"Фантастика 2026-16". Компиляция. Книги 1-30

Пролог. Первый

Адепты Ильмадики достаточно редко устраивали встречи в материальном мире. Когда вы повязаны тайной, которая, будучи раскрытой, приведет вас к пыткам и мучительной смерти на костре, осторожность становится жизненно важной и уже не может быть чрезмерной. Ни один из адептов не хотел, чтобы Инквизиция узнала об их собраниях, поэтому большинство встреч проводилось в мирах подсознания.

К сожалению, у этой меры были свои серьезные недостатки. Главным среди них было то, что ни один из адептов не умел открывать миры подсознания: это было по силам лишь самой Ильмадике. Именно она приводила всех, кого считала нужным, в разум к одному из них, где проводилось собрание Ордена. Учить этому кого-то другого богиня не желала.

Ну, или быть может, Первый адепт просто не знал об этом. В конце концов, и другие точно так же не знали, что богиня научила его изменять свой голос и свой запах, чтобы воздействовать на окружающих. Ему приятно было думать, что он — единственный избранный из их числа, но в минуты сомнений посещала его мысль, что возможно, кто-то еще получил свой уникальный дар.

Так или иначе, сегодня все адепты, что находились в столице или поблизости от неё, собрались на конспиративной квартире в местных трущобах. Было их чуть меньше двух десятков — три четверти Ордена.

— Братья мои, — начал Первый, морща аристократический нос от запахов, проникавших в дом с улицы, — То, чего все мы так ждали… к чему стремились… наконец-то свершилось! Наши усилия принесли свои плоды. Темница Богов пала. Ильмадика освобождена, а прочие Владыки обратились в воспоминания!

Эти слова отозвались одобрительным гулом в рядах адептов. То тут, то там звучали восклицания радости, то один, то другой говорил о том, как много они вложили в это дело времени и сил.

У Первого такие комментарии вызывали ощущение гадливости. Большую часть работы проделали всего два человека. Два природных врага, объединивших силы, чтобы спасти ту, кого оба любили, свою Владычицу. А эти… их роль сводилась в лучшем случае к исполнению мелких поручений. Никто из них не сражался. Никто из них не страдал. Никто из них даже не исследовал древних книг.

Никто из них не искал Тюрьму Богов.

И все же, Первый Адепт не позволил выражению презрения проникнуть на свое лицо. Этим людям нужна была оценка их заслуг, нужно было восхищение, пусть даже насквозь лживое. И они его получат, — получат то, что затем будут бояться потерять. Это принцип, которому так и не смог научиться бедный глупый Килиан. Именно поэтому он, основатель их общего пути, основатель ордена Ильмадики, так и не стал Первым Адептом.

Потому что это место, эта власть, это несравненное право — лишь для того, кому дано обращаться с людьми. Завоевывать их, направлять их и править ими. А править не научат никакие книги.

— Да, да, — подтвердил мужчина, — Мы долго к этому готовились. Я собрал вас здесь, потому что вы — вы все! — самые верные и преданные из Её адептов. Именно на нас с вами возложена величайшая задача. Наступает новая эра. Наша эра!

Ответом ему был дружный крик ликования. Орден Ильмадики не был армией. Среди адептов не было дисциплины, не было четкой иерархии. Каждый из них отчаянно жаждал привлечь внимание Владычицы лично к себе. Но все-таки, именно вместе они были силой. Все они, все эти люди были магами, — обрели этот дар благодаря учению Ильмадики. Уже сейчас они могли бы выступить против иллирийских эжени и выйти победителями.

Но еще не время. Пока что.

— Сейчас Владычица остается в Гмундне, — поведал Первый, — Но скоро она вернется. Она вернется, чтобы править этим миром — отныне и вовеки веков. И мы должны быть готовы. Вскоре после того, как она вернется, мы должны быть готовы стоять у её трона и делить с нею бремя правления. Мы должны быть готовы взять власть над Полуостровом в свои руки.

О, да, они хотели этого. Озлобленные, недооцененные, мечтающие о признании и уважении. Каждый из них тянулся к власти, надеясь найти в ней что-то для себя. И только Первый понимал, чем была эта власть на самом деле.

Происхождение обязывало.

Выйдя на улицу после окончания собрания, он отметил про себя присутствие человека, которого приметил еще по пути сюда. Значит, не совпадение. Герцог или Инквизиция, — кто-то подозревал его и приставил слежку. Что ж. Скоро нынешняя власть падет, и это уже не будет иметь значения. Уже поздно что-либо менять.

Первый Адепт удержался от того, чтобы прямо сейчас напасть на соглядатая. Это было бы неосмотрительно и могло помешать общему делу. Тем более что чародейские секреты, полученные от Ильмадики, позволяли избавиться от него гораздо тоньше и изящнее.

Золотой браслет в широком рукаве бархатного камзола рассыпался пылью. Характерный жест, напоминающий перетасовывание карт, Первый Адепт смог скрыть собственным телом. Тихий шепот заклинания, неслышимый ухом отклик силы Хаоса. Вот и все. Совсем скоро с соглядатаем произойдет трагический несчастный случай.

И никто не узнает, кто конкретно был на собрании и о чем именно они там говорили.

Глава 1. Грозовой фронт

— А почему ты поёшь? — с обезоруживающей непосредственностью спросила девочка.

Лана чуть улыбнулась. Хотя первоначально она была совсем не в восторге от нынешнего задания, в такие минуты чародейка чувствовала, что занимается хорошим делом.

За то время, пока они с Тэрлом и Килианом пробирались в город Дозакатных, в войне на море установилось шаткое равновесие. Халифату не удалось разгромить объединенный флот, но при попытке перейти в наступление идаволльцы сами угодили в ловушку и едва успели вывести флагман из-под удара. Теперь обе стороны обменивались осторожными уколами, обстреливая прибрежные форты с моря или высаживая десанты, но не рискуя начать полномасштабное наступление.

Известие о произошедшем в Гмундне стало ударом в спину для обеих сторон. Халифат лишился своего духовного лидера и всячески старался скрыть новости о смерти своего бога. Но и на Полуострове весть о возвращении Владык всколыхнула всех, от графов и ученых до последнего землепашца. И как бы ни старался Великий Герцог Леандр Идаволльский удержать её в секрете, каким-то образом слухи все равно просачивались. То тут, то там начиналась паника и даже вспыхивали восстания.

Люди не знали, чего ждать, и готовились к худшему.

Поэтому сейчас главная война разворачивалась в душах людей. Сохранить лояльность собственного народа, — вот чего желали правители сильнее всего. До войны Герцог Леандр заключил союз с некогда враждебной Иллирией, — и сейчас стремился извлечь из этого союза как можно больше пользы.

Поэтому «лицом» Идаволла выступал его наследник Амброус, обручившийся с маркизой Леинарой Иллирийской. И поэтому же изрядная часть идеологической работы легла на плечи эжени, иллирийских чародеев, до совсем недавнего времени бывших в герцогстве вне закона. В частности, Ланы и ее наставника Нестора, состоявших в свите маркизы.

Они путешествовали по мелким поселениям, совершая чудеса, невиданные в прежнем Идаволле. Будучи целительницей, Лана в любой деревне находила тех, кому не могла помочь обычная медицина. Глядя в глаза пациентам, особенно таким, как эта девочка, спасенная от кори, чародейка убеждалась в правильности того, что делает. А что для Герцога это был лишь способ укрепить свою власть… Она — не Герцог. И она видела в этом нечто совсем иное.

— Когда я пою, я настраиваюсь на свои чувства, — ответила Лана на вопрос, — Прислушайся к пению: прислушайся не к словам, а к мелодии. К её вибрациям, её частоте, тому, что не слышно уху. У любого чувства есть своя волна; нужно лишь уловить ее, — и тогда ты сможешь сделать все, что пожелаешь.

— Здорово! — искренне восхитилась девочка. Еще недавно неспособная даже встать с кровати, она начала нетерпеливо подпрыгивать, — А я смогу так же?

Это был сложный вопрос. Иоланта Д’Исса была абсолютно убеждена, что любой человек — на самом деле немножко маг, но старики из совета волшебников такой идеи не признавали. Даже в Иллирии, где обучение магии никогда не запрещалось и не преследовалось, эжени оставались крайне малочисленным привилегированным сословием. Те, кто мог «напитать» энергией своих чувств и желаний волшебные чары, исчислялись десятками, — а по-настоящему могущественные чародеи среди них и вовсе были наперечет.

Однако не могла Лана заставить себя грубо сломать крылья восторженному ребенку. Слишком свежи были воспоминания о том, как ломались её собственные крылья, как её собственные мечты и идеи объявлялись «глупостью» и «ерундой». Слишком больно было теребить эти раны.

— Возможно, — уклончиво ответила девушка, — Если будешь очень сильно этого хотеть.

Она чуть помолчала, пробуя эту фразу на вкус. Да. Что-то в ней откликалось на это.

При всей своей наивности это были правильные слова.

— Если ты будешь очень сильно этого хотеть, то возможно все.

Разговор прервало появление Амброуса, заглянувшего в хижину. Белая шелковая рубашка юноши насквозь пропиталась потом: Герцог рассудил, что для укрепления доверия простонародья к правящему дому будет полезно, если народ увидит, что маркиз (читай, принц, хоть со времен Заката ни один правитель и не рисковал объявить свои владения королевством) не гнушается низменным физическим трудом. Фактической пользы от этого труда было куда меньше, чем от чародейства Ланы, но все-таки трудящийся маркиз вызывал неизменное одобрение людей. Способствовали тому как изящная фигура и привлекательная внешность, так и некое неуловимое умение держаться, сохраняя достоинство и аристократизм даже в облике, который в чьем-либо еще исполнении казался бы неаккуратным и неподобающим.

После же того, как в одной из деревенек белокурый «принц» не побоялся лично вступить в схватку с местными разбойниками, его слава героя распространилась по всему герцогству.

О сражавшихся с ним бок о бок гвардейцах Тэрла обычно скромно умалчивалось.

— Как ты себя чувствуешь, дитя? — с легкой улыбкой спросил Амброус, протягивая руку, чтобы погладить юную пациентку по голове.

— Замечательно! — воскликнула девочка, — Я совсем-совсем здоровая!

Лана устало улыбнулась:

— Будет лучше, если она пару дней будет поддерживать постельный режим… Но я не особенно верю, что это возможно.

Она хотела сказать что-то еще, но промолчала. Амброус ей нравился. Даже более того: чародейка вынуждена была неохотно признать, что любила его. Увы, любила она его совершенно безответно. Что еще хуже, сам маркиз прекрасно знал о ее чувствах и, хотя воспитание не позволяло ему смеяться над ними открыто, внутренне наверняка считал её влюбленной дурочкой.

И все, что могла сделать с этим Лана, это загнать свои чувства поглубже в сердце и не демонстрировать того, что могло бы унизить её еще больше.

Амброус изящно склонился к девочке, оказываясь с ней на одном уровне, и легонько ткнул пальцем в нос.

— Ты береги себя. Мы же не хотим, чтобы ты снова заболела. Правда?

Она кивнула, хотя вряд ли эта реплика действительно на что-то повлияла.

— Эжени, — обернулся к чародейке мужчина, — Я только что получил весточку из Миссена-Клив. Нам нужно срочно возвращаться в замок.

И что-то в его голосе заставило Лану забеспокоиться. Крепость Миссена-Клив служила административным центром области Миссена, в которую входила и эта деревня. Территория это была, как правило, довольно мирная, но Лана прекрасно помнила, из-за чего эти земли отдали во владение Тэрлу.

Командующий гвардией должен был подготовить их к обороне, поскольку Герцог знал, что рано или поздно Халифат нанесет удар.

— Что-то случилось? — спросила девушка.

— Вероятно. Подробностей в письме практически не было; но по всей видимости, скоро нам придется сражаться.

Некогда им уже довелось действовать бок о бок против войск Халифата. Тогда Лана оказалась в составе отряда, отправленного освобождать Амброуса из плена. Именно спасая его, она впервые в жизни убила человека: рассеяв чары, на которых держалась крепость Халифата, и похоронив множество солдат под завалами камней. Их крики и искаженные предсмертной агонией лица являлись ей в кошмарах до сих пор, даже несмотря на то, что до этого солдаты Халифата пытались её изнасиловать.

В целом же, воином по натуре Лана не была. Она предпочитала исцелять, а не убивать; владела она и защитными чарами. Во время экспедиции в Гмундн именно это позволило ей создать эффективный тандем с другим чародеем, Килианом Ремменом, полагавшимся на молнии, металл и магию Хаоса и потому более эффективным в нападении.

А затем Килиан предал её. Когда они достигли Тюрьмы Богов, оказалось, что вся его помощь ей с самого начала была лишь хитрым планом, служившим освобождению Владычицы Ильмадики — одной из тех богоподобных чародеев, что когда-то разрушили прежний мир. Это предательство до сих пор отзывалось болью в сердце девушки. Иногда ей казалось, что лучше бы он убил её тогда.

Потому что мир, где друзья предают, не стоит того, чтобы в нем жить.

— Поняла, — кивнула Лана, — Дайте мне минуту.

Обернувшись к пациентке, она протянула пузырек с травяным настоем.

— Если станет хуже, выпей один глоток. Должно помочь.

На самом деле, травы тут были второстепенны. То есть, каждая из них действительно была полезна сама по себе, но настоящую силу этому зелью придавали вложенные чары. Такую идею Лане подсказал Килиан: он некогда подарил ей медальон, к которому привязал заклинание. Медальон не имел колдовской силы сам по себе, но служил своего рода якорем для его чар. Чародейка развила идею, сочтя, что зелья и настои готовить гораздо проще и быстрее, чем создавать амулеты из металла и камня.

И вот, отдав деревенской девочке плод своей работы, Лана поднялась на ноги и обратилась к Амброусу:

— Пойдемте, Ваше Сиятельство.

За то время, что Тэрл занимался своими новыми владениями, замок Миссена-Клив заметно преобразился. Механизм подъемного моста был полностью заменен и теперь регулярно смазывался, — а самое главное, регулярно использовался. Предыдущий владелец замка, за все время правления не участвовавший в войнах крупнее пограничного конфликта, полагал, видимо, что «подъемность» моста — качество исключительно формальное. Тэрл придерживался иной позиции: под его руководством подъемный мост опускался только тогда, когда надо было кого-то впустить или выпустить, и оставался поднятым все остальное время.

Стены в свою очередь остались неизменными: безразличное отношение прошлого правителя этих земель все же не доходило до того, чтобы позволить им разрушаться. Тэрл ограничился тем, что установил на башнях множество новых орудий — пушек, баллист и катапульт. Поставил он и котлы с маслом: когда противник может использовать чудовищ, уязвимых только к огню, кипящее масло становится незаменимым средством.

Во внутреннем дворе несколько офицеров из «стреляных» неустанно муштровали солдат. Помимо обычных копий, шпаг и мушкетов, гарнизон Миссена-Клив обзавелся винтовками, способными выпускать несколько пуль подряд. Эта технология прошла долгий путь: изначально ей научил Халифат Владыка Лефевр. Затем, после первой стычки, несколько таких винтовок удалось захватить, после чего предатель Килиан разобрал их и сумел восстановить принцип действия. К счастью, в ту роковую экспедицию в Гмундн он свои наработки не взял, и пригласив другого ученого из Университета Свободных Наук, Тэрл смог использовать их в своих интересах. Изготовление даже одной винтовки стоило в сотни раз дороже привычных мушкетов и аркебуз, но несколько десятков отборных солдат ныне осваивали оружие Дозакатных.

Когда Амброус и Иоланта въехали во внутренний двор, солдаты прервали тренировку и разразились приветственными криками. Маркиз ответил на приветствие взмахом руки. В армии его очень любили. Да в общем-то, не только там: его любили почти везде. Амброус принадлежал к тому редкому типу людей, кто с равной легкостью завоевывал симпатии и знати, и простонародья.

Тэрл уже ждал их в зале совещаний на верхнем этаже замка. Склонившийся над картой Полуострова воин казался суровым и незыблемым, как скала; но внимательный наблюдатель без труда мог заметить мешки под глазами и чуть заторможенные движения, свидетельствующие о недостатке сна. Сидя безвылазно в своем замке, командующий гвардии отнюдь не страдал бездельем.

— Проходите, — не поднимая головы, коротко бросил он вошедшим Амброусу и Лане.

Помимо него, в зале уже ждали двое его доверенных командиров. Высокий, неприемлемо коротко остриженный брюнет средних лет с лихо закрученными усами звался сэром Корбейном. Он командовал кавалерией, предпочитая всегда лично находиться на острие атаки и превращая собственную отвагу почти что в предмет культа. Вторым был господин Бофор. Невысокий, крепко сбитый, напоминающий сказочного гнома, он не казался грозным бойцом на вид. Да в общем-то, и не в том заключалась его ценность: он был артиллеристом. Бофор мог не очень уверенно владеть шпагой, но орудия под его чутким руководством били именно туда, куда следовало.

А вот еще один высокопоставленный гость в замке Миссена-Клив вызывал у Ланы безотчетную неприязнь. Элиас Ольстен, холеный и утонченный красавчик с выкрашенными в иссиня-черный цвет волосами, происходил из знатного рода: его отец занимал пост министра морских дел при дворе Герцога Идаволльского. Хотя Элиас держался вежливо, он был чересчур высокомерен: простонародье он вообще не считал за живых существ, а по-настоящему достойными уважения считал только Амброуса и Тэрла. Даже на Лану, хоть статус эжени и считался дворянским, он смотрел свысока. Однако, несмотря на это, чародейка прекрасно понимала, что истинная причина её неприязни в другом. Совсем в другом.

Элиас был ученым из Университета свободных наук. Несомненно, это делало его полезным и даже в какой-то степени незаменимым. Без помощи Университета Тэрл и остальные не смогли бы ни наладить производство винтовок Дозакатных, ни разобраться в прочих технологиях, которые могли бы использовать против них адепты Владык.

Он был незаменим, но проблема была в том, что он-то как раз заменял. Заменял Килиана, предавшего их. Заменял её друга.

Что еще хуже, Элиас прекрасно знал об этом. Они с Килианом были давно знакомы, и хоть он и никогда не озвучивал это, Лана интуитивно поняла, что в прошлом они были соперниками. И теперь в его лице, в его поведении, в его интонации нет-нет, да и проскакивал подтекст: «Не жалейте, что Килиан вас предал: я ведь намного лучше».

Как будто быть лучше — значит заменить утраченного друга.

— Ваше Сиятельство, — учтиво поклонился Элиас вошедшему Амброусу.

— Эжени, — поклон в адрес Ланы был чуть менее глубоким. Поцеловать даме ручку, как требует этикет, он попробовал только при первом их знакомстве. Лана не позволила. Из принципа.

— Не до любезностей, — прервал его Тэрл, — Садитесь. Дело срочное.

Стулья в зале совещаний были жесткими и неудобными, — впрочем, чего еще можно было ожидать от человека, привыкшего спать на голой земле. Лана села рядом с Бофором; хотя ему не было еще и сорока, благодаря густой рыжей бороде и характерным манерам артиллерист производил мудрости и надежности. Очень успокаивающее впечатление; Лана чувствовала, что сегодня ей это понадобится.

Амброус опустился на стул с другой стороны от нее — кажется, без каких-либо скрытых мотивов, по случайности. Хотя уж чье-чье, а его присутствие чародейка успокаивающим не назвала бы никогда.

Скорее будоражащим и отвлекающим.

— Мои разведчики на Черном Континенте доложили о подготовке к военному походу, — начал Тэрл, — Три тысячи триста кораблей. По расчетам, от ста двадцати пяти до ста пятидесяти тысяч человек десанта. Нам удалось узнать, что их цель — Миссена.

Командующий гвардией сделал паузу, позволив слушателям переварить эту информацию. Сто пятьдесят тысяч человек… Это была не такая уж огромная армия по меркам Дозакатных времен; но в эпоху, когда цивилизация ограничена рамками одного Полуострова, цифры населения были несколько иными. По гарнизонам Миссены было рассредоточено около двадцати тысяч солдат, и это после всех мер, что принял Тэрл, получив эту провинцию. Еще примерно столько же можно было получить, объявив мобилизацию и созвав деревенское ополчение.

Однако у Халифата ситуация отличалась. Их континент гораздо слабее остальных пострадал в период Заката. В их распоряжении были ресурсы огромной империи, — как материальные, так и человеческие.

— Они будут здесь либо через два, либо через четыре дня, — продолжал рассказывать Тэрл, — Рассчитывают быстрым ударом захватить Миссену и создать здесь плацдарм для дальнейшей переброски войск на Полуостров.

— Эвакуировать население мы не успеем? — это был первый вопрос, пришедший на ум Лане.

И она искренне злилась, что никто кроме неё об этом даже не задумался.

— Не успеем, — покачал головой Тэрл, — Максимум, на что мы можем рассчитывать, это успеть собрать женщин и детей под защитой крепостных стен. Это мы, конечно, сделаем, но сейчас гораздо важнее другое…

— Мой отец в курсе о том, что готовится? — прервал его Амброус.

— Да, — командующий гвардией кивнул, — Я отправил ему депешу сразу же, как узнал, и он предоставил мне инструкции. Мы должны удержать Миссену любой ценой. Если Халифат получит Миссену, он получит и Полуостров. Не хочу драматизировать, но мы должны остановить их даже ценой собственных жизней.

Что-то такое Лана уже слышала. И в тот раз ничего хорошего из этого не вышло.

— Когда он пришлет к нам подкрепление? — уточнил маркиз.

— Неизвестно, — невозмутимо ответил Тэрл.

— То есть, как? — тут уже Лана нахмурилась.

Леандр Идаволльский не был человеком, способным хоть на какую-то неопределенность. Страшно было представить, что он сам сделал бы с подчиненным, на вопрос о сроках выполнения задачи ответившим «я не знаю».

А лучше не представлять. По крайней мере на ночь.

— Нам придется держать оборону столько, сколько понадобится, — пояснил Тэрл, — Его Светлость не посвятил меня в причины, по которым пока не может прислать подмогу; тем не менее, я не сомневаюсь в их важности и обоснованности.

«Иными словами, он снова задумал какую-то интригу», — мысленно закончила чародейка. Её посетила неприятная мысль, что их просто используют, как пешек.

— Господа, давайте вернемся к практическим вопросам, — предложил Элиас, — Чего нам следует ожидать и что мы можем этому противопоставить?

— Большую часть внешних аванпостов мы сдадим без боя, — ответил Тэрл, — Решающая битва должна произойти здесь, в Миссена-Клив. Стены замка хорошо укреплены, а запасов провизии хватит на пару лет. Идеальный для нас вариант, — если черные перейдут к длительной осаде. Тогда мы сможем выиграть достаточно времени, чтобы подоспела помощь.

