэтому добирались до заранее выбранного места по памяти. Темень — это хорошо. Темень даст нам фору по времени. Враг не увидит дым, и мы сможем с одного места отстрелять половину боезапаса. А потом посмотрим. Или сменим точку и еще раз пальнем, или побежим сломя голову, отбиваясь от преследователей. Мы стоим между двумя постами, но все холмы солдатам не перекрыть никак. Это попросту невозможно.

Я заложил заряд в холщовом мешочке, с задумчивым видом взял в руку чугунный апельсин и запальную трубку с нарезанными делениями. Видимо, это секунды. По этим линиям я должен буду определить замедление взрыва гранаты. Только вот у меня проблема. Я понятия не имею, куда именно она упадет, и сколько секунд будет лететь. Я их этой штуковины ни разу не стрелял. Это ведь не миномет.

— О, миномет! — восхитился я, едва не поймав какое-то смутное воспоминание, но оно игриво вильнуло хвостиком и скрылось в омутах потерянной памяти. Это свинство с его стороны, так меня дразнить.

В принципе, мне все равно, куда палить. Немалая котловина, превращенная в лагерь легиона, сама по себе огромная цель. Тут, куда ни пальни, в кого-нибудь да попадешь. В самом городе квартирует начальство, сложены припасы, устроен лазарет и мастерские, а вокруг стен поставили палатки солдаты, пасутся стреноженные лошади, больше тысячи голов, мулы и жалкие остатки поголовья быков. Небо из черного стало темно-серым, а значит, нужно спешить.

— Лошади! — восхитился я собственной догадливости. — Ну, конечно! Это будет весело.

Я набил трубку пороховой мякотью, не дыша, положил гранату в ствол, запалом вверх, машинально перекрестился и навел мортиру… Ну, куда-то туда… Будем пристреливаться, подбирая угол возвышения и длину запала опытным путем.

— Огонь! — скомандовал я не скрываясь. А зачем? И так сейчас все проснутся.

Мортира гулко бахнула, деревянный лафет застонал, а граната полетела вдаль и взорвалась где-то в стороне, пугнув тягловый скот.

— Перелет, — философски произнес я, хотя никакого перелета не было. Граната улетела куда-то вбок. Не знаю почему. Звезды так встали.

Кстати, о звездах. Небо стремительно светлело, и я уже начинал различать отдельных лошадей в табунах. Амбакты сноровисто прочистили ствол и уставились на меня. Несколько выстрелов сделать можно, потом надо будет уходить. И ствол станет слишком горяч, и нас здесь обнаружат.

— Я ухожу, ухожу красиво, — мурлыкал я, любуясь тем, как лагерь превращается во взбесившийся муравейник. Я обрезал запальную трубку пополам, немного подвигал лафет, а потом скомандовал.

— Заряжай!

Второй выстрел по всем законам жанра стал недолетом, но попал более удачно. Граната взорвалась высоко над землей, обдав градом осколков мирно пасущихся мулов. Видимо, несколько из них оказались ранены, и над лагерем пронесся жуткий, исполненный ужаса рев. Десятки перепуганных животных вторили своим товарищам, а потом рванули кто куда, сбивая палатки, топча солдат, врываясь в табуны, пасущиеся неподалеку. Это было феерично.

— Чуть левее, — бурчал я, слегка поворачивая лафет. — И чуть длиннее запальная трубка.

В этот раз рвануло примерно в метре от земли, и рвануло отменно. Попало между палатками, которые просто снесло взрывом. Троих солдат убило на месте, еще с десяток лежал на земле и стонал. У кого рука в крови, у кого нога, а кто-то держится за голову, явно контуженный. Веселья добавляли раненые мулы, которые ревели, как Титаник перед последним рейсом, и перепуганные лошади, которые хоть и были стреножены, но мирно стоять на своем месте не желали. Они ржали, вставали на дыбы и били копытами.

— Видят нас, хозяин, — сказал Бойд из-за плеча. — Вон, пальцами тычут.

— Последний, и уходим, — сказал я. — Оставшиеся гранаты уже можете уносить.

— По городу пальнем? — с надеждой спросил амбакт.

— А то! — подмигнул я ему, и тот просиял. Он понял, что начальство в городе, а классовую ненависть никуда не денешь.

Подчиняясь одной лишь интуиции, я оставил запальную трубку длинной, как смог навел мортиру в сторону города, и поджег запал. Расчет был прост. Город — мишень огромная. Промазать по нему не получится никак, он ведь прямо у подножия холма. А крыши там соломенные…

— Огонь! Огонь, хозяин! — заорал Бойд, растянувший простецкую физиономию в счастливую улыбку. — Горит крыша! Крыша горит!

— Уходим! — скомандовал я, и четверо амбактов закрыли неподъемный ящик-лафет, взялись за рукояти носилок и устремились по едва заметной тропе. Для спешки у них был повод. За нами уже собиралась погоня.

— Успеваем, — прикинул я. — След заметный. Если боги дадут, они еще и в засаду попадут. Братец Даго давно не стрелял по живым мишеням. Отлично повеселились, парни. Завтра снова придем.

Он не трус. Я позвал его на переговоры, и он пришел. Мы встречаемся в «серой зоне». От его поста метров сто, а вокруг никого. Слева — поросший лесом холм, справа — река. Мы без оружия, кинжалы не в счет. Впрочем, мы пришли сюда не убивать друг друга. Мы пришли договариваться. Ведь у нас обоих пат, который вот-вот перейдет в цугцванг. Опять-таки для нас обоих.

Клеон изменился за прошедший год. Вместо избалованного мальчишки я вижу молодого мужчину, научившегося принимать непростые решения. Лицо утратило былую мягкость. Оно обветрено, обожжено солнцем, а кожа туго обтянула скулы. В лагере легиона сейчас не так чтобы сытно. Зерна осталось мало, мяса нет совсем, одна рыба и спасает. Насколько я знаю своего бывшего товарища, он ест то же, что и все. И ест напоказ. Он не станет унижать себя, поедая тайком разносолы. Уж очень горд.

— Чего хотел? — лениво спросил Клеон, тщательно и умело пряча жадное нетерпение. Он мечтает заключить еще одну сделку и уйти отсюда, утерев нос Гектору.

— Хотел узнать, как тебе мои ночные приветы, — в тон ему ответил я. — Каждая ночь на моей земле будет для вас именно такой. Гранаты в лагерь, уничтоженные обозы, сожженные по пути деревни, отравленное вино, стрелки в кустах, волчьи ямы, шлюхи, гниющие от заморской болезни…

— Даже так? — вскинул он голову.

Кажется, я его смог пронять. Так здесь не воюют. Это будет первый случай применения бактериологического оружия.

— Это только малая часть, — пообещал я. — Мы уйдем в леса, откуда будем нападать на ваши виллы. Мы не дадим вывезти зерно, шерсть и вино. Мы не пустим сюда купцов. Мы истребим всех, кто посмеет занять хоть клок нашей земли. Просто будем резать их по ночам, а дома жечь. Мы будем зверски, напоказ казнить каждого, кто станет работать на вас. И мы будем платить серебром за голову любого талассийца, который почему-то решит, что это его земля.

— Признайся, Бренн, даймоны вселились в тебя? — спросил вдруг Клеон. — Я очень хорошо тебя знаю. Я ведь спал на соседней койке и колотил тебя в палестре. То, что я вижу перед собой, не может быть Бренном, сыном Дукариоса. Ты говоришь какие-то жуткие вещи, которые у меня в голове не укладываются. Ты вообще человек?

— Не совсем, — признался я, с удовольствием наблюдая, как он бледнеет под своим ровным загаром. — Но тебе лучше в это не лезть, Клеон.

— Чего ты хочешь? — спросил он меня. — Ты же понимаешь, что Автократория не отступит. Гектор скоро придет сюда. Он вас раздавит.

— Ему в спину ударит Фригия, — фыркнул я. — Они уже знают, что он увел легионы с востока.

— Не ударит, — покачал головой Клеон. — Ванасса Хлоя договорилась о браке Гектора с дочерью канагена Миты. Это у них так царь называется, если вдруг ты не понял. Правда, государь наш Архелай решил, что это несправедливо. Невесту у Гектора он отобрал и отдал своему сыну. Все надеется, что тот наследника заделает. После убийства Ила Полиоркета закон о престолонаследии подправили, уточнив некоторые двусмысленные формулировки. Теперь внуки ванакса стоят в очереди на трон впереди его племянников.

Давно я так не хохотал. Я ржал, разрывая грудь. Я смеялся до боли в боку, до хрипа, до слез. Я представил себе ванассу, которая провернула хитроумную комбинацию, а потом внезапно осталась с носом. Клеон стоял рядом и понимающе улыбался. Видимо, он уже успел по достоинству оценить тонкий юмор сложившейся ситуации.

— Вы оба в полной жопе, — констатировал я отсмеявшись. — Особенно ты. У Гектора еще есть варианты, а вот тебе даже победа не поможет. Даже если тебе Эдуйя сдастся, как сдались трусливые арверны.

— Ты меня позвал, — напомнил Клеон, — значит, тебе есть что сказать. Я рад, что тебе весело, но от этого твое положение лучше не станет. Твою землю заберут в ближайшее время. Гектор уже в Массилии, он встречает легионы с востока. Он ждет, чтобы двинуться сюда. Я уже победил, Бренн, и я останусь префектом. Этого не изменить, пока жив ванакс Архелай.

— А если он умрет? — спросил я, но тут же сам догадался. — Новый ванакс будет назначать своих людей, а тебя с мамой отправит в деревню, гусей пасти. Вероятность того, что новым ванаксом будет все-таки Гектор, весьма велика, и тогда твоя деревня будет очень маленькая и очень бедная. Фригийской царевне для этого достаточно родить девочку, или не родить никого. Это вполне возможно, ведь ее мужем будет харкающий кровью пьяница.

— Это так, — не стал кривляться Клеон. — Ванакс Гектор задвинет в тень непризнанных братьев. После смерти отца они и вовсе превратятся в пустое место. Они будут просто сыновьями своих матерей.

— Ты не думал стать ванаксом сам? — задал я до невозможности дурацкий вопрос, а когда увидел, как Клеон багровеет и рвет удила коня, чтобы уехать, спешно добавил. — В свете открывшихся обстоятельств это сделать даже легче, чем в прошлый раз.

— Почему? — почти спокойно спросил он.

— Но у тебя же есть победоносное войско, — усмехнулся я. — Его предали, бросили на погибель в диких местах. Вы думаете, что победили, но на самом деле, это не так. Вы окружены, Клеон. Все выходы из этой долины перекрыты эдуями и сегусиавами. Вас ждут стрелки с непонятными пулями, которые отрывают ноги. Вас ждут пушки с картечью. Вас ждут новые валы, рвы и волчьи ямы, в которых ваши лошади переломают себе ноги.

— Так ты специально отдал мне этот город? — Клеон закусил губы в досаде.

— Это лучшая ловушка из всех возможных, — развел я руками. — И вы сюда пришли, поливая кровью каждый стадий пути. Эта долина — просто чудо, Клеон. Из нее всего три выхода. Назад, на восток, в горы, и на север, по узкому ущелью длиной в двадцать стадий. Я не пущу вас туда, там стоит почти пятьдесят тысяч войска, собранного со всей Кельтики. Вы или погибнете, попытавшись прорваться, или подохнете с голоду, потому что ни одна баржа с зерном сюда не доплывет. И ни один обоз аллоброгов не дойдет тоже. Если твои дуболомы-трибуны зададутся вопросом, откуда у меня появились пушки, порох и ружья с государственных складов, легион взбунтуется и на руках отнесет тебя в Сиракузы.

— Ты должен встретиться с трибунами и сотниками, — произнес после раздумья Клеон. — Они зададут тебе вопросы, Бренн, и ты на них ответишь. Про ружья и пушки.

— Отвечу, — кивнул я.

— Пять лет, — Клеон повернул коня. — Моя цена — пять лет. Потом мне придется вернуться. Земли аллоброгов и арвернов мои, и это не обсуждается. Я сделал тебе очень щедрое предложение, Бренн. Если ванаксом станет кто-то другой, ему нужна будет быстрая победа с хорошей добычей. Кельтика для этого подходит лучше всего. Завтра в полдень будь очень убедителен. Это с твоих интересах.

Он повернулся и поехал в сторону своего поста. Он не боялся выстрела в спину. А еще он не сказал, куда денется Гектор. Он для этого слишком умен. А я не стал спрашивать, куда денутся оба Архелая, старший и младший. Я тоже вроде бы не дурак. Мамаша Эрано вырастила чудесного сына. Просто замечательного. Интересно, тут табакерки уже в ходу?

— Уф-ф, — я вытер проступивший на лбу пот. — Вот это я погнал жуть, канал Рен Тв отдыхает. Клеон, скорее всего, в эту муть не поверил, но он очень рассчитывает, что поверят остальные. Он очень, очень сильно хочет стать ванаксом. И он очень не хочет пасти гусей и вкушать микродозы мышьяка на завтрак, обед и ужин. Надо будет воинов расставить вокруг. Пусть скачут с многозначительным видом и изображают толпу…

1 Сегела — в наст. время — река Жер. Протекает по территории Вьена, огибая античный город с севера. Фактически Виенна была с двух сторон защищена водными преградами. Родан — древнее название Роны. Река Сона, на которой стоял родной город Бренна, называлась Арар.

Глава 18

Врал я, конечно, вдохновенно, но ложью мои слова были только отчасти. Людей у нас много меньше, чем пятьдесят тысяч. В семь раз примерно. А вот то, что удобный путь на север только один — истинная правда. Войско эдуев и сегусиавов перегородило ущелье поперек, выставив перед собой деревянные ежи. На самом виду стоят пушки, надраенные моими амбактами как котовы яй… До ослепительного блеска надраенные, в общем. Три сотни стрелков расположились в первом ряду не скрываясь. Они герои этой войны. Они разодеты как на праздник, а их волосы сегодня особенно белы и торчат вверх особенно угрожающе. Я горестно вздохнул и отвернулся.

— Вот придурки! Детский сад, штаны на лямках.

Я оседлал коня и выехал из рядов войска, туда, где выстроился в длинную колбасу легион. Поле боя очень узкое, им не развернуться вширь. И коннице не обойти нас с флангов. Справа река, слева — заросшие густым подлеском холмы. Если мы столкнемся, здесь будет жуткая мясорубка, в которой полягут девять из десяти. И тогда мы все сыграем ту роль, что отвела нам хитроумная ванасса Хлоя. Мы героически умрем, а потрепанный Ветеранский легион втянется в армию Гектора, как заблудившаяся капля в ботинок второго Терминатора. Свежее войско вырвется на равнину будущей Бургундии и пройдет по Кельтике смертоносным ураганом, покоряя одно племя за другим. А потом, если Гектор не полный дурак, то вернется в Сиракузы с победоносной армией и приголубит папу табакеркой в висок.

— Бедный Архелай, — бурчал я, приближаясь к выстроенной к бою панцирной пехоте. — Он, видимо, единственный человек на земле, родившийся под знаком табакерки. Она просматривается в его судьбе при любом раскладе. А нечего было по девкам шляться. Лучше бы в спальню жены почаще захаживал. Глядишь, и еще бы одним законным наследником обзавелся, а не сворой ублюдков от великосветских волчиц.

Я остановился, а мне навстречу вышло человек сто, весь комсостав легиона, от сотника и выше. Я разглядывал их, они разглядывали меня. Взрослые мужики, повоевавшие все как один, смотрели на меня с нескрываемым удивлением. Им уже объяснили, кто устроил всю ту массу разнообразных приключений у них на пути, а также рассказали о приключениях будущих. Вне всякого сомнения, известие о наличии у меня на службе отряда сифилитичек, готовых к военно-сексуальным подвигам, проняло всех до печенок. Подозреваю, что в их головах сломался какой-то шаблон. Я в их понимании сопляк, и даже не слишком похож на кельта, только цвет волос меня выдает. Я одет неброско, на мне нет браслетов, ожерелий и перстней, которыми любят увешиваться знатные всадники. И лишь усыпанный камнями кинжал, взятый в доме покойного Деметрия, кричит о моем богатстве. Ну и конь, конечно. Тонконогий скакун лучших кровей, дорогой до безумия. Конь и кинжал заставили воспринимать меня всерьез, хотя и произошло это не сразу. Они на мне взглядами дыру протерли.

— Что ты хотел рассказать нам, варвар? — выступил один из них, в яркой куртке и подшитых кожей штанах. Фессалиец.

— Кто таков? — я брезгливо выпятил нижнюю губу.

— Менипп я, трибун легкой конницы, — тот немного растерялся.

— Когда обращаешься к особе моего ранга, солдат, — важно сказал я, — употребляй слово благородный. Благородный Бренн. В моих жилах течет кровь самого царя Одиссея, божественной Феано и Энея Сераписа. Ванакс Птолемей VII был моим прапрадедом.

— А? — фессалиец неприлично раскрыл рот, да и остальные командиры оказались удивлены не на шутку. Тут хватает худородной знати, для которой происхождение — это то немногое, что у нее еще осталось. Я посчитал, что при таком разговоре позвенеть родословной будет нелишне. Вон, даже Клеон удивлен, и смотрит на меня оценивающе. Он и мысли не допускает, что я вру. А я и не вру.