— Жаль, что это понимают и они, — подал голос сэр Корбейн. Несложно было заметить, что чем больше он узнавал о ситуации, тем меньше она ему нравилась.

Он не был стратегом, но он прошел не одну кампанию и обладал богатым опытом.

— Именно. Поэтому рассчитывать следует на штурм. Я созову ополчение и гарнизоны аванпостов: у нас каждый человек будет на счету. Наше преимущество в том, что мы на своей территории; им же придется плыть через моря.

Это могло прозвучать пафосно в чьем-либо ином исполнении. Зная Тэрла, Лана ни на секунду не сомневалась, что он толкует исключительно о практических соображениях.

— Бофор, ты сегодня же отправишься в залив. Возьмешь с собой лучших артиллеристов. Ваша задача — как можно сильнее затруднить им высадку десанта. По возможности потопить как можно больше кораблей. Элиас, ты тоже отправишься с ними. Необходимо тщательно заминировать прибрежные укрепления. Не пытайтесь вывести орудия: как только станет ясно, что дальше сдерживать их вы не можете, садитесь на лошадей и скачите сюда. Иоланта. Вы сможете призвать бурю, которая разрушит корабли халифата?

Чародейка покачала головой:

— Моя магия работает по-другому. Я не могу управлять энергиями Хаоса, как Килиан; все, что я могу сделать, это пожелать, чтобы как можно больше жителей Миссены выбрались живыми из этой бойни.

Тэрл кивнул.

— Действуйте, эжени, — без тени улыбки приказал он, — Все равно, я хочу, чтобы вы присоединились к обороне прибрежной полосы. Велика вероятность, что среди войск халифата будет кто-нибудь из адептов. Нужно, чтобы хоть кто-то мог противостоять их магии.

Лана кивнула в ответ. До сих пор из адептов Лефевра она сталкивалась лишь с одним — с самим халифом Мустафой, убитым Килианом во время похода в Гмундн. Она знала также, что объединенный флот Идаволла и Иллирии дважды сталкивался с адептами более низкого ранга в морских боях. Обе схватки стоили Полуострову огромных жертв, хоть во втором корабль с адептом и удалось потопить.

— Когда они все-таки высадятся, мы дадим им бой на Заливных лугах, — продолжал командующий гвардией, — Корбейн, ты возглавишь летучий отряд. У нас преимущество в коннице; мы должны использовать его по полной. Вам придется послужить приманкой, выманивающей основные силы Халифата под удар. А затем начнется осада. Эжени Иоланта, я полагаюсь на вас в отслеживании попыток проникнуть в крепость с помощью магии. Обычными методами займутся мои люди. И еще. Ваше Сиятельство. Я хочу, чтобы вы подумали над возможностями для мирных переговоров. Я не надеюсь, что нам удастся найти условия, устраивающие и нас, и Халифат; но попытки найти их помогут нам выиграть время. Время — главный ресурс, за который нам следует бороться.

После этого Тэрл ударился в свою любимую тему: тактику стрелковых подразделений. И как ни старалась Лана сохранять внимательность, вскоре она заскучала. Война не была ее делом. Она не любила войну, она не понимала войну. Война приводила ее в ужас, — и в еще больший ужас, стоило только задуматься о судьбах мирного населения. Сколько крестьян лишатся своих домов? Сколько женщин будет изнасиловано? Сколько детей осиротеет? А для Тэрла, Леандра и остальных это была всего лишь пара фишек в замысловатой игре. В игре «Полуостров против Халифата» ставки были выше, чем в игре «Идаволл против Иллирии» или «один феодал против другого», но это все равно оставалось игрой.

Для благородных господ, но не для простых людей, которым неудачный ход будет стоить жизни.

Когда совет наконец закончился, Лана не удержалась от вздоха облегчения и первой покинула зал собраний. Впрочем, далеко уйти ей не удалось: уже через несколько шагов ее нагнал Элиас.

— Эжени, — сказал ученый, как бы невзначай заступая ей дорогу, — Я не мог не отметить, что мое присутствие доставляет вам дискомфорт. В предстоящей войне нам обоим придется полагаться друг на друга, и я полагаю, этот вопрос стоит выяснить заранее.

Мысленно чародейка закатила глаза. Только этого ей и не хватало.

Меньше всего ей хотелось что-то выяснять.

— Не беспокойтесь, мэтр, — Лана вежливо улыбнулась, хотя отлично знала, что никто из тех, кто видел ее настоящую улыбку, не поверит этой, — Дело не в вас, и я прекрасно понимаю это. Мои чувства не помешают мне выполнять мой долг.

— И все-таки мне кажется, что у вас сложилось не вполне верное впечатление обо мне, — заметил Элиас, — Возможно, я сам тому виной, но тем не менее, мне очень хотелось бы исправить его. Просто позвольте мне сделать это.

Только теперь Иоланта обернулась к нему. Сейчас, стоя близко, она ощутила едва уловимый запах парфюма. Отметила она и то, что из-под табарда с гербом дома Ольстен виднелся роскошный длиннополый камзол из алого бархата с мелкими самоцветами, а на правой руке поблескивал золотой перстень с изумрудом. Сегодня Элиас оделся дорого и парадно даже по собственным меркам, и едва ли это было случайностью. На какую-то секунду в голове девушки мелькнула даже глупая мысль, что он разоделся так ради неё.

Что сын министра вдруг решил пофлиртовать с чужеземкой из захудалого рода.

— Мэтр, я устала, — поделилась девушка, — Давайте, по крайней мере, отложим этот разговор на потом.

Кажется, такого Элиас не ожидал. На мгновение он бросил взгляд вниз, как будто искал какой-то изъян в собственных одеяниях.

— Поверьте, эжени, я не отниму у вас много времени.

Лану всегда раздражала навязчивость в мужчинах. В общем-то, мужчинам было свойственно много вещей, которые ее раздражали. Лживость. Необязательность. Петушиный гонор. Безразличное отношение к чувствам других людей. Уверенность, что весь мир вращается вокруг них. И к сожалению, все чаще она приходила к печальному заключению, что если у мужчины нет какого-то из этих качеств, то всех прочих у него еще больше, чем у остальных. Пока что единственным известным ей исключением был Амброус.

Или она просто недостаточно хорошо его знала?

Возможно, ее мысль, как это часто бывает, срезонировала с энергиями Мира и повлияла на вероятности. По крайней мере, именно стоило Лане вспомнить о нем, как Амброус пришел ей на помощь:

— Мэтр Ольстен, вы не находите, что дама достаточно явным образом выразила нежелание продолжать эту беседу?

Обернувшись, Элиас встретился взглядом с голубыми глазами маркиза и через несколько секунд отвел глаза. Всегда восхищало Лану это умение: одним лишь взглядом сказать даже больше, чем словами.

— Прошу меня простить, эжени, — чуть поклонился ученый, — Я проявил бестактность. Разумеется, мы вернемся к этому разговору впоследствии. До скорой встречи.

Сохраняя непринужденное достоинство, Элиас направился прочь. Лана же обернулась к своему спасителю:

— Спасибо вам!

— Я не сделал ничего особенного, — невозмутимо ответил Амброус, — Этот человек не причинил бы вам никакого вреда.

— Я понимаю, — вздохнула девушка, — Просто я… не решилась откровенно послать его. Мне страшно испортить отношения с потенциальным союзником и тем навредить общему делу. А он почуял это и решил воспользоваться.

— У вас доброе сердце, эжени, — все тем же ровным голосом заметил маркиз, — В наше суровое время это настоящее сокровище.

Чародейка удивленно уставилась на Амброуса, не веря, что он действительно сказал это. Он улыбнулся в ответ, но это была довольно холодная улыбка. Дежурная улыбка, подобная той, которой она сама улыбалась Элиасу. Но при этом слова, слова его казались искренними. Искренние слова и дежурная улыбка, это сочетание казалось каким-то неправильным неестественным, заставляя разум лихорадочно искать выход из противоречия и приводя ее в смятение и недоумение.

— Вы льстите мне, милорд, — озвучив это, Лана сама же мысленно обругала себя за фразу, достойную героини дамского романа.

Если и могла она выставить себя в еще более глупом свете, то только так.

— Меньше, чем вы думаете, — заметил маркиз, — И лишь настолько, чтобы подсластить пилюлю еще одного неприятного разговора, который нам предстоит.

— В чем дело? — напряглась девушка.

Хотя она не лгала про свою усталость, мысль о том, чтобы, сославшись на нее, отказаться продолжать разговор, даже не посетила ее голову.

— Меня беспокоят действия моего отца, — признался Амброус, — То, что рассказал Тэрл, непохоже на него, и это вызывает у меня опасения. Вы единственная в этом замке не принадлежите к числу его подданных. Скажите мне честно, что вы об этом думаете?

Чародейка и наследник неторопливо шли в сторону гостевых покоев. Лана немного сомневалась, что столь крамольные вещи следует обсуждать посреди коридора, но она рассудила, что если более опытного в придворной жизни маркиза это не смущает, то и ее не должно.

— Он что-то задумал, — уверенно ответила девушка, — Наверняка. Ему зачем-то нужно, чтобы мы не знали, когда придет помощь. Возможно, ваш отец опасается, что в наших рядах есть осведомитель Халифата? Что если бы он сообщил, когда придет помощь, то наши враги точно знали бы, сколько у них времени.

— Возможно… — протянул Амброус. Но уверенным он не выглядел.

Какое-то время они шли в молчании. Маркиз напряженно обдумывал какие-то свои мысли. Лана не торопила его. Захочет — сам расскажет.

Он захотел.

— Мне нужно поделиться с вами одним опасением. Только прошу вас, оно должно остаться между нами. Если пойдут сплетни, это может навредить очень многим.

— Я буду молчать, — пообещала чародейка, внутренне напрягшись, — Что это за опасение?

Остановившись, Амброус посмотрел ей в глаза и наконец сказал:

— Мой отец сошел с ума.

— В это… довольно сложно поверить, — ответила девушка, — Ваш отец — хладнокровный мерзавец, уж простите. Но он непохож на сумасшедшего.

Она осеклась.

«Или не был похож, когда я видела его в последний раз?»

— Вы не знаете его так, как я, — тихо ответил маркиз, — Вы, как и все, знаете моего отца как совершенную машину для государственных дум. Но это маска, под которой скрывается человек… Подчас слишком хорошо скрывается. Но он там есть, и что-то в этой войне сломало его.

Почему-то Лане вспомнилась небольшая оговорка в Гмундне. Объясняя свои мотивы, Килиан упомянул, что убить его Тэрлу приказал его отец. Тогда Лана не поняла, к чему он это. Впоследствии начала догадываться.

Ведь Тэрл выполнял приказ Герцога. А как она знала, Килиан был бастардом какого-то богатого аристократа. Мог ли Герцог Леандр быть тем самым аристократом? Мог ли правитель Идаволла отдать приказ убить собственного сына?

Распространяться о своих соображениях, однако, девушка не собиралась. Не принесет это пользы ни Килиану, ни Амброусу, ни кому-либо еще.

— Я видел, как отец погружается в пучину безумия, — продолжал тем временем Амброус, — Ему повсюду мерещатся предатели и заговорщики. Он думает, что окружен одними лишь врагами.

— А это не так? — спросила Лана, вспомнив косые взгляды герцогских придворных. Смогла бы она на месте Леандра Идаволльского доверять хоть кому-то из них?

Безумие ли это — бояться отравления, когда живешь в змеином гнезде?

— Не так, — покачал головой маркиз, — Совсем не так. Как минимум, у него есть мы с мамой. Да и высшая знать скорее поддерживает его. Опасаться следует внешних врагов, а не…

И разумеется, именно на этих словах должно было случиться то, что случилось.

Они поднимались по лестнице, когда Лана услышала пролетом выше звук удара дерева об камень. Подняв голову, она успела отметить, что слуга, подметавший лестницу пролетом выше, отчего-то отбросил метлу. Взметнулись широкие рукава, а затем грянул выстрел.

Закричав от боли, Амброус ухватился за простреленное плечо. Слуга отбросил разряженный пистолет и тут же выхватил из-под ливреи второй, но тут Лана уже смогла отреагировать. Ее магия выстроила над ними с Амброусом щит, похожий на мыльный пузырь, — как раз вовремя, чтобы принять пулю, нацеленную маркизу прямо в голову.

Послышался топот кованных сапог: звук выстрелов несомненно привлек внимание стражи. Услышав это, слуга, — точнее, убийца, — бросился наутек. На какие-то секунды Лана замешкалась, не зная, преследовать его или оказать помощь раненому. А вот сам раненый не колебался.

Сорвав с плеча винтовку Дозакатных, маркиз открыл беглый огонь. Он не пытался целиться: все равно стрелять приходилось одной рукой, куда-то в сторону врага. А там и стража подоспела.

Когда дюжие алебардисты полезли в нишу в стене, где слуга пытался укрыться от пуль, маркиз прекратил стрелять. К тому моменту Лана уже взялась за исцеление его раны. А парой секунд позже к ним подошел один из стражников и покачал головой:

— Вы метко стреляете, Ваше Сиятельство. Он мертв.

Лана впервые слышала, как ругаются наследники престола. Удивительное дело: номинально в речи маркиза не было ни одного матерного слова, но выразительность речи заставила бы портовых грузчиков покраснеть, как невинные девицы на выданье.

Под пологом отведения глаз Килиан мог чувствовать себя в безопасности, но все же он жался к земле. Наверное, таков инстинкт: еще когда два с половиной миллиона лет назад дальний предок современного человека прятался от саблезубого тигра, он четко знал: чем меньше ты выделяешься над землей, тем меньше шанс, что тигр тебя заметит. А кто не догадывался, те погибали, не оставляя потомства. Естественный отбор, как он есть.

Тигров тут, впрочем, не было. Человечество давно уж не боится диких зверей, даже Твари Порчи для большинства городских жителей «где-то там» и прямой опасности не представляют. Единственные, кого по-настоящему следует бояться, это… другие люди.

Например, тот десяток солдат, что остались сторожить корабли, когда большая часть их соратников ушли за своим халифом на поиски затерянного города Гмундн. Они не знали пока в точности, что случилось, и отсутствие вестей заставляло их нервничать. Недалек был тот день, когда они решат бросить все и вернуться на Черный Континент, — или где у них удобное место, где могут укрыться дезертиры.

Килиан не мог этого допустить.

«Это рискованно», — сообщил в его голове голос Ильмадики.

«Нет, если тщательно продумать план действий», — уверенно ответил ученый.

Под этим лозунгом проходила вся его жизнь. Нет невозможного. Есть лишь недостаточно продуманное.

Ученый полагал, что освободив Владычицу, подтвердил это достаточно наглядно. Но теперь ему этого было мало.

Он хотел, чтобы она в него поверила.

«Я могла бы уничтожить их всех, создав объемный взрыв», — предложила женщина.

«Верю. Но тогда слишком велик риск повредить корабли»

Это было весьма неожиданной проблемой. Когда они с Ильмадикой планировали ее освобождение, то предполагали, что рядом с Гмундном найдется транспорт, который позволит триумфально вернуться на Полуостров. Килиан читал о невероятных летающих машинах, которые умели создавать Дозакатные. Он очень хотел заполучить одну из них.

Увы. Если Тюрьму Богов проектировали с расчетом на то, чтобы она простояла века и тысячелетия, то о транспорте такого не скажешь. Все машины, что им удалось найти, — неважно, воздушные или наземные, — не выдержали груза прошедших лет.

Несомненно, был и альтернативный вариант. Орден Ильмадики не рисковал самостоятельно организовывать экспедицию к Гмундну из опасения привлечь внимание нарушением запрета, но все же у них была возможность раздобыть корабль. Нужно было лишь пойти ва-банк, зная, что к моменту возвращения их имена будут известны, и они будут объявлены вне закона. Ильмадика предлагала именно это: сидеть в Гмундне и ждать, когда прибудет подкрепление от Ордена.

Но Килиан не хотел этого. Он хотел сделать все сам до конца. Чтобы возвращение Ильмадики было лишь его заслугой.

Или по крайней мере, чтобы ему не пришлось просить помощи у Первого Адепта.

«Ядовитый газ?» — предложила богиня.

Решения, которые она предлагала, были самыми простыми с точки зрения энергии. Преобразование одного вещества в другое выделяло энергии больше, чем потребляло (что компенсировалось меньшим выходом конечного продукта). Ничего странного, что Владычица, долгие века вынужденная разрушать собственное тело, чтобы скопить малейшие крохи силы, предпочитала именно такие варианты.

Но в данном случае они не подходили. И Килиан снова чувствовал себя невероятно ценным, предлагая альтернативные пути.

«Никакого газа. Современным кораблем нельзя управлять вдвоем. Нужно проделать все тихо и чисто»

Развеяв на платиновую пыль трофейный золотой браслет, чародей наскоро перетасовал вероятности. Ждать пришлось недолго: в скором времени один из охранников отдалился от основной группы, чтобы отлить. А затем сделал роковую ошибку: услышав подозрительный шум в зарослях, не поднял тревогу (как сделал бы в первые дни ожидания), а решил проверить все самостоятельно.

Килиан набросился на него со спины. В последний момент охранник обернулся и вскинул винтовку, — но слишком поздно. В боевой трансформации ученый был гораздо быстрее обычного человека.

Отбросив в сторону ствол винтовки, Килиан вцепился пальцами противнику в виски. Тот попытался ударить его в живот, но удар едва ощущался сквозь твердость литой резины, которой уподобилась его плоть. Солдат Халифата сделал самое умное, что было возможно в его ситуации: выхватил из-за пояса кинжал. Против полноценного оружия даже укрепленное трансформацией тело не устояло бы.

Но Килиан уже успел сотворить заклинание. Между его пальцами пробежали электрические разряды. Противник выгнулся дугой, а потом затих.

Что ж, «тихо и чисто» не получилось. На шум драки уже спешили четверо солдат. Понимая, что сейчас представляет собой мишень, Килиан поторопился отступить в заросли кустарника. Далеко убегать он, впрочем, не планировал.

Не было шансов, что ему позволят просто аккуратно вылавливать солдат Халифата по одному. Он успел бы захватить двоих, максимум троих, а потом оставшиеся уплыли бы. Времени оставалось все меньше. А значит, захват кораблей необходимо было форсировать.

Увидев бесчувственное тело своего товарища, солдаты крикнули что-то тем, кто остался на берегу. Что именно, Килиан не понял: языка Халифата он по-прежнему не знал, а Дозакатные языки были для черных чем-то вроде высокого наречия, на котором не говорят в повседневной жизни. Он мог лишь предполагать, глядя, как один из солдат наклонился пощупать пульс, пока остальные, держа оружие наизготовку, внимательно следили за обстановкой.

Внимательно, но недостаточно. Разряд молнии, поразивший сразу двоих, стал для них полной неожиданностью. Единственный оставшийся в строю из группы прикрытия вскинул винтовку, но под влиянием защитных чар Килиана та дала осечку. Второго шанса ученый ему не оставил: молниеносно переместившись, он вложил всю инерцию движения в удар прикладом в лоб.

Оставшегося солдата можно было и просто пристрелить.

Как результат, на «перевербовку» отправлялся один с гарантией, еще один — возможно. Хуже, чем хотелось бы, но лучше, чем могло бы быть.

Но дело было еще не закончено. Вновь припав к земле, Килиан поспешил обратно к кораблям.

Так и есть. Бросив своих товарищей, черные готовились к отплытию. Времени придумывать хитрый план не оставалось: действовать придется грубо и прямолинейно.

Сменив магазин, Килиан сделал несколько выстрелов, но с такого расстояния попасть во что-то он мог разве что случайно. Триггеры вероятностей он подготовил для защиты, а не для нападения, поэтому случайность попаданий оставалась «честной».

Ответная очередь взрезала кусты. Только благодаря полученным от Ильмадики скорости и силе ученый успел укрыться за поваленным деревом, из-за которого уже не рисковал вылезти. Но нет худа без добра: стоило морякам взяться за оружие, как подготовка отплытия затормозилась, практически застопорилась. А самое главное: сосредоточившись на одной цели, черные совершенно упустили из виду вторую.

Пролевитировав над лесом, Владычица Ильмадика опустилась над палубой корабля и зависла в воздухе, воздев руки в безмолвном выражении власти и могущества. Она была прекрасна и величественна. Длинные темные волосы и полы изящного шелкового платья развевались на ветру. На золотых украшениях сверкали алые блики заходящего солнца, а в синих глазах, казалось, отражался отсвет звезд далеких миров.

Неосознанно Килиан захотел быть к ней поближе и даже на какие-то секунды забыл, что выходит в зону обстрела. Впрочем, в него так и не выстрелили. Заметившие, наконец-то, богиню солдаты сперва впали в замешательство, а затем открыли огонь по ней.

И это было тупо.

Спокойно, без малейшего испуга, Владычица выставила ладонь в запрещающем жесте. И пули остановились в воздухе. Килиан знал, что даже не сделай она этого, оружие смертных не смогло бы всерьез навредить богине. Но слишком уж кощунственно было даже помыслить о том, что подобная красота и величие могут быть подпорчены жалкими действиями грубых людей.

Солдаты продолжали стрелять, и пули останавливались, не достигая цели. Это вызывало у Килиана странно-болезненное воспоминание о Лане, — хотя разумом он также видел и то, чем отличались методы двух чародеек. Лана защищала себя и других своеобразным силовым полем, не пропускавшим то, что пыталось вторгнуться и причинить кому-то вред. Не сумев проникнуть под защиту, пули, как правило, осыпались на землю.

Ильмадика же действовала по-другому. Ее сила, прямая и чистая сила совершенного разума перехватывала пули на лету с ловкостью и изяществом, о которых Килиану с его неуклюжим магнитокинезом оставалось только мечтать. Пули останавливались в воздухе, подконтрольные ей.

И вскоре полетели обратно.

Владычица не целилась: это было ниже ее достоинства. Одних солдат возвращенные ею пули убивали, других только ранили. Один даже смог сохранить боеспособность. Отбросив винтовку, которую все равно не успевал перезарядить, он попытался ударить саблей по босой ножке богини, но подоспевший Килиан подставил лезвие своей шпаги.

А затем, легко опустившись на палубу, Владычица мягко, почти нежно коснулась головы противника. И тот закричал, когда его тело начало распадаться на алую дымку.

Килиан не мог воспроизвести эту технику: он умел использовать магию Повышений и Понижений, разрушения и пересоздания атомов вещества, на сравнительно простых химических соединениях. Но Владыки были властны над самой человеческой плотью. Более того: это было единственное известное средство, способное причинить вред им самим. Именно с его помощью Ильмадика уничтожила остальных заточенных богов и впитала их силы, когда Килиан освободил ее. И вот, теперь таким же образом она подпитывала свои силы от бойца из Халифата.