— Вы, наверное, хотели спросить, откуда у нас взялось вот это? — я достал из чехла, прикрепленного к седлу, гладкоствольное ружье, переданное мне ванассой.

— Армейский хейропир, — зашелестело по рядам. — Вон клеймо казенной мастерской. Мы с такими же воюем. Да как же это, братья-воины?

— А еще вы хотели спросить, откуда у меня вот это? — я достал из седельной сумы слиток меди, и тоже с государственным клеймом в виде бычьей башки. — Хорошая медь, чистейшая, прямо с Кипра. Если посмотрите вперед, благородные, то увидите пушки, отлитые из этой самой меди. Кстати, литейщик и порох у нас совсем недавно появились, прямо перед вашим походом. Мы тут сами пушки лить не умеем. Совпадение? Не думаю!

— Так это что? — по рядам прокатилась гневная буря. — Измена? Правду легат говорит? Нас на смерть послали, чтобы землю не давать? На копья их! Сердце вырвать! За что умирали?

— А где из моей когорты парни? — вперед вышел крепкий мужик лет сорока с пегими вислыми усами. — Я трибун шестой. Одиннадцать человек в плен увели.

— Они теперь у меня служат, — махнул я рукой. — Я их поставил границу охранять от набегов лингонов. Я им землю даю, дом, корову и красивую бабу. Только Агис захотел, чтобы у бабы непременно тугая задница была. Вот, теперь всем племенем ищем именно такую. Щупаем с утра до вечера, устали уже. Ту, у которой самая тугая жопа окажется, отдам Агису.

Грохнул смех, который сначала дошел до солдатских рядов, а потом покатился дальше, до самого конца. У солдат юмор предельно незатейлив, это во все времена одинаково.

— Ваши парни просили передать, что они не дезертиры, — громко, на все поле заявил я. — Они свой срок честно выслужили. А поскольку им землю вовремя не выдали, имеют право на отставку. Один Неф попросил его отпустить. Так я и отпущу.

— Неф? — наморщил лоб трибун. — Это египтянин который?

Я поднял руку, и из рядов эдуев выпустили старика Неферсетемхеба, сияющего лучезарной улыбкой. Он шел к своим, помахивая рукой, а первые ряды пикинеров приветственно заревели.

— Допустим, мы тебе поверим, — раздался голос из толпы сотников. — А кто помешает нам твою пехоту снести, а потом конницей растоптать? У нас пушек больше.

— Вот это помешает, — я достал из сумки пресловутый «чеснок», остроконечную пирамидку, которая калечит лошадь, впиваясь в копыто. — У меня еще много всего, достойнейшие мужи. Вам не пройти дальше. Здесь только малая часть войска, все просто не поместились. Вы пойдете по нашим телам, но вы будете оставлять на этом пути свои тела. До конца ущелья дойдет едва ли тысяча из вас, а там, на просторе, вас уже ждет наша конница. Она похуже вашей, но ее очень много. Вы все ляжете здесь, а положенную вам землю разделят жирные эвпатриды, которые тяжелее вилки оружия в руках не держали. Решайте, парни. Если вам есть ради чего умирать, заряжайте свои пушки, а мы зарядим свои. Мы за свою землю бьемся. И если понадобится, мы за нее умрем.

Я протянул скрученную из толстой проволоки «чесночину» трибуну фессалийцев и сказал.

— Сколько лошадей у тебя останется после этого боя, отважный Менипп? Подумай.

— Так откуда у тебя это? — фессалиец требовательно ткнул в сторону оружия.

— Ванасса Хлоя и царевич Гектор дали мне это все, — ответил я. — Я должен был уничтожить вас, а потом уступить победу ему. Вашу землю тоже забрали бы они.

— Врешь! — выдохнули трибуны и сотники, на глазах наливающиеся свекольным багрянцем. — Да быть того не может, чтобы такие особы…

— Сераписом Изначальным клянусь! — поднял я руку. — И богами своего народа: Лугом, Цернуном, Беленусом и Таранисом. Пусть проклянет меня Великая Мать, которую я почитаю как свою прародительницу Феано Иберийскую. Пусть она не даст взойти брошенному зерну и умертвит наших детей во чреве собственных матерей. Когда будете поджигать пятки Гектору, спросите, где именно он и его мать мне все это обещали. Это случилось в Храме Священной крови, у саркофага ванакса Ила Полиоркета. Вы получите у него признание, и это докажет, что он виновен, а вас предали, послав на верную смерть.

Сказав это, я повернул коня и поскакал к своему войску. Там я надену доспех и встану в общий строй. Если дело все-таки дойдет до драки, и мы дадим залп картечи, а они дадут в ответ… даже думать об этом не хочется.

Я занял свое место в ряду знати, сжимая белыми пальцами ствол штуцера, стоявшего у ноги. Справа брат Даго с нашей родней и амбактами, поодаль Акко и его род. А вот и Нертомарос с отцом, напоминающие двух медведей. И еще два десятка семей всадников. Только вот конницы позади у нас нет. Мы здесь все до единого. Все, кто умеет обращаться с оружием в племени эдуев. Мы поставили позади себя полуголых крестьян с копьями, заполнив узкое ущелье почти до самого конца. Я-то понимаю, что это массовка, но очень надеюсь, что таласийцы купятся. Они должны поверить, что позади нас стоит многотысячная конница.

— Они уходят, — выдохнул кто-то неподалеку. — Глазам своим не верю! Они уходят! Бренн! Да что ты им такое сказал? Это какое-то колдовство?

Клеон прошел насквозь громкоголосую толпу солдат и залез на пустую бочку, которую выкатили специально для него. Он запрыгнул на нее ловким кошачьим движением и оглядел людское море, жадно пожирающее его глазами. Сотники уже все рассказали, да и воины из первых рядов слышали Бренна своими ушами. И теперь легион напоминал закипающий котел. Или осиное гнездо. Или гранату, до взрыва которой осталась секунда. Или все это вместе.

Суровые мужики, прошедшие огонь и воду, трясли кулаками и смотрели на него с надеждой. Тут все воевали много лет. Здесь нет зеленых сопляков, одни лишь ветераны, которые пришли за спокойной старостью. А получилось так, что их предали, нарушив тот хрупкий договор, что всегда заключает власть и подданные. Эти подданные, стоящие сейчас перед Клеоном, из этого договора вышли. Они уже никому ничего не должны.

— Воины! — крикнул Клеон, и шум начал затихать. Солдаты толкали друг друга, затыкая самых горластых. Тысячи глаз сверлили Клеона, отчего по его спине побежала струйка ледяного пота. Он поднял руку и снова сказал.

— Воины! Нас предали! Обрекли на смерть! Измена во дворце! Варвары получили оружие, какого у них никогда не было. Разве вы не спрашивали у себя, откуда у кельтов пушки? Откуда у них хейропиры? Да с армейских складов в Сиракузах у них хейропиры! Откуда и ваши собственные! Их вооружили против нас!

— Зачем? — выкрикнул кто-то особенно непонятливый.

— Почти десять тысяч наделов! — крикнул Клеон. — Двойный наделы десятников, тройные — полусотников, четверные у сотников. И имения, положенные трибунам. Сто плетров доброй земли должен получить ветеран. Не камни, не болото и не лес. Сто плетров хорошей пашни, виноградников и лугов. На наш легион миллион плетров! Миллион, доблестные мужи! Тысяча тысяч! Вот за это богатство нас всех и решили в этих горах похоронить!

— На копья их! — заорали ветераны. — На куски порежем! Веди нас, сиятельный!

— Кто пойдет со мной, — снова поднял руку Клеон, — пусть подумает! Это тоже измена! Нам идти до конца! Но если кто пойдет, надел на самой Сикании получит. Из коронных земель. И по тысяче драхм на каждого воина!

— А десятникам? — спросили вдруг.

— А сотникам?

— Как с землей, — ответил Клеон. — Десятникам вдвое от солдата, а сотнику вчетверо! Все сотники, у кого ожерелья эвпатрида еще нет, его получат!

— Да чего мы ждем! — заорали воины. — Пошли назад! Мы не изменники! Свое идем забирать! А изменников на ножи!

— Уф-ф!

Клеон спрыгнул с бочонка и повернулся к трибунам, которые жадно ловили каждое его слово, каждый взгляд. Они ждали его последних слов, самых важных. И они их услышали.

— Получите имения из конфискованных у предателей, — пообещал Клеон. — Втрое от положенного при отставке. И по таланту золота. Менипп! Бери своих и скачите, что есть мочи в Массилию. Возьми Гектора, пока не подошли легионы с востока. Тащи его к нам навстречу! Город держите, пока мы не придем. Легион пойдет сдвоенными переходами, налегке.

— А прикрытие, государь? — всадник впервые употребил то слово, от которого у каждого по спине пробежал холодок смерти. Дыбой, клещами палача и колом в заднице повеяло от него.

— Ни одна пуля в нас больше не вылетит, — Клеон вдруг криво усмехнулся. — Эдуи празднуют нечаянную победу. Уже, наверное, напились на радостях.

Как только за горизонтом растаял последний солдат Вечной Автократории, мы повернули домой, в Бибракту. Как ни тяни, а надо решать, как жить дальше. Брат Дагорикс все еще действующий вергобрет, и он распорядился провести общую пьянку, то есть заседание синклита народа эдуев. Это было одно из немногих распоряжений вергобрета, которое выполнялось незамедлительно, без споров и с блеском в глазах. Выпить тут все не дураки.

Только вот я внезапно почуял холодок отчуждения, который исходил от тех, кто еще совсем недавно стоял со мной в одном строю. Да, они хлопали меня по плечу, улыбались мне и жалели, что я женат. Но все это пустое. Они меня ненавидят и боятся, как бешеной собаки, от которой непонятно, чего ожидать. Даже брат Даго косится порой, хочет что-то сказать, но молчит. Тут нет полных идиотов. И даже у самых недалеких не осталось сомнений, кому они обязаны бескровной победой. А следом за этим закономерно возникает другой вопрос: если этот странный парень разобрался с войском Талассии, то что он может сделать с нами? Какие у него планы на жизнь? Не захочет ли он стать наследственным риксом, которые были у нашего народа в стародавние времена? Я слышу скрип заскорузлых мозгов и понимаю, что на эти вопросы придется ответить. Иначе не сносить мне головы. Что случилось с Суреной, разбившем Марка Красса? Что случилось с Михайлой Воротынским после победы при Молодях? Что случилось с Валленштейном, Аэцием и Германиком? Убили всех. Убили из ревности и из страха, что популярный полководец станет опасен.

Вот поэтому, когда мы все-таки добрались до Бибракты, а на стол набросали жареного мяса и лепешек, я поднял кубок и встал. Все взгляды немедленно обратились на меня. Даже Акко и Нертомарос смотрят недоверчиво, с каким-то неясным опасением.

— Достойнейшие мужи! — произнес я. — Давайте поднимем первый кубок за бессмертных богов, даровавших нам жизнь. Они не позволили проявить отвагу в бою, как полагается благородным, но они же и не дали нам участи аллоброгов, из воинов которых осталась едва ли половина. Боги подарили нам время. Лет пять, может, шесть. После этого враг вернется и попытается снова проверить нас на прочность. Я же пока сложу оружие и буду молить богов о милости вместе с мудрейшим Дукариосом.

— Так ты друидом решил стать, Бренн? — не выдержал отец Нертомароса, который смотрел на меня, как на привидение.

— Я уже ношу белое одеяние, благородный Кавариллос, — спокойно ответил я. — Разве ты не знал этого? Я лечу людей и приношу жертвы богам. Дар прорицания мне пока недоступен, но отец, я уверен, передаст мне его.

— Ага, — грузный, похожий на медведя мужик смотрит на меня с тупым недоумением, но морщины на лбу, свидетельствовавшие об интенсивной умственной деятельности, начали понемногу разглаживаться.

— О как, — удивленно протянул его сосед, глава клана Вепря. — А мы хотели Дагорикса из вергобретов попросить, а титул тебе отдать. В награду, стало быть.

— Не дело тебе, почтенный Эдвис, рушить старые обычаи, — укоризненно посмотрел я на него. — Брат Даго честно бился, и врагов сразил немало. Его срок только через полгода заканчивается. Не следует ему такое оскорбление наносить. Не ожидал от тебя. Может, ты еще предложишь пост рикса восстановить и по наследству его передавать? Так у меня дочь растет. Вот смех-то… Баба и рикс! Ха-ха-ха…

— Ха-ха-ха! — вторило мне собрание волчьим, лающим смехом. И услышал я в этом смехе немалое облегчение. Они ведь не хотели меня убивать, но в их глазах я читал несложную мысль: если перейду черту в своих амбициях, мне конец. Просто зарежут на одной из таких пьянок. В смысле, на заседании великого и славного синклита народа эдуев. Так в Кельтике было уже не раз. Убивали порой даже не за намерение захватить единоличную власть, а за саму такую возможность.

— И вот что мне с вами всеми делать? — шептал я, глядя, как эти отважные, свирепые и простые как дети мужики наливаются вином, громогласно хохочут и хвастаются. — Пропадете ведь ни за грош, дурни!

— Бренн! — пьяный в дым брат Даго полез обниматься. Он щекотал меня пышными усами и бормотал, стараясь, чтобы не слышали соседи по столу. — Дай поцелую тебя, брат. Молодец ты. Не дал нас рассорить. Клин в нашу семью вбить хотели, твари хитрозадые.

— Не дам, — обнял я его.

Елки-палки, а ведь я люблю этого мужика. Он родной мне. Даго умрет за меня не задумываясь. Только он точно такой же, как и все всадники вокруг нас. Он повернут на своей чести и независимости, как польский магнат, каковыми мы, по сути, и являемся. Склочные, неспособные договориться между собой феодалы, которых империя прибьет, как таракана тапком. Сразу же, как только в Сиракузах закончат делить власть.

— Пять лет, — шептал я. — Всего пять. При желании можно эти пять превратить в семь-восемь. А потом все, за нами придут. Только пограничной твердыни в виде аллоброгских ущелий и перевалов Арвернии у нас больше нет. Клеон сделал самую сложную работу: он создал плацдарм для дальнейшего наступления. Плодороднейшие земли от Кабиллонума до Бурдигалы будут почти беззащитны перед новой армией вторжения.

Я смотрел на безудержную пьянку, которая разворачивалась на моих глазах. Эти люди напоминали мне мотыльков. Беззаботных, почти лишенных мозга насекомых, которые не понимают, что пять или даже десять лет для настоящей империи — ничто. Автократория потому и называется Вечной, ведь она отмеряет время куда большей мерой, чем мы. Она существует почти тысячу лет. И не имеет никакого значения, кто именно носит сегодня трехцветную корону, потому что настоящей властью обладает правящий класс. А он свой выбор сделал.

— У нас же пушки есть! — заорал кто-то. — Пойдем на битуригов! Припомним им все!

Восторженный вопль стал ему ответом. Ну вот, именно этого я и боялся. Глупость людская не лечится. Это навсегда.

— Эта война неугодна богам! — услышал я до боли знакомый голос.

— Это почему же, мудрейший? — обиделись всадники. — Пора с них за наши обиды спросить.

— Богам угодна война с арвернами, — произнес Дукариос.

— Так теперь это ванакса земли, — растерянно переглянулись всадники. — Он нам этого не простит.

— Всадников-предателей истребить под корень! — Дукариос стукнул посохом. — И тогда ванакс нам только спасибо скажет. Он их землю заберет, а мы вознаградим себя скотом, золотом и рабами.

— Да-а! — заорали всадники, которым, в принципе, было все равно кого грабить.

— Род Ясеня возьмет треть добычи, — продолжил отец. — В конце концов, это наши пушки и наш порох. Это будет справедливо, благородные…

Ну вот, пришел папа и все разрулил. А я еще волновался, куда деть дурную силу этих идиотов. Нужно просто взять и отправить их в поход за чужими коровами. Дукариос держит ситуацию на кончиках пальцев. Ведь именно он исподволь управляет этим бестолковым стадом уже много лет. Я тоже хочу этому научиться. Мечом и посохом… Мечом и посохом…

Глава 19

Одуревший от ужаса Гектор висел на перекладине и визжал от боли тонким поросячьим манером. Под его стопами разведен огонь, и как бы ни пытался он отвести ноги от костра, у него ничего не выходит. Силы заканчиваются, и злое пламя вновь начинает жадно лизать пальцы. Его обступили солдаты, которые разглядывают бывшего небожителя с плотоядным, каким-то детским любопытством. Он всегда ненавидел их. Презренная, зловонная чернь, не стоящая его плевка. Гектор до сих пор не мог осознать, что с ним происходит. Просто в дом префекта Лигурии, где он гостил, ворвались фессалийцы, перестреляли охрану, а его самого засунули в вонючий мешок и привезли сюда. Судя по истошным воплям, что донеслись до него, стражу у городских ворот они попросту порубили саблями.

— Где ты в последний раз встречался с Бренном, сыном Дукариоса? — спрашивал ненавистный двоюродный братец Клеон, который равнодушно взирал на его мучения.

— В храме Священной Крови! — завопил Гектор, который уже понял, что ни угрозы, ни мольбы, ни обещания немыслимых благ ему сегодня не помогут.

— Последний вопрос, и я прекращу твои страдания, — ледяным тоном спросил у него Клеон. — Передать варварам оружие и порох придумал ты или твоя мать, ванасса Хлоя?

— Ма-а-ать! — орал одуревший от ужаса Гектор, к ляжке которого в этот момент приложили раскаленную кочергу. Тогда он даже не осознал, в насколько простую ловушку угодил. Братец изрядно помучил его перед тем, как начать задавать вопросы, начисто отбив способность размышлять.

— Убрать огонь! — распорядился Клеон, и солдаты беспрекословно исполнили его приказ.

А легион на глазах превращался в дикого зверя. Они уже миновали пограничную крепость и вошли на территорию Вечной Автократории. И теперь, получив подтверждение словам варвара-кельта, солдаты наливались дикой злобой. Они хотели идти на Сиракузы, чтобы обрушить на тех, кто гнобил их столько лет, всю свою ярость и ненависть. Легат поднял руку, призывая к вниманию.

— Воины! Соратники! — крикнул он. — Чего достоин этот человек? Какова будет его участь? Одно ваше слово, и я его отпущу. Одно слово, и прикажу казнить. Жизнь или смерть?

— Смерть! — выдохнул легион.

— Тогда пусть каждый подойдет и отрежет от его тела по куску. Но пусть этот кусок будет маленьким! Оставьте немного своим друзьям! Тот, кто убьет пленника, получит пятьдесят палок. Тот, кто откажется исполнить приказ, разделит судьбу предателя!

Клеон подошел к Гектору, воющему от невыразимого ужаса, отрезал мочку его уха и показал всем. Воины заорали в восторге. Они еще не поняли, что теперь у них не получится сдаться в плен или перебежать на ту сторону. Они виновны в страшнейшем святотатстве. И наказание за него одно — мучительная смерть. Шорох кинжалов, извлекаемых на свет, привел Гектора в такой ужас, что он снова завизжал, пронзительно и тонко, как поросенок под ножом мясника.

Неф сошел с борта корабля и со стоном наслаждения топнул калигой по твердой земле. Он устал от двухнедельной качки, как последняя собака. Такой караван не поплывет быстро. Пока в Сиракузы привезли только две когорты, и для этого пришлось реквизировать все, что стояло в порту Массилии и Арелате. Ну, да ничего. Сейчас сюда привезут остальных, а для этого легат конфискует все, что стоит в портах Сиракуз и способно плавать. Никто их здесь не ждал, потому что Менипп, захвативший Массилию, первым делом перебил там всех почтовых голубей, а в порту посадил своих парней. Неф, воровато оглянувшись, бочком-бочком отошел от суеты разгружающихся кораблей и свистнул извозчику.

— Тебе чего надо, служивый? — не понял тот.

— В Крысиный переулок, — сел к нему Неф и сунул две драхмы. — И быстро. Там меня ждешь десять минут, везешь назад и получаешь еще столько же.

— Слушаюсь, господин! — просиял возница и присвистнул, заставив проснуться меланхоличную лошадку.

— Быстро, я сказал, — свирепо прошипел ему в ухо Неф, и возница невольно проглотил тугую слюну, до того ему стало страшно.

Они оказались на месте через четверть часа, и Неф, будучи грамотным, увидел нужную вывеску: «Меняльная контора рода Витинов. Работаем с 12 года восстановления священного порядка».

— Ага! — удовлетворенно сказал сам себе он и замолотил кулаком в крепкую дверь.

— Тебе чего, солдат? — с недоумением посмотрел на него чернявый паренек. — Дверью ошибся? Это тебе не бордель.

— Господин Бренн Дукарии привет шлет, — шепнул Неф. — Послание для Спури Арнтала из рода Витинов.

— Заходи! Быстро! — воровато оглянулся пизанец, и уже через несколько ударов сердца египтянин оказался в изумляющем тихой роскошью кабинете. Тяжелые бархатные портьеры, зеркала и резная мебель стоили как годовое жалование всей их сотни. На него смотрел круглолицый, с крупным носом меняла, на груди которого тускло сияла золотая гильдейская цепь.

— Говори, — произнес пизанец, во взгляде которого боролись опасение и нетерпеливое ожидание.

— Легат Клеон высадился в порту, — произнес Неф. — Как только пушки разгрузят, тут же вынесут ворота крепости на Ортигии. А дальше сами понимаете, что будет, не дураки.

— Ты спятил, солдат? — осторожно поинтересовался Спури. — Это же мятеж.

— Он самый и есть, — кивнул Неф. — Наследник Гектор на моих глазах умер. Я ему своим ножом обрезание сделал, если тебе вдруг интересно. Он перед смертью веру сменил, ха-ха…

— Да как вы прошли? — растерянно спросил Спури. — Как вас в столицу пропустили?

— Так легион из похода вернулся, а на мачтах флаги победы подняли, — усмехнулся Неф. — Как же нас не пустить? У нас ведь новый префект Кельтики на борту, а он еще и самого ванакса сын. Патрульные галеры сигнальные флажки вывесили: «приветствуем победоносных братьев-воинов». Синий такой флажок, с бычьей головой.

— Так они же вернутся, когда поймут, — непонимающе смотрел Спури. — Пять галер охраняют порт. Они от вас мокрого места не оставят.

— У них пять, у нас десять, — усмехнулся Неф. — Господин легат приказал захватить семьи кентархов в Массилии. Он пообещал, что весь район, где матросы живут, сожжет вместе с бабами и детьми. Они нам и присягнули.

— Вот так вот взяли и присягнули? — не поверил Спури.

— Не сразу, — нехотя признался Неф. — А после того, как их детей хворостом обложили и факел зажгли. Они и сейчас в заложниках сидят. Массилию конная ала фессалийцев охраняет. Эти люди — чистые звери, господин.

— А легионы с востока? — меняла вытирал платком обильно льющийся пот.

— Лагерь войска в Арелате находится, — усмехнулся Неф. — Они ничего не успели сделать. Да туда и пришло пока всего четыре когорты. Остальные еще в пути.

— Земли эдуев разорены? — быстро спросил Спури, который почему-то поверил этому человеку сразу и безоговорочно. Тот не был похож на обычную солдатню. Он говорил на койне чисто, а его вид исполнен достоинства.

— Нет, — покачал головой Неф. — Мы к ним даже не подошли. Два войска выстроились для сражения, а потом выехал господин Бренн, что-то сказал начальству, и войско наше пошло назад. Измена потому как. Ванасса и царевич Гектор целый легион ветеранов на смерть послали, оружие дали варварам. И все из-за земли. Так мы, почтенный, пришли справедливость вершить. Господин Бренн рекомендует тебе спрятаться подальше, потому как в Сиракузах какое-то время будет неспокойно. А потом новому ванаксу может понадобиться золото. Он, знаешь ли, столько нам пообещал, что тебе дурно сделается.

— Это все? — Спури сверлил взглядом египтянина, обливаясь холодным потом. Он подмигнул сыну, и тот резво побежал в зал, чтобы по укоренившейся уже привычке начать прятать деньги, векселя и бухгалтерские книги.

— Не все, — солдат покачал стриженой головой. — Бренн, сын Дукариоса, велел передать такие слова: Вы, пизанцы, следующие. Если хотите спасти свои деньги, спросите меня, как.

— Прими мою благодарность, отважный воин, — Спури, непрерывно вытирающий пот со лба, бросил Нефу тяжелый кошель. Но тот, небрежно взвесив его в руке, швырнул кошель назад.

— Мне уже заплачено, — с достоинством ответил Неф, вышел из конторы и сел в повозку. — В порт! — рявкнул он. — И быстро!

Старый солдат думал, слушая тряскую рысь флегматичной лошадки: меня уже, наверное, с собаками ищут. Не приведи боги, десятник разозлится. Скажу этому козлу, что от дурной воды брюхо прихватило. Пошел за склады, чтобы посидеть в тишине и поразмышлять о вечном. Нет… Так говорить не стану, а то разозлится еще. Скажу просто: виноват, господин десятник, обосрался. Покорнейше прошу простить. Больше не повторится.

— Заряжай! — скомандовал Клеон, стоя напротив ворот царского дворца.

На стенах давно уже шла бестолковая суета. Потешная стража ванакса сначала искала порох, потом вспоминала, как заряжать пушки, а потом получила залп прямой наводкой, отчего количество канониров слегка поубавилось.

Клеон приказал своим кораблям утопить три галеры, которые попробовали было помешать высадке на царский остров, а теперь без спешки и со вкусом приступил к тому, о чем мечтал так долго и сладостно.

— Огонь! — рявкнул он, и огромные, изукрашенные золотом и бронзой ворота брызнули фонтанами дубовой щепы. Остатки тяжелых створок сиротливо повисли на одной петле, а внутрь святая святых с ревом ринулись пикинеры, которые растоптали дворцовую стражу, даже не заметив. Гвардейцы, пригожие юноши из знатных родов, проявили недюжинную отвагу и умерли все до единого, пытаясь с позолоченными протазанами выстоять против солдатских пик. Мальчишки лежали на мраморных плитах двора, глядя в небо изумленными глазами, в которых навсегда застыла обида. Шелковые чулки и позолоченные пряжки туфель резко контрастировали с потертыми калигами, равнодушно топающими мимо. Впрочем, парчовые колеты с пропахшими солдатским потом туниками контрастировали не меньше.

— Арбалетчики! — скомандовал Клеон, и мужики, обученные войне на развалинах взятых городов, пошли по роскошным коридорам, выбивая все, что могло оказать сопротивление.

Они шли полными десятками, прикрывая друг друга и давая перезарядиться. Тойо, ставший десятником месяц назад, пугливо наступал на полированные плиты пола, словно боялся испачкать их неземную красоту.

Неф, — думал он. — Трухлявый ты пень! В городе, в патруле остался. Не видать тебе такого никогда.

А вокруг и впрямь было очень красиво. Мраморные статуи, размалеванные так, что от живого человека не отличить, украшали ниши в стенах. Окна, через которые во дворец пробивался свет, были выложены из небольших кусочков разноцветного стекла, собранного в разные рисунки. Солдаты, попавшие в легион прямо с отцовской фермы, только рты разевали. Они с одинаковой жадностью щупали и драгоценную ткань шелковых занавесей, и пышные титьки знатных дам, имевших несчастье попасться им по дороге.

— Отставить баб! — рявкнул трибун, который шел впереди. — Тойо, олух деревенский! Закрой пасть и слушай внимательно. Бери свой десяток и копьеносцев. Проверь коридор справа. Остальные за мной!

— Есть! — буркнул Тойо, а сам подумал. — Урод, как будто ты сам тут бывал. Или баб таких трогал. Из мелкопоместных выслужился. А то я не знаю.

— Впереди! — крикнул разведчик. — Два десятка!

— В две шеренги! — рявкнул Тойо. — Перезаряжаться быстро! Копьеносцы, прикроете!

Уцелевший отряд стражи появился шагах в пятидесяти и, увидев врага, отважно бросился на солдат, выставив перед собой позолоченные наконечники протазанов.

— Вот ведь дурни, — подивился Тойо. — Ну, совсем непуганые. Бей!

Пять арбалетов щелкнули, опрокинув на роскошную мозаику пятерых завитых красавцев. Отстрелявшиеся спешно зашли за спины товарищей, и вторая шеренга дала залп.

— Подержите этих щенков, парни, — кивнул Тойо копьеносцам. — Мы перезарядимся только.

Опытный вояка делает из арбалета два выстрела в минуту, а потому, едва лишь древки копий ударились друг о друга с сухим стуком, еще пятеро изысканно одетых и безупречно воспитанных стражников закрыли своими телами затейливый рисунок пола. Второй залп смел оставшихся.

— Только зря тетиву взводил, — проворчал Тойо, не наблюдая для себя цели. — Мы ж тут всех убили.

— Цепи на шеях! — сдавленно выкрикнул кто-то. — И перстни! Снимай, парни! Наше это. В бою взято. Сам ванакс теперь не отнимет.

— Не отниму, — кивнул невесть появившийся господин легат. — За мной! Тут недалеко.

— Есть недалеко! — гаркнул Тойо, который вдруг почувствовал, что это тот самый, единственный в жизни момент, когда даже такое ничтожество, как он, может в один миг взлететь к самому солнцу.

— Мы за тебя, государь, Сераписа с Великой Матерью зарежем! — снова гаркнул он. — Только прикажи!

— Как зовут? — спросил его Клеон прищурившись.

— Десятник Тойо, — сказал критянин. — Вторая сотня шестой когорты.

— Я тебя запомнил, Тойо, — серьезно кивнул Клеон. — Раз так, за мной!

— Погоди, государь, — одурел от прилива удачи десятник. — Раз мы его ищем, то его там уже нет. Не полный же он дурак.

— Дельно, — усмехнулся Клеон. — Найдешь его?

— Раз плюнуть! — уверил Тойо, открыл пинком ближайшую дверь, выволок оттуда воющего придворного в шелковом платье и отрезал ему ухо.

— Где ванакс? — спросил он. — Если не скажешь, глаза выколю.

— Там! — заверещал придворный, тщетно зажимая текущую кровь. — Его туда повели!

— Неплохо, — одобрительно усмехнулся Клеон. — А может, нужно было сначала спросить, а потом уши резать?

— Никак нет, государь! — вытянулся Тойо, преданно сверля того взглядом. — Так куда быстрее. Этому меня еще в первогодках научили. Пошел, падаль!

Отправленный пинком в полет придворный повел их куда-то по коридору, где виновато развел руками. Дальше не знаю, мол. Впрочем, солдаты, натасканные искать добычу во взятых городах, вышли на след быстро. Они усеяли сверкающие плиты пола отрезанными пальцами и ушами, а потому совсем скоро и ванакс Архелай, и его наследник Архелай-младший уже стояли перед сворой захмелевшей от безумия происходящего солдатни и тихо подвывали от ужаса.

— Сын-н-нок! Сын-н-нок! — трясущимися губами прошамкал ванакс. — Не бери такого преступления на душу! В Тартаре мучиться тебе за это. Никто из жриц Великой Матери не отпустит твоих грехов.

— Да какой грех, отец? — неподдельно удивился Клеон. — Я ведь не делаю ничего, просто мимо шел. Дай, думаю, с любимым батюшкой поздороваюсь. Вдруг он меня законным наследником признает. Признаешь ведь?

— К-конечно, с-сынок… — простучал зубами Архелай и подписал бумагу, которая появилась в руках Клеона словно из ниоткуда.

— Я, собственно, здесь уже закончил, — мило улыбнулся законный царевич, дуя на чернила. — Не будет на мне греха, батюшка любимый. Я и на исповеди, и перед богами с чистым сердцем предстану. Я ведь уже ухожу. Вы тут поболтайте пока.

И он, к полнейшему изумлению и солдат, и самого ванакса, и его наследника, вышел, осторожно притворив за собой дверь.

— Ну, чего встали, олухи? — рявкнул Тойо, доставая из ножен кинжал. — Совсем намеков не понимаете? Каждый по удару делает! Лицо не трогать! Чует мое сердце, парни, мы из этой комнаты с золотыми ожерельями на шее выйдем. Ну, благородные эвпатриды, режь эту сволочь! Не жалей их. Они нас с вами не жалели.

— Нет! Нет! Умоляю! — жирные щеки ванакса задрожали мелкой дрожью, а Архелай младший попытался было дать стрекача, да только бежать отсюда было некуда. Его отправили наземь коротким ударом в солнышко. Лицо бывшего наследника пощадили, похороны ведь впереди.

Через минуту, когда Клеон вошел в комнату, на полу лежало два обезображенных тела тех, кто еще недавно правил этой частью мира. Парень подошел к ним, осмотрел немигающим взглядом, а потом спокойно сказал.

— Они, наверное, угорели. Эти новые очаги — какое проклятие. Столько людей засыпает и не просыпается потом, просто ужас. Я запрещу их отдельным указом.

Эрано осваивалась в своих новых покоях. Ей всегда нравилась именно эта комната во дворце. В ней ощущался какой-то несвойственный этому пафосному месту уют. Именно здесь она жила, когда ей было пятнадцать, и она стала первой из любовниц охочего до юной плоти Архелая. Эрано с огромным удовольствием провела все положенные церемонии прощания с телом ванакса. Его пока еще мумифицируют, но она периодически посещает отца своего ребенка, чтобы напоследок плюнуть ему в лицо.

Лита, внезапно ставшая из домородной рабыни личной служанкой самой ванассы, пребывала в состоянии мозгового паралича. Но поскольку умственная деятельность у таких особ почти не связана с речевым аппаратом, то, причесывая свою хозяйку, она стрекотала как сорока.

— Людишки в городе до колик перепугались, госпожа. Так перепугались, что и не выговорить. Стражу городскую с улиц разогнали. Солдатня теперь столицу патрулирует. А они грубияны все как один. Многие говорят так, что и не понять ничего. Половина даже вывеску на борделе прочитать не может. Страшные все, как даймоны. В глаза глянешь и обмираешь тут же. Не глаза, а бездна Тартара плещется. Как у благородного Тойо, нашего нового начальника дворцовой охраны. Дикие они все, невоспитанные жутко. Женщины на улицы выходить боятся, их хватают за всякое, юбки задирают. И таверны не открывают пока. Солдатня не платит ничего, а вместо денег может в рожу сунуть(1).