Вскоре то, что осталось от него, упало к ногам богини, и она чуть смущенно улыбнулась:

— Извини. Я забыла, что ты мог бы подчинить его.

— Ничего страшного, — поспешил заверить ее ученый, — Тут есть с чем работать. А тебе пригодится лишняя сила.

Еще одним преимуществом Владык перед адептами было то, что их тела могли выдерживать колоссальные объемы колдовских энергий. Килиан мог удерживать стократ меньше, и только во время боевой трансформации. В остальное время даже небольшое количество Порчи, удерживаемое в теле, могло нанести непоправимый вред здоровью. Поэтому ему всегда приходилось проводить преобразования непосредственно перед тем, как использовать выделившуюся энергию. Ильмадика такого ограничения была лишена.

А вот Килиану самое время было об этом вспомнить, потому что стоило иррациональной, первобытной части его мозга осознать, что враги закончились, как чародей ощутил всю тяжесть и неуклюжесть обычного человеческого тела. Трансформацию питали его эмоции, — дикие, животные эмоции. Страх. Гнев. Похоть. Азарт битвы. Упоение жестокостью. Все это, то, что ученый всю жизнь считал глупыми слабостями, Ильмадика превратила в источник силы.

И теперь, по окончании боя, эмоции схлынули, как волна, оставив его с переполняющей энергией Порчи, начинающей постепенно разрушать его тело. Ученый поспешил пустить ее в дело, «обработав» мозги тех солдат, что еще могли выжить, и подтасовав необходимые вероятности. Что ж, к возвращению на Полуостров у них будет небольшой отряд верных бойцов. Этого недостаточно, чтобы вести войну. Но как минимум, это поможет справиться с кораблем и соединиться с силами Ордена.

— А эти? — осведомилась Ильмадика, кивнув на гребцов, наблюдавших за ними со страхом и напряжением.

— Я не собираюсь подчинять их, — ответил Килиан, — Думаю, мы сможем договориться. В конце концов, недаром говорят: враг моего врага — мой друг.

В отличие от Полуострова, на Черном Континенте открыто существовало рабовладение. Черные не брали в рабство себе подобных, но на их территории жили и другие народы, кожа которых была несколько светлее, — и потому в статусе «себе подобных» им было отказано. Именно их на кораблях Халифата использовали в качестве гребцов, — да и, судя по всему, не только в этом. После операции по спасению Амброуса Килиан старательно изучал язык одного из местных племен, ансарров. Не сказать чтобы он знал его хорошо, но объясняться мог.

— Уверен? — подняла бровь богиня, — Ты не знаешь, что у них на уме. Они могут погубить нас обоих.

Килиан почувствовал себя наивным, легковерным дураком. Как будто мало предавали его люди, даже те, кому он принес только добро. Сколько можно наступать на одни и те же грабли?..

Но все-таки он покачал головой.

— Я не хочу делать ставку только на промывание мозгов. Если поставить все на что-то одно, это лишает гибкости в случае, если что-то пойдет не так.

Сказав это, ученый прислушался к самому себе и уловил фальшь. Не то он говорил и не так. Это был рациональный ответ, но настоящие мотивы лежали где-то глубже, там, куда не мог заглянуть даже он сам.

Он просто не хотел промывать мозги тем, кто этого не заслужил.

— Они хотят свободы. Я дам им ее. А они дадут нам свою помощь. Это будет взаимовыгодное сотрудничество.

Несколько секунд Ильмадика внимательно смотрела на него. Ученый почти физически ощутил, как падает ее мнение о его интеллекте, и это чувство приводило его в отчаяние.

И тем не менее, он упрямо выпятил подбородок. Не мог он отступить сейчас.

Не теперь.

— Я поверю тебе, — сказала наконец богиня, — На этот раз.

— Спасибо, Ильмадика. Это много для меня значит.

Килиан не удержался от облегченного вздоха. Быть может, он показал себя сейчас не так плохо, как ему подумалось?

Когда он подошел к рабам, те внимательно наблюдали за каждым его движением. Они не понимали языка Дозакатных, на котором разговаривали Владычица и её адепт. И это непонимание заставляло их нервничать. Силясь преодолеть это напряжение, ученый сразу же стал подбирать ключ от их кандалов.

— Я Килиан, — сказал он, пытаясь сформировать адекватную речь из своего скудного словарного запаса, — А это Ильмадика. Мы враги ваших врагов.

Слова «друг» на их языке он не знал. Он и на своем-то языке знал его по большей части глубоко теоретически. У «шибко умного» бастарда не было друзей — до самой встречи с Ланой, которая первой и единственной искренне назвала его своим другом. Но вот она для него, как он смутно подозревал, стала чем-то куда как более сложным.

Впрочем, размышлять об этом сейчас было неуместно. Один из рабов, бритоголовый амбал с клеймом на щеке, ответил длинной тирадой, из которой Килиан смог разобрать слова «я», «мы», «вы», «черный», «солдаты», «долг».

— Помедленнее, пожалуйста, — произнес в ответ ученый, — Это не мой родной язык.

Эти фразы он выучил в «готовом виде».

Раб запнулся, а затем снова начал говорить, как будто обращаясь к умственно отсталому. Впрочем, в отношении этого языка Килиан сейчас именно таким себя и ощущал.

— Я Хади. Сын Яруба. Вы освободили нас от черных солдат. Знай, чужеземец: Я и мои асдика в долгу перед тобой.

Что значит слово «асдика», ученый не знал, но по контексту решил, что Хади имеет в виду остальных рабов.

— Благодарю, — склонил голову чародей, после чего счел за благо поделиться рассуждением, — В наше время умение помнить благо — свойство редкое и ценное.

Он наконец нашел нужный ключ, и вскоре рабы, освобожденные от кандалов, растирали запястья. Судя по стертой коже, в последний раз эти кандалы снимали никак не меньше недели назад. Может, даже две.

— Что вы будете делать дальше?

Килиан предпочел бы сказать «собираетесь», но не знал, есть ли вообще такая конструкция в языке ансарров.

— Месяцы и годы мы направляли этот корабль, — ответил Хади, — Мы выйдем в море и рано или поздно вернемся домой.

— Домой… — задумчиво повторил чародей, — Туда и стремится любой человек, не так ли?

Он рассчитывал за философской беседой аккуратно подойти к возвращению на Полуостров, но взглянув в глаза лидера ансарров, вдруг с запозданием осознал, что недооценил его. Хади, сын Яруба, мог не обладать его образованием и уровнем интеллекта, мог не изучать культуру Дозакатных, древние технологии, науки и волшебство, возможно, он даже не умел читать, но жизненный опыт и простая, природная мудрость компенсировали все это в полной мере.

— Ты не говоришь напрямую, чего хочешь, — заметил ансарр, — Почему?

Как можно безразличнее Килиан дернул плечом:

— Ненавижу просить о помощи.

В первый раз он заметил на лице Хади что-то вроде улыбки.

— Просить о помощи ненавидят или те, кто не доверяет другим. Или те, кто презирает себя. К кому из них относишься ты?

Чародей помедлил с ответом. Для себя он однозначно предпочитал первый вариант. Доверие — это глупость, а он точно не заслуживал презрения. Однако с точки зрения дипломатии говорить о глупости доверия было не очень-то разумно. А кроме того…

Килиан вдруг понял, что на самом-то деле этот ответ ложен. Хотя он никогда не был и не собирался становиться доверчивым дураком, но сейчас четко ощутил, что этому ансарру можно доверять. Хади не был подлецом и лицемером. Если он однажды они станут врагами, то выступят друг против друга лицом к лицу.

Такой человек, как он, мог сломать челюсть или вышибить остатки мозгов, но не вонзить нож в спину или подсыпать яд в вино.

— Думаю, понемногу и того и другого, — ответил чародей.

Хади кивнул. Этот ответ он принял.

— Но теперь. Когда я уже знаю, что тебе нужна помощь. Ты можешь попросить меня о ней?

И Килиан решился.

— Корабль, на котором я прибыл сюда, ушел, не дожидаясь нас. Мне и Ильмадике нужно вернуться на Полуостров, где живут такие люди, как мы. У меня есть способ найти дорогу без ориентиров. А если вы поможете нам пройти вглубь Полуострова через враждебные территории, то я смогу раздобыть карты, которые помогут вам найти дорогу домой.

Сказав это, он перевел дух. Он не сказал ни слова лжи. Хотя кое-что он представил в не совсем честном свете. Например, причины, по которым корабль ушел без них.

Гораздо выгоднее казаться преданным, чем предателем.

Да и приятнее, чего уж скрывать.

— Хорошо, — невозмутимо кивнул Хади.

Килиана легкость, с которой тот согласился, удивила настолько, что он не удержался от вопроса:

— Так просто?

Ансарр лукаво улыбнулся:

— Жизнь всегда проще, чем кажется.

Глава 2. Война без правил

В иное время Лана с удовольствием насладилась бы красотой гавани Миссена-Лиман. Песок прибрежной полосы и деревянные здания старого портового городка в лучах заходящего солнца казались золотистыми. Пестрые цвета корабельных парусов и нарядов суетливых прохожих радовали глаз. Холмы вокруг поросли невысоким, но густым зеленым лесом. Южный ветер доносил ни с чем несравнимый солоноватый запах моря.

Вот только что-то за пределами понятий красоты и уродства разрушало это впечатление. Солнце все так же золотило прибрежные пески, деревянные здания — и стволы изготовленных к бою орудий. Паруса все так же радовали разнообразием цветов, — а вот среди костюмов явно преобладали болотно-зеленый цвет артиллерийских мундиров, красный — мундиров гвардии и серый — контрразведки. Холмы поросли густым лесом, — изрядная часть которого была уже вырублена на дополнительные линии укреплений.

В воздухе пахло морем, — но еще в нем пахло войной. И этот запах был невыносим.

Незримая аура угрозы нависла над гаванью, — и была она слишком густой, чтобы армия прекрасно обученных солдат могла внушить хоть какое-то чувство безопасности. Даже мирные жители — те, кто почему-то до сих пор не бежал под защиту Миссена-Клив, — предпочитали вести себя тихо и не привлекать лишнего внимания. Казалось, никогда этот порт, привычный к шуму и гаму, не знал такой тишины. Она походила на затишье перед бурей.

Страшной бурей.

Бофора чародейка нашла в небольшом отдалении от города. В отличие от Патры, у Миссена-Лиман не было каменных стен, способных выдержать обстрел. Поэтому орудия было решено расположить по широкой дуге, чтобы не провоцировать противника сосредоточить огонь на одной точке. Лишь торопливо выстроенный частокол защищал их от десанта с берега.

Частокол — и система из зарядов взрывчатки, которые должны были, по уверениям Элиаса, в нужный момент начать цепную реакцию. Как раз о них ученый и докладывал, когда Лана подошла.

— Я вывел фитиль за холмы, — рассказывал он, — И на всякий случай трижды продублировал. Единственное, что нам нужно — находиться подальше в момент взрыва.

— Хорошо, — кивнул Бофор, — Я рассчитываю на пять-семь выстрелов в зависимости от погодных условий, прежде чем они начнут высадку.

— Рассчитывайте на семь, — тут же присоединилась к разговору девушка, — Я не могу обрушить на них шторма, но направление и сила ветра будут вам благоприятствовать.

— Миледи, — поклонился Элиас. Бофор же ограничился коротким кивком.

— По словам разведчиков, флот Халифата будет здесь сегодня же. Мы затопим корабли на подходах в бухту, чтобы замедлить их продвижение, но несмотря на это, уже к заходу солнца гавань придется сдать.

Чародейка нервно сглотнула. Вся эта ситуация ей очень не нравилась. Ну, то есть, сложно было бы представить ход войны, который бы ей нравился, — не считая, конечно, резкого и внезапного перехода к примирению. Но сражаться, зная, что не можешь победить… Сражаться не ради того, чтобы защитить что-то, а ради того, чтобы убить побольше людей до того, как проиграешь, — вот чего хотел от них Тэрл.

Лана не могла этого принять. Но и предложить альтернативу она тоже не могла. Война не была ее стихией. Даже более того: на войне девушка чувствовала себя, как птица под толщей воды.

А птица под толщей воды имеет свойство со временем тонуть.

— Из столицы какие-то новости есть? — спросила она, убедившись, что не прервет этим вопросом обсуждения еще каких-то важных планов.

Бофор покачал головой:

— Ничего.

— А… из Миссена-Клив?

Не могла она напрямую сказать «от Амброуса». Хотя после покушения за раненного наследника волновались все, но… Не могла она. Просто — не могла.

Не могла выдать, что волнуется за него сильнее, чем за кого-либо еще.

— Расследование ведется, — ответил артиллерист, — Но пока безрезультатно. Смерть убийцы оборвала следы. Это был просто бродячий наемник из простонародья. Ни друзей, ни семьи, ни еще каких связей. Ничего.

Лана предпочла не вдаваться в размышления о том, что было бы, будь у него семья. Право, приятнее считать, что дело ограничилось бы вежливым вопросом, не общался ли их сын, брат или муж с кем-то подозрительным в последнее время.

Гораздо приятнее.

— Пока расследование ведется, маркиз взят под усиленную охрану. Ни одна муха к нему не проскочит. Здоровье его тоже поправляется: вы отлично помогли ускорить заживление. В последнем сообщении маркиз просил отдельно поблагодарить вас от его имени.

От этой фразы чародейка смутилась.

— Да за что? Там… Ничего серьезного не было. То есть, я хотела сказать… Ничего сложного.

К счастью, ни Бофор, ни Элиас не стали развивать тему. За что Лана была им искренне благодарна.

Наступление началось около шести часов пополудни. В тот неуловимый промежуток времени, когда небо еще не заалело, — лишь слегка позолотилось, тихонько намекая, что день приближается к своему концу. Что ничто не длится вечно, скоро наступят сумерки, а за ними последует ночь.

Рассвет же увидят не все.

Лана стояла, затерявшись в рядах расчета одной из пушек, укрывавшегося за торопливо выстроенной баррикадой. Плечи ее оттягивала тяжесть кольчуги: подарок Килиана. Это не поможет от пуль и мечей, но хотя бы даст хоть какую-то защиту от стрел на излете и уведет в землю молнии колдунов.

Флот Халифата приближался.

Затопленные в море корабли не задержали его, как рассчитывал Бофор: командовавший флагманом адепт Лефевра использовал какую-то магию, но с такого расстояния Лана не смогла понять, какую именно, и даже не пыталась что-то с этим сделать. Они еще столкнутся, когда начнется штурм, в этом она не сомневалась. Как не сомневалась и в том, что на этот раз она будет готова к поединку.

По условленному сигналу чародейка прикрыла глаза, настраиваясь на ветра, растворяясь в них, — пропуская их через себя и выпуская их измененными. Это была непростая задача: ощутить единение с первородными энергиями, но при этом не позволить им подавить себя, не забыть и не отринуть собственное «Я». Молодые эжени часто пытались покорить стихию, заставить ее подчиняться. Но это было невозможно. Стихию нельзя покорить. С ней можно лишь договориться.

Ветер все усиливался. Девушка должна была бы продрогнуть, но ей не было холодно. Она не видела, но знала, что галеры Халифата спускают паруса. Они не пойдут против ветра под парусом, — впрочем, у них все еще оставались весла.

Загрохотали пушки. Лана знала, что сейчас их выстрелы не будут точными, — ветер помогал ядрам лететь дальше, но никак не помогал им с прицелом. Большинство ядер падали в море, орошая наступавшие корабли множеством брызг.

Бофор отдал команду, быстро разошедшуюся по растянутым батареям орудий. Артиллерист не ставил целью первым же выстрелом нанести врагу существенный урон. Это была лишь пристрелка. Теперь одни солдаты корректировали прицел, пока другие спешно перезаряжали орудия.

И в этот момент Лана ощутила сопротивление. Адепт пытался перехватить контроль над её заклинанием. Но он делал это слишком торопливо, грубо и неаккуратно. Ветра не слушали его, они слушали Лану. Она продолжала концентрироваться на единении со стихией. Черный колдун раздражал: не как настоящая угроза, но как жужжащий над ухом комар. Или как камешек, попавший в сапог.

Второй выстрел оказался гораздо удачнее первого. Чародейка не слышала и не видела, но чувствовала, как часть ядер ударяют в борта кораблей, ломая доски и пробивая бреши. Это было страшно. Даже отсюда — страшно. Кораблям ведь, наверное, тоже больно.

Будто зацепившись за эту мысль, колдун снова попытался разрушить ее заклятье, и на этот раз попытка была успешнее первой. Чародейка почувствовала, как будто ноги скрутило спазмом, и ей пришлось приложить усилие, чтобы не упасть. Ветер начал ослабевать.

Сейчас, сейчас… Выждать. Не торопиться. Успокоиться.

Страшно. Как же страшно. Ужас. Боль. Смерть. Все это окружало её, подавляло её. Невозможно было успокоиться. Казалось, если она хоть на мгновение сбавит усилие, то волна ужаса и боли захлестнет её. Борьба — вот что было единственной защитой.

И все-таки, бороться — это не только слепо наседать на врага. Лана остановилась, склонилась, покорилась… Лишь чтобы резко, стремительно ударить снова за секунды до того, как канониры закончили перезаряжать пушки.

Третий залп разнес корабли авангарда в щепки. Колдун не ожидал такого напора и потерял инициативу. За третьим залпом последовал четвертый. И пятый.

Адепт Лефевра не пожелал сдаваться. Снова вмешался он в её заклятье, и в вихрях магических потоков Лана увидела его лицо. Молодой, по-своему красивый мужчина с ухоженной черной бородкой и необычно светлыми, контрастирующими с темной кожей глазами. Сейчас в этих глазах горел огонь упрямства; из уголка губ стекала тонкая струйка крови.

— Ты не остановишь возвращение Владыки!

Лана не могла слышать его с такого расстояния. Собственно, она и видеть его не должна была. Но она почувствовала, что он сказал именно это.

Что он должен был сказать именно это.

— Третий справа, — прошептала девушка, тронув за плечо ближайшего канонира, — На два часа.

Но передать эту информацию он не успел. Колдун что-то скомандовал, и корабли вышли на разворот. Быстрым движением он извлек из-за пазухи кристалл и бросил вперед. Выстрелы солдат из команды его корабля казались почти тихими после грохота пушек. Но своей цели они достигли.

Стоило одной из пуль попасть в брошенный кристалл, как в воздухе над морем раскрылся портал, впуская уродливое, искаженное черным колдовством и энергией Порчи создание. Оно походило бы на осьминога или спрута, — если бы существовали осьминоги или спруты размером с небольшой остров.

Колоссальные волны обрушились на берег, когда чудовище упало в воду. Хотя кораблям Халифата плыть оставалось еще не одну сотню метров, вызванная чародеем тварь со своими огромными щупальцами почти дотягивалась до людей на берегу.

Ей оставалось сместиться совсем чуть-чуть.

— Не стрелять! — крикнула Лана, в последний момент сообразив, на что же рассчитывал адепт Лефевра.

Но если канониры рядом с ней и засомневались, то дальше по цепочке её предупреждение передать не успели. Грянул залп, и несколько ядер ударили в тело монстра, окрашивая воды в странный, насыщенно-синий цвет. С какой-то отстраненностью чародейка поняла, что такой цвет имела его кровь.

Сейчас же гораздо важнее было другое. Ядра прошивали его насквозь, но казалось, каждое ранение лишь сильнее злило Тварь Порчи. Она не регенерировала, как прошлый результат чудовищных экспериментов Халифата, с которым сталкивалась Лана; но что-то в устройстве его тела напоминало губку. Килиан, подумалось ей вдруг, наверняка объяснил бы это поглощением импульса — он как-то рассказывал что-то подобное о разработках Дозакатных. Лана не знала ничего об устройстве этого процесса; она знала только, что чтобы выстрелы ранили это существо, нужно попасть прямиком в жизненно-важный орган. А где его найти… Девушка не настолько хорошо знала анатомию осьминога.

Чудовище издало гневное «уурк!» и стремительно поплыло к берегу. Не прошло и минуты, как его щупальце ударило по баррикадам, пробивая в них огромные бреши и толпами калеча людей. Лана ясно видела, как дрогнули и подались назад закаленные в боях солдаты, и она не могла их в этом винить. Она знала, что окажись сейчас там, под ударом, умерла бы от страха быстрее, чем настиг бы её удар щупальцем.

Существо продолжало крушить все вокруг себя, беснуясь все больше с каждым ранившим его пушечным ядром. В одиночку оно разбило строй, рассчитанный на отражения атаки целой армии. Очевидно было, что если позволить ему продолжать, поражение неизбежно. Оставалось лишь одно.

«Прости меня. Прости. Прости…» — мысленно шептала Лана, настраиваясь на волну этого существа. Она не могла успокоить его — не теперь, когда оно оказалось в эпицентре поля боя. Не теперь, когда обезумев от гнева и ужаса, солдаты осыпали его градом пуль.

Чародейка ненавидела себя за то, что собиралась сделать, но иного выхода не было.

«Прости меня. Прости»

Казалось, девушка оторвалась от своего тела, устремившись к беснующемуся монстру. Пролетев сквозь слой мокрой кожи, она проникла внутрь него. Она разлилась по венам с его синей кровью. Она проникла в каждую его клетку, в каждый орган. Чародейка уже пользовалась этой техникой неоднократно — это была основная принятая среди учеников Нестора методика диагностики.

Вот только раньше Лана направляла эту силу только на исцеление.

Ей почудился смех халифа Мустафы — грубый, омерзительный смех самца, не сомневающегося в своем праве осквернить храм женского тела своими грязными желаниями. Он был первым и единственным, кто ранее заставил ее направить свою творческую энергию на убийство. Сам Мустафа тогда выжил, хоть и был ранен. А вот его слуги погибли под руинами колдовской крепости.

И вот, теперь Лана собиралась сделать это снова. Не ради себя. Ради всех тех людей, что сейчас умирали, потому что ей не хватило сообразительности помешать этому колдуну.

Потому что она оказалась слишком слаба и бесполезна, чтобы их спасти.

Найдя уязвимые места, чародейка создала простенькую иллюзию, — столпы света, подмечающие нужные точки, — а затем рывком вернулась в свое тело.

— Цельтесь в огоньки! — голос девушки, усиленный магией, разнесся над позициями стрелков.

Чудовище оглушительно взревело, когда пушечное ядро пробило насквозь одно из трех его сердец. Хоть действия стрелков и оставались отчаянными, какими-то истеричными, с её колдовским руководством они приобрели хоть какую-то организованность. Теперь хотя бы часть выстрелов причиняла несчастному существу не только боль, но и настоящий вред. Остальное решало численное превосходство.

«Прости…»

Лана отвернулась, чтобы не видеть предсмертной агонии существа, которое черные просто использовали как живое оружие. Вырастили на убой. Исказили черным колдовством и Порчей. И в нужный момент бросили в гавань, как козырь на карточный стол. Как жертвенную пешку, судьба которой — погибнуть ради чужой жажды власти.

Бросив же взгляд на море, Лана четко поняла, что проблемы только начинаются.

Пока идаволльцы сражались с монстром, корабли Халифата продолжали стремиться к берегам. И хотя необходимость обплывать эпицентр угрозы заставила их потерять время, к моменту, когда существо испустило дух, они уже готовы были начать высадку. Дружный залп корабельных орудий накрыл позиции защитников дождем из картечи, заставив идаволльцев залечь в укрытиях. Абордажные команды уже спускали шлюпки на воду, и недалек был момент перехода к рукопашной. Несколько солдат пытались еще стрелять по ним, но даже если кто-то из черных и падал, сраженный пулей, остальные и не думали замедляться.

Лана же не могла ничего поделать. Колдун все-таки вычислил ее позицию, и теперь часть пушек сосредоточили огонь на ней. Все ее внимание было сосредоточено на поддержании щита над окружавшими ее солдатами, сохранении небольшого, в пару десятков метров, круга безопасности.

Когда же обстрел прекратился, и воины Халифата начали перезаряжать орудия, над Миссена-Лиман разнесся протяжный трубный сигнал.

— Отступаем, — перевел стоявший рядом с Ланой молодой солдат. После того, как она защитила его отряд от пушечных ядер, он поглядывал на нее с искренним уважением, перемешанным с суеверным ужасом.

Для Идаволла даже дружественная ведьма была в первую очередь ведьмой.

Солдаты Халифата высаживались на берег. Одни вели беглый огонь из винтовок Дозакатных, другие же силились навязать защитникам ближний бой. Идаволльцы отступали. Отступали организованно, без паники. Все-таки Тэрл прекрасно вымуштровал своих людей.

Побережье было захвачено черными. Небольшая группа добралась даже до Ланы и окружающего ее отряда. Девушка не пыталась атаковать, но выставленный ею щит принял на себя очереди из винтовок. Остальное довершили мушкетеры Тэрла.

— Миледи, уходим отсюда!

Прежде чем уходить, чародейка провела ладонью по одной из пушек. Орудия сражались под началом людей. Но теперь им предстояло умереть. Умереть, преданными собственными хозяевами, потому что те не могли их вывезти. Жалко их было до слез. Но поделать было нечего: пытаясь вытянуть орудия, идаволльцы лишь зря погибли бы сами. Поэтому пушкам оставалось лишь сослужить свою последнюю службу.

— Это не будет напрасно, — пообещала девушка, прежде чем присоединиться к рядам канониров.

Группки людей сливались в единое войско, как ручейки воды в единый поток. Эвакуация, продуманная и отработанная, заняла минут двадцать. К счастью, лишь меньшая часть армии вторжения преследовала их: большинство занимались утверждением своего господства над городом.

— Действуйте, мэтр, — скомандовал Бофор, едва защитники города отошли достаточно далеко.

И над портом Миссена-Лиман расцвел огненный цветок.

Килиан и не подозревал прежде, сколько сложной и малопонятной работы требуется, чтобы подготовить корабль к путешествию. Тогда, на острове, контролируемом Халифатом, ничего этого не было. Тогда захват вражеского корабля был скорее отчаянным ходом без просчета далеко идущих последствий. Когда нужно срочно убираться с острова, пока преследователи не настигли, то стоит положиться на удачу, — потому что альтернатива все равно будет стократ хуже.

Сейчас же все было по-другому. Благо, большая часть подготовки легла на плечи ансаррских союзников и околдованных солдат Халифата. Ильмадика ограничилась тем, что серией трансформаций создала свое знамя, ныне гордо реявшее над кораблем. Золотой глаз на фиолетовом фоне. Килиан понятия не имел, что он означал. Но это было прекрасно, как и все, что делала Владычица. Как все, что она несла в этот грешный мир.

Мир, не заслуживавший её.

Что до самого Килиана, то он употребил это время, чтобы провести еще один задуманный эксперимент. После памятной ссоры с Ланой ему было все тяжелее использовать на практике свои наработки по воздействию на мозг человека. В отличие от эжени, он не был полностью зависим от собственного эмоционального состояния; в этом плане магия Владык была более могущественна, выступая идеальной манифестацией организованного разума. Но тем не менее, даже его разум был не до конца совершенен. И нет-нет, да и посещала ученого мысль: а что, если эта наивная девушка была по-своему права.

На малую толику.

Сомнение не мешало ему при необходимости использовать магическое подчинение против вражеских солдат; однако те масштабы его применения, что он планировал, когда только начинал готовить освобождение Ильмадики, все больше казались ненужной, бессмысленной жестокостью. Картина толп безвольных рабов, служащих немногочисленным развитым умам, уже не казалась привлекательной.

И все-таки, факт оставался фактом: им предстояло быть в меньшинстве. Даже после того, как Килиан и Ильмадика соединятся с собратьями по ордену, их силы будут жалкой горсткой против Идаволла.

О том, что возможно, воевать с Идаволлом вовсе не обязательно, адепт даже не задумывался. Это невозможно. Толпа никогда не примет Владычицу. Не поверит той, кого винит в разрушении мира. Испугается и возьмется за оружие.

А испуганная толпа понимает лишь язык силы.

Ильмадику он нашел загорающей на побережье. Забавно. Выросший на полуострове, менее чем в трех тысячах миль от условной линии экватора, Килиан никогда не сознавал ценности таких вещей, как жара, море, солнце. И был очень удивлен тому, с какой радостью, с каким восторгом встретила все это всесильная Владычица. Лишь с некоторым запозданием ученый сообразил, что во времена Дозакатных центры развития цивилизации располагались значительно севернее. Потому, собственно, Полуостров с Черным Континентом и остались сравнительно нетронутыми катаклизмом, что ожесточенная война всех против всех задела их лишь самым краешком. Так что Владычица, скорее всего, когда-то давно видела даже льды мифического Севера. И теперь с удовольствием наслаждалась теплым климатом Юга.

Килиан хотел обратиться к ней, но у него перехватило дыхание, и все, что смогло произнести его горло, это нелепый, сдавленный звук. Владычица Ильмадика была прекрасна. От одного лишь взгляда на ее совершенное обнаженное тело кружилась голова. Ученый чувствовал себя пьяным или безумцем; охваченный восторгом и эйфорией, на какие-то секунды он и вовсе позабыл, зачем он пришел сюда.

В чувство его привела Ильмадика, оглянувшаяся на звук. Богиня бросила взгляд на своего адепта, и ее пронзительно-синие глаза удивленно расширились.

Ведь она увидела не только его самого, но и его спутников.

— Что это и как это понимать? — спросила она, поднимаясь на ноги и демонстрируя, что песок прибрежной полосы не смел пристать к бархатистой коже.

За спиной ученого выстроились одиннадцать тварей Порчи. Он потратил несколько часов на выслеживание их по лесам и три трофейных золотых браслета — на энергию для их «обработки». И теперь горел желанием похвастаться проделанной работой, чтобы заслужить одобрение своей Владычицы.

— Результаты моих изысканий, — Килиан старался поддерживать ровную и уверенную интонацию, но нетерпение нет-нет, да и пробивалось, — Я экспериментировал с воздействием на измененный или даже изначально нечеловеческий мозг, чтобы усилить наш отряд чудовищами этих земель. Я думал, это вызовет сложности. Однако их разум оказался на удивление податлив, как будто привычен к этому.

Ильмадика не отрываясь смотрела на плоды его работы, почему-то в основном обращая внимание на девятку зомби. На словах про измененный мозг в ее взгляде мелькнуло странное выражение, но ученый не понял, что оно значило. Эмоции не были его сильной стороной — тем более эмоции женщины. Вот рассказывая о результатах своих экспериментов, ученый чувствовал себя не в пример увереннее.

— Это существо я назвал броненосцем. Оно довольно неуклюже, но сильно, живуче и сможет в какой-то степени занять нишу тяжелой кавалерии. По моим расчетам, оно способно выдать до семидесяти пяти километров в час.

Тварь Порчи походила на противоестественный гибрид черепахи, носорога и трицератопса. Мощная, чуть ли не десять сантиметров в толщину, естественная броня покрывала голову и корпус. Глаз у броненосца не было вообще: как понял Килиан, он ориентировался по вибрациям земли, для чего служили невероятно чувствительные подушечки лап — коротких и толстых, как у носорога. Сзади располагался сегментный хвост, оканчивавшийся увесистой костяной шишкой, напоминавшей булаву.

— Как ты смог наладить интерфейс управления? — спросила Ильмадика, прекрасно знавшая о сути его исследований и связанных с ними сложностях.

— Увы, тут небольшая проблема, — развел руками ученый, — Простой человек без магических навыков командовать ими не сможет никак. Каждый раз, как я хочу отдать им приказ, мне приходится использовать магию общения с животными. И… есть еще одна деталь. Такое чувство, что периодически откуда-то они получают сигнал схожей волны. Откуда, я пока не вычислил.

Владычица кивнула, — кажется, не столько ему, сколько своим мыслям. Адепт поторопился продолжить, боясь потерять её внимание:

— Зомби ты уже видела. Если честно, они в целом разочаровывают: даже несмотря на то, что они вполне способны освоить оружие слуг Лефевра, бойцы из них невеликие. Но зато они несомненно верны и бесстрашны, поэтому будут защищать тебя до последней капли крови.

— Это действительно очень важно, — ответила Ильмадика, — Ты даже не представляешь, насколько.

Килиан не понял, что это значит. Но почему-то почувствовал он, что она не хочет, чтобы он спрашивал.

А желание богини — закон.

— Наконец, вот это — мой подарок лично тебе.

Последним было существо, напоминающее огромную, метров пяти в размахе крыльев, летучую мышь с багряно-красной шерстью и комплектом коротких щупалец вместо лап. Вообще, Килиан искал скорее что-то, напоминающее дракона или виверну. Но увы, в лесах летающих Тварей было гораздо меньше, чем в горах, и приходилось довольствоваться тем, что есть.

— Это создание позволит тебе летать в небесах, даже без трат собственной энергии. Всем им я включил в программу поведения не только верность мне, но и собственное преклонение перед тобой. Все они будут настолько же преданы и послушны тебе, как и я.

Владычица улыбнулась, — довольной, кошачьей улыбкой. Одним грациозным движением она перетекла ближе к своему адепту. Килиана бросило в жар, когда он ощутил тепло её тела, — и все его мужское естество откликнулось на эту близость.

Все его желания и все его мечты.

— Я рада, что ты мне так предан, — сказала Ильмадика, — Мне очень повезло с тобой. Если бы не твоя верность и не твой ум, я до сих пор была бы заточена в Темнице Богов. Ты… ты сделал то, что мало какой мужчина готов сделать для любимой женщины.

Килиан, польщенный столь желанной похвалой, хотел было сказать в ответ что-то куртуазное, но язык не слушался его, не желал произносить каких бы то ни было слов. Повинуясь разрешающему жесту богини, адепт торопливо, будто боялся, что она передумает, поцеловал её в губы.

Поцелуй Ильмадики был совершенно не похож на поцелуй Ланы. В нем не было той нежности, трепетности. Зато был жар и пьянящая, головокружительная сила. Он сводил с ума, заставляя забыть и о себе самом, и о мире вокруг. От него кровь превращалась в жидкий огонь, а сердце стремилось вырваться из груди в отчаянном порыве быть ближе к той, что пробуждала в нем эти чувства.

— Ты… подумал о ней, верно? — сказала Ильмадика, когда поцелуй прервался. И в синих глазах отразилась боль.

Волна стыда захлестнула его. Как… Как он только посмел? Такой момент, а он умудрился все испортить. И главное, из-за чего? Из-за кого?..

— Лишь на мгновение, — попытался оправдаться Килиан, чувствуя, как жалко это звучит.

— И все-таки ты хочешь ее, — заметила Владычица, — Знаешь… Если ты сможешь заставить ее сдаться и принять мою власть, я не против, чтобы ты забрал ее себе. Просто помни: она мне не соперник и не ровня. Я — единственная, кого ты любишь, и кто любит тебя, единственная, кто по-настоящему нужна тебе…

Её голос пронизывал, отдаваясь эхом в каждой клеточке его тела.

Как будто сладкой музыкой успокаивая голос его вины.

— Конечно, — кивнул Килиан, — Мне нужна только ты, моя Владычица. И никто больше.

Ильмадика заливисто рассмеялась. Довольным, радостным смехом, от звуков которого Килиан ощутил резкий душевный подъем.

Ну, и не только душевный. Тем более что руки богини ненавязчиво потянулись к вороту его рубашки.

— Прими боевую трансформацию, — прошептала она, — Я предпочитаю сильных мужчин.

Леандр сидел в своем кабинете и просматривал документы, но их текст никак не желал укладываться у него в голове. Глядя на бумаги, правитель видел далекий берег. Видел корабли под знаменем молота. Видел разрывы снарядов и рушащиеся стены. Слышал звон стали и крики умирающих.

Герцог раздраженно тряхнул головой. Воображение шалило. Не мог он всего этого видеть взаправду. Это происходило вдалеке отсюда, если вообще происходило. Просто недостаток информации заставлял его мозг искать способ восполнить пробелы за счет бессмысленных фантазий.

И стоило подумать об этом, как дверь кабинета открылась, и туда без доклада вошел господин Фирс. Кто-то менее важный очень пожалел бы о подобном поведении, но начальнику разведки были позволены определенные вольности.

— Есть новости? — сходу спросил Леандр.

Мысленно он покачал головой. Это было слишком нетерпеливо, слишком несдержанно. Великий Герцог по праву гордился своим самообладанием. Но сейчас он был опасно близок к тому, чтобы показать эмоции. Что с ним происходит? Неужели он правда, как давно рассказывают при дворе… Сходит с ума? Ну, или впадает в старческий маразм, что ничуть не лучше.

Нет, не может быть. Нельзя. Не сейчас. Идаволл. Идаволл нуждается в нем. Сейчас заменить его некому.

Нельзя сходить с ума, нельзя впадать в маразм, нельзя умирать. Надо работать.

— Войска Халифата высадились в Миссене, — ответил разведчик, — Первое сражение этой кампании состоялось. Миссена-Лиман уничтожен алхимическим взрывом, войска сэра Адильса отступили.

— Мой сын? — коротко спросил Герцог.

Не выдавая всего, что вкладывал в этот вопрос.

— Его не было на поле боя. Накануне отправления в Миссена-Лиман на него было совершено покушение, поэтому сэр Адильс приказал взять его под усиленную охрану. Маркиз Амброус не покинул Миссена-Клив.

Эта новость не вписывалась ни в какие расчеты. На доли мгновения Леандр подумал, что возможно, и вправду сходит с ума. Галлюцинации, провалы в памяти, — что-нибудь, что может разрешить противоречие.

Нельзя. Нельзя сходить с ума. Надо работать.

— Организатора нашли?

Возможно, черные просто изменили тактику? Предпочли клинку войны стилет интриги? Использование тайных убийц было не в духе покойного халифа Мустафы, но кто знает, насколько могла измениться их военная доктрина со сменой правления…

— Нет, милорд, — покачал головой Фирс, — Исполнителем был человек из северных земель, а моих агентов в том регионе мало. Может быть, если вы позволите…

— Нет, Фирс, — прервал его Леандр, — Не позволю.

Глава тайной стражи был единственным, кто знал настоящую цель военных действий в Миссене. Он не был согласен со своим правителем, но все же выполнял его приказ.

— Но, милорд… Армия Халифата заметно больше, чем мы ожидали. Если мы и дальше будем позволять им закрепиться на Полуострове, мы можем проиграть войну.

— Я знаю, Фирс, — поморщился Герцог, — Но сейчас нам остается придерживаться плана. Никаких дополнительных сил. Более того…

Его взгляд стал жестким и решительным даже по его меркам. Подданные должны были верить, что он не сомневается в своем решении, даже если убедить в этом самого себя он был неспособен.

— Я хочу, чтобы ты передал гарнизонам на границах с Миссеной. НИКТО не должен пройти через них до специального распоряжения. Ни на север. Ни на юг. Никто. Пусть стреляют на поражение, кто бы это ни был. Будь это даже я сам, они должны быть готовы убить меня.

— Будет исполнено, милорд, — вздохнул Фирс, даже не пытаясь спрятать свое неодобрение.

Он не понимал. Не понимал, как тяжело далось Герцогу это решение. Но от него и не требовалось это понимать. Великий Герцог Леандр Идаволльский не желал, чтобы его люди понимали его. Не желал, чтобы они одобряли его. Не желал, чтобы они ему сочувствовали. Ему нужно было лишь одно.

Чтобы они подчинялись. Чтобы были оружием в его руках. Оружием, которым он нанесет тот удар, что не мог решиться нанести последние две недели.

С тех пор, как узнал правду.

Глава 3. Апокалипсис сегодня

— Открыть ворота!

Зарокотал, заскрипел ворот, приводящий в движение защитные механизмы замка Миссена-Клив. Опустился подъемный мост, позволяя гарнизону Миссена-Лиман и подкреплению сэра Корбейна въехать в замок. И несмотря на то, что силы Халифата они опережали не меньше, чем на сутки, в каждом движении солдат заметна была торопливость, как будто еще немного, и преследователи ворвутся на их плечах.

После того, как Элиас взорвал пушки, черные еще нагнали беглецов в нескольких милях от города. Тогда им и пришел на помощь Корбейн со своими конниками. Короткая схватка, и воины Халифата отступили обратно в захваченный город.

Вот только это все равно означало, что у них появился плацдарм на Полуострове, где можно закрепиться и спокойно подготовиться к дальнейшему продвижению. Даже не будучи военным стратегом, Лана прекрасно понимала, что очень скоро в захваченную гавань Миссена-Лиман доставят новую партию свежих сил.

И тогда им придется худо.

— Потери? — сходу спросил Тэрл.

Хоть его и не было на поле боя, чувствовалось, что он тоже вел свою войну. Под глазами воина залегли глубокие тени. Бесконечные отчеты, разведданные, выстраивание стратегий требовали его внимания гораздо больше, чем звон клинков и грохот снарядов.

А тут еще это покушение на маркиза… Умом Лана понимала, что если бы оно повторилось, им бы уже сообщили. И все же сердце ее воспряло, когда она увидела Амброуса живым и невредимым.

Хоть ногу он еще и подволакивал, весь вид молодого аристократа выдавал готовность сражаться.

— Мы потеряли четыре тысячи человек, — сообщил Бофор, — В основном ополчение. Орудия в Миссена-Лиман уничтожены, как вы и приказали.

— Потери противника? — голос Тэрла остался ровным. Неясно, было ему жаль потерять восьмую часть своей армии, или же он был доволен тем, что не потерял больше.

— Сложно оценить точно. Но мы потопили более сотни кораблей. Принимая во внимание их размер… Может быть, до десяти тысяч.

— Размен не в нашу пользу, — отчеканил Тэрл.

Что ж, объективно он был прав. Численное преимущество армии Халифата было куда больше, чем три к одному. И все же, Лану злило, что он так запросто обесценил жертвы при обороне гавани. «Размен не в нашу пользу»… Как будто могли существовать хоть какие-то цифры, при которых смерть людей на поле боя не была трагедией.

Однако глупо было заговаривать об этом. Тэрл просто осадил бы её, и скорее всего, довольно жестко. Не терпел он, когда подчиненные пытались спорить с ним… И был в какой-то степени прав: в военной среде авторитет строится на силе, а сила того, кто позволяет оспаривать свои решения, вызывает очень большие сомнения.

Поэтому чародейка просто отвернулась от командующего гвардией и отошла к маркизу.

— Как ваше здоровье? — постаралась она выдать личный интерес за профессиональный.

— Вашими трудами, — улыбнулся в ответ мужчина, — Как видите, я уже хожу без трости.

Что Лане нравилось в Амброусе, так это то, что как бы ему ни было больно, он никогда не опускался до того, чтобы жалеть себя и жаловаться на жизнь. Было в этом нечто… мужское, что ли. Некая подкупающая харизма, ощущение уверенности и безопасности.

— Я рада, — искренне ответила девушка, — О виновнике что-нибудь известно?

Маркиз быстро оглянулся на все еще беседовавших Тэрла, Бофора и Корбейна, рассредоточившихся по внутреннему двору солдат, а также с любопытством прислушивавшегося Элиаса.

— К сожалению, пока что совершенно никаких подвижек, — развел руками он.

Лана задумчиво кивнула. Намек она поняла.

Были детали, что Амброус не хотел разглашать при всех.

— Кстати, наслышан о вашей победе в магическом поединке с колдуном Халифата, — вдруг сменил тему мужчина, — Я восхищен.

Однако если он надеялся, что эта похвала порадует девушку, то глубоко ошибся. Может быть, потому что она никогда не считала себя воином и не стремилась к воинской славе. А может, потому что каждая мысль о той битве, о почти пятнадцати тысячах смертей, о страданиях морского существа, — вызывала у нее ужас и отвращение.

— Не стоит, — сдержанно ответила она, — Адепты обладают определенной силой, но они более ограничены, чем эжени. Эта победа — не повод для гордости.

Здесь она кривила душой, да и звучало это чересчур высокомерно. Но не могла она ни высказать свое настоящее отношение, рискуя выставить себя слабой и малодушной, ни принять похвалу за участие в убийстве.

Она не желала ни того, ни другого.

Понял ли её Амброус? Лана не знала. Но внимательно посмотрев на неё, он серьезно произнес:

— Прошу прощения. Я не хотел вас обидеть.

— Вы не обидели, — быстрее, чем следовало бы, ответствовала девушка.

А затем случилось то, чего Лана меньше всего ожидала, — хоть и часто видела в своих снах. Сделав шаг навстречу, маркиз порывисто обнял ее. На какие-то секунды чародейка забыла себя, забыла, где находится. Это объятие было крепким, надежным, но вместе с тем аккуратным. Было в нем что-то отцовское. Что-то покровительственное. Казалось, что ей не стоит бояться больше ничего в этом мире. Казалось, ее самые сокровенные мечты наконец-то сбываются.

Это продолжалось всего несколько секунд, прежде чем чародейка нашла в себе силы вырваться. Амброус не препятствовал ей в этом, спокойно разомкнув объятие и отстранившись.

— Что вы делаете, маркиз?..

Чародейка искренне надеялась, что ее голос звучит достаточно возмущенно. Что ни единой ноткой не проникают в него те чувства, что она старалась держать при себе.

— Всего лишь делюсь с вами той силой, которая вам так нужна, — спокойно ответил мужчина, — Вы сильны как маг, эжени, но вы всего лишь женщина. Вам тяжело выдерживать все это. Я захотел вам помочь.

Он был, несомненно, прав. Она была всего лишь женщиной, и эта война давалась ей тяжело. Но… не так же. Не при всех же! Они ведь подумают, что она слаба!