— Это скоро закончится, — поморщилась Эрано, которую уже покинуло безумное счастье внезапной победы, а вместо него навалились заботы огромного государства.

— Матушка, — в покои вошел Клеон, и Лита, испуганно ойкнув, согнулась в поклоне. Новый государь повел бровью, и она мышкой выскользнула за дверь.

— Сыночек мой! — Эрано с нежностью разглядывала Клеона, который вернулся из гиблого похода настоящим мужчиной.

— Я пообещал солдатам по тысяче драхм, — нетерпеливо сказал Клеон. — А еще я должен дать им землю на Сикании.

— Это было несколько опрометчиво, — поморщилась Эрано. — Но делать нечего, мой дорогой. Обещания солдатам надо выполнять, иначе мы с тобой последуем за твоим отцом, Хлоей и Гектором.

— Хлоей? — поднял бровь Клеон. — Я пока не давал такого приказа.

— Хлоя выпила яд, — спокойно ответила Эрано. — Она сама так захотела. Дворцовый лекарь составил его для нее.

— Сколько она умирала? — прищурился Клеон.

— Два дня, — скучным голосом ответила Эрано. — Я приказала уменьшить дозу, чтобы эта тварь помучилась подольше.

— Понятно, — вздохнул Клеон. — Надо назначить дату коронации и выбить новую монету с моим профилем. Я полагаю, остальным легионам тоже придется дать денег, матушка. Мне не нужны волнения в армии.

— А еще нам нужно женить тебя на царевне из Фригии, — раздраженно ответила Эрано. — Мы ждем ее со дня на день. Бедная девочка и не знает, что у нее уже третий жених за полгода. Она ведь к Гектору едет. Можешь себе представить?

— Да плевать мне на нее, — жестко ответил Клеон. — Мне нужны земли для моих солдат. Найди их где хочешь. Миллион плетров! На Сикании!

— Да нет тут столько, — охнула Эрано. — Только если государственные отдать.

— Значит, придется отдать, — решительно кивнул Клеон. — Подумай, как их возместить. Проверьте все кадастры. Гоните с земли всех, кто по любой причине не посылал сыновей в армию. Казни тех, кто был с Хлоей. Забери их земли в Италии и Ливии. Матушка, я ведь тебя знаю. У тебя в голове целый список тех, у кого нужно отнять все, пока они не пришли в себя.

— О да! — зловеще усмехнулась Эрано. — У меня есть список. И ты удивишься, до чего он длинен.

— Я собираюсь набрать еще три легиона, — сказал вдруг Клеон. — Ищи деньги.

— Великие боги! — Эрано даже рот закрыла в испуге. — Да ведь казна пуста! Мы едва сводим концы с концами, а впереди похороны Архелая, коронация, твоя свадьба и очередной День Великого Солнца. Нам еще игры устраивать! Зачем тебе новое войско?

— Кельтику надо раздавить, — поморщился Клеон. — Кельты могут стать слишком сильны. Пока там Бренн, мне не спать спокойно. Это очень опасная сволочь, матушка. Сейчас у нас нет большего врага, чем он. Я дал ему пять лет спокойной жизни, но пяти лет у нас с тобой нет. Я выйду в поход сразу же, как только соберу войско.

1 Впечатления о поведении в столице провинциального легиона написаны в полном соответствии с воспоминаниями римлян о том, как в город вошли солдаты императора Септимия Севера. К тому времени армия комплектовалась провинциалами и слегка романизированными варварами. Их поведение привело горожан в ужас, что отразилось в источниках.

Глава 20

Тупые крестьянские дети бесили сотника Агиса так, что он даже кушать не мог. Глаза бараньи, мозги куриные, левую руку от правой не отличают, а все, что больше пяти, называют словом «много». Это было невыносимо тяжело, а потому палки десятников ходили по жилистым спинам шестнадцатилетних парней почти без остановки. Когда дело уже подошло к бунту, Агис приказал десятникам свою ретивость унять, а юнцов построил в четыре шеренги, на что ушло полчаса, не меньше.

— Слушайте внимательно, босяки, — Агис шел вдоль строя парней, которые сверлили его ненавидящими взглядами, и мерно постукивал по ноге украшенной резьбой палкой. Он и сам не понимал сейчас, что все это уже было в его жизни. Только это он сам с лютой ненавистью смотрел на своего сотника, старого седого козла, на котором не было живого места от ран. И это сотник постукивал палкой по ноге, шагая вдоль строя пополнения. А вот теперь он делает это сам.

— Кто думал, что солдатская служба — это пьянки, визжащие бабы и дележ чужих коров, пусть проваливает прямо сейчас. Мамкина сиська и отцова соха вас ждут. Вы будете кланяться воинам, как кланялись ваши отцы и деды. Но кто хочет научиться воевать по-настоящему, будет слушать своего десятника как божий глас. Потому как главное в армии что?

— Отвага!

— Смелость! — раздалось из строя.

— Главное — это дисциплина, — спокойно ответил Агис. — Или послушание старшим. Так велит нам Маат — истина, порядок и справедливость. Без этого воин — не воин, а что-то вроде ваших кельтов. В настоящем сражении вы сначала орете, как ненормальные, дуете в свои трубы, несетесь, размахивая мечами, волосы в дурацкий белый цвет красите, а потом бежите прочь, поджав хвост. Мы вас били, бьем и будем бить.

— Врешь! — раздалось из строя.

— Спроси у аллоброгов, — небрежно ответил Агис. — Они теперь слуги ванакса Архелая. Мы били их во всех сражениях, пока дошли до Виенны. И Виенну мы тоже взяли. Арверны и вовсе испугались и сдались без боя. Полтора месяца, и двух сильных племен нет.

— Трусы эти арверны! — снова раздалось из строя.

— Ну ты, вояка, всему легиону задницу надрал бы, — насмешливо произнес Агис. — Там урожденные всадники побоялись воевать. Наверное, потому, что тебя с ними не было.

Строй грохнул веселым смехом, а рыжеватый паренек побагровел от стыда и закрыл рот. Арверны — враг старинный, но никто и никогда их в трусости обвинить не мог. Они всегда отважны были, да и воевали честно.

— Я даю вам последний шанс, щенки, — Агис тяжелым взглядом окинул строй. — Все, кто службу по здоровью не потянул, уже ушли домой. Теперь уйдут домой те, кому солдатские порядки не по сердцу. Не держу. Кто не хочет служить, пусть идет прямо сейчас, потому что потом уйти будет нельзя. Вы дадите присягу своему роду, и непослушание будет караться без жалости. За непослушание в бою — смерть на месте, за побег — виселица, за измену — костер. Думайте до заката. Скоро собирать брюкву. Вы еще успеете.

Строй мрачно молчал, а потом вышли двое и, не оборачиваясь, пошли прочь. Агис облегченно выдохнул. Всего двое. Остальные стоят, сопят мрачно, но не уходят. Потому как уже почувствовали себя настоящими воинами, воспарили над убогой сельской жизнью, где от урожая до урожая прозябают их семьи. Все они младшие сыновья, и всем им нет места на отцовых наделах. Про них уже забыли дома, выдохнув с облегчением, что ушел лишний рот.

— Сотник, а когда нам оружие дадут? — раздался голос из строя.

— Нале-во! — рявкнул Агис. — Бегом, марш! Три круга вокруг лагеря! Потом на занятия! Сегодня щит и копье! В смысле древко без наконечника. Дай вам настоящее оружие, еще поубиваете друг друга, дурни. Чего глаза вылупили? Палок всыпать? Бегом, я сказал!

Лагерь будущего войска поставили неподалеку от Кабиллонума, четверть часа неспешным шагом, а на коне и того быстрее. Правильный квадрат из вала и частокола, который выстроили будущие солдаты собственными руками. На этом этапе тоже отсеялась треть. Мудрый Дукариос как знал, набрав в сотню двести отроков из самых что ни на есть бедных семей. Часть из них и вовсе щеголяла коротким, уродливым ежиком. Эти парни рождены рабами, и за то, чтобы отрастить волосы, были готовы на все: копать, бегать по кругу и терпеть побои. Агис примечал самых злых и жалел, что всем волосы остричь нельзя. Такого унижения здесь не вынесет никто, даже бывшие невольники. Длинные, красивые волосы — это честь и главная мужская красота. Кельт может быть кривым, косым и хромым, но он всегда нарядно одет, а его волосы и борода расчесаны волос к волоску.

Агис посмотрел на столб пыли, поднятой босыми пятками отроков, и пошел в сторону своего дома, выстроенного на краю лагеря рядом с жилищами десятников. Хорошие дома, просторные, на две комнаты. У него даже собственная спаленка есть, где они с женой милуются.

— Лавена! — крикнул он, втягивая носом аромат еды. — Пришел я, обед подавай.

Пышная, румяная баба повернулась к нему и широко улыбнулась. Они хорошо поладили. Вдова лет тридцати с четырьмя детьми приглянулась ему сразу. Легкая она какая-то, светлая. Готовит хорошо, и задница у нее упругая, что особенно важно. Агис сел за стол и жадно лапнул ее прикрытый юбками тыл. Она игриво стукнула его по руке и смущенно заулыбалась.

Лавена была довольна своей жизнью. Корова теперь есть, козы и овцы есть, зерно дают. Да она и мечтать не могла о таком счастье. С тех самых пор, как потеряла мужа, погибшего при набеге лингонов, с хлеба на воду перебивались. А уж когда будущий супруг ей разноцветные бусы подарил, да еще и красивые слова сказал, коверкая непривычный язык, она и вовсе голову потеряла. Ей бывший муж такого не говорил, и простая баба, не привыкшая к церемонному обращению, растаяла, как первый снег.

— Асисселлос, — она окинула его жарким взглядом. — Дети-то ушли скотину пасти. Может, поешь, да и поваляемся немного?

Агисселлос, — подумал солдат. — Маленький Агис на ихнем. Аж сердце защемило, так мне тут хорошо. И чего мы кельтов дикарями считали? Ну воины плохие, так это обычное дело. Из варваров на западе правильной войне никто не обучен. Зато живут сыто. Не хватило зерна, пошел и оленя взял. Или зайца петлей удавил. Или сети в реке поставил. У нас в деревнях как бы не хуже народ живет, а в лес даже не думай зайти. Увидят оленину, повесят тут же. Потому как не мясо это, а господская забава.

Агис жадно облапил жаркое, льнущее к нему тело, а потом потащил жену за щелястую дверь. Про стынущий на столе обед он уже позабыл.

Дагорикс вел армию эдуев в самое сердце Арвернии. Они уже опрокинули наспех собранное войско соседей-южан, и те разбежались по своим уделам, решив запереться в родовых гнездах и защищаться до последнего. Только просчитались они, думая, что война пойдет, как прежде. Усадьба за усадьбой полыхала веселым пламенем, а неприступные когда-то твердыни брались походя, словно играючи. Сначала выносили пушками деревянные ворота, потом расстреливали картечью вышедших на бой арвернов, а потом в городки, сидевшие на скалистых холмах, заходила пехота и добивала тех, кто еще сопротивлялся. Многотысячные стада погнали на север, в Эдуйю, а рабов, тканей и золота взяли столько, сколько не брали никогда. Арверния — богатейшая страна. Здесь золото моют, монету свою бьют, выделывают железо, кожи и ткани. И вот теперь караваны телег, влекомые флегматичными быками, шли в Бибракту день и ночь напролет. Везли все, что находили в усадьбах знати. От сундуков с золотой посудой до кип кожи и мешков с зерном. Гнали молодых, пригожих баб с маленькими детьми. Гнали лучших во всей Кельтике лошадей. Мудрейший Дукариос приказал разорить новые провинции ванакса дотла, не оставив там ни деревни, ни козы, ни даже яблони и виноградника. Только пустая земля и голодные люди, которые никогда больше не породят из себя новую знать. Крестьян Дукариос убивать не велел, а вот воинов приказал не щадить. Семьи знатных всадников и вовсе изводили до последнего человека, карая их за вероломство. Как никак Синорикс приходился эдуям родней, и они по праву мстят за его смерть.

Даго с ленивой скукой смотрел на очередную богатую усадьбу, обнесенную крепким тыном. Еще год назад он и не подступился бы к такой твердыне, стоящей на холме с отвесными склонами. А теперь все стало так просто. Арверны, безнадежно застрявшие в прошлом, не научились воевать так, как требует время. Они бьются подобно своим дедам и прадедам.

— Две ядром зарядить, три картечью! — привычно скомандовал он, зная, что позади строятся отряды, жадно потирающие руки. Усадьба выглядела богатой, и даже немыслимая добыча, уже взятая в Арвернии, только распаляла жадность воинов. Они словно помешались, представляя, сколько получат, когда вернутся в Бибракту.

Коротко рявкнули две пушки, и ворота брызнули фонтаном щепы. Доски проломило насквозь, но створки еще держались. Видно, запорный брус остался цел, или ворота подперли сзади жердями. Даго поднял руку, и его амбакты двинулись вперед, выцеливая смельчаков на стенах. Захлопали выстрелы, и защитники посыпались вниз один за другим. С сотни шагов из штуцера били без промаха.

Нертомарос, которому было лень ждать, с ревом побежал к воротам, размахивая огромным топором. Раздались сухие удары и крики на стене. Кто-то куда-то побежал, кто-то заголосил в бессильной ярости. Нерт крошил доски ворот, мерно, как молотобоец в кузне, поднимая и опуская топор.

— Вот ведь дурак, — искренне восхитился Даго и выстрелил в какого-то парня, свесившегося со стены. Тот целился прямо в рыжую макушку Нертомароса из армейского брахибола. Даго успел первым, и арверн повис на стене, словно вор, не успевший удрать с добычей.

— Да прикройте его! — крикнул Дагорикс, тыча в Нертомароса. — Ему же сейчас в рожу пальнут. Кавариллос! Да зачем ты его туда пустил? Убьют же!

— Молод еще, горяч, — усмехнулся отец Нертомароса, который потянул из ножен длинный меч. — Он покрасоваться хочет. Впе-е-ре-е-ед!

— Ну и дурни, — сплюнул Даго. — Я для чего картечь заряжал? Чтобы им в животах дыры делали?

Бестолковая толпа ринулась вперед и вынесла своим напором ворота, в которых Нертомарос прорубил дыру в рост человека. В него били копьями, но острые жала только скользили по бокам, облитым плетеной сталью. Нертамарос хохотал, отрубая наконечники или вырывая копья из рук врага. С его бычьей силищей это было раз плюнуть. Человеческий поток ударился о створки, те хрустнули и распахнулись настежь, неохотно уступив свирепому напору. Внутрь двора ворвались эдуи, заняв его почти целиком, и там немедленно закипели схватки. Арверны рубились отчаянно, забирая жизнь за жизнь. То и дело хлопали выстрелы, которые в этой густой толпе разили без промаха. Копья пронзали тела амбактов, бившихся без доспеха. Тяжелый начался бой, много людей поляжет в тесноте между домами.

— А ну, олухи, разойдись! — заорал Даго, которому было обидно до слез, что не удалось пальнуть картечью.

Его амбакты вкатили пушку в ворота, и эдуи, увидев за своими спинами бронзовое жерло и господина вергобрета с зажженным фитилем и счастливой улыбкой на роже, прыснули в стороны, прижимаясь к частоколу и домам.

Б-бах!

С полусотни шагов картечь разлета не дает, а потому пули полетели тесным роем, измочалив двоих воинов арвернов.

— Ого! — оценил Даго выстрел. Даже его едва не затошнило, когда он увидел человеческую плоть, перемешанную с кольчужными кольцами. Руки, ноги и головы лежали врозь, растекшись в кровавую кашу, ударившую в нос тяжелым запахом внутренностей. В этот момент арверны как будто надорвались и потеряли задор. Они еще сражались, понимая, что вот-вот умрут, но их глаза уже потухли. И только Вотрикс, окруженный родней, рубился с прежней яростью. Его щит принял не один десяток ударов. Левый край был срублен напрочь, а кожа, которая его обтягивала, висела лоскутами.

— Штуцер мне! — Даго, не глядя, протянул руку, куда слуга молча вложил заряженное ружье. Даго прицелился, выстрелил и, увидев результат, захохотал, как безумный. Пуля попала в щит, пробила его и размозжила Вотриксу левую руку. Тот зарычал и уронил меч, зажимая рану.

— Ну привет! — подошел к нему Даго и ударом приклада опрокинул его наземь. — Моя невестка Эпона тебе привет шлет, сволочь. Ты ведь ее отца и братьев убил. Я пришел по обычаю кровь за кровь взять.

— Так чего смотришь? — с ненавистью оскалился Вотрикс. — Убей!

— Не так быстро, малыш, — усмехнулся Даго. — Не так быстро.

Через пару часов, когда в усадьбе не осталось ни единой живой души, а все ценное вытащили и погрузили на телеги, Вотрикс стоял на деревянном чурбаке, а амбакт рода Ясеня затягивал петлю на его шее. Знатнейший всадник Арвернии с тоской глядел на гогочущих эдуев, на одноклассников Нертомароса и Акко, которые смотрели на него без тени улыбки, на разоренный дом, в котором родился еще его прадед. Сейчас все закончится, и закончится именно так, как сам Вотрикс и предполагал, разговаривая с Клеоном. Пришли эдуи и повесили его на воротах собственного дома.

— Это какое-то колдовство, не иначе, — сказал себе Вотрикс, с болью в сердце наблюдая, как поджигают родовое гнездо его семьи. Он вздохнул и закрыл глаза, чтобы не видеть ухмыляющуюся рожу врага, который выбил чурбак из-под его ног.

На войну с арвернами я не пошел. Отец вполне прозрачно намекнул, что все медали и ордена я уже собрал, надо бы и другим позволить отличиться. Пусть детишки потешатся, коров погоняют, чужих баб помнут, а мы пока настоящим делом займемся. Так я и оказался дома, с превеликим удивлением узнав, что моя дочь уже бегает, как юная лань, а на родного отца смотрит с подозрением, словно вспоминая, кто бы это мог быть. Война, она такая. Пришел, а дети выросли уже.

— Галла! — крикнула Эпона, которая, как и пристало знатной женщине кельтов, встретила мужа-победителя у ворот крепости вместе с другими бабами. — Забери молодую госпожу, и чтобы до вечера вас тут не было! Появишься до заката, я тебе всыплю.

— Да я все понимаю, хозяйка, — встрепенулась низенькая, пухлая как колобок тетка, которая подхватила тянущую ко мне руки дочь и исчезла за дверью. Оттуда донеслось. — Что же я, совсем без понятия? Милуйтесь хоть до утра, ваше дело молодое.

Я глаз от Эпоны оторвать не мог, слишком долго я не был дома. Милое очарование старшеклассницы ушло безвозвратно, и теперь я вижу перед собой молодую, необыкновенно красивую женщину, вступающую в пору настоящего расцвета. И лишь огромные, как блюдца из серо-голубого фарфора глаза остались прежними. И они испускали молнии. Стояла моя жена в любимой позе сахарницы, а ее прекрасное лицо портили только сошедшиеся к переносице брови.

— Я долго ждать буду? Или мне у собственного мужа нужно ласку выпрашивать? — спросила Эпона и резко притянула меня к себе, впившись в губы жадным поцелуем. Это было довольно грубо, но я не возражал. Даже напротив.

Совсем скоро я лежал на тюфяке, прижимая разгоряченное тело мурлыкавшей на моем плече жены и наматывая на палец ароматный шелковистый локон. Судя по некоторым признакам, вопрос с ванной Эпона решила и без меня. Видимо, она узнала главную тайну, с годами открывающуюся каждой женщине: если настоящий мужик сказал, что сделает, то он обязательно сделает. Вопрос только когда. А, познав эту непростую истину, женщина понимает, что делать все-таки придется самой.

— Я бочару деревянную ванну заказала, — Эпона угадала мои мысли, как это частенько и бывает у супругов. — Она большая, даже ты поместишься.

— И где она? — лениво спросил я.

— Я велела наш дом на десять шагов удлинить, — ответила Эпона. — Вон дверь. У нас там ванная комната. Весь Кабиллонум сплетничает теперь, люди думают, я совсем спятила.

— Ванная — это хорошо, — ответил я, прижимая ее к себе. — Пусть сплетничают. Хуже все равно уже не будет. Мы с тобой и так не от мира сего.

— А знаешь, что я в той книге нашла? — спросила вдруг она.

— В какой еще книге? — удивился я.

— Ну, в той, которую ты в университетскую библиотеку так и не сдал, — язвительно напомнила она. — Там, где истинная молитва была на первой странице. В той книге рецепт газа описан, который погружает человека в сон и позволяет операции делать без боли. Называется этот газ Сладостное дыхание Борея.

— Эфир? — я даже вскочил на постели.

— Борей! — непонимающе посмотрела на меня Эпона. — Какой еще Зефир? Северный ветер, не западный. Ты ее не дочитал, да?

— Не дочитал, — признался я, снова уютно устроившись на пуховой подушке. — Книги — это не совсем мое, дорогая.

— Вот ведь горе ты у меня, — вздохнула Эпона. — И как тебе только красный диплом дали?

— Я обаятельный, — механически ответил я, осмысливая открывающиеся перспективы. Мне они виделись совершенно невероятными. — А что нужно, чтобы этот газ получить?

— Да ничего особенного, — Эпона игриво куснула меня за плечо. — Перегонный куб, серная кислота и спирт. А потом его еще известью, водой и щелоком почистить нужно. А то он воняет сильно, и от него удушье начинается.

— А еще мастер потребуется, — задумчиво сказал я.

— Я не поняла! — возмутилась Эпона. — Ты что, утром с крестьянками на сеновале покувыркался? Почему я хочу, а ты нет? Или мне нужно с мужем на войну ходить, чтобы положенную ласку получать. А ну, быстро обнимай меня! А тех баб я найду и волосы им повыдергиваю! Ишь, удумали чего, стервы!

Я обнял гибкое, податливое тело, легонько клюнул распухшие от поцелуев губы и начал жадно гладить нежную кожу. Эпона закрыла глаза, потянувшись ко мне, но потом, вздрогнув, глаза открыла и спросила:

— Он же не простит тебе этого? Да?

— Нет, конечно, — ответил я. — Я ведь сначала унизил его, а потом помог получить власть. Такое не прощают. Клеон — на редкость злопамятная сволочь, да и его мамаша тоже. Он дал мне пять лет, но я не верю ему даже на ломаный халк. Даго прислал гонца из Арвернии. Купцы говорят, что легионы с востока все прибывают и прибывают. И никто почему-то не спешит возвращать их назад.

— И набег на арвернов он тоже не простит? — быстро сообразила она.

— Ага, — согласился я. — Это очень удобный повод на нас напасть. Только отец прав, все это уже неважно. Даго разорит крепости Арвернии, вывезет запасы зерна, угонит овец, быков и коней. А еще он лишит Клеона хорошей конницы. Арверны пока сильны, и они обязательно присоединятся к легионам, которые сюда придут.

— И что ты будешь теперь делать? — напряженно спросила она.

— Над этим уже работают, душа моя, — я закрыл ей рот поцелуем.

Эпона обмякла и послушно обвила мою шею руками. Она все еще верит мне безоговорочно. До чего же, черт возьми, это приятно. По-моему, в прошлой жизни у меня все было совсем не так. Только ради одного этого ощущения абсолютного доверия и слепой, нерассуждающей любви стоило провалиться в здешнее Средневековье и дышать дымом очага. Не жалею об этом ничуть, хотя печку все-таки сделаю. Ненавижу эту проклятую копоть.

Глава 21

Сиракузы после прибытия царевича Клеона лихорадило почти месяц, а потом понемногу суета улеглась, и люди, как испуганные суслики, начали высовывать носы из своих нор. Нет, дома простых горожан не грабили, женщин повально не насиловали, только если иногда, а всех врагов нового ванакса уже сослали на острова размером с козью шкуру. Да и диковатой солдатни, так испугавшей горожан поначалу, становилось все меньше и меньше. Ее спешно наделяли землей, выдавали обещанные деньги и выпроваживали на покой. Причем селили ветеранов кучно, не далее дня пути от столицы, что понимающим людям говорило о многом.

Коронация прошла незамедлительно. Знать на церемонии стояла слегка бледная, но славословия новому ванаксу и ванассе выкрикивала бодро и усердно, чему стоявшие рядом ветераны весьма способствовали. Вся дворцовая стража теперь набрана только из тех, кто из Загорья вернулся. А некоторые, как Тойо и его десяток, неведомо как отличившиеся при штурме, щеголяли золотыми ожерельями эвпатридов.

Впрочем, так повезло далеко не всем. Неф стоял в очереди за положенной ему наградой и не верил, что проклятая служба подошла к концу. Что станет он, наконец, свободным человеком со своей землей и кучей денег. Тут ведь среди товарищей только и разговоров, что об этом было. Землей наделяли когорту за когортой, сотню за сотней, причем очередность определили жребием, чтобы никого не обидеть. Жребий, он ведь волю богов знаменует.

— Шестая когорта, вторая сотня, солдат Нефериркара! — услышал он из-за крепкой двери.

— Я тут, господин! — Неф робко вошел в кабинет и поклонился.

Уставший донельзя казначей легиона посмотрел на него равнодушным взглядом и спросил:

— Грамотный?

— Так точно! — ответил Неф и тонко намекнул. — И счету обучен.

— Хм-м, — поджал губы казначей и выставил перед ним два кожаных кошеля. — Пересчитывай, раз такой умный.

Неф стесняться не стал и пересчитал статеры. Ровно пятьдесят кругленьких, увесистых золотых, или тысяча драхм. Они новые, только что с монетного двора, и украшены мужественным профилем ванакса Клеона II, милостью Сераписа Изначального повелителя Талассии, Египта Верхнего и Нижнего, а также прочих земель. Тысяча драхм — неслыханная сумма для солдата, который сроду в руках золота не держал. Правда, Неф как раз его держал когда-то, но было это очень и очень давно.

— Теперь твоя земля… — произнес казначей и протянул ему бумагу.

— Мне не нужна земля, господин, — покачал головой Неф. — Я бы взял деньгами.

— Это допускается, — равнодушно ответил чиновник. — Пиши отказ, я выплачу тебе цену надела. И куда собрался, солдат? Лавку откроешь?

— Поискал бы чего полегче, господин, — ответил Неф. — Я немолод, мне пашню не обработать. Хочу кому-нибудь подношение сделать, чтобы легкую службу получить. Я хорошо заплачу, господин.

— Можно устроить, — воровато стрельнул глазами казначей. — Я знаю, к кому подойти. Из наших поставили главу городской стражи. Сотник из четвертой когорты.

— Не, туда не хочу, — замотал Неф седой головой. — Как собаке бегать придется. Мне бы на склад какой. Чтобы охранять и не делать ничего. Вы уж поспособствуйте, добрый господин, я вас не обижу.

— Склад… склад… — задумчиво бормотал казначей. — На оружейный разве?

— Парни говорят, — наивно посмотрел на него Неф, — что какой-то завод есть, где порох делают. Слышал я, там глушь такая, что людей вообще нет. Спи себе да кашу ешь.

— Да ты там с тоски сдохнешь, — непонимающе посмотрел на него казначей.

— Я уже на всю жизнь навеселился, господин, — честно ответил Неф. — Покоя хочу. Прикуплю себе рабыню, чтобы готовила мне и постель грела, а после стражи буду облака на небе пересчитывать. Мне больше ничего и не нужно. Вы уж постарайтесь, господин, а я в долгу не останусь. Деньги у меня теперь есть.

— Через три дня приходи, — постучал пальцами по столу казначей. — Государь сейчас везде наших ставит. Решим. Ветераны нынче в почете. Дело твое несложное, чай не гильдейскую цепь себе купить хочешь.

Неф вышел на улицу, ощущая приятную тяжесть в суме на боку. Он мог бы пойти и озолотить всех шлюх на улице Веселой, как сделали его сослуживцы. Мог бы пить вино день и ночь или есть изысканные яства. Люди, мечтавшие у костров о котлетах и люля-кебабе, ели теперь все это, пока не полезет назад. А когда оно все-таки лезло, ели снова. Котлеты говяжьи, бараньи, свиные, свино-говяжьи, с перцем и чесноком. Все солдатские мечты осуществились сразу и вдруг. Лучшие вина, лучшая еда и лучшие бабы. Что еще нужно для полного счастья? Разве не об этом они думали двадцать лет, стоя по ноздри в грязи и крови? Так деньги, собранные с купцов и лавочников, понемногу возвращались обратно, бурной рекой вытекая из дырявых солдатских карманов. Но Неф не хотел погружаться в пьяный дурман. Впервые за десятки поколений бессмысленного прозябания кто-то из его рода был близок к осуществлению своей мечты. К осуществлению поистине великой цели.

Старый воин вспоминал рассказ отца, легенду, передававшуюся в их семье почти тысячу лет. Легенду про далекого предка, который смог уцелеть. Именно его истинное имя носит Неф, и он им по праву гордится.

Год шестьдесят пятый от основания Храма. Пер-Рамзес. Год 1110 до Р.Х.

Безымянный вышел из храма Сета и мечтательно посмотрел на закатное солнышко. Он молод, силен, и в его сердце поют птицы. Сейчас идет время Перет, месяц Хатир, а это значит, что Нил разлился, а лютая жара осталась в прошлом. На улице царит приятное тепло, а вся Дельта цветет, как дивный сад. Крестьяне день и ночь тащат журавлями-шадуфами воду на свои огороды, а спешно строившиеся водяные колеса сейчас простаивают. Они заработают, когда разлив спадет.

— Дивное дело эти колеса, — Безымянный почесал лысину под париком. — Велик царь Эней, да и сын его Ил не уступит отцу. Великой премудростью наделили их боги.

Боги! Безымянный поморщился, словно его внезапно посетила зубная боль. Святилища Сета закрывали один за другим. И только тут, в столице Нижнего Египта, такой храм еще вел свою службу. Один на весь Египет, последний из всех. Власти Талассии, покорившей Страну Возлюбленную, владыку Тартара не жаловали и поклонения ему не одобряли. Безымянный понимал, что закрытие и этого храма лишь вопрос времени. Но он грустные мысли гнал от себя прочь. Он все равно этого не увидит, потому что когда-нибудь получит назначение то ли в Сидон, то ли в Неаполь, то ли в Вавилон. Мир внезапно стал таким маленьким и таким близким, что даже домоседы-египтяне перестали проводить процедуру похорон, когда уезжали за пределы своей земли.

Древние боги понемногу умирали. Уже запретили приносить жертвы Себеку и крокодилам, его живым воплощениям. В двадцать первом септе начались было волнения, но туда пришли солдаты во главе с царевичем Александром и мигом навели порядок, перебив кучу народа. Еще крепко держались Фивы с храмом Амона. Власти не трогали Мемфис и святилище быка Аписа, но цель вырисовывалась ясно, как день. Старым богам в Египте не бывать. Их шаг за шагом изведут, с каждым годом все туже и туже затягивая удавку на горле всесильных когда-то египетских жрецов. Безымянный, в общем-то, против этого не возражал, он и сам уже устранил одного из влиятельных слуг Амона, дерзкими речами смущавшего паству. Юноша чтил Сераписа и Немезиду, но и бога Сета он почитал совершенно искренне. Здесь, в древней вотчине царей-гиксосов его почитали многие.

Он сейчас один Безымянный на оба царства. Раньше отец служил здесь, да только госпожа возвысила его, сделав главой всех Теней Наказующей. Это великая честь, и вся немалая семья переехала в Энгоми, оставив старшего сына здесь, в Пер-Рамзесе.

Впрочем, великий город уже приходил в упадок. Пересыхающий восточный рукав не давал нужного количества воды, а цветущие некогда земли превращались в бесплодные пустоши. Жизнь уходила отсюда и по другой причине. Царского двора здесь больше нет, а столицу префектуры перенесли в Александрию, бывший Пер-Месу-Нейт, капризом всесильного царя Энея переименованный в честь внука. Того самого, что со свирепостью голодной гиены смирял любой мятеж.

— Мерит! — крикнул он, заходя в отцовский дом, что теперь принадлежал только ему.

Безымянный еще молод, и у него нет жены. Но отец перед отъездом сговорил за него девушку из хорошей семьи. Она еще слишком юна для брака, ей всего десять, но года через два-три он введет ее в свой дом.

— Мерит! — крикнул он недовольно.

Одноэтажный дом, построенный по обычаю Страны Возлюбленной квадратом с внутренним двориком, имел одно отличие от всех остальных. В углу двора стояла голубятня, куда прилетали из Энгоми одни птицы, а назад улетали совсем другие, привезенные в ивовой клетке. Вот и сейчас знакомый голубь терпеливо сидит на жердочке, ожидая порции зерна и чистой воды. Безымянный присмотрелся к нему, намереваясь снять письмо, но остановился похолодев. На лапке не было ничего.

— Что это значит? — пробормотал Безымянный, облившись ледяным потом. — Неужели Мерит посмела? Да быть того не может. Она ведь родилась в этом доме.

Стукнула калитка, и юноша услышал гнусавую песенку. Старая служанка, несущая на сгибе руки корзину с зеленью и свежей рыбой, двинулась в сторону кухни. Она коротко поклонилась хозяину, бросила на голубя равнодушный взгляд и пошла заниматься своими делами. Застучал нож по доске, и этот звук хоть немного скрасил жуткое пение старухи. Слуха у нее не было вовсе.

— Господин! — высунулась она. — Скоро рыба будет готова. Я хорошего сома купила.

— А ты не видела, когда голубь прилетел? — спросил ее Безымянный, у которого совершенно пропал аппетит.

— Не видела, господин, — пожала та плечами. — Я же на рынке была. Да и на кой он мне? Еще дедушка твой покойный не велел птиц трогать. Нешто посмею я.