И будут правы, с горечью шепнула какая-то часть ее. Она слаба. Слишком слаба. Бесполезна и неспособна справиться со всеми испытаниями, что обрушивала жизнь на них на всех. Именно поэтому он мог смотреть на нее лишь с жалостью, какие бы подвиги она ни совершала.

Гнев. Гнев спасает. Тем более что своими публичными действиями и словами Амброус выставил в дурном свете не только её, но и себя.

— А что подумают другие?! — воскликнула девушка, — Вы представляете себе, как это выглядит со стороны?!

— Это всего лишь объятие, — развел руками мужчина, — Не более того. Приятная мелочь.

Приятная мелочь. Вот чем это для него было. Лана почувствовала себя оплеванной и униженной. Ей уже не хотелось о чем-то спорить, что-то доказывать. Он не поймет. Просто не поймет.

Даже он.

— Что ж, пусть будет так, — как могла спокойно сказала она, — Разрешите идти, милорд?

Не дожидаясь разрешения, она направилась в замок.

Приятная мелочь. Как же. Слишком много он о себе возомнил. Потому что мужчина? Потому что наследник престола? Потому что красавец и всеобщий любимчик?

Потому что она его любит?..

Эта мысль заставила Лану сбиться с шага. Она не говорила Амброусу о своих чувствах. Никогда не говорила. Да и какой смысл? Он — законный супруг ее подруги и сюзерена. Даже если бы он ответил на ее чувства — что тогда? Ситуация лишь стала бы еще хуже. Лана чувствовала бы себя… предательницей?

Что хуже — быть предательницей или быть ненужной? Некогда она ответила бы однозначно. Потребность быть нужным — это всего лишь проявление нужды. А в нужде нет ничего здорового.

И все же, именно нужду она испытывала. Нужду в любви и понимании. Той, которой всегда недоставало «слишком странной» девочке, плакавшей о сломанных вещах.

Так ведь уже было. И не даже не так давно. Тогда ей помог Килиан. Выслушал, поддержал. Но теперь его рядом не было. Он предал ее. Предал и покинул. Унизив тем самым даже сильнее, чем сейчас Амброус.

Она осталась одна. Снова одна. Навсегда одна.

И лучше уж быть одной, чем с друзьями, которые предают.

Добравшись до своей комнаты, Лана улеглась на кровать. Уже лежа она сообразила, что забыла снять сапоги, — чего за ней не водилось почти никогда. Впрочем, что вообще осталось от нее-прежней, от нее-настоящей? Боевой маг в темно-зеленом мужском костюме с плотным колетом, способным служить и поддоспешником, — что здесь общего с нежной и хрупкой девушкой, какой она привыкла видеть себя?

А ведь девушка еще где-то там. Плачет, одинокая, покинутая, напуганная. Заброшенная в эпицентр войны, где ей нет места.

«Другим бывает еще тяжелее, чем тебе», — непременно сказал бы отец.

Да только никогда это не помогало. Ей было неприятно от того, что тяжело другим, но разве от этого хоть немножечко становилось легче ей самой?

Разве от этого сердце болело хоть капельку меньше?

Нет. Все было бесполезно. Бесполезно искать сочувствия, искать поддержки, искать хоть кого-то, кто поймет её боль. Да и если поймет, — что с того? Он никак не поможет её облегчить. Да и зачем? Зачем кому-то её боль?

Уйди. Не мешай. Спрячь чувства, они неудобны. К этому Лана привыкла. И лишь запершись в пустых покоях, она могла сделать то, что хотела уже давно.

Уткнувшись лицом в подушку, девушка горько и почти беззвучно разрыдалась.

Тэрл стоял на крепостной стене, глядя на простирающееся до горизонта безликое море людей. Он сделал все возможное, чтобы подготовиться к этому моменту: укрепил замок, вымуштровал войска, даже слегка ослабил противника в Миссена-Лиман. И все же сейчас командующий гвардией сомневался, что и вправду полностью готов.

Разведка ошиблась. В рядах противника было не сто пятьдесят тысяч человек, а почти две сотни тысяч. И хоть немалые потери понес Халифат при высадке, их все равно оставалось слишком много против его горстки.

Восемь к одному. Слишком неудачный расклад. А точнее — слишком однозначный. Защитникам Миссена-Клив предстояло сражаться в меньшинстве и, скорее всего, погибнуть. Что ж. Большинство из них знали, на что шли. Тэрл не боялся смерти, — при условии, что это будет достойная смерть, которая послужит благу Идаволла. То же касалось и костяка его армии — людей, с которыми он прошел не одну кампанию и которые понимали его на уровне инстинкта. А ополченцы…

Их никто не спрашивает.

Определенным преимуществом идаволльцев было то, что армия Халифата по большей части состояла из пехоты. Во время отступления из Миссена-Лиман именно уязвимость черных перед кавалерией позволила сэру Корбейну отбросить их назад. Сейчас главной силой защитников были пушки. Заряженные картечью, они могли выкашивать наступающую пехоту десятками. Тогда как осадные орудия черных ограничивались собранными тут же, на месте осадными башнями и лестницами.

Разумеется, если не считать их магии.

— Они не собираются вести долгую осаду, — негромко сказал Бофор, — Они готовятся к штурму.

Тэрл кивнул. Спорить здесь было не о чем и не в чем сомневаться.

— Они думают, что к нам в любой момент может подойти подкрепление с севера. И хотят взять замок раньше, чем это случится.

Артиллерист искоса посмотрел на лицо командира. Он был проницателен, старый лис. Слишком проницателен.

— Подкрепление не придет.

Тэрл снова молча кивнул.

Иногда это проклятье — знать больше, чем остальные. Знать, что скоро умрешь.

Бофор не стал развивать эту тему, не стал задавать новых вопросов. Он все понимал. Он понимал, что это значит.

И был готов выполнять свой долг.

— Похоже, они уже выдвигаются, — спокойно заметил артиллерист.

Командующий присмотрелся. Да, определенно, от людского моря отделились первые ручейки, — группы солдат, несущие лестницы.

— Ты прав. Отправляйся к своим. Огонь по готовности.

И уже после того, как артиллерист направился на свое место, командир отдал приказ, тут же переданный дальше по цепочке:

— Оружие наизготовку! Огонь по моей команде! Щитоносцы — сомкнуть ряды!

Авангард противника приближался. Тэрл уже мог рассмотреть солдат, в которых очень скоро предстоит стрелять. Большинство — совсем еще молодые парни; едва ли среди них нашелся бы кто-нибудь старше семнадцати лет. Да и вооружены они были хуже, чем те элитные воины, с которыми он уже имел дело на архипелаге и в Гмундне.

Пушечное мясо. Их бросили в бой, зная, что все они полягут, прокладывая дорогу другим. Командующий не позволил жалости тронуть его сердце: война есть война. Понимали это и его проверенные бойцы. А вот в ополченцах Тэрл не был до конца уверен. Тем более, что ради такого случая за оружие взялись даже некоторые из женщин Миссены; они казались самым слабым звеном. Женщинам на войне не место. Даже такие, как эжени Иоланта, обладающие уникальными талантами, могут испортить все из-за излишней мягкости своего сердца.

— Минутная готовность!

Он и еще с полсотни лучших стрелков, вооруженных Дозакатным оружием, уже могли бы с неплохим шансом попасть в цель, но полсотни стрелков не даст достаточной плотности огня, чтобы остановить многотысячную армию. Возможность отдать команду стрелять всем, когда настанет время, гораздо приоритетнее.

— Полуминутная готовность!

И тут позиции стрелков на стенах накрыло плотное облако тумана. Еще мгновение назад Тэрл мог ясно видеть своих врагов, — а теперь лишь шевелящуюся серую хмарь. Зато слух, казалось, лишь обострился, улавливая звуки зарождающейся паники.

— Ждать команды! Держать строй! Укрыться за щитами!

Выбора как такового не было: если бы они начали стрелять, то в лучшем случае без толку истратили бы драгоценные патроны. В худшем — кто-то мог попасть в своих.

Краем уха Тэрл услышал, как младшие командиры подхватили его приказы, разнося их по всей цепочке командования. На время войска успокоились, — хотя командующий гвардией понимал, что если бы противнику удалось нанести в этот момент достаточно сокрушительный удар, паники было бы не избежать.

Он весь обратился в слух. Слушать — единственное, что ему сейчас оставалось. Слушать, как карабкаются по лестницам противники…

— Огонь!

…и именно поэтому он смог отдать команду за секунды до того, как из тумана проступил первый темный силуэт. Короткие очереди вспыхивали среди тумана. Те, кто лез первым, находились в невыгодном положении и падали один за другим.

Но их место занимали новые и новые. Всем хорошо было оружие Дозакатных, но патроны оно тратило слишком быстро. И когда стрелки начали прерываться на перезарядку, поток людей выплеснулся на стены. Дали залп куда более многочисленные мушкетеры, но и это дало лишь несколько секунд отсрочки до начала рукопашной.

Тэрл не видел, как это происходило у остальных. Для него все началось с быстрого удара саблей сверху. Не столько даже увидев его, сколько почуяв инстинктивно, воин закрылся прикладом винтовки. Резкий толчок плечом отправил черного солдата в короткий полет со стены. Но разумеется, его место на осажденных стенах тут же занял другой. Черные шли на смерть с уверенностью истинных фанатиков, и командующему волей-неволей пришлось взяться за кортик. В тесном строю короткий клинок был куда эффективнее, чем любимый полуторник.

Трех человек он убил, прежде чем стрелок за его спиной смог перезарядиться. Короткая очередь из винтовки дала долгожданную передышку. Снова выстрелы. И некому отдать пушечному мясу приказ переждать, чтобы усилить натиск, когда стрелки снова уйдут на перезарядку: командиры противника держались подальше от этой мясорубки.

А затем туман вдруг исчез. Даже не так: как будто что-то рассекло его, распороло, как ткань, создавая стремительно расширяющуюся прореху. Тэрл совсем не удивился, обнаружив, что центр прорехи находится где-то над полевым госпиталем, где он расположил иллирийскую ведьму.

«Ведь соображает, когда надо», — мысленно похвалил он. Если бы еще такое чаще случалось…

Но времени на отвлеченные рассуждения не оставалось. Оглядевшись, командующий оценил ущерб. По центру и на правом фланге его люди держались вполне уверенно. А вот на левом, где было больше ополченцев, их ряды дрогнули, и черным удалось прорваться на стену.

Не переставая стрелять, Тэрл вынул из-за пояса боевой рог и протрубил условный сигнал из двух частей. Первая «адресовала» его первому и второму отрядам резерва. Вторая — указывала сегмент стены, на котором требовалась помощь. Нельзя было дать противнику закрепиться.

А еще несколько секунд спустя заговорили пушки. Картечные залпы обрушились на подступавшую пехоту, словно порыв пустынного ветра, и на стенах сразу же стало легче дышать. За картечью последовали ядра; Бофор был мастером своего дела, и две из шести осадных башен сложились внутрь себя, погребая под обломками засевшие в них штурмовые команды.

Против своей воли Тэрл почувствовал определенное уважение к солдатам Халифата. Иные давно обратились бы в бегство. Но то ли фанатизм слишком ярко горел в сердцах черных, то ли просто своих хозяев-колдунов они боялись больше, чем смерти в бою. Армия продолжала наступать, теряя сотни и тысячи людей.

Тэрл уважал храбрых противников. Но это не значило, что он не предпочитал сражаться с трусами.

Новый сигнал рога. Второй резерв должен был распределиться по всем стенам, чтобы занять места погибших, дать передышку уставшим и возможность отступить — раненым. Если этого не сделать, то скоро самоубийственные усилия черных принесут свои плоды: даже лучшие солдаты однажды выбиваются из сил.

Вот только безвестный колдун Лефевра только этого и ждал. Стоило резерву начать подниматься на стены, как над позициями защитников стали стремительно сгущаться тучи.

И Тэрл был не настолько глуп, чтобы считать это совпадением.

— Щиты к небу! — приказал он, — Укрыться под ними!

Младшие командиры передавали его приказ дальше, но в непривычной ситуации армия действовала слишком медленно. Вот упали с неба первые капли — капли зеленовато-желтой жидкости. Вот задымились, оплавляясь, щиты. Вот дико закричали от нестерпимой боли те люди, кто не успел укрыться под щитом или допустил брешь в обороне, — а таких оказалось немало, поскольку щиты в армии Миссены были далеко не у всех. Зеленоватая жидкость оплавляла плоть, будто свечной воск. Она мало кого убивала сразу, — пока что на защитников крепости падали лишь отдельные капли. Но с каждой секундой кислотный дождь лил все обильнее, все чаще барабанили по щитам капли, все чаще крики боли сменялись предсмертными хрипами.

Тяжелее всех приходилось артиллеристам. У них никаких щитов не было вовсе, и охрана их была немногочисленна. Перезарядка орудий остановилась, и теперь черным никто не мешал продолжать атаку, кроме разве что риска самим попасть под удар собственной магии.

Пожалуй, не будь в рядах защитников собственного колдуна, на этом сражение и закончилось бы. Атаке с небес простым людям противопоставить было практически нечего. Единственными вариантами, как выйти из-под удара, было бы или отступить в донжон, или сделать вылазку. И то, и другое вело к тактическому проигрышу, ибо позволило бы Халифату в полной мере реализовать преимущество в численности.

К счастью, эжени Иоланта свое дело знала. Кислотный дождь продлился меньше минуты. Затем тучи рассеялись столь же стремительно, как и возникли.

— Передай ведьме: пусть занимается только рассеиванием чар, не тратит внимание на лечение и защиту! — скомандовал Тэрл ближайшему порученцу.

Если адепт Лефевра сможет нанести новый удар сейчас, то битва будет проиграна. Потому что пока они были заняты защитой от дождя, осадные башни приблизились к стенам.

И это было куда опаснее, чем поток людей, взбиравшихся по одному по лестницам. Сразу в трех местах на уставших, израненных и дезорганизованных защитников обрушились целые отряды Халифата — вооруженные и обученные куда лучше, чем-то пушечное мясо, что отправлялось на убой до этого. Не успевшие опустить щиты после кислотного дождя, идаволльцы десятками падали под очередями винтовочных пуль. Тех, кто все-таки успевал, добивали саблями.

Дрогнувшие, рассеянные, идаволльцы не могли противостоять этому натиску. Опытные, прошедшие не одну кампанию солдаты гибли наравне с простыми ополченцами. Они еще держались, но с каждой секундой черные все увереннее захватывали участки стены.

Так сложилось, что ни одну из башен не расположили прямо напротив позиций Тэрла. Ближайшая располагалась метрах в четырех слева, может, потому он и сообразил сразу же, что нужно делать.

— Отступить! Перегруппироваться! Занять позицию четыре!

Позиция четыре предполагала оборону узких проходов — коридоров зданий, каньонов в горах… Или крепостных стен после того, как противнику удалось завоевать плацдарм. Продолжая терять людей, солдаты у ближайшей осадной башни отступили прочь по стене — половина к Тэрлу, половина от него.

Жалко смотрелось это со стороны — если, разумеется, не знать план. В отступавших идаволльцах было что-то от разбегающихся из разоренного муравейника муравьев. Тогда как в воинах Халифата — от сжатых костяшек пальцев на руке кулачного бойца.

Плотно сжатых. Слишком плотно.

— Гранаты к бою!

Гранат в этот отряд полетело всего четыре. Но против столь плотного строя — хватило бы и одной. В отличие от тех фосфорных гранат, что изготавливал Килиан, творения Элиаса не зажигали огня и не создавали пожаров. Зато вот ударная волна от них, пожалуй, была даже посильнее. И никакие доспехи не спасали нападавших.

Краем глаза Тэрл отметил, что некоторым ополченцам из вчерашних крестьян стало откровенно плохо от увиденного. Да, ребятки, это война. Она такая. Делать им выговор было некогда: вторую гранату он бросил в башню, обрушивая перекрытия. И при этом не стоило забывать и отстреливать солдат, не перестававших подниматься по лестнице.

— Перегруппироваться! Рассеяться по стене! Третий отряд — на правый фланг!

Он надеялся, что этого хватит, чтобы отразить нападение со второй башни. А вот с третьей… Все плохо.

— Ты, — ткнул Тэрл в оставшегося порученца, — Живо к Бофору и передай, пусть открывает огонь по готовности по левому флангу. Быстрее!

Это значило, что отряд, сдерживавший черных на левом фланге, не успеет отступить, и заряд картечи выкосит и чужих, и своих. Жестоко, но необходимо. Лучше потерять несколько десятков солдат, чем дать противнику уничтожить всех остальных.

А тем временем справа к стене приближалась еще одна осадная башня, по какой-то причине отставшая от остальных. Похоже, что враг хотел перехватить подкрепление, идущее на помощь к тем, кто отбивался от штурмовой группы справа. Значит, именно на эту группу он делал ставку.

— Поддержать огнем третий отряд! — скомандовал Тэрл.

Наблюдая за нетерпеливо притоптывавшими солдатами в вороненой броне, воин заметил одну странность. Среди них был один человек, выделяющийся из их рядов. Без оружия и без доспехов, более низкорослый и хрупкий, чем воины. И хоть, как и у остальных, его одежды скрывали лицо, но почему-то командующий гвардией был уверен, что это женщина, — единственная женщина в армии Халифата, которую он видел до сих пор.

«Ведьма!» — сообразил воин.

Он не знал, какие чары требуют находиться в первых рядах атакующих. Но жизненный опыт подсказывал, что не будь они более опасны, чем используемые с расстояния, никто просто не стал бы их применять. Отсюда вывод: нельзя дать противнику ими воспользоваться. Если сейчас нанести удар… Есть шанс лишить противника его главного оружия.

Вскинув винтовку к плечу, Тэрл тщательно прицелился и сделал всего один выстрел. И уже спуская курок, он понял свою ошибку.

У колдуна не может быть взгляд человека, идущего на верную смерть.

Когда пуля ударила ей между глаз, женщина дрогнула — и отпустила то, что удерживала под одеждой на животе. Казалось, время замедлилось, позволяя во всех деталях рассмотреть последствия рокового шага. Чудовищный взрыв сотряс стену, уничтожая и подкрепление, спешившее на правый фланг, и штурмовую группу последней башни, — теперь-то гвардеец понимал, что от простого пушечного мяса эту конкретную группу отличало вооружение, но не выучка.

Но было уже поздно.

От грохота взрыва заложило уши. Тэрл почувствовал, как взрывная волна срывает его со стены, опрокидывая вниз.

А враги все продолжали поступать…

Штурм продолжался почти три часа. Лана практически не понимала, что происходит и кто побеждает: сперва для нее сражение было бесконечным хаосом выстрелов, ранений и смертей, разрушавшим все вокруг, как чудовищный ураган.

Затем начали поступать раненые. Она не смогла бы исцелять их прямо в эпицентре боя, но к счастью, Тэрл додумался организовать смену порядков, при которых одни вступали в бой, пока другие отступали в тыл для лечения.

И Лана лечила. Всю себя, весь свой внутренний огонь она вкладывала в единый поток золотого света, исцелявший, возвращавший к жизни, дававший надежду. Её магия сияла как маяк среди отчаяния и ужаса. Не только раны тела исцеляла она, но и раны души.

Разумеется, чародейка не была всемогуща. Поставить каждого в строй — это было выше ее сил, выше возможностей смертных. Тем более что очень скоро раненых стало поступать слишком много. Сплошь и рядом ей приходилось ограничивать себя тем, чтобы вылечить лишь самые тяжелые раны, то, что в данный момент угрожает жизни солдата, — после чего переключиться на следующего. И на следующего. И на следующего…

Все стало еще хуже, когда адепты Лефевра сами начали использовать магию. Развеивание магии, хоть и прекрасно давалось ей, сейчас получалось непростительно медленно. После второй атаки Лана увидела это особенно четко: на лечение поступил Бофор. Артиллерист укрылся от кислотного дождя под стволом одной из пушек, и это спасло ему жизнь, — но не уберегло от кошмарных ожогов на голове и левом плече.

Именно его лечила Лана, когда к ней подбежал молодой, лет шестнадцати, быстрый и пронырливый мальчишка с приказом от Тэрла.

— Эжени, командир приказывает полностью прекратить лечение и защиту и сосредоточиться исключительно на рассеивании магии!

Сказать, что она была не рада такому раскладу, значит ничего не сказать. Лана посмотрела на людей, сражавшихся и умиравших там, на стенах. Затем на тех, кто отступил к ней, в надежде на ее помощь. Сколько из них нуждались в ней? Скольким она могла бы помочь?

Но вместе с тем, Тэрл был прав. Она реагировала непростительно медленно. Многие из тех, кто пострадал и умер от кислотного дождя, были на ее совести: она должна была рассеять чары сразу же, как только их обнаружила.

После этого приказа все стало гораздо проще. У Ланы была одна задача; сейчас чародейка лишь следила за любыми признаками магических энергий и при необходимости пресекала вмешательство. Это было легко и требовало в основном концентрации…

Да только не спасало это от того, чтобы видеть чужие смерти. Знать, что можешь помочь, но не иметь права сделать это. С каждым солдатом, умиравшим без её исцеления, умирало и что-то в ней самой. Иногда чародейка все-таки нарушала приказ и отвлекалась на лечение. Но редко, слишком редко. Капля в море…

За кислотным дождем последовало еще три магические атаки. Лана не старалась разобраться, в чем они заключались: она просто разрушала их структуру еще на стадии формирования. Адепт Лефевра, сражавшийся против нее, был слабее и Мустафы, и безвестного колдуна с вражеского флагмана: ни разу еще не удалось ему перехватить инициативу.

Отслеживая энергии, Лана окончательно перестала пытаться уследить за маневрами армий. И даже не сразу поняла, что сигнал боевого рога, доносившийся со стороны вражеских позиций, был сигналом к отступлению.

— Это победа, — как-то безэмоционально выдохнул Бофор, лежавший в полевом госпитале с кое-как залеченными ожогами, — Мы выстояли… сегодня.

Но чародейке некогда было порадоваться победе: битва закончилась, и теперь настала пора вернуться к раненым. Их было много. Слишком много. Слишком много раненых и, что гораздо страшнее, слишком много убитых. Счет потерь шел на тысячи. Конечно, враг потерял во много раз больше, но… Не становилось от этого легче. Совсем не становилось.

Лана носилась от одного к другому, как собака, потерявшая след, стараясь вырвать из когтей Смерти как можно больше людей. Иногда она одновременно лечила двоих и даже троих. Умирающие, искалеченные, — о более простых ранениях сейчас речи не шло. Только самые тяжелые.

Только те, чья жизнь нуждается в спасении.

В госпиталь вошел Амброус, и Лана не удержалась от вздоха облегчения. Она очень боялась, что найдет его среди погибших. Однако маркиз был жив и даже не так уж сильно ранен: дело ограничилось подпортившим его красоту шрамом от сабли над правым ухом. Неосознанным жестом Лана потянулась сразу же исцелить его, но вовремя одернула себя. Не время заниматься шрамами, когда многие тут на грани жизни и смерти.

Тем более что Амброус с Элиасом несли человека, державшегося лишь на одном упрямстве. Тэрл был весь залит кровью; он явно сломал несколько костей при падении, но как ни странно, оставался в сознании.

— Сожгите… Нужно сжечь… — пробормотал он, будто спохватившись.

— У него бред? — осведомился Элиас с каким-то… научным любопытством.

Амброус покачал головой.

— Нет. Я понял, о чем он. Любой из убитых солдат может быть носителем для регенератора. Нужно сжечь тела. Я распоряжусь. А вы, эжени, приступайте к лечению.

Лана почувствовала раздражение. Сама бы она не догадалась!

Сколько можно считать её глупой маленькой девочкой.

Несомненно, никто не осмелился бы сказать, что пока солдаты гибли, Тэрл отсиживался за их спинами. Перелом обеих ключиц, раздробленная лопатка, сотрясение мозга, — без магического вмешательства гвардеец остался бы инвалидом на всю оставшуюся жизнь.

Долгая и кропотливая это работа — восстанавливать сломанные кости. Их нельзя просто срастить, как края резаной раны: если кости срастутся неправильно, то лучше бы их вообще не лечили. Нужно аккуратно, по кусочку, восстанавливать их расположение, — и уже потом сращивать. Мозг — еще хуже: Лана постаралась ослабить симптомы и ускорить заживление, но исцелить сходу сотрясение было не по силам даже ей.

Пока она занималась Тэрлом, вернулся Амброус. Теперь все, кто не был тяжело ранен, обыскивали крепость, стаскивая трупы в единый погребальный костер. Отвратительный запах горелого мяса бил в нос, но Лана старалась абстрагироваться от него. Слишком многое ей надо было еще сделать.

Слишком многих попытаться спасти.

Исцелив, насколько это было возможно, командующего, чародейка переключилась на следующего пациента, — грузного бородатого ополченца из вчерашних крестьян, получившего три осколка бомбы в грудь. Тэрл же тем временем не желал лежать спокойно, восстанавливая силы.

— Докладывайте, — слабым голосом потребовал он, упрямо приподнимаясь над лежанкой.

— Мы понесли огромные потери, — сообщил в ответ Элиас, — Пять тысяч человек убитыми. Еще около трех тысяч — ранеными. Двенадцать орудий повреждены, из них четыре восстановлению не подлежат. Два сегмента стены частично разрушены; пройти через них пока нельзя, но это — слабые места в нашей обороне.

Тэрл кивнул.

— Противник?.. — коротко спросил он. В его состоянии произносить длинные речи было бы нестерпимой пыткой.

— По расчетам, от шестидесяти до ста тысяч единиц живого ресурса, — ответил ученый.

У военных такая новость вызывала радость. У Ланы — ужас. Сто тысяч погибших. Путь даже — врагов. Все равно — погибших.

Не испытывал радости и Амброус, но совсем по иной причине.

— А это значит, что против нашей горстки еще как минимум в полтора раза больше, — мрачно заметил он, — Такими темпами мы не выстоим.

Командующий гвардией дернул плечом, тут же скорчившись от боли: восстановленную ключицу следовало поберечь хоть какое-то время, пока срощенные кости не окрепнут.

— Будем стоять, сколько потребуется.

— И что потом?! — впервые в жизни Лана видела, как Амброус начинает терять самоконтроль, — К нам прискачет отец во главе кавалерии с холмов и спасет нас? НЕТ! Скажи прямо, Тэрл: это западня. Отец отправил нас на верную смерть.

Командующий гвардией не отвечал. И это молчание говорило лучше любых слов.

— Так скажи мне, Тэрл, — продолжал заводиться наследник престола, — ЗАЧЕМ? Зачем нам умирать здесь? Зачем нам отдавать свои жизни ради его гениальных планов?

— Таков приказ, — ответил воин, но только не звучало должной силы в этих словах. И что-то подсказывало: совсем не из-за ранения.

— Приказ… — повторил Амброус, — И это все? Из-за приказа ты готов умереть? Ты готов умереть, выполняя приказы… безумца?!

Тэрл рывком поднялся на ноги, как будто гнев придал ему сил.

— Думайте, что говорите, Ваше Сиятельство! Я не позволю никому оскорблять моего — и вашего — сюзерена. Даже вам.

Амброус покачал головой и поднял руки в примиряющем жесте. Его голос стал звучать куда мягче, как будто извиняясь.

Только не было в этом настоящего извинения.

— Ты знаешь, что это правда, Тэрл. Мой отец сошел с ума. Если раньше я только догадывался об этом, то теперь, когда он бросил нас на верную смерть… Я в этом уверен.

— Даже если это так, — пыл Тэрла тоже слегка охладел, а может быть, он просто обнаружил, что ему тяжело стоять на ногах, — Он все еще Герцог Идаволла. Мой и ваш господин и повелитель. Извольте говорить о нем с должным уважением.

Амброус склонил голову. Это казалось жестом покорности, — да только ложной была эта покорность.

За свою правду наследник Идаволла готов был сражаться до конца.

— Я буду. Но уважение не поможет нам спасти свои жизни. Я долго наблюдал и плыл по течению. Но у меня не осталось выбора.

На этих словах его голос окреп и набрал силу. Так мог говорить только истинный аристократ, с молоком матери впитавший уверенность в своем праве приказывать и повелевать.

— Сэр Тэрл Адильс, как наследник и представитель власти Герцога Леандра Идаволльского, я ныне отстраняю тебя от командования армией Миссены… вплоть до твоего полного выздоровления. Ты останешься почетным господином этих земель, но командование твоими войсками приму на себя я… При поддержке Корбейна и Бофора, разумеется. Слово сказано.

— Слово услышано, — склонил голову Тэрл в ответ, — Я подчиняюсь вашему приказу… Ваше Сиятельство. Но не думайте, что вам это сойдет с рук. Ваш отец…

— С этим разберемся позже, — прервал его маркиз, — Сейчас у нас есть более насущные проблемы. Корбейн!

— Да, милорд.

Оказывается, кавалерист все это время был рядом. Вообще, Лана вдруг обнаружила, что очень много солдат слушали, как спорят их командир и наследник престола. Сама она, все еще занятая лечением раненых, в тот момент не обратила на это должного внимания. Амброус снова не думал, какое впечатление его поведение производит на окружающих? Или… думал и рассчитывал на это?

Что в глазах солдат Тэрл будет тем, кто готов повести их на смерть, а сам он — тем, кто радеет за их жизни.

— Пусть твои конники готовятся сделать вылазку по первому приказу. Элиас!

— Слушаю, Ваше Сиятельство, — ученый, отличавшийся чинопоклонничеством, даже не пытался скрывать своего ликования по поводу смены власти. Для него все было просто: кто выше происхождением, тот и достоин командовать.

— Заложи бомбы под фундамент крепости. Как только нам представится шанс прорвать кольцо осады… Мы покинем Миссена-Клив.

Тэрл вынужден был признать, что мальчишка взялся за дело энергично и справлялся вполне неплохо. Не имея его боевого опыта, Амброус компенсировал это харизмой, интуицией и удачей.

Ну, ладно, одернул себя командир, хватит этих стариковских ворчаний. Нужно было все-таки говорить справедливо. Маркиз обладал военным образованием, как и любой аристократ Идаволла, и вполне успешно реализовывал преподанное ему на практике. А он…

А ему оставалось лишь лежать в лазарете и чувствовать собственную беспомощность перед проходящей за стенкой войной. Тэрл пытался вернуться в строй как можно скорее, — если не как командир, то по крайней мере, как простой пехотинец. Но пока что ему это не удавалось: с кружащейся от любого резкого движения головой только на стенах стоять.

А тем временем Амброус отразил еще два штурма. Оба раза черные пытались снова использовать кислотный дождь, но теперь это больше не становилось сюрпризом: эжени Иоланта развеивала его до того, как он успевал кому-то по-настоящему навредить. Были и новые смертницы с бомбами под одеждой, — одной даже удалось нанести серьезный ущерб защитникам крепости. Но в целом, командиры Халифата проявляли явный недостаток гибкости: по большей части их попытки взять крепость сводились к заваливанию стен огромными массами пушечного мяса.

Несмотря на отданные некогда приказы, Амброус не спешил устраивать вылазки и направлять войска на прорыв. Каждый раз конники Корбейна не вставали на стены, готовые к вылазке, но каждый раз приказа так и не следовало. Выжидал чего-то маркиз; Тэрл доподлинно знал, что некоторые даже спрашивали у него, чего, но он на это так и не ответил.

Ни один стратег не станет выдавать своего плана раньше времени.

Была и еще одна причина, по которой командующий гвардией хотел поскорее вернуться в бой. Мысли. Гребаные мысли, от которых в гребаном лазарете было никуда не деться. Мысли, предаваться которым верному солдату Герцога не пристало.

Тэрл ведь никогда не был слепым бараном, следующим, куда укажут. Не за это его выделил Герцог, позволив подняться от простого рыцаря с маленьким отрядом и вовсе без земли до командующего гвардии: эта должность предполагала умение принимать решения. Самому.

Так что же случилось? Когда он сам оказался одним из тех, кого всю жизнь презирал? Когда для него слепое следование букве приказа стало важнее долга перед собственными людьми?

Некоторая слепота (в переносном смысле, разумеется) для армии — дело естественное. Командир всегда знает больше, чем солдат. Если солдат будет нарушать приказы командира, потому что считает их ошибкой, то последствия этого незнания будут фатальны. Аналогично, главнокомандующий знает больше, чем командир, а правитель — больше, чем главнокомандующий. Поэтому так важна субординация: если каждый будет сам решать, что ему делать, то бардак это будет, а не армия.

И все же… Это касается ситуации, когда подчиненный не знает чего-то. А если знает? Ведь он знал, что помощь не придет. Можно ли требовать от солдат умирать ради чьей-то цели, объясняя это тем, что цели им знать не положено?

Он верил Герцогу, но в то же время знал, что здесь Амброус попал в точку. Их действительно отправили на верную смерть. Это было не предположение, а факт.

Герцог безумен? Да, Герцог безумен. Герцог был безумен уже очень давно. Именно его безумие и сделало его столь гениальным правителем, именно позволило ему быть чем-то большим, чем человек с человеческими слабостями. И все же, никогда он не проявлял бессмысленной жестокости. А значит, и в этом плане, при всей его кажущейся чудовищности, должен был быть какой-то тайный смысл. Смысл, о котором Тэрл не знал.

А значит, единственно верным решением было следовать ему до конца. Амброус ошибался, считая себя способным со своим уровнем знаний вести собственную игру. Впрочем… Это уже не имело значения. Тягаться с маркизом, обладающим и полномочиями по закону, и поддержкой людей, Тэрл не мог. С потерей контроля над армией следовало просто смириться. А значит, сейчас все, что ему оставалось, это надеяться, что ошибка обойдется им не слишком дорого…

И заставить, наконец, это чертово тело нормально работать!

На закате третьего дня ситуация переменилась кардинально.

К осаждавшим подошло подкрепление. Солдат там было лишь несколько тысяч, — на фоне уже погибших, фактически, капля в море, — но с собой они привезли два десятка длинноствольных орудий.

Как пояснил Бофор, более дальнобойных, чем те, которыми располагали защитники крепости.

Не было больше штурмовых лестниц, не было волн пехоты на стенах, бесконечно умирающей под пулями. Только сплошной, непрекращающийся артобстрел. Каменные стены спасали хоть как-то: не столько даже тем, что принимали на себя удар (хотя и за то им спасибо огромное), сколько тем, что через них противник не мог стрелять прицельно. Ядра выпускались навесом и падали, как Бог на душу положит.

Все это объяснял Лане Бофор, прятавшийся вместе с ней в одном из укрытий, которые сам же и указал — тех мест во внутреннем дворе, в которые ядром попасть было тяжелее всего. По другим таким же укрытиям прятались остальные выжившие защитники крепости — горстка, жалкая горстка. Стены защищать никто уже не пытался: вздумай кто-то вылезти туда, он превратился бы в легкую мишень.

Лана снова распределяла свое внимание: она одновременно не давала адепту Лефевра использовать магию, чтобы выкурить их из укрытий, и лечила тех раненых, до которых могла дотянуться. Таких, впрочем, было немного: то ли их позиция была особенно удачной, то ли им попросту везло. Гораздо больше, чем остальным.

Снова и снова доносился грохот выстрела, сменявшийся свистом воздуха, рассекаемого ядром. И каждый раз сердце замирало: попадет, не попадет? Каждый раз, как следующим звуком становился грохот удара металлом об камни, с губ против воли срывался вздох облегчения: еще одна железная смерть прошла мимо. Но радость была недолгой: вскоре стреляла следующая пушка, и сердце снова замирало от страха.

Лана не знала, сколько времени продолжался обстрел. Казалось, само время перестало существовать. В какой-то момент пришла мысль, что на самом деле она уже мертва. И все то, что происходит вокруг, — это ад. Ад нескончаемой пытки ужасом.

Но вот, в обстреле наметился просвет. Прошло уже две минуты с прошлого выстрела, а нового так и не последовало.

— Стволы перегрелись, — Бофор говорил очень громко; кажется, от этой нескончаемой канонады у него заложило уши, — Если не дать им немного остыть, пушки могут просто взорваться.

— И сколько у нас времени? — спросила Лана в ответ.

Кричит ли она, она сама не была уверена.

— От трех до двадцати минут. Двадцать — надежнее, но если они торопятся, могут ограничиться тремя.

Это не слишком утешало.

Выглянув из укрытия, чародейка увидела человека, пересекавшего зону обстрела. Уже виденный ею шустрый мальчишка, один из порученцев Тэрла, бежал к их укрытию.

— Эжени, — выпалил он, остановившись в паре метров от нее, — Его Сиятельство велел передать, чтобы вы выглянули… эм… вне тела. Он говорит, откладывать вылазку нельзя, и хочет знать нужный момент…

— Осторожно!

Резкий окрик Бофора не дал Лане задуматься, откуда Амброус знает про ее внетелесный опыт. Черные возобновили обстрел.

И первое же ядро ударило в землю за спиной у мальчишки.

— Нет!

Оттащив порученца в укрытие, чародейка торопливо принялась за лечение. Давай же, давай… Но золотое сияние уходило, как вода в песок. Сколько бы энергии она ни направляла, все было тщетно. Слишком тяжелыми были раны. Слишком сильна была волна, ударившая ему в спину и буквально изломавшая его тело.

Парнишка, чьего имени Лана так и не узнала, умер мгновенно. Ему было едва ли шестнадцать лет.

— Миледи, — подал голос Бофор на ее четвертой попытке, — Ему уже не поможешь. Спасите остальных. Действуйте.

Вытерев слезы, чародейка пару раз быстро кивнула. Это было ужасно. Дети не должны погибать на войне. Только не дети.

Но сейчас в крепости еще оставались те, кто был жив. Те, кто еще мог выжить, — если им удастся выбраться из этого ада. Быть может, такие же подростки, как этот храбрец, еще недавно так гордившийся ответственной ролью порученца. Там оставался Амброус. Там, в конце концов, оставалась она сама.

Амброус знал, что делать, и Лана должна была исполнить свою роль.

— Позаботьтесь, чтобы меня никто не отвлекал, — сказала девушка, ложась прямо на землю и закрывая глаза.

Грохот… Как можно сосредоточиться при таком грохоте? Как можно сосредоточиться, когда знаешь, что можешь погибнуть в любой момент? Можешь погибнуть и ничего не можешь сделать, чтобы предотвратить это…

Она должна…

Но не помогает долженствование. Не работает магия, когда пытаешься бороться с самой собой. Не знает она, какую сторону поддержать в этой битве, когда обе стороны — ты.

Лана вспомнила того мальчишку, умершего прямо перед ней. Что бы он сказал, если бы еще мог говорить? Осудил бы ее, что бросила попытки спасти его, — пусть даже сто раз тщетные? Или напротив, просил бы ее, чтобы он стал последней из жертв этой битвы?

Эта мысль придала ей сил. Да. Им нужно было вырваться из этого ада, хотя бы ради него.

Чтобы больше никто не погиб.

И едва подумав об этом, Лана невидимым духом воспарила над телом. Замок Миссена-Клив уже не напоминал тот шедевр фортификационного искусства, в какой превратил его Тэрл. Разбитые, оплавленные стены напоминали скорее груды камней. В одном месте стена была разрушена полностью, — именно перед ним неспешно собирались войска Халифата, ожидая окончания артобстрела. Даже Лане, никогда не разбиравшейся в военном деле, очевидно было, что как только обстрел закончится, железные ряды черных ворвутся во внутренний двор и легко перебьют разрозненных защитников.

Дальше, на ближайшем холме, расположились небольшой, тесной группой расчеты орудий. Они остановились как раз за пределами дальности обстрела замковых пушек: это было легко заметить уже по воронкам в земле от попавших туда снарядов. Сзади и с боков расчеты прикрывали отряды пехоты, выстроенные широкими шеренгами. Неужели после всего произошедшего черные до сих пор опасались, что к защитникам подойдет подкрепление?

Неужели Герцог действительно готов был ради каких-то своих планов принести в жертву собственного сына?

Эта мысль, не дававшая ей покоя с того памятного разговора в лазарете, едва не заставила Лану утратить концентрацию. Когда же она снова смогла сосредоточиться на картинке… То поняла, что подкрепление все-таки пришло!

Маленькая, до смешного крошечная группка; десятка два всадников в рассыпном строю и примерно столько же пеших стрелков, они, однако, уверенно шли на превосходящие силы противника. Вот солдаты, охранявшие орудия с тыла, взяли наизготовку винтовки. Вот всадники влетели в зону поражения, — в самоубийственную атаку против града пуль.

И тут с их оружия сорвались первые молнии.

Темная энергия Порчи переполняла Килиана, и в какие-то моменты казалось ему, что не только её, но и миллионы незримых частиц, направляемых его чарами, можно увидеть невооруженным взглядом. В первый раз в жизни он творил волшбу совместно практически со всем Орденом, да к тому же имея в распоряжении как ресурсы, собранные соратниками, так и трофеи от Первого Адепта Лефевра. Это означало огромные силы, которые можно было пустить на куда более сложное и интересное применение привычных заклинаний.

В данном случае основой его защитной схемы служила широкая невидимая сфера, центрировавшаяся на нем и охватывавшая весь их передовой отряд. Проходя через нее, любой металлический предмет, будь то железка или диамагнетик, намагничивался с положительным зарядом.

Точно таким же, как и у доспехов, в которые были облачены всадники Ордена.

Несмотря на то, что ученый несколько раз тщательно пересчитал все параметры, он все-таки нервничал, ведя свой отряд в лобовую атаку против сотен винтовок. Одна ошибка, одна неточность, и все они погибнут, — как погибали в стародавние времена дураки, не понимавшие силы автоматического оружия и пытавшиеся по привычке идти кавалерией на пулеметы. Одна ошибка…

Ошибка, которой так и не случилось. Формация работала именно так, как от нее требовалось: пули Халифата проникали через сферу, после чего весь их импульс уходил на преодоление сопротивления магнитного поля, и они отскакивали, не причиняя никому вреда.

Килиан знал, что долго столь сложная и энергоемкая конструкция не продержалась бы: даже с силами всего Ордена его возможности были далеко не безграничны. Поэтому делать ставку на одно заклятье ни в коем случае нельзя.

Сократить дистанцию. Выждать, пока защитная сфера растратит большую часть вложенной в нее энергии на намагничивание пуль. После чего бросить следующее заклинание.

Ослепительно-яркая молния ударила в ряды Халифата, поразив сразу семерых. Мгновением позже такие же молнии выпустили и остальные адепты: ударная ионизация была одним из простейших заклятий магии Разума, доступных каждому из них. Она давно уже превратилась из чуда — в оружие.

Эффект был потрясающим. И дело было даже не в том, что ряды противников разом поредели более чем на полсотни человек. Привыкшие к почтительному страху даже перед одним адептом, слуги Лефевра были совершенно не готовы встретиться с двумя десятками. В мгновение ока уверенность в своих силах, вполне естественная, когда вас тысячи против двадцати, сменилась ужасом и паникой. Встречавшие Орден стрелки дрогнули и побежали.

Кавалерия Ордена прошла сквозь их ряды, топча конями и рубя клинками всех, кто не успевал убраться с дороги. Броненосец под Килианом продирался сквозь людей, как сквозь кусты. За ним следовал клин конников, расширявших проход. Преследовать бегущих они сейчас не пытались: их целью были орудийные расчеты.

Артиллеристы честно пытались оказать сопротивление, но только силы были неравны. Даже против обычных людей в ближнем бою их шансы были бы призрачны; адепты же приняли демонические обличья, — прекрасные или ужасные, — и с равной легкостью управлялись что с ними, что с немногочисленными пехотинцами с флангов, решившимися прийти им на помощь.

Кого-то дар Ильмадики сделал сильнее, кого-то быстрее, а кого-то почти неуязвимым, — но всех их объединяла колдовская мощь, вселявшая ужас в сердца черных.

Конечно, неплохо было бы захватить хотя бы часть пушек. Но эта задача занимала лишь третье место в порядке приоритета, и отвлекаться на нее сейчас было слишком рискованно. Поэтому, едва прорвавшись, Килиан направил переполнявшую его Порчу в заклятье магнитокинеза, подхватив одно из орудий и швырнув его в гущу врагов, туда, где по сведениям от Первого Адепта располагался колдун Халифата. Примеру его последовали и братья по Ордену: еще две пушки полетели в ряды элитной пехоты, готовившейся штурмовать крепость.

Постепенно ситуация осложнялась. Командиры некоторых из тыловых отрядов сумели навести порядок в своих рядах. Кое-кто из фронтовых бросился на помощь к артиллеристам. Теперь Килиану приходилось двигаться отчаяннее: спасала ускоренная реакция боевой формы, а также увесистая булава на хвосте его скакуна и то, что большинство противников не рисковали стрелять, опасаясь задеть своих. Ученый вертелся, как уж на сковородке, парируя шпагой удары, сыпавшиеся со всех сторон. Снова и снова клинок его «искрил» разрядами молний, уничтожая солдат Халифата десятками, — но тех становилось все больше.

— Отступаем! — крикнул Килиан, поняв, что еще немного, и выход из этой мясорубки окажется закрыт.