— Поня-я-ятно! — протянул Безымянный и пошел в свои покои. Ему надо собраться, потому что голубь без письма означал только одно: беги со всех ног. Старинный сигнал, знакомый всем Безымянным, годами работающим под прикрытием. Он означал срочный отзыв с задания. Только вот он не на задании. Некуда и незачем его отзывать. А значит, случилась беда, о которой отец хотел его предупредить.

— Я в порт схожу, — сказал он служанке. — Мне подарки из Энгоми привезли.

— А рыба как же? — с нешуточной обидой посмотрела на него служанка.

— Я приду и поем, Мерит, — ответил юноша. — Я сыт, лепешку купил по пути.

Если и был способ более верный, чтобы заставить рассерженную старуху уйти с глаз долой, то Безымянный его не знал. Мерит с пиететом относилась к собственной стряпне. Он спешно бросил в суму кошель с деньгами и несколько перемен одежды, а потом выскользнул незамеченным. Безымянный шел не оборачиваясь. Он знал, что никогда не увидит больше родного дома, так зачем рвать сердце. Он и впрямь шагал в порт, только не для того, чтобы забрать подарки. Он купит место на корабле и поплывет в Энгоми. Там его точно не ждут.

Новая столица мира ворвалась в него шумом, криками и разноцветьем пестрой, многоязыкой толпы. Порт кишел кораблями так, что Безымянный ощутил укол ревности. Пер-Рамзес был немногим меньше, но теперь напоминал ему деревню, тихое сонное захолустье, где никогда ничего не происходит. Здесь же за час событий происходило больше, чем в Пер-Рамзесе за год. Вот разгружают зерно, привезенное из Египта, а на его место несут амфоры с маслом. Вот тащат кипы шерсти, кладут их на тележку, запряженную крохотным осликом. Бедный ослик, что был ростом чуть больше собаки, меланхолично жевал какую-то ветку, пока тюки клали одним на другой подобно высокой горе.

Вот пляшут чудные девки в ярких одеждах, круглолицые, невысокие, почти черные. Они увешаны звенящими браслетами, и зажигательно бьют босыми пятками по плитам площади, получая одобрительные крики и свист матросов. Смуглый мужик с крашеной бородой ходит по кругу с плошкой, и туда летят медяки.

Вот сидит тощий как скелет паренек и играет на дудочке. Кобра, мерно покачиваясь в такт унылой мелодии, приводит в ужас толпу, охающую и ахающую вокруг. Безымянный так впечатлился, что тоже медный халк бросил.

— Пирожки! Пирожки! — зычным голосом орет какая-то деваха, и парень вдруг почуял, как урчит голодное брюхо. Он купил за несусветную цену пышную булку и впился в нее зубами. Кусок теста, набитый одуряюще пахнувшей бараниной, порубленной в мелкое крошево, был до того вкусен, что он испустил стон наслаждения. Безымянный укусил еще три раза, и столичное лакомство исчезло в его брюхе без следа.

— Кто у нас знает тут все? — спросил он сам себя, и сам себе же ответил. — Возчики, которые богатых людей возят. У нас такие тоже есть, немного, правда. Не как тут.

Он оглянулся и увидел целую вереницу рикш, призывно махавших ему рукой. Безымянный подозвал ближайшего и сел в плетенную из лозы колесницу, сидушка которой была заботливо застелена куском сероватого холста.

— В странноприимный дом, — сказал он. — Только чтобы там рвани не было, шума, и чтобы кормили прилично.

— Один обол, господин, — белозубо улыбнулся возница. — В лучшем виде доставлю. Вещей, я смотрю, ты с собой не взял.

— Да, — кивнул Безымянный. — Их завтра другим кораблем привезут. Уж очень их много.

— Надолго к нам? — понимающе спросил рикша, бросая слова через плечо.

— Да пока все храмы не обойду, — ответил юноша. — Я слышал, тут священных мест много. Храм Сераписа, Гефеста, Великой Матери, Гермеса, Немезиды…

— В храм Наказующей сейчас не пускают, — пугливо шепнул рикша. — Там… нехорошо там сейчас, господин.

— А что случилось-то? — удивился Безымянный.

— Да, говорят, среди слуг богини злодеи завелись, — страшным шепотом, округляя глаза, заявил рикша. Он уже остановился около трехэтажного здания, где внизу работала харчевня, распространявшая совершенно немыслимые запахи.

— Что за злодеи? — тоже округлил глаза Безымянный.

— Ну, злодеи! — недоуменно посмотрел на него возчик. — На государя нашего Ила презлое умышляли. Так в газете написали. Их воины окружили, и под корень всех, под корень! Так им, сволочам, и нужно.

— Ясно, — мертвым голосом сказал Безымянный. — Теперь мне все ясно. Вот твой обол, любезный. Я тут остановлюсь.

— Премного благодарен, господин, — поклонился возчик. — Хорошо тебе помолиться.

Безымянный прожил в столице несколько дней, бесцельно толкаясь на ее рынках и площадях, поедая незнакомые деликатесы в ее харчевнях и слушая, слушая, слушая… Все его самые скверные предчувствия оправдались. Он еще не раз услышал про умышлявших на государя злодеях, а потом даже пошел в храм Немезиды, откуда его выперли без малейшего стеснения. Сердобольный стражник, которого Безымянный повел в таверну, выболтал ему все без утайки. Тогда-то юноша и услышал, что за злодеев тут перебили. Говорливый мужик упомянул слово «тени». И он же сказал, что из них не уцелел ни один. Ни мужчина, ни женщина, ни дитя. Потому как под корень было велено истребить поганое семя. Он, верный слуга государев, в тот день отличился. Двоих предателей копьем сразил, молодку и сына ее, мальчишку трех лет от роду.

Безымянный, с трудом сохраняя самообладание, слушал его, кивал, поддакивая, а потом проводил пьяненького друга до дома. Там-то он его и уронил на землю, да так удачно, что стражник, ударившись головой о камень, больше не поднялся. А Безымянный, оставшийся один-одинешенек на всем белом свете, начал думать, что же ему делать дальше. Дома нет, денег совсем мало, родни тоже больше нет. Зато враги есть и смерть за плечами. И ничего-то он умнее не придумал, чем пойти следующим же утром в лагерь легиона, расквартированного за городом.

— Я ваши картинки не понимаю, — седоусый трибун вертел в руках свиток, в котором было написано, что юноша Нефериркара является сыном жреца Амона из оазиса Хенем-Исут, расположенного в глубине Ливийской пустыни. Свиток был украшен огромным количеством храмовых печатей, подлинность которых здесь определить было некому. Да и сам оазис настолько далек, что лишь купцы, идущие к озеру Чад, иногда посещали его.

— Тут написано, что я потомок знатной семьи, господин, — почтительно произнес Безымянный. — И что я, как подобает благородному, обязан службой подтвердить звание эвпатрида Талассии.

— Двадцать лет, парень, — внимательно посмотрел на него воин. — Двадцать лет свое ожерелье подтверждать будешь. Или пока до сотника не дослужишься. Таков закон.

— Я знаю, — спокойно ответил Безымянный.

— В гоплиты ты не годишься, — осмотрел его трибун, — тощий слишком. Сдохнешь прямо на учениях. Из лука умеешь стрелять? Или пращой пользоваться? Или дротики метать?

— Из лука хорошо стреляю, — ответил Безымянный. — Я с детства охотился.

— В третью сотню пойдешь, — удовлетворенно кивнул трибун и доверительно шепнул. — Там лучников недобор, но зато командир душевный. С ним не пропадешь, он за своих горой. Как, ты сказал тебя зовут?

— Нефериркара, господин, — с готовностью ответил Безымянный.

— Да Сету в задницу такое имя, — поморщился тот. — Пока тебя в бою позовешь, убьют три раза. Неф! Теперь тебя зовут Неф.

— Как прикажет господин, — четко ответил солдат Неф, последний из Безымянных, Теней богини Немезиды Наказующей. Человек, начавший новую жизнь.

Глава 22

Ослик с тележкой, молчаливая баба с трехлетним мальчонкой, кое-какое добро, купленное на первое время, и подорожная из Дома Оружия. Таково было достояние Нефа, который вместе с караваном следовал к новому месту службы. Бумага была подписана одним из вельмож, который по счастливому стечению обстоятельств еще совсем недавно служил сотником в Ветеранском легионе.

Надо сказать, вопросы в столице теперь решались быстро. Новый ванакс за лень и волокиту гнал чинуш со своих постов без пощады, а на их места ставил тупых и верных вояк, хоть и не шибко сведущих в делах. Было таких назначений немного, но сам факт подобной возможности придал государственным мужам невиданную ранее прыть и рвение. Все ржавые шестеренки бюрократии смазались сами собой, а одуревшая от ужаса чернильная братия закусила удила и понесла, как кобыла-аутсайдер, простимулированная перед забегом флаконом скипидара под хвост.

Почувствовавшие вкус к богатой жизни обитатели военных лагерей как будто с цепи сорвались. Кто-то, как взлетевший в немыслимые высоты десятник Тойо, силой брал всех баб без разбору, от рабынь до гербовых эвпатрисс, а кто-то, подобно казначею легиона, набивал карманы, пока государь смотрит сквозь пальцы на все проделки своих соратников. Неф отдал за назначение десять статеров, и было это совершенно неслыханной суммой. Старый солдат понимал, что его бессовестно обирают, но спорить не стал, заплатив за подорожную столько, сколько велели. Так через десять дней после отказа от собственной земли он очутился в предгорьях Этны, где вокруг, кроме означенного порохового завода, леса, залежей серы и несметного количества зверья не было ничего. Разве что небольшая пристань, куда приходили корабли с селитрой из далекого Синда.

— Ну, вот мы и на месте, — с удовлетворением сказал он. — Ана!

— Да, господин, — испуганно ответила рабыня, опустив глаза к земле.

— Тут жить теперь будем, — сказал Неф на родном языке.

— Как прикажет господин, — равнодушно ответила рабыня, египтянка, как и он сам.

Людей в Автократории все еще воровали, но, поскольку за это полагался крест, кол в задницу или рудники, что намного хуже любой казни, то делали это аккуратно и чисто. Крали, в основном, юных девушек, ломали их за месяц-другой, а потом фабриковали документы, как будто бы они рабыни домородные, воли никогда не знавшие. Потом их продавали в какой-нибудь бордель для матросов, где те превращались в совершенно забитых животных, живущих скорее по привычке, чем по желанию. Ни воли, ни разума в них не оставалось, и такие девушки становились деревянными куклами, слепо выполнявшими любое желание хозяина. У них самих желаний оставалось немного — поесть, поспать, и чтобы не били. Волю к жизни этим женщинам давали только дети, которыми они обзаводились очень скоро, и почти всегда неизвестно от кого. Выработанный веками навык держать рабынь в повиновении говорил хозяевам, что только дети и становятся для таких несчастных единственным смыслом жизни, тем светлым огоньком, что не даст им прыгнуть со скалы или перерезать себе горло.

— Послушай меня внимательно, — сказал Неф, подняв пальцами ее подбородок, пытаясь увидеть глаза. У него ничего не вышло. Худенькая смуглая женщина лет восемнадцати попросту зажмурилась в испуге, не осмеливаясь на подобную дерзость. Повиновение было вколочено в нее крепко.

— Послушай меня внимательно, девочка, — повторил Неф. — Я не обижу ни тебя, ни твоего ребенка. Ты будешь сыта, и я не стану нагружать тебя тяжелой работой. Я купил тебя, чтобы слышать родную речь. Понимаешь? Поэтому я велю тебе говорить. Говорить много и обо всем. Я немолод, мне осталось недолго, но я хочу прожить остаток своих дней счастливым. Если у тебя это получится, я отпущу тебя на волю, женюсь на тебе и признаю твоего сына. У тебя будет свой дом и достаточно денег, чтобы ни в чем не нуждаться до конца жизни. Ты даже в гимнасий сына отправить сможешь. Он, как сын ветерана и вольноотпущенницы, получит полное гражданство.

— Я… я не понимаю, господин, — губы рабыни задрожали, и она беззвучно заплакала, не смея утереть слез. — Что ты говоришь такое? Ты так глумишься надо мной? За что? Чем я провинилась?

— Я не глумлюсь, — Неф покачал седой головой. — Я же говорю, скоро боги призовут меня к себе. Я должен рассказать на последнем суде, что хорошего сделал за свою земную жизнь. А ведь я солдат, и больше плохого сделал, чем хорошего. Я клянусь Великой Матерью, которую мы с тобой почитаем, что мои слова правдивы. Я предлагаю тебе договор. Ты делаешь счастливым меня, а я тебя. Согласна?

— Я… я попробую, — рабыня глупо моргала, так ничего и не поняв. Она просто чувствовала, что этот странный старик не врет. Он и впрямь не станет ее обижать. Ана приободрилась и робко улыбнулась. — Я все сделаю, как прикажет господин.

— Нам туда! — показал Неф, и Ана послушно кивнула и ткнула ослика острой палкой. Это ее забота. Она ведь все еще рабыня.

Тот, кто назвал это место пороховым заводом, был изрядным шутником. Больше подходило понятие город, настолько завод оказался велик. Здесь все свое, кроме селитры, которую везут издалека, и железных полос для бочек, которые получают готовыми. Неф уже знал, что тут есть огромные склады для серы, угля и селитры, склады для готового пороха, бочарная мастерская, мастерская ткацкая, тележная, дома рабочих и охраны, кузня, загоны для коз и овец, конюшни и прочее, прочее, прочее. За вольготно разбросанными домами разбиты огороды и поля, а вдалеке, где слышен звонкий голос ручья, стоят несколько мельниц одна за другой. Все это построено на большом расстоянии друг от друга, во избежание пожара, и окружено широкой пустошью, полосой сведенного под ноль леса, где не росло даже кустика. Деревья в соседнем лесу повалены в засеку и переплетены ветками, оставив для проезда одну лишь дорогу, которую охраняла сильная застава.

— А зачем столько мельниц? Для зерна и для пороха, наверное, — догадался Неф. — Руками целые корабли селитры не растереть. Да-а-а… Задачка…

Командир стражи с подозрением смотрел то на Нефа, то на подорожную из самой столицы, которая предписывала ему немедленно принять этого человека на службу. И начальнику все это ужасно не нравилось. Он, как и все нормальные руководители, терпеть не мог подчиненных, присланных сверху. Все это Неф прочитал на его лице в одно мгновение, а потому сказал.

— Не будет от меня проблем, господин, — доверительно шепнул Неф. — И доносить я не стану. Ветеран я, срок свой выслужил. А землю брать не стал, попросил взамен службу полегче.

— Ты думаешь, у нас легко? — почему-то обиделся начальник стражи.

— Думаю, легче, чем на войне, — невесело усмехнулся Неф. — Я тебе подарочек из столицы привез. Вино с Хиоса, самое лучшее. Не побрезгуй, господин.

— Думаю, мы с тобой сработаемся, солдат, — хмыкнул вдруг начальник, которому старый служака уже начинал нравиться. — Ты правильный человек. Есть пара пустых домов на окраине. Выбирай, какой хочешь. Там все равно, кроме очага, стола и топчана нет ничего.

Поздно вечером, пока рабыня прибиралась, раскладывая по местам привезенный с собой скарб, Неф сидел на чурбаке и вдыхал воздух свободы. Здешняя служба, сутки через двое — это просто смех по сравнению с тем, что он прошел. Возможность наслаждаться ничегонеделанием завораживала старика своей необычной и волшебной простотой. Он упивался каждым мгновением своей новой жизни, растягивая его, как горький пьяница растягивает на капли последний кубок вина. Он дышал свободой и надышаться ей не мог.

— Каша готова, господин, — позвала его рабыня.

Негромкий треск очага, собственная крыша над головой и женщина с ребенком, безмолвно сидящие рядом. Все это пробудило в старике воспоминания, до этого момента скрытые пластами беспощадного времени. Неф гнал их от себя, но они никак не хотели уходить. Он поел, не чувствуя вкуса, а потом забрался на топчан, где его уже ждал мягкий тюфяк, подушка и одеяло. Он попытался заснуть, но не тут-то было. Обнаженное женское тело оказалось рядом, обдав его забытым потоком нежности. Нежности совершенно искренней.

— Чего это ты затеяла? — проворчал Неф, понимая, что не в силах прогнать рабыню прочь. Он давно забыл, каково это бывает. — Я ведь уже старик.

— Если тлеет хотя бы маленький уголек, мой господин, — жарко прошептала Ана, — я разожгу его в костер. Люди злы и жестоки, а ты хороший человек. Я еще никогда не встречала подобного тебе. Я и, правда, хочу, чтобы ты был счастлив. Всей душой хочу. Закрой глаза…

Осень в Эдуйе — райское время. На улице еще тепло, но летняя жара ушла, как будто и не было ее. Виноград уже собрали, и теперь его давят вовсю массивными каменными прессами. Ногами выжимает виноградный сок только всякая беднота, вроде мелких аквитанских племен или разоренных войной сегусиавов. Мы, эдуи — самое богатое племя Кельтики. А род Ясеня — самый богатый род среди эдуев.

К отцу моему Дукариосу день и ночь идут ходоки, справедливо полагая, что он любимец богов, раз осыпан их милостями с головы до ног. На всех таких встречах присутствую я, наматывая на ус и изумляясь, насколько тонко и умело отец потрошит гостей, вытягивая из них информацию, которую использует в следующий раз, с другими людьми. Так и рождаются легенды о провидце Дукариосе, которому ведомо самое потаенное. Отец вдобавок ко всему еще и к дедукции склонен, что, помноженное на колоссальный жизненный опыт, дает невероятные результаты. Ему бы в следствии работать.

Сегодня вот у нас гостят сугамбры из-за Рейна, и отец пару раз проявил такое знание их дел, что они ушли от него на прямых ногах. Он совершенно подавил их своей мудростью, правда, забыв сказать, что неделю назад от нас уехала делегация еще одних германцев, хаттов. Они ближайшие соседи сугамбров. Их Дукариос тоже выпотрошил, как цыплят, показывая недостижимый для меня класс. А до них приезжали херуски, еще одни соседи. Мощный он у меня дед, конечно.

— Так, займемся делами! — я сбросил белый балахон и зашагал в сторону кузни, где уже которую неделю мучились на моим поручением мастера рода.

Аркебуза в изготовлении оказалась ничуть не проще, чем поющие птицы в покоях ванассы Хлои. Кстати, как она там? Сдохла, надеюсь… Казалось бы, деревянное ложе, непременно изукрашенное тончайшей резьбой, длинная стальная трубка и фитиль. Даже спусковой механизм необязателен, хотя он крайне несложен. Все дело оказалось в стволе. Наши мастера умели изготавливать тигельную сталь, владели кузнечной сваркой и даже могли сверлить на достаточно большую глубину. Но по какой-то непонятной мне причине девять из десяти стволов уходили в брак. Их либо разрывало при испытаниях, либо они на испытания и вовсе не попадали, потому что дефекты были видны на глаз. И только столяры ходили гоголем. К ложам претензий не было. Резьба получилась роскошная.

— Мы будем еще пробовать, господин, — виновато отводил взгляд пожилой кузнец, который застенчиво мял в руках кожаный фартук. — Уж очень тонкая работа.

— А если короткие стволы делать? — вздохнул я. — Как у брахиболов? Не легче будет?

— Куда легче, господин, — обрадовался мастер. — Мы обычно на сверлении ствол и запарываем. Он ведь после сварки косой и кривой весь. А если сверло чуть не так пошло, перекосило его где-то, то вся работа насмарку. С коротким стволом куда легче должно получиться. А там, если боги наши жертвы примут, и длинные стволы научимся делать. Не хватает нам скорости сверла, а как победить эту беду, не знаю, господин. В Талассии это хорошо умеют делать, у этрусков мастера есть. Ну так, где они и где мы. Там, я слышал, водяные колеса станок крутят. Простите, господин, если что не так сказал.

— Да нет, — хлопнул я его по могучему плечу. — Все так. Делай брахибол.

— Я только ствол сделаю, господин, — поднял руки кузнец. — Хороший будет ствол. А вот кремневый замок… Замок не смогу. Это вам к мастеру, который у нас замки делает. У него неплохие замки получаются. Вор намучается, пока откроет.

— Тьфу! — расстроился я, вспомнив бессмертный монолог Райкина. — К пуговицам претензии есть? Хорошо пришиты, хрен оторвешь…

— Я пуговицы не умею, господин, — выпучил глаза кузнец. — Это вам к мастеру, который кость режет. Или к ювелиру, если из серебра хотите.

— Ладно, — поморщился я. — Делай пока ствол. Если нужно, разбери один брахибол, что попроще. Возьмешь из тех, что с убитых фессалийцев взяли.

— Слушаюсь, господин, — поклонился кузнец. — Через пару дней приходите и приносите порох. Тройную меру положим на испытание.

Я вышел из кузни и едва успел поймать несущийся со скоростью света ураган, состоящий из воплей, белокурых кудряшек и абсолютного счастья.

— Папка! На ручки! — требовательно вцепилась в меня Ровека. — Покатай!

— Может, дома, дочь? — шепнул я, но она даже слушать не стала. Пришлось подчиниться. Так к череде моих странностей добавилась еще одна. Я катаю свою дочь на плечах, а она заливисто хохочет и причмокивает губами, изображая извозчика. Встречные люди кланяются, смотрят с тупым недоумением, но не говорят ни слова. Думают, это меня бог Таранис молнией приложил. Тут как раз на днях гроза была, для этого времени года совершенно нетипичная.

— Но! Но, лошадка! — визжала счастливая Ровека, повышая мой авторитет друида до немыслимых высот. Многие из них откровенно сумасшедшие люди, живущие в священных рощах и несущие дичайшую ахинею, стоит лишь обратиться к ним с какой-нибудь просьбой. Тем не менее паства проникалась не на шутку и тащила пожертвования, считая этих спятивших от одиночества стариков настоящими оракулами, любимцами богов.

Хорошо, что мой отец не таков. Он абсолютный прагматик, хоть и упертый до ужаса. Ну, так возраст сказывается. Из Арвернии все еще ведут стада коров и овец, а закрома рода распухли от награбленного братцем Даго золота. Я шел по раскисшей после недавнего дождичка улице, с тоской вспоминая дороги Сиракуз, сделанные дугой, отчего вся вода убегает в мгновение ока и выносится клоакой куда-то в море. Нам до такого, как до неба. Вон, ружейный ствол рассверлить не можем. А когда нарезной придется делать? А капсуль? А револьвер?

— О! Револьвер! — я остановился, снял с плеч бурно протестующую Ровеку и отдал служанке, которая покорно шла позади нас.

Я шел по улице и бормотал.

— Револьвер с кремневым замком… Такое ведь было. Да, сложно. Да, дорого. Но ведь не дороже денег. А этого у нас сейчас как дерьма за баней. Что толку от золота, если война на носу. Даже если Неф сработает как надо, это только оттянет неизбежное, но не предотвратит его. Да где бы мастеров взять? Наши такой тонкой работе не обучены.

Я зашел в дом и хмуро сел за стол. Там, кстати, Эпона расположилась, а рядом с ней какие-то книги, которые она изучала с необыкновенным вниманием. На художественную литературу они не были похожи вовсе.

— Что это у тебя? — спросил я.

— Решила учет ввести, — ответила Эпона. — Тут сам даймон ногу сломит. Одной золотой посуды Даго целый сундук привез. А как записать не знаю. Взвесили все, мины не хватает. Батюшка твой приказал слуг под кнут положить. У него этот сундук в спальне стоял.

— Вот ведь! — удивился я простоте нравов. — Кто-то кубок спер?

— Похоже на то, — поморщилась Эпона. — Добыча без описи пришла. Сам подумай, где Дагорикс и где опись! Спасибо, хоть взвесить догадался. Вор об этом не знал.

— Да, душа моя, наведи порядок в делах, — обрадовался я. — Покажи им всем.

— Ой! Хозяин! Хозяйка! — перепуганная служанка Галла забежала в дом, волоча упирающуюся Ровеку. — Страх-то какой! Из большого дома ключника вешать повели!

— Как вешать? — растерялся я.

— За шею! — бессмысленными глазами смотрела на меня служанка. — Говорят, что-то у господина нашего украл. А когда его на пытку взяли, то вызнали, что он много всего крал. У него закопано было! Так, к священному дереву повели. Сейчас Эзусу жертву принесут!

Дичь! Полнейшая дичь еще творится у нас. Жертв Тевтату топили, причем иногда в крови. Жертву Эзусу вешали на дерево и вспарывали брюхо. А к Таранису, богу неба, жертва возносилась вместе с огнем. Я выругался на трех языках сразу, встал и вышел из дому, направляясь к отцу.

— Это правда? — спросил я, едва открыл дверь.

— Ты о чем? — недоуменно посмотрел он на меня, попивая вино из найденного кубка.

— Ключника в жертву Эзусу принесут?

— Правда, — кивнул Дукариос. — Крал у меня, скотина. Я такого не терплю, сам знаешь. А тут как раз время положенной жертвы подошло. Очень удачно все совпало.

— Не делай этого, отец, — попросил я его. — Ты ведь людей к вере в единого бога склоняешь. Человеческие жертвы — дикость, варварство. Нас же из-за этого за людей в Талассии не считают.

— Так что же мне, простить его? — Дукариос поднял снежно-белую бровь.

— Просто повесь, если виновен, — сказал я.

— В этих землях моя воля, Бренн, — нахмурился Дукариос. — У единого бога много имен, а жертвы ему угодны. Какой бог будет слушать твои просьбы, если не дать ему жертв? Разве в Талассии не так?

— Глупость! — невольно вырвалось у меня, и отец побагровел.

— Ты забываешься, мальчишка! — рявкнул он. — Ты повоевал немного и теперь думаешь, что можешь мне указывать? К себе иди! Вон!

— Дикари тупые, — выплевывал я, шагая в сторону дома. — Безмозглые идиоты! Примитивные язычники! Ведь из-за этого все и рухнет. Вместо сближения с Талассией он хочет противопоставить себя ей. Он хочет отделить Кельтику от Автократории кровью человеческих жертв. Только у него не выйдет ни хрена. Как я повезу сюда купцов и мастеров? Да они разбегутся тут же, едва увидят деревянную клетку, в которой горят люди. Старый дурак, хоть и очень умный!

Я подошел к своему дому и остановился в недоумении. Да неужели?

— Спури Арнтала Витини! — приветствовал я пизанца. — Что такого могло случиться, что ты бросил дела в столице и примчал в нашу глухомань? Небо упало на землю?

— Я хочу спасти свои деньги, благородный Бренн, — тоскливо вздохнул Спури. — Все вокруг стало очень зыбким и опасным. Ты передал мне свое предложение через солдата-египтянина. Помнишь?

— Хочешь спасти свои капиталы, спроси меня как, — кивнул я. — Помню, конечно.

— Я очень хочу спасти свои капиталы, благородный Бренн Дукарии, — грустно улыбнулся пизанец. — Люди во дворце говорят, что новый ванакс Клеон очень зол на тебя. По какой-то непонятной причине он считает, что именно в тебе таится источник всех его проблем. А еще говорят, что скоро он будет воевать. Любой дурак знает, что когда государи воюют, они ищут золото. Ищут, где только можно, и в первую очередь у купцов и менял. Мое чутье просто кричит, что из Сиракуз нужно уносить ноги. Мне пора спасать деньги, а тебе шкуру. Видишь, благородный Бренн, наши цели очень близки. Нам обоим нужно бежать подальше от нашего благословенного государя и его ненасытной своры

Глава 23

Десять драхм, с почтением поднесенные начальнику стражи, позволили получить Нефу отпуск. Он собрал кое-какие вещи, посадил в тележку с осликом рабыню Ану и ее сына, а потом поехал в Сиракузы. Попали они туда уже к вечеру второго дня. Неф молчал, а девушка по накрепко усвоенной рабской привычке вопросов не задавала. Ей велели собрать вещи и ехать, она собрала вещи и поехала. Думать — это первый из навыков, который теряет раб. Незачем ему думать, у него для этого хозяин есть.

— Стой! Нам сюда, — сказал Неф, углядев на окраине небольшой, скромный храм Великой Матери. Их было много в столице. И здесь, в портовом предместье, тоже живут люди, почитающие богов. Они лишь по праздникам ходят в центр, в главное святилище, чей громадный купол старый солдат увидел за двадцать стадий до города.

— Пригляди за ослом, — Неф дал служке халк, повесил на плечо тяжелую сумку и потащил рабыню в полутьму храма.

Прекрасная мраморная женщина, сидящая со сложенными на коленях руками, смотрела на них с понимающей, ласковой усмешкой. Как будто в самую душу заглянула. Неф повертел головой и, увидев одну из сестер, подошел к ней и поклонился.

— Приветствую тебя, матушка, — сказал он. — Я пришел принести жертвы богине и освободить честную женщину, украденную у родителей. Ты можешь засвидетельствовать это?

— Конечно, — улыбнулась жрица. — Богине угодны такие благочестивые поступки. Ты можешь сделать это в храме, а можешь пойти в городскую управу. У нас будет быстрее.

— Тогда сделай это прямо сейчас, — Неф опустил в ее ладонь глухо звякнувшие монеты. — Вот моя жертва Владычице. Освободи ее, а потом свяжи нас браком. Я хочу признать нашего ребенка по всем правилам.

— Ты ведь гражданин? — прищурилась жрица. — Я сочетаю вас священными узами, но бумагу о гражданстве для мальчишки тебе все равно придется выправить у градоначальника. У нас такой власти нет.

— Хорошо, матушка, — кивнул Неф, — делай, как считаешь нужным.

Через четверть часа в руке Нефа оказался свиток, который заверял, что рабыня Ана из Александрии, дочь рыбака Аменофиса, ранее принадлежавшая гражданину и ветерану по имени Нефериркара, становится свободной женщиной и возвращается в изначальное, приличествующее достойной горожанке состояние. Она вольна вступать в брак по собственной воле, владеть имуществом, вести торговлю и заниматься ремеслом. И что никто не имеет права посягать на ее свободу и честь, ибо это противно Маат и воле многих царей. Печать храма была поставлена рядом с отпечатками пальцев бывшего хозяина и самой Аны.

— Мы передадим копию в Дом Правосудия, — сказала жрица. — Вдруг документ потеряется. А теперь протяните руки, дети мои, я свяжу их священным поясом. Как только эти путы будут сняты, вы станете мужем и женой. И только смерть разлучит вас. Мы ведь не египтяне какие-нибудь, чтобы разводиться! А, так вы египтяне? Все равно давайте сюда руки. Знайте, Великая Мать не одобряет разводов.

Еще через полдня одуревшая от происходящего Ана, с испугом прижимавшая ребенка к худенькой груди, получила еще один свиток, в котором черным по белому было написано, что ее Хети — сын уважаемого воина, и по праву считается гражданином Вечной Автократории. И что теперь никто не смеет бросить его в тюрьму без суда, никто не может его выпороть, и что он платит единый, установленный царями налог.

Девчонка так и сидела на тележке, бездумно глотая слезы счастья. Она едва понимала, что говорит ей этот странный человек, жизнь которого в последние недели она украшала, как могла. Он млел от родной речи, от вкусной еды и от ее ночных ласк. Она могла просто подойти к нему и обнять сзади, а он обнимал ее, гладя по голове, как маленькую девочку. Она очнулась, видя, что он уже злится, пытаясь пробиться через туманную пелену ее сознания.

— Слушай меня внимательно, Ана, — встряхнул ее Неф за тонкие плечи. — Слушай и запоминай каждое слово. Теперь ты свободная женщина, жена ветерана. Ты не опускаешь глаз, ты говоришь громко и тогда, когда захочешь. Никто не имеет права прикоснуться к тебе. Если даже за руку возьмут, зови стражу и тащи наглеца в суд. Видишь постоялый двор? Я снял комнату на месяц, и еду оплатил. Если через месяц я не приду, значит, я уже умер. Тогда ты купишь билет в Александрию и вернешься домой. У тебя есть мать, отец?

— Есть, господин… Ой, муж мой! — кивнула Ана. — И отец, и мать, и братья с сестрами. Но почему я не могу пойти с тобой? Чем я тебя разгневала? Я ведь теперь твоя жена волей самой богини.

— У меня остались дела, — сказал Неф. — Кое-какие неприятные люди должны мне деньги. Это может быть опасно. Кстати, о деньгах. Вот сумка, тут почти пять тысяч драхм. Это моя награда и стоимость участка земли, который я не стал получать. Вернись в Александрию и живи в свое удовольствие. Если не будешь делать глупости, денег тебе хватит до конца жизни. Спрячь их и не показывай никому, даже родителям. Поняла?

— Но почему ты говоришь так, как будто мы расстаемся навсегда? — с ужасом смотрела на него Ана, которая так ничего и не понимала. Неф нетерпеливо отмахнулся.

— Ты одна в большом городе. Просто выйди на улицу и найди стражу. Скажи, что ты вдова ветерана из шестой когорты. Пусть проследят, чтобы тебя посадили на корабль. Поверь, в страже сейчас много наших, тебе не откажут.

— Не бросай меня! — Ана заплакала, кинулась ему в ноги и обняла колени. — Не бросай, умоляю! У меня нет никого ближе тебя, и не было никогда. Ты мне и муж, и отец, и господин. Не оставляй меня одну! Я ведь только-только счастлива стала. Я все сделаю, что прикажешь. До конца дней буду с тобой. Я ведь люблю тебя!

— У тебя сын есть, — сказал Неф, поднимая ее на ноги. — О нем подумай. Если через тридцать дней меня не будет, значит, я умер. Сделай, как я сказал. Поезжай домой, к семье.

Неф вышел, закрыв за собой дверь, а она плакала, прижимая к себе трехлетнего мальчонку, который плакал вместе с ней. Ребенок не понимал, что происходит, но сердцем чувствовал горе матери. Ему было так же плохо, как ей. Он тоже привязался к этому чудному старику.

Сегодня был хороший день. Неф поднял лицо к небу и ощутил свежее дыхание ветра, который усиливался с каждым часом. Сосны на окрестных горах скрипят и неохотно клонятся книзу под его резкими порывами. Пучки сухой травы носит по тщательно убранному полю у ворот порохового склада, цепляясь лишь за земляной вал со рвом, которым окопан здесь каждый сарай и каждая мастерская. Именно такого ветра и ждал старый солдат, чтобы сделать то, зачем пришел в это место. Сушь ранней осени, жухлая трава, сухая как пепел, и злой ветер. Что еще нужно? Ах да! Раннее утро нужно, когда все еще спят.