Как раз подоспели зомби и ансарры, вооруженные трофейными винтовками: они прикрывали авангард огнем, не давая черным замкнуть кольцо. Кавалерия Ордена вырвалась из рядов Халифата так же, как ворвалась: давя зазевавшихся и распугивая остальных. Магнитной сферы у них, правда, уже не было, и успей стрелки сориентироваться, тут-то бы все и закончилось. Контроль вероятностей, защищавший адептов от шальной пули, никак не помог бы против прицельной очереди из тысячи стволов, потому что вероятность выжить под ней по определению равна нулю.

Вот для того, чтобы они не успели сориентироваться, и существовал следующий этап плана. Из облаков над сбившимися в кучу солдатами Халифата спустилась окруженная вихрем магической энергии Ильмадика. Владычица была прекрасна и ослепительна в своем сиянии, и черным бы пасть перед ней ниц … Вместо этого они открыли огонь. Наверное, кто-то из них даже попадал, — не мог не попасть, несмотря на все вероятности, измененные Килианом для её защиты. И хоть не могло оружие смертных причинить богине настоящий вред, одна мысль об этом заставляла юношу испытывать испепеляющий гнев. Хотелось жестоко наказать святотатцев, осмелившихся на подобное, уничтожить их…

Собственно, этим он теперь и собирался заняться.

Богиня поднялась обратно в облака, как ранее спустилась. Она уже выполнила свою часть плана. Сперва кавалерия Ордена должна была собрать вражеские войска максимально плотно. Затем Владычица провела одну малозаметную трансформацию воздуха. И теперь Килиану оставалось лишь бросить молнию, чтобы инициировать реакцию.

В тех местах, где электрический разряд проходил через смесь кислорода и фтора, в который Владычица превратила обычный азот из воздуха, можно было заметить образование красноватого дыма. И наверное, если кто-то из слуг Лефевра имел представление о Дозакатной химии, то он даже успел испугаться. Но времени на это у него в любом случае было немного.

При температуре выше льдов мифического Севера диоксидифторид долго не живет. Но чтобы вступить в реакцию с органикой, ему нужны считанные секунды.

Несмотря на то, что солнце уже зашло, на поле боя вдруг стало светло, как днем. Яркая огненная вспышка поглотила ряды солдат вокруг пушек. Пламя стремительно распространялось, едва красноватый газ вступал в реакцию с телами людей. В считанные мгновения простой ритуал Понижения, соединенный со знаниями древней химии, уничтожил более двух тысяч человек.

Это было подлинное чудо. Чудовищное, ужасающее, — но прекрасное. Деяние, достойное истинного божества.

Карающего божества.

Напуганные, деморализованные, солдаты Халифата уже не могли защитить себя, когда Килиан вместе с братьями по Ордену нанес новый удар. Молнии. Кавалерийский натиск. Переполняющая энергия Порчи. Противник уже даже не сопротивлялся. Тут и там Ильмадика снова опускалась над рядами черных, обрушивая на них небесный гнев.

Карая дураков, что осмелились бросить вызов божественной воле.

Кто-то сдавался в плен. Кто-то организованно отступал. Кто-то просто бежал, обезумев от ужаса. В любом случае, это сражение было окончено. Они победили: полсотни человек против нескольких тысяч.

Они заявили миру о возвращении Ильмадики и о Её могуществе.

Это был шанс, которого они не могли ожидать, — и которым глупо было бы не воспользоваться. Едва Халифат отвел большую часть войск на борьбу с неожиданной угрозой с тыла, как Амброус скомандовал идти на прорыв.

Впереди отряда неслись Корбейн со своими конниками — их главная ударная сила. За ними следовали все остальные: в лучшем случае это были те, у кого хотя бы была отдельная лошадь. Кто-то садился на одну лошадь вдвоем. Совсем тяжело раненых и неспособных держаться в седле везли в телегах в самом центре строя.

К счастью, загадочные союзники в полной мере переняли на себя внимание врага, и поток пуль, встретивший остатки защитников крепости, оказался довольно редким: Лана сумела принять его весь на магический щит. Последовала короткая стычка, в которой сила конного натиска обеспечила решающий перевес. Путь был свободен.

— Быстрее, быстрее! — крикнул Амброус, выпуская очередь из трофейной винтовки куда-то в сторону врагов.

— Налево! Не тратим время, отступаем к северу!

Лана ожидала, что они попробуют соединиться с теми, кто все-таки пришел им на помощь, но наверное, маркизу было виднее. Да и не смогла бы чародейка спросить его об этом, даже будь у них на это время: ей приходилось постоянно петь, чтобы поддерживать магический щит.

На горизонте по правую руку от нее, казалось, взошло солнце, — это было настолько невероятно, что Лана даже не в первый момент поняла, что это всего лишь колоссальной силы магический взрыв. А когда поняла — ужаснулась.

Осознание того, кто мог сотворить столь могущественные чары, ледяной хваткой сжало ее сердце.

Но верная лошадь, светло-соловая умница Дымка, уже несла хозяйку дальше, вслед за остальными. Тут и там беглецам приходилось вступать в бой, но противниками их были лишь разрозненные небольшие отряды. Основные силы Халифата сочли за благо отступить, — и Лана точно бы не стала их за это упрекать.

— Берегись!

Дорогу кавалькаде преградил отряд черных. Но Элиас бросил гранату, и задержаться пришлось лишь на несколько секунд.

Безумная скачка продолжилась.

У Ланы уже начал садиться голос; щит подрагивал и шел рябью, минута за минутой теряя силу. К счастью, пули били в него все реже: защитники крепости удалялись от поля боя. Вот подъем на горную тропу. Здесь придется сбросить скорость, чтобы лошади не поломали ноги. Но если удастся пройти через серпантин, значит, выбрались.

С другой стороны, здесь они будут отличной мишенью. Против своей воли чародейка кинула взгляд назад, на заканчивавшееся сражение.

И увидела, как на отряд, готовый расстрелять их, обрушиваются те странные конники, что пришли им на помощь. Молнии, сшибка, — стрелять стало некому. Лана заметила, что предводитель всадников, окутанный темной энергией черноволосый мужчина на жутком чудовище, отсалютовал им шпагой. Как почему-то показалось, — конкретно ей.

И хоть с такого расстояния и невозможно было рассмотреть лицо в деталях, она узнала его. Килиан. Её демон-хранитель. Бывший друг.

Определенно, правильно они сделали, что решили не вступать в контакт с внезапной подмогой. Со слугами Ильмадики лучше было не пересекаться. Особенно учитывая, что Лане ясно дали понять: если они встретятся снова, она умрет.

Чародейка не хотела умирать, но в особенности она не хотела умирать от руки друга.

Отряд все больше удалялся от брошенной крепости. То, что осталось от недавней армии, теперь напоминало скорее группу беженцев. Менее сотни солдат, лишь две трети из которых могли еще сами держаться в седле. Примерно столько же — простых людей, женщин и детей, искавших убежища в крепости Миссена-Клив, а нашедших там лишь западню и смерть.

На следующий день на горизонте показались Высокие Ворота — гарнизон на границе провинции, перекрывавший единственный перевал. И если до этого Лана считала, что войска остаются в этом гарнизоне, чтобы черные не могли под прикрытием осады прорваться в Идаволл, то сейчас понимала яснее ясного: тому, что гарнизон Высоких Ворот не пришел им на помощь, могло быть только одно объяснение.

Их бросили на смерть.

Высокие Ворота представляли собой две гладких и отвесных каменных стены песчаникового цвета. С обеих сторон они упирались в скалы, защищавшие гарнизон лучше любых укреплений. Сквозной проход-арку перегораживала толстая металлическая решетка. Многочисленные бойницы ощетинились стволами: винтовок Дозакатных этому гарнизону почти не досталось, но для армии, вынужденной наступать узкой колонной, мушкеты и мушкетоны могли быть не менее опасны.

Амброус велел остановиться. Выступив вперед, маркиз извлек из-за пояса витой боевой рог и заиграл древний сигнал рода Герцогов Идаволла.

Результат не заставил себя долго ждать. Спустя всего пару минут на стену гарнизона выступил молодой, крепко сложенный шатен с породистым, дворянским лицом, одетый в синий мундир с золотой перевязью и короткий черный плащ на одно плечо.

— Приветствую вас, маркиз, — вежливо кивнул он, но Лана почти физически ощутила исходящее от него напряжение. Не рад он был им, совсем не рад.

— Приветствую, виконт, — кивнул в ответ Амброус, — Нам нужно пройти через контролируемый вами перевал. Срочно.

Виконт покачал головой.

— Простите, маркиз, но я не могу вам этого позволить. У меня приказ.

Чародейка поняла, что такими темпами еще немного, и слово «приказ» станет для неё одним из самых ненавистных среди всех.

— Что это значит?..

Голос Амброуса стал холодным, как льды мифического Севера. Лана предпочла бы не становиться на пути у человека, говорящего с такой интонацией.

Даже если он только что из боя, ранен и имеет за плечами лишь маленькую группку измотанных солдат.

— Вчера вечером мне передали приказ от Герцога, — будто извиняясь, развел руками командир гарнизона, — Я не должен пропускать никого. В том числе и вас.

Амброус собирался что-то сказать, но виконт прервал его:

— Я понимаю, что вы хотите сказать, милорд, но ваш отец стоит выше вас. И он приказал мне не делать исключений. Я не могу ослушаться его воли. Простите меня.

— И вы готовы обречь две сотни людей на верную смерть?! — подала голос Лана.

Почему-то она почувствовала, что если попытаться надавить на этого человека (что уже готов был сделать Амброус), то от этого станет только хуже.

Её вопрос заставил виконта поколебаться. Но увы, лишь на секунду.

— Если потребуется. Поверьте мне, миледи, этот приказ не доставляет мне радости, и я не считаю его поводом для гордости. Но при необходимости у меня есть инструкция открыть огонь.

— И вы выстрелите в наследника своего сюзерена? — сузил глаза Амброус.

— Если потребуется, — повторил виконт твердо.

Ситуация складывалась патовая. Безотносительно того, смогут они победить или нет… Штурмовать собственную крепость — решение заведомо проигрышное. Сделав это, они в одночасье превратились бы в мятежников и предателей.

Пусть даже их и предали первыми.

Помощь пришла оттуда, откуда Лана меньше всего ее ожидала. Как, впрочем, и кто-либо еще.

— Хватит стрелять, пожалуйста.

Это была деревенская девочка, которую, казалось, целую вечность назад Лана лечила от кори. Когда началось вторжение Халифата, ее семья не успела бежать за границу области. Всю осаду она просидела, прячась в подвалах донжона, а во время прорыва — держалась тише воды, ниже травы в одной из телег. И тут вдруг подала голос.

— Послушайте ребенка, виконт, — Амброус чуть усмехнулся, — Хватит стрелять.

Командующий гарнизоном заколебался. Лана не читала его мыслей, но и так понятно было, что происходит в его голове.

Сколь бы ты ни был готов исполнять приказ, это не значит, что ты сможешь стрелять в ребенка.

А неожиданная участница переговоров все смотрела на него ясными голубыми глазами. Как странно. Она только что побывала в настоящем аду. Но даже в аду не перестала быть ангелом.

— Я пожалею об этом, Ваше Сиятельство, — медленно, негромко, как будто обращаясь к самому себе, сказал командир.

— Может быть, — пожал плечами Амброус, — А может быть, и нет. Делайте то, что подсказывает вам совесть, виконт. С отцом я разберусь. Даю слово.

В его голосе звучала холодная решимость. И прислушавшись к нему, командир кивнул:

— Знайте же, что своей жизнью вы обязаны этой девочке. Если бы не она, все закончилось бы иначе. Открыть ворота!

Лана не смогла удержаться от вздоха облегчения.

Путь в Идаволл был свободен.

Глава 4. Горькие плоды познания

Крепость Миссена-Клив уже никак не смогла бы выполнять свою роль фортификационного сооружения. Собственно, от всей крепости остались донжон, полуразвалившееся здание неопределенного назначения и одна-единственная оборонная башня с куском прилегающей к ней стены. Прочие башни, стены и внутренние строения давно уже превратились в груды обломков, пригодные в лучшем случае на роль стройматериалов.

И все же, даже в столь удручающем состоянии крепость имела несомненные преимущества перед ночевкой на открытом воздухе. Стены донжона все еще способны были защитить как от дождя и ветра, так и от пули. Маловероятно, чтобы черные начали новое наступление в ближайшее время, но и отдельному снайперу поразить цель, укрытую за стеной, будет явно сложнее, чем в чистом поле.

Наконец, просто не по статусу было Владычице спать на голой земле.

Отправив зомби разгребать завалы, Килиан наконец-то, впервые с самой высадки в Миссене, слез со своего скакуна. Тело его отозвалось на это облегчением и благодарностью: хоть и привычный к верховой езде, ученый находил шкуру броненосца слишком уж твердой, да и отсутствие подходящего седла сказывалось не меньше.

Спешившийся следом Йоргис лишь на пару секунд опередил его в том, чтобы подать руку Владычице, переступающей через крупный камень. Та в ответ улыбнулась очаровательной, пленительной улыбкой:

— Спасибо. Распорядись насчет пленных, хорошо?

Йоргис Вальдемар был одним из адептов Ордена Ильмадики; именно он привел остальных братьев на место высадки. Высокий, мускулистый, смуглый, черноволосый и черноглазый, Йоргис слыл дамским угодником и лихим рубакой. В магии он был не особенно силен: уступал он и Килиану, и Первому Адепту, но в принципе, кое-на что он был способен. Если б еще не его привычка постоянно бравировать своими победами и в особенности — намекать на свои планы «завоевать» Владычицу…

Другим высокопоставленным членом Ордена был Эрвин Арас. Точнее, была, но такую поправку приходилось делать исключительно мысленно: Эрвин ненавидела, когда о ней говорили в женском роде, и вполне могла убить за это. Были прецеденты. Притом, что внешность у нее была вполне женственная: несмотря на короткую стрижку и мужской наряд, ее лицо и фигура часто притягивали мужские взгляды.

Эти двое не только владели древней магией, но и занимали важнейшие посты в организации Ордена, — опять же, за вычетом Килиана и Первого. Из числа остальных Килиан выделял старого ученого Артиуса Ботари и юного воришку по кличке Моль. В отличие от остальных, это были его люди: именно он привлек их в Орден, и кажется, они все еще уважали его больше, чем Первого — Артиус за знание, а Моль за то, что помог вырваться из нищеты. Еще он привлек в Орден девушку по имени Ианта, но та вскоре была уличена в предательстве. Килиан до сих пор испытывал жгучий стыд, что позволил личным симпатиям взять верх над здоровой подозрительностью; Ильмадика же с тех пор не принимала женщин в Орден, — ну, кроме Эрвина.

Её адептами становились лишь те, кто любили её — любили не только как Бога и учителя, но и как женщину.

— Килиан, я могу доверить тебе более ответственную задачу? — спросила Владычица, когда Йоргис скрылся из виду.

— Конечно, — с готовностью закивал ученый.

Чувствуя свою исключительность и превосходство. Он не безмозглый вояка, как Йоргис.

— Тогда спустись в подвалы и проверь бомбы. Мой Первый Адепт вывел их из строя, но я все равно беспокоюсь. А кроме тебя и Артиуса, никто здесь не разбирается во взрывном деле достаточно хорошо.

— Будет сделано, — чуть поклонившись, Килиан направился на поиски входа в подвал.

Пожалуй, впрочем, правильнее было именовать это помещение погребом. В мирное время тут, пожалуй, хорошо было хранить вино. Сейчас половина погреба была отведена под запасы зерна, а вторая — под бочки с порохом. Именно к ней была прикреплена связка мощных бомб на основе смеси кислот, аммиака и формальдегида. Хорошо знакомая ему сложная и вычурная работа Элиаса, больше демонстрирующая глубокие познания в химии, чем служащая по-настоящему практичному расчету. И будто в ответ на это, изящно и красиво прерванный фитиль, из-за которого пороховой заряд, приводящий всю структуру в движение, не взорвался.

Склянки с кислотой Килиан, подумав, прихватил с собой: пригодится. Отправились они в трофейную сумку, принадлежавшую адепту Лефевра, убитому в битве под крепостью. Ее содержимое еще только предстояло разобрать.

На переноску резервуаров с газом ученый не стал даже тратить силы: в условиях похода неудобно было хранить их и следить за целостностью. И что, кроме его вечного тщеславия, не позволило Элиасу воспользоваться более простыми средствами?.. Вот и пришлось его запасы уничтожить: произнеся несколько заклятий, Килиан превратил аммиак в воду, а формальдегид в азотную кислоту. По крайней мере, это позволит не опасаться утечки отравляющих газов.

Полученную таким образом энергию он направил на корректировку вероятностей, защищающую от возможных досадных неудач: не столько потому что какая-то из них всерьез его беспокоила, сколько просто потому что не желал тратить силу втуне. Его тело могло выдерживать воздействие Порчи в демоническом обличье, но в спокойном состоянии хранить энергию подолгу он все еще не мог.

Закончив в погребе, Килиан поднялся обратно, — в то место, что по привычке продолжало именоваться внутренним двором. Несмотря на разрушенные стены.

Здесь его встретил Хади. Здоровенный ансарр был мрачен; и даже громкая победа над ненавистным Халифатом если и подняла ему настроение, то ненамного и ненадолго.

— Пленные черные солдаты, — сходу сказал он, — Что с ними будет?

Это был весьма щекотливый вопрос. Сложно, очень сложно было представить магическое промывание мозгов так, чтобы это описание не отталкивало. Даже братья по Ордену, узнав об экспериментах Килиана, испытывали лишь ужас и отвращение.

Но и скрывать правду смысла не было, тем более что Хади уже видел достаточно, чтобы сложить два и два.

Он ведь был отнюдь не глуп.

— Мы изменим их восприятие, — ответил ученый, — Принудительно сделав из них наших союзников. Заставим их помогать нам против своей воли.

— Вы убьете их разум?

— Ну… Можно сказать и так, — не вполне уверенно подтвердил Килиан.

Ансарр кивнул. По этому кивку было совершенно непонятно, как он относится к услышанному: осуждает ли он или понимает. Но почему-то Килиан почувствовал себя очень неуютно.

— Это война, — попытался аргументировать он, — Война с превосходящим противником. Если мы хотим победить, мы должны быть готовы использовать любые средства. Нарушить любые правила.

— Это мудро, — подтвердил ансарр, — Но это не значит, что это правильно.

Килиан пожал плечами:

— Возможно. Но не более неправильно, чем подставить других, не решившись принять тяжелое решение.

Хади снова кивнул.

— У тебя благородное сердце, сын Леандра.

Герцогский бастард сам не знал, почему некогда решил раскрыть этому человеку тайну своего происхождения. Может быть, потому что о тонкостях светской жизни Идаволла южный варвар все равно ничего не знал. А может быть, потому что был достаточно честен, чтобы не использовать эту тайну во зло, и достаточно молчалив, чтобы не раскрыть ее по случайности.

— …жаль, что не о всяком из вас можно сказать то же самое.

Хади бросил взгляд в сторону восточного крыла донжона, избранного Йоргисом для проживания. Килиан же лишь коротко посмеялся:

— Боюсь, что сейчас твое знание людей изменило тебе, Хади. Я какой угодно, только не благородный.

Ансарр хмыкнул с какой-то скрытой иронией:

— Может быть, ты просто сам этого не знаешь?

— Я знаю самого себя, — возмутился ученый.

На привычку некоторых людей приписывать ему невесть что он всегда реагировал остро. Даже если это «невесть что» было условно положительным, — а благородство он к таковому не относил, считая лишь социально одобряемым способом быть дураком.

— Никто не может сказать, что знает самого себя, — возразил Хади.

Ученый негромко фыркнул:

— Я прагматик, Хади. Я не пытаюсь следовать чести, благородству и тому подобной ерунде. Я выбираю те пути, которые ведут к результату.

— Благородство не означает глупости, сын Леандра, — заметил ансарр, — А вот гордыня, упрямство… они ведут к ней. Заставляют не видеть того, что ты видишь.

— Бессмыслица какая-то, — хмыкнул чародей, — Если я это вижу, то как я могу этого не видеть? Чисто логически?

Хотя в принципе, смысл того, что говорил ансарр, он понимал. Хоть и не был в полной мере с этим согласен. Но не обратить внимания на логическое противоречие в самом высказывании — просто не мог. Никогда не умел.

— Именно так, как сейчас, — ответил Хади.

Бронебойный ответ, в общем-то. Килиан не нашелся, что на него возразить, не подтвердив его тем самым.

— Вы обладаете огромной силой, — сказал вдруг ансарр.

— Да, — подтвердил Килиан, — Сила древней магии велика. Присоединяйся к нам! Ты тоже сможешь овладеть ею; я не сомневаюсь, что ты сможешь. Ты сможешь овладеть древней магией и использовать её, чтобы освободить свой народ. Владычица наделит тебя теми же знаниями и силами, что и нас.

Хади покачал головой. Грустно как-то смотрел он на адепта.

— Ансарры долгие годы в рабстве у Халифата.

— Я знаю, — кивнул Килиан, — И как раз…

— …и пока это так, мы не будем искать себе нового хозяина.

Подобное высказывание, сравнение Владычицы Ильмадики и адептов Лефевра, казалось вопиюще несправедливым. Но почему-то Килиан понял, что споря об этом, сделает только хуже. Не был он мастером дипломатии.

Не мог объяснить разницу так, чтобы его поняли. Первый бы смог. Он — нет.

И от этой мысли ученый снова почувствовал себя жалким и бесполезным.

— Как знаешь. Хотя я по-прежнему считаю, что ты ошибаешься.

Ансарр молча пожал плечами. К чему тратить слова, если никто из них не сможет переубедить собеседника?

— Когда мы доберемся до столицы, я найду тебе самую подробную карту побережья, и тогда ты и твой народ сможете вернуться домой, — пообещал ученый.

— Спасибо, асдик.

После разговора с Хади Килиан прошел в донжон. Как основатель Ордена, он занимал привилегированное положение, и комната ему досталась особенно удачная: практически дверь в дверь с комнатой Владычицы. Впрочем, разгром там царил такой же, как и в остальных помещениях разрушенной крепости. Прибираться никто не собирался: завтра же они покинут крепость и двинутся в дальнейший путь.

Закрыв за собой дверь, ученый рухнул на кровать и прикрыл глаза. В первый раз с самого Гмундна ему удалось по-настоящему остаться одному. Как странно: всю свою жизнь он считал, что любит быть один. Что ему это нравится. Что другие люди раздражают его. Но сейчас он чувствовал себя как-то…

Одиноко.

Килиан подумал о Лане, — о главной своей ошибке. Об ошибке, о которой он просто не мог заставить себя жалеть. Он привязался к ней. Привязался совершенно недопустимо, особенно для того, кто с самого начала собирался предать. Пока они общались, просто общались, узнавая и поддерживая друг друга, он даже и не замечал, насколько неотъемлемой частью его жизни она становится.