Неф взял в руки жгут, свернутый из сухой травы, поджег его и бросил через высокий забор. Каждый склад здесь окружен собственной стеной, и за нее нет ходу даже ночной страже. Неф достал небольшой пузырек со спиртом, купленный в Сиракузах, полил кучу щепок и веток у ворот, а потом поджег и их тоже. Синеватое пламя сначала ярко вспыхнуло, словно не веря своему счастью, потом опало, а затем робко попробовало на зуб сухую щепу и вгрызлось в дерево, разгораясь с веселым треском. Ветер только раздувал пламя, и совсем скоро загорятся ворота, как назло, сделанные из лучшего дуба. Дуб горит хорошо, а его жар сильный и долгий.

Ветер поднял сноп искр, мелких щепок и угольков и понес их дальше, разбрасывая по бескрайнему полю, на котором построили пороховой завод, единственный в Вечной Автократории. Неф, убедившись, что огонь окреп и в его помощи больше не нуждается, пошел дальше, к складам и мастерским. Их он сожжет тоже.

— Ты чего это пришел? — с удивлением посмотрел на него стражник, клевавший носом у слада с селитрой. — Нельзя пост бросать!

— А спать на посту можно? — Неф оскалил желтоватые, сточенные до пеньков зубы и погрузил нож в брюхо товарища, достав снизу до сердца. Он осторожно положил его на землю и укоризненно произнес. — За сон на посту — смерть!

Старик спешно разжег сухую траву и палки, собранные по дороге, а потом пошел к следующему зданию. Завод этот огромен, и он должен быть уничтожен дотла, вместе с мельницами и мастерскими. И с мастерами, если получится. А для этого надо до склада добраться, где сложены бочки с порохом, приготовленные к отправке. Он побежал, разрывая грудь, прямо к тому месту, что охранял целый наряд во главе с десятником.

— Пожар! — заорал Неф. — Склад горит!

— Где? — перепугались солдаты. — Где горит?

— Да вон же! — показал Неф, тыча в сторону розовеющего неба.

— Твою ж мать! — не закричали, завизжали солдаты. — Буди всех! Не приведи боги, до нас огонь дойдет!

— Да я уж задохнулся, пока сюда добежал, — Неф ничуточки не соврал. — Бегите вы, парни, а я посторожу. Что могло плохого случиться, уже случилось. Поднимайте людей и тушите огонь.

— Пошли, — крикнул десятник. — Архий, ты с ним, остальные за мной!

— Вот ведь беда, вот беда! — пузатый стражник с ужасом смотрел на марево, поднимающееся над складом, и сбивчиво молился, путая всех богов.Неф и его зарезал, а потом запалил костерок у двери, за которой лежали сотни бочонков с порохом. Порох тут всякий: пушечный и ружейный, минный и для запалов. Склад сложен из камня, а под черепичной крышей оставлены оконца, чтобы выходил лишний дух.

— Загорится или взорвется? — подумал вдруг Неф. — Может ведь и не взорваться. Ну, как будет, так и будет.

А ветер крепчал, раздувая веселый огонек в настоящий пожар. Уже горела кое-где трава, бежали перепуганные люди, разбуженные криками. Они тащили ведрами воду, и одного такого Неф даже успокоил броском копья, пока тот не добрался до заветной двери. Солдат внезапно понял, что он не просто никуда не уйдет, а что он и не собирался никуда уходить. Он ведь не зря попрощался с Аной и отдал ей все свои деньги до последней драхмы. Он знал, что так будет, просто обманывал сам себя, ведь хотеть смерти несвойственно людям. Человек гонит эту мысль от себя, даже понимая, что гибель неизбежна. А вот Неф эту мысль от себя больше не гнал. Он совершенно отчетливо понимал, что сегодня закончится его земное существование, прямо здесь и прямо сейчас. Он исполнит свой долг, спасет многие тысячи жизней от ненужной бойни, но при этом умрет сам и убьет множество тех, кто делает это проклятое зелье. Лесные засеки вокруг — отличная штука, но они же и похоронят всех живущих здесь. Если вспыхнет лес, то никому не вырваться из этого огненного кольца.

— Иси, — шептал Неф, — моя истинная любовь. Я знаю, ты ждешь меня на полях Иалу. Ждешь уже двадцать пять долгих лет. Потерпи еще немного, сердце мое. Скоро я приду к тебе. Я, ты и наши дети, мы проведем вечность там, где нет зла. Я совершил несколько хороших поступков, и Великий Судья не станет губить мою душу. Теперь я не исчезну во мраке. В далеких землях один хороший человек сделает наши изображения и будет приносить положенные жертвы. Он поклялся в этом своей кровью. Я слепил слуг-ушебти, и они будут работать за нас в том мире. А наши Ка получат пристанище, если пропадут тела. Видишь, любовь моя, я обо всем позаботился. Теперь можно уходить.

Последние слова старик Неферсетемхеб говорил, уже окруженный облаком ревущего пламени, которое устремилось к небу. А он… А он пошел к тем людям, которых всегда любил. Они ждут его далеко, в месте, где нет больше зла.

Карта мира у меня нашлась. Точнее, она нашлась в библиотеке отца. Была она не слишком актуальна, но на такие мелочи, как переход под власть Фригии острова Кизик мы внимания не обращали. Плевать мне на этот остров, я даже не знаю, где он находится. Я пытаюсь охватить взглядом огромный мир и родить некую вдохновляющую мысль, но оказалось, что на каждого Гоголя есть свой Белинский. У меня критиком выступал Спури, развеивая все мои завиральные идеи одной фразой или нетерпеливым жестом. Оказывается, он прекрасно знал не только географию, но и географию экономическую, а в политических раскладах и вовсе разбирался на два порядка лучше меня. Именно поэтому мы отвергли переезд на восток. Арам и Фригия — типичные восточные деспотии, где чужаку с деньгами сложно встроиться в тамошнюю жизнь, а еще сложнее свои деньги сохранить. Византий — это подобие средневековой Венеции, в которой последние столетия правителей выбирают из одного рода. Семья Рапанидов большая, безмерно богатая и хваткая, как стая акул. Их мифический прародитель Рапану якобы этот город и построил. Туда не пускают чужаков, ибо самим мало.

Может, Южная Африка? — я в задумчивости поводил пальцем по карте.

— На самом юге Ливийского материка климат отличный, — сказал я. — Мы можем сокрушить Койсан и понемногу встроиться в мир с юга.

— Койсан — никому не нужная дыра, — небрежно отмахнулся Спури. — Пока есть Великий канал Энея, туда совершенно незачем плыть. У них всего один порт, и он даром никому не нужен. Раз в пять лет какой-нибудь отчаянный мореход из Тартесса решается обогнуть Ливийский материк с запада. Гиблое дело. Матросы у экватора дохнут от лихорадки, а на самом юге тысячи стадий занимает пустыня. Там нет воды, благородный Бренн. Ее совсем нет! Зато знаешь, что есть? Скелеты и остовы кораблей. Вот их там в достатке. Шторма забирают многих. А еще вот этот мыс, — он ткнул в южную оконечность Африки. — Обогнуть его — нелегкое дело. Если ты повезешь туда своих людей, то до места доедет едва ли половина. И у нас нет кораблей достаточной вместимости, чтобы перевести на такое расстояние тысячи женщин и детей. В этом просто не было необходимости.

— А пойти с востока мы не можем, — я задумчиво смотрел на карту.

— Мы не пройдем через Египет, — покачал головой Спури. — Канал — собственность ванакса. Он не пускает туда чужаков. Да и в любом случае, в Койсане делать нечего. Слишком далеко от большой торговли. Скучное, полумертвое захолустье, которое задарма отдает свои камни и золото. Там бывают только иберийцы и моряки из Тартесса, которые плывут тем путем в Синд. Но поскольку этот путь дальше, сложнее и дороже, они вчистую проигрывают купцам из Автократории. Царь Эней хорошо придумал с этим каналом. Вся Талассия с него кормится.

— Америка? — перевел я взгляд на запад.

— Еще хуже, чем Койсан, — покачал головой Спури. — Тартесс отправлял туда корабли лет сто назад. Ничего, кроме убытков они не получили. Плыть туда два с половиной, а то и три месяца. Вода протухнет, в еде заведутся черви, а взять свежее будет негде. Десятая часть умрет в дороге от поноса, а еще четверть не переживет первую же зиму. Жрать там будет нечего.

— Да, действительно, — пробубнил я. В моей голове всплыло слово «Мейфлауэр». С первыми поселенцами Массачусетса примерно так и получилось.

— А еще там есть индейцы, — напомнил Спури. — Торговать с ними поначалу не выйдет. Они перебили немало колонистов, пока поняли, что можно принести мяса, а взамен получить зеркала и бусы. Дикари ведь, в мезолите живут.

— Чего? — повернулся я к нему. — Да ты откуда такие слова знаешь?

— Я, между прочим, — обиженно поджал губы пизанец, — университет закончил. Прослушал курсы истории и географии. Или ты думал, что я только дебет с кредитом сводить умею?

Да, именно так я и думал, но благоразумно промолчал.

— В Америке нет ничего, что было бы нужно здесь, — пояснил Спури. — Да, есть острова в Карибском море, но туда нас не пустят. Их заберет Сахарная компания. Значит, придется идти на север. А что там? Да ничего! Лес и зерно, которое появится когда-нибудь. И чем торговать? Где найти железо, золото и серебро мы не знаем. И найдем ли это когда-нибудь, неизвестно. Такая колония должна десятилетиями питаться отсюда. Придется везти за океан каждый гвоздь, каждую овцу и каждый бочонок пороха. Ты знаешь, где в Америке взять серу? Нет? И я не знаю! Через два поколения вы сами превратитесь в индейцев. С колонистами Тартесса, собственно, именно так и произошло. Их бросили в тех землях за ненадобностью.

— Тогда нам только сюда, — ткнул я в Британию. — Но место не лучшее. Слишком близко, да и виноград там тоже начал вызревать.

— А ты, пожалуй, прав, благородный Бренн, — ответил после раздумья Спури. — Альбион(1) — отличное место. Если взять земли южнее Тамесы(2), то там есть все, что нужно: хорошие гавани, лес, железо, олово, серебро и свинец. И все это на клочке земли, меньшем, чем твоя Эдуйя. И пашни там добрые.

— Допустим, — внимательно смотрел я на карту.

— Истоки Секваны(3) находятся в ваших землях, — продолжил Спури. — Выйдете по реке в пролив и попадете на Альбион за день. Корабли аквитанов и мессапов в тех водах так и шныряют. Туда везут вино, оттуда шерсть. Своего вина на Альбионе очень мало.

— Ты думаешь, ванакс туда не пойдет? — спросил я.

— Я не могу залезть в голову ванаксу Клеону, — признался Спури, — но думаю, несколько десятилетий они будут только переваривать Кельтику. А ведь ее еще нужно захватить. Лет пятьдесят у тебя точно будет, а за это время либо умрешь ты, либо ванакс Клеон, либо тот ишак.

— Какой еще ишак? — встрепенулся я.

— Да, это притча такая, — отмахнулся Спури. — «Про бактрийца весьма хитрого и на язык острого по имени Ходжа Насреддин». Поучения Энея, книга первая.

— Понятно, — ошалело посмотрел я на него. — А в этих поучениях есть фраза «от мертвого осла уши»?

— А как же! — оживился Спури. — Притча про одного проныру из Иерусалима. Имя, правда, забыл… Смешная притча, я до слез хохотал. Мы ее своим детям обязательно читаем. Этот иудей знал четыреста сравнительно честных способов отъема денег. Представляешь?

— Представляю, — промямлил я, а про себя подумал: ну, Эней, ну ты и жук! Все мировое наследие присвоил. Жаль, Высоцкого не перепел для полноты картины.

— Альбион, — потирал руки пизанец, который причин моей задумчивости не понимал. — Я полагаю, если ты будешь вести себя разумно, ванакс туда не полезет, а у твоего народа появится место, где он сможет укрыться в случае беды. А потом, если захочешь, оттолкнешься от Альбиона и поплывешь в Америку. Это будет гораздо ближе и проще, чем плыть туда сейчас.

— И у тебя появится место, где тебя никто и никогда не достанет, — усмехнулся я.

— Если мы договоримся, — поморщился Спури, — то многие захотят укрыться подальше от загребущих лап Талассии. Чутье подсказывает мне, что Италию сокрушат первой, даже раньше Кельтики. Сейчас, когда аллоброги ушли под руку ванакса, альпийские перевалы станут безопасны для прохода армий. Думаю, ванакс Клеон ударит сначала по инсубрам и бойям. Талассийцы давно зарятся на Медиолан(4) и долину реки По. Там необыкновенно плодородные земли.

— А потом возьмутся за вас, — сказал я.

— Города Этрурии богаты, но слабы, — пояснил Спури. — Нас терпели, пока мы прикрывали Неаполь от набегов кельтов. Теперь такой нужды не будет. Вейи, Цере, Популонию, Пизу, Велатрий и прочие города возьмут по одному. Мы не соперники легионам Автократории. И мы точно так же, как вы, не способны договориться между собой.

— Господин! Господин! — в комнату вбежал запыхавшийся слуга. — Мудрейший тебя зовет. Прямо сейчас!

— Подожди меня здесь, — кивнул я пизанцу.

Отец снова сидел за столом и снова сжимал в руке кубок с вином. Он был задумчив, а его взгляд сверлил пустоту. Казалось, он меня даже не заметил. Рядом с ним лежал кожаный мешочек, в каких обычно прятали письма, отправленные голубями, и небрежно скомканная бумажка брошена тут же, похожая на фантик от конфеты.

— Письмо пришло из Сиракуз, — негромко произнес Дукариос. — У твоего египтянина все получилось. Ты даже не представляешь, что сейчас там творится. Лес горит, огонь подступает к городам.

— Так это же хорошо, — обрадовался я. — Мы выиграли несколько лет!

— И на что ты хочешь потратить эти несколько лет? — Дукариос сурово взглянул на меня из-под кустистых бровей. — Зачем сюда приехал этот проныра пизанец?

— Я хочу для своего рода новой жизни, отец, — сказал я. — Я создам убежище на случай вторжения. И я хочу увести туда часть наших людей.

— Уводи, — равнодушно ответил он. — У кельтов это обычное дело. Бойи живут по обе стороны Альп. Часть битуригов откочевала к морю. Почему бы и эдуям не взять себе еще земли? Я не стану возражать, Бренн, у нас становится тесновато.

— Ты поможешь? — испытующе посмотрел я на него. — Мне много всего понадобится.

— Если ты не станешь претендовать на власть в Кабиллонуме, — неожиданно остро посмотрел он на меня, — то возьмешь все, что захочешь. Уступи эти земли старшему брату, и тогда ты получишь свою часть наследства, а это немало, поверь. Я предвижу большие неприятности, Бренн, и не хочу, чтобы после моей смерти сыновья рвали друг друга, как бешеные собаки.

— От меня не будет неприятностей, отец, — ответил я.

— Ты уже сам по себе неприятность, — поморщился Дукариос. — Неужели ты этого не понимаешь? Ты становишься не к месту в Кельтике. Ты слишком силен для того, чтобы оставить здесь все как есть. Поэтому ты либо погибнешь молодым, либо убьешь всех вокруг себя. Бери людей, оружие, припасы и уходи. Я бы на твоем месте поплыл на Альбион. Там ты сделаешь все по-своему, и над тобой не будет нависать тень старика, который и без тебя понимает, что его лучшая пора безнадежно ушла. Понимает, только поступить по-другому не может.

— У тебя теперь есть время, отец, — сказал я. — Все еще можно изменить.

— Да, — кивнул Дукариос. — Спасибо тебе за это. Я очень надеюсь, что умру на своей земле, в собственном доме, окруженный теми, кого люблю. Этого я менять не желаю. Я не хочу бежать на чужбину, как побитая собака. Скажи мне, сын, почему ты не живешь как все? Может, мы все решим, и тогда тебе не придется уходить из родных мест? Взрыв пороха на Сикании… Ведь им теперь может стать не до нас. Понимаешь? Зачем тогда бежать? Чего ты вообще хочешь?

— Град на холме, — ответил я. — Я хочу построить сияющий град на холме, где будет царить истина, порядок и справедливость. Здесь этого не будет никогда, отец. В Кельтике я уже сделал все, что мог. А дальше… Ты ведь прав. Дальше нас ждет только кровь. Поэтому я уйду следующим летом, когда соберем урожай.

1 Считается, что название Альбион происходит от кельтского корня «alp» или «alb», что означает «белый». Это связывают с меловыми скалами Дувра. Для мореплавателей, приближающихся с континента, первое, что они видели — это ослепительно белые берега. Таким образом, Альбион — «Белая земля» или «Белый остров». Название Британия появилось уже в римское время.

2 Тамеса — совр. название этой реки — Темза.

3 Секвана — совр. Сена.

4 Медиолан — совр. Милан. Этот город основан кельтами-инсубрами в 600 году до н.э.