Как же хотелось бы ему поговорить с ней сейчас. Просто поговорить.

Но Килиан знал, что не бывать отныне ничему подобному. Он сделал выбор, — тогда, в Восточной Империи. Что было, то было. И больше не вернется.

Никогда.

Мотнув головой, ученый притянул к себе трофейную сумку. Помимо серы, свинца и золота, служивших для алхимических преобразований с выделением Порчи, там также обнаружились и более интересные трофеи. Три кристалла, похожие на те, что использовались черными для телепортации, и рукописная книга на одном из языков Дозакатных; то и другое нуждалось в изучении, что было лучшим способом переключить сознание на что-то конструктивное.

Килиан приступил к переводу, но сегодня научные концепции почему-то не желали задерживаться у него в голове. Да что с ним такое, право? Заболел, что ли?

Никаких признаков болезни ученый у себя не диагностировал. Но сосредоточиться на переводе никак не удавалось. Будто зачарованный путник из сказки, мысли снова и снова возвращались к Лане.

Первый Адепт упоминал, что она входила в гарнизон Миссена-Клив и сражалась с колдунами Лефевра. Выжила ли она в этой осаде? Должна была выжить. Разумом Килиан понимал, что если бы защитники лишились единственной эжени до того, как Орден присоединился к сражению, то Первому пришлось бы раскрыть себя, чтобы не дать уничтожить их колдовством, и тогда дальнейшие события пошли бы по совершенно другому пути.

Но на сердце его все равно было беспокойно. Сердце не слушало доводов рассудка.

А еще не оставляла его мысль о собственном предательстве. О том, что каковы бы ни были его мотивы, как бы ни были правильны, а его поступки оправданы, но он лгал и манипулировал девушкой, которой не желал никакого зла. И этому не было прощения. Не могло быть.

Килиан вдруг почувствовал, что ему холодно. Неужели правда заболел? Это было бы крайне некстати. Не сейчас, когда Ильмадика так нуждается в нем…

Ассоциативно вспомнилось юноше, как церковники говорили, что самый глубокий круг Ада предназначен для тех, кто обманул доверившихся. И что там холодно настолько, что оледеневает влага в глазах и воздух в легких. Килиан Реммен всегда был в сложных отношениях с Церковью: в Бога, в Рай, в Ад ученый не верил уже давно.

Но лишь теперь он начинал осознавать, что его собственный Ад — внутри него самого.

Плюнув на попытки разобраться в достижениях врага сейчас, ученый вышел из комнаты. Не сиделось ему на месте. Хотелось что-то сделать, хоть чем-то отвлечь себя, но он сам не представлял, что может заставить его перестать думать. Потому он просто шел, куда несли ноги.

Ноги принесли его на единственную уцелевшую сторожевую башню. Там, на вершине, не было никого, кроме безмолвного зомби, что должен был поднять тревогу в случае появления незваных гостей. Фактически, Килиан снова был один.

Когда-то с этой башни открывался прекрасный вид. Заливные луга, зеленые холмы, небольшой подлесок. Сейчас луга были завалены непохороненными трупами, холмы изрыты воронками от снарядов, а вдали виднелась выжженная до состояния стекла пустошь, носившая следы могущества Владык. Напоминало это уже не пасторальный пейзаж, а картину конца света, именуемого войной.

Поэтому Килиан смотрел в небеса.

Как странно. Еще недавно он не замечал по-настоящему такой простой вещи, как звездное небо. Он знал имена звезд; астрономия была одной из семи свободных наук Университета. Он знал, по каким орбитам двигаются звезды, в какие созвездия они складываются и где будут в другое время. Знал, какие из них еще существуют, а какие давно погибли, но находятся столь далеко, что их свет еще доходит до Земли. Он знал, что звезды представляют собой облака ионизированного газа, знал, что в них происходит постоянный процесс Понижения водорода до гелия, — высвобождающий энергию и одновременно повышающий плотность ядра.

Но вот одну, очень важную вещь он стал замечать только благодаря Лане.

Только благодаря ей он стал замечать, что звезды красивы.

Килиан тряхнул головой, отгоняя странные, глупые, неуместные мысли. Почему? Почему он думает об этом? Почему он думает о ней? Единственная звезда, что была нужна ему, была рядом. Владычица Ильмадика, самая настоящая звезда на Земле. Другие звезды ему не нужны.

Не нужны.

И другие люди тоже.

Только Владычица.

Только она.

И никто больше…

— Не ожидал тебя здесь найти, — послышался женский голос у него за спиной.

Ученый обернулся, хотя в общем-то, и так знал, кого увидит.

Эрвин Арас стояла возле лестницы вниз и склонив голову набок, наблюдала за ним.

— Это взаимно, — ответил Килиан.

Беседовать с этим человеком, как и с кем-либо из братьев по Ордену, ему сейчас совсем не хотелось. Неприятно как-то. Как будто само появление адептки-адепта рушило волшебное очарование звездной ночи.

Но вариантов не было: надежда, что Эрвин лишь случайно с ним пересеклась, и сейчас они спокойно разойдутся, таяла с каждой минутой, что ученый ощущал на себе ее взгляд.

— Что тебе нужно? — резче, чем следовало бы, спросил он.

— Обсудить кое-что, — ответила адептка.

Она замолчала, явно ожидая вопросов. Килиан задавать их не стал. Если ей что-то надо спросить, пусть спрашивает. Сама.

— Ты высоко проявил себя в Гмундне, — продолжила Эрвин уже заметно похолодевшим голосом, — Ты спас Владычицу Ильмадику. Ты герой.

— Мне помогли, — озвучил Килиан максимально нейтральный ответ.

Он не стал провоцировать конфликт напрашивающимися словами «Мне помогли не вы». Хотя из всего Ордена, кроме него самого, действительно приложил руку к освобождению Ильмадики только Первый, и то, по глубокому убеждению ученого, имел в этом несопоставимо меньшие заслуги. Несомненно, чувствовать себя героем Килиану было приятно. Но в том, как именно говорила это Эрвин, слишком уж явственно ощущались ее скрытые мотивы. Не сомневался Килиан, что она ведет к какой-то просьбе.

— На ближайшее время твое слово имеет вес, — продолжила адептка, — Владычица ценит тебя и прислушивается к тебе, сильнее, чем к остальным. Я бы хотел, чтобы ты употребил это влияние, чтобы помочь укрепиться мне. Я не останусь в долгу: когда мы захватим власть в Герцогстве, тебе пригодятся сторонники среди верхушки Ордена.

Килиан молчал. Эрвин необязательно было говорить прямым текстом: ключевую роль в следующем этапе плана будет играть не он, а Первый Адепт, сейчас направляющийся в столицу. Тот человек, которого ученый меньше всего хотел бы видеть «героем дня».

Но все же, несмотря на все разногласия, они были на одной стороне. И бить в спину брату по Ордену Килиан не собирался. Они делали общее дело, и это было главным.

Они действовали не ради личной власти, а ради Владычицы.

— Первый считает, — продолжала Эрвин, — что Верховный Судья Идаволла не примет нашей власти. От него придется избавиться. Насколько я знаю, ты не претендуешь на его место: кроме меня, его хочет получить только Йоргис. Думаю, мы оба понимаем, что это животное — не тот, кто сможет добиться справедливости и порядка.

Добиться справедливости и порядка. В этом была и его цель, и цель почти всех адептов. Все они были теми, кто недоволен сложившимся укладом. Килиан, будучи бастардом, ненавидел сословную систему. Минимум шестеро других адептов также были незаконнорожденными, а кое-кто, в частности, Йоргис, — и вовсе простолюдином. Эрвин одевалась и именовала себя мужчиной, чтобы не быть притесненной как женщина без защитника, чего патриархальный Идаволл вовсе не считал допустимым. Про нелады с Церковью и вовсе говорить нечего: нужно было иметь очень тесное знакомство с ее неприглядной стороной, чтобы даже помыслить о присоединении к культу Владык. Слишком уж настойчиво Церковь лепила из них врагов рода человеческого, — даром что сами Владыки были богами, вышедшими из рода людей.

— Так ты поддержишь меня?

— Поддержу, — ответил Килиан. Действительно, сложно было найти в Ордене кандидата на должность Верховного Судьи хуже, чем необразованный и подверженный многим порокам Йоргис.

— Я поддержу тебя, но интриговать в твою пользу я не стану. Владычица Ильмадика решит своей волей, кому доверить эту должность. Я спасал ее не ради влияния и не собираюсь «употреблять» его ни в твою пользу, ни в чью-либо еще.

Килиан не был уверен, что поступал правильно: имея преимущество, глупо его не использовать. Однако слишком уж болезненно сверлили его голову мысли о том, что он уже злоупотребил доверием Ланы, и думая об этом, не мог он позволить себе сделать то же самое еще и с Ильмадикой.

Ведь как говорится, один раз — совпадение, два — уже тенденция.

Хоть Лана и опасалась, что вскоре после возвращения в Идаволл беглых защитников Миссены арестуют за нарушение приказа, в столице их встречали, как героев. Ликовала толпа, приветствуя Амброуса и его верных соратников ликующими возгласами, а под копыта лошадей бросали розовые лепестки.

Слухи о произошедшем уже разнеслись, в пути обрастая все более невероятными подробностями. Оказывается, маркиз со своей дружиной отважно сражался против более чем полумиллионной армии Халифата. При этом отступление перед превосходящими силами противника как-то незаметно и само собой превращалось в решительную победу, а о действиях адептов Ильмадики вспоминали редко и как-то вполголоса.

От всего этого Лане было крайне неуютно: неприятно было знать, что их славят за ненастоящие подвиги. А с другой стороны — разве преувеличения в народной молве как-то отменяют то, что было на самом деле? Они ведь действительно выжили в настоящем аду, они действительно сражались против многократно превосходящих сил противника, — и в конце концов, они действительно спасли людей, приговоренных собственным правителем.

В том числе и детей.

Свободно пропустили их и во дворец, причем всех. Беженцы и простые солдаты вертели головами, оглушенные новыми впечатлениями: такой роскоши они не видели, наверное, никогда в жизни. Гвардейцы Тэрла, не говоря уж об Амброусе, Лане и Элиасе, вели себя гораздо сдержаннее.

Элиас и вовсе держался сумрачно и как-то напряженно. Порой, глядя на него, Лана ловила себя на мысли, что он собирается сделать что-то такое, что неприятно ему самому. Но с расспросами она не лезла: чародейка сама ненавидела, когда посторонние люди лезут к ней в душу, а с этим ученым она и вовсе не была сколько-нибудь близка. Говорят, что пережитая вместе смертельная опасность сближает, но в их случае этого не произошло.

Напряжение ощущалось и во время пира в честь победы, — да, хоть они и оставили Миссену, по приказу Герцога о произошедшем рассказывали как о победе. Заученные поздравления, традиционные тосты… Взгляды Амброуса и Леандра, встречавшиеся снова и снова, из-за чего казалось порой Лане, что ведут во время пира отец и сын незримый поединок.

А после празднества, когда усталые воины начали расходиться по выделенным им покоям, Амброус шепнул ей:

— Эжени, у меня будет к вам небольшая просьба.

— Да? В чем дело? — девушка тоже постаралась говорить тихо, хотя казалось, что в этой суете никто не обращает на них особого внимания.

Что могло означать и выдающееся мастерство герцогских соглядатаев.

— Мне нужно обсудить с отцом произошедшее, — ответил маркиз, — Наедине. Я надеюсь, что мы найдем тому достойное объяснение, но…

— Но вы в это не верите, — закончила за него Лана.

Страшно это — знать, что твой родной отец может желать тебе зла. У самой у неё отношения с отцом были тоже далеки от идеала, но такое…

— Я опасаюсь, что его безумие зашло слишком далеко, — поправил Амброус, — И если это так, мне придется спасать свою жизнь. Я хотел бы, чтобы вы прикрылись отведением глаз и присутствовали при нашем разговоре.

Эти слова привели ее в замешательство. Неужели наследник престола боялся своего отца настолько, что допускал, что ему и вправду потребуется ее помощь? Чародейка представила себе Герцога, в гневе начинающего избивать сына церемониальным скипетром, или что там было у идаволльцев вместо него. Такое поведение было совершенно не похоже на то, как вел себя вечно рациональный и хладнокровный Леандр Идаволльский… Но за последнее время он уже сделал многое из того, что не было на него похоже. От безумца можно ожидать всего.

— Хорошо, — кивнула девушка, — Дайте мне пару минут.

Она могла бы исчезнуть и прямо на глазах людей, — любой, чье внимание не было бы сосредоточено непосредственно на ней, просто потерял бы ее из виду в толпе, — но отойти в безлюдное место, там накинуть полог отведения глаз, после чего вернуться — это гораздо проще и надежнее.

И хоть ни о каких условных знаках они и не договаривались, но едва она приблизилась, как Амброус направился к Герцогу.

— Отец, — громко и четко обратился он, привлекая к себе внимание, — Нам нужно поговорить.

— Нужно, — кивнул Леандр, — Я рад, что ты это понимаешь.

Лицо его было совершенно нечитаемым. Ни радости, ни печали, ни сомнений, ни решимости. Просто застывшая железная маска.

Маска, за которой может скрываться что угодно.

От печали до безумия.

— Пойдем в твой кабинет? — спросил Амброус. Голос его слегка дрогнул: кажется, от выражения герцогского лица его мороз пробирал по коже.

Леандр покачал головой.

— В Убежище. Думаю, будет правильно провести этот разговор там.

Что это за Убежище, Лана прекрасно знала. Идаволльцы гордились тем, что именно их страна была колыбелью Послезакатной цивилизации. По легенде, когда стало ясно, что война Владык грозит уничтожить весь мир, две сотни человек укрылись в колоссальном подземелье, выстроенном специально для того, чтобы пережить конец света. После того, как Закат отгремел, и все Владыки были повержены, жители Убежища выбрались на поверхность и основали город, который назвали Идаволлом, — именем, взятым из мифологии народов древнего Севера. Уже в последующие годы и века их потомки построили прочие города, расселились по Полуострову, создали Иллирию, Пиерию и другие страны.

А Убежище стало памятником славному прошлому. Хотя любой идаволлец, спроси его кто бы то ни было, охотно сказал бы, что при необходимости их народ вернется в подземелья, никто по-настоящему не верил, что Убежище действительно потребуется. Откуда взяться новому Закату, если все Владыки давно мертвы?..

Того, что однажды они вернутся, не ожидал никто.

Отец и сын шли по направлению к входу в подземелья, — ровным, строевым шагом, как гвардейцы на параде. Они не заговаривали друг с другом и даже не поворачивали головы. Не обращали они внимания и на Лану, — по крайней мере, девушка на это надеялась.

А между тем, чем дальше они продвигались, чем больше времени проходило, тем сильнее становилось её беспокойство. По мере приближения к Убежищу стражи становилось все больше. Само по себе это легко было объяснить: в конце концов, там могли остаться технологии Дозакатных, на которые с удовольствием наложили бы свои руки адепты что Лефевра, что Ильмадики. Но что-то в атмосфере, что-то в неясных, неоформленных ощущениях навязчиво твердило: все не так просто. Это не была регулярная охрана. Тот, кто ее выставил, ожидал чего-то. Чего-то нехорошего.

И в самое ближайшее время.

А самое главное — этим кем-то был не Герцог. Его происходящее удивляло хоть и меньше, чем Лану… но все-таки удивляло.

— Кто приказал усилить караулы? — спросил он, остановившись у одного из постов охраны.

— Граф Ольстен, милорд, — отчеканил угрюмый алебардист средних лет, одетый в форменный гвардейский мундир.

— Причина? — коротко уточнил правитель.

— Покушение на Его Светлость Амброуса в Миссене, милорд. Опасность повторного нападения, милорд.

— Откуда исходит информация?..

Несомненно, он знал о покушении. Но по какой-то причине он не хотел, чтобы сведения об этом распространялись.

Значило ли это, что подозрения маркиза были правдой?

— Сын графа, Элиас Ольстен, милорд.

— Возвращайтесь к службе.

Все это время Леандр изучающе смотрел на Амброуса. Но что бы ни искал он на лице наследника, не нашел он искомого.

Наконец, отец и сын добрались до круглой свинцовой двери, служившей видимой границей между Дозакатным подземельем и дворцом для новой эпохи. Выученным, рефлекторным движением Герцог повернул колесо, открывавшее замок, и тяжеленный металлический диск полуметровой толщины со скрипом отъехал в сторону. Несомненно, эта дверь будет лучшей гарантией, что никто не подслушает разговор.

Лана была единственным исключением.

— Садись, — приказал Леандр, усаживаясь на старое кресло рядом с давно мертвым стеклянным экраном.

Первая комната Убежища, своего рода «прихожая», была уставлена со всех сторон старой техникой неясного назначения. Что-то отсюда забрали ученые Университета для своих исследований, но далеко не все. К примеру, осветительные приборы их не интересовали… Впрочем, они все равно не работали: помещение освещали странно сочетающиеся со всей этой древней техникой керосиновые лампы.

— Благодарю, я постою, — ответил Амброус, складывая руки за спиной.

Лана заняла позицию чуть в стороне от него, чтобы быть готовой в случае чего выставить магический щит между участниками беседы.

— Как знаешь, — ровным голосом сказал Герцог.

Он сделал небольшую паузу, собираясь с мыслями, но маркиз, не обладавший такой выдержкой, не дал ему продолжить:

— Хватит ходить вокруг да около, отец. Ты пытался убить меня.

Леандр Идаволльский смотрел на него. Лана ожидала, что он возмутится такой дерзостью. Начнет все отрицать. А может быть, если он и вправду безумец, то засмеется или сделает еще что-то… Ну, безумное.

Вместо этого он просто смотрел. Смотрел тусклым и пустым взглядом очень старого и очень усталого человека. Смотрел долго, — с минуту, наверное.

А потом произнес всего одно слово:

— Да.

И прозвучало оно, как гром.

Амброус шумно выдохнул и отвернулся. Кажется, ему противно было смотреть на отца. И его можно было понять.

— Я верил… До последнего я верил, что это не так.

— Нет, не верил, — пожал плечами Леандр.

Это прозвучало безразлично… Но Лана ясно чувствовала таящуюся за этими словами боль.

— Ты прав, — ответил наследник, — В сердце своем я знал, что это правда. Вся эта никому не нужная оборона никому не нужной Миссены… Подмога, которая так и не пришла. Все это — чтобы убить меня?!

— Не думай, что это решение далось мне легко, — заметил Герцог.

— А разве нет?! — Амброус уставился на отца, и чародейка увидела в его глазах слезы, — Ну-ка, ответь мне, отец. Почему тебе это не далось легко?! Ты готов был потерять столь полезный ИНСТРУМЕНТ?!

— Не говори глупостей, Амброус, — поморщился Леандр, — Ты мой сын, и я тебя люблю.

— Хватит лгать, отец! — всплеснул руками маркиз, — ХВАТИТ ЛГАТЬ!!!

Голос мужчины эхом отдавался от стен Убежища. Страшно было видеть, как это вечно спокойный и исполненный достоинства аристократ начинает так орать.

Но вмешаться Лана не смела.

— Ты никогда не любил нас! — продолжал маркиз.

Голос его стал спокойнее, но в глазах горела лихорадочная решимость.

— Ни меня, ни маму. Мы были для тебя инструментами, а не людьми.

— Я любил вас, — упрямо возразил Герцог, — Так, как умел.

— Ах, как умел?! — снова начал заводиться Амброус, — Ты заврался, отец! Или, может, ты думал, что мы не знали о твоей иллирийской сучке?!

— Не смей говорить так о ней!

Лишь слегка Леандр повысил голос. Однако это выражение гнева пугало гораздо сильнее, чем все крики молодого маркиза.

— Не говорить?! — возмутился Амброус, — Ты предал нас! Не тогда, когда ты бросил меня в ту мясорубку. Не тогда, когда переспал с той портнихой, или кем она там была. Не тогда, когда стал выплачивать содержание своему ублюдку. А тогда, когда дал ей кое-что поценнее, чем твое семя или твои деньги. То, чего нам ты дать не мог.

Грозный Герцог Идаволльский, властитель одной из крупнейших держав Полуострова, казался сломленным и поникшим.

— Да, я влюбился в неё, — признал он, — В Ванессу Реммен. Я помню ее имя до сих пор. И твоего брата я узнал сразу, как увидел, хоть он и не подозревает об этом. Это было моей ошибкой, — ошибкой, которую я осознал. И я вернулся. К своей стране… и к вам.

— К своей стране и к нам, — повторил Амброус, — Ты заметил, нет? Мы с мамой всегда были для тебя на втором месте. Всегда… На втором…

Он резко замолчал и опустил голову. Наследник престола плакал почти беззвучно. Лицо его скрывалось под длинными светлыми волосами, что выбились из идеальной прически, и лишь по вздрагивающим плечам можно было прочитать раздиравшие его чувства.

Прочитал их и Леандр. Поднявшись с кресла, Герцог подошел ближе к сыну.

— Наверное, я очень плохой отец. Раз оба моих сына считают меня предателем. Наверное… Наверное, это были величайшие мои ошибки. И с Килианом… И с тобой.

В тот момент Лана даже не обратила внимания на разгадку вопроса, которым она задавалась с памятного разговора в Гмундне. Все ее внимание было сосредоточено на этой семейной сцене. На вскрытии старых ран души, давно уже гнивших и отравлявших обоих изнутри.

— Именно я подтолкнул тебя в ее руки, — продолжал Герцог, — Своей холодностью. Своим небрежением. А когда пришла пора пожинать плоды своих ошибок… Я испугался. Испугался и совершил последнюю ошибку, которая едва не стала фатальной. Я попытался разрубить узел… Который нельзя было разрубать. Хорошо, что у меня ничего не получилось.

И тогда он сделал то, чего никто, знавший его хоть немного, никогда не стал бы от него ожидать. Хладнокровный и бесчувственный Герцог Идаволльский раскрыл свои объятия.

— Прости меня, сын. Прости меня за все.

Амброус пораженно уставился на него. Видно было, что поступок правителя удивил до глубины души даже его. Впрочем, долго он раздумывать не стал.

— И ты прости меня… отец.

Шагнув навстречу отцу, маркиз порывисто обнял его за плечи. Казалось, что хочет он в один момент получить все то душевное тепло, что недополучил за двадцать с лишним лет…

За двадцать лет холода и одиночества.

На пол Убежища просыпались крупицы серебристого порошка. И Лана опознала в нем иридиевую пыль лишь за мгновение до того, как поняла, что это значит.

— …и прощай.

И в следующий момент тело Герцога пронзили разряды молний.

Разряды колдовских молний, срывавшиеся с пальцев его сына.

Старик трясся и содрогался, но не мог даже закричать: челюсти свело судорогой. Его одежда источала едкий дым, отвратительно пахло паленой плотью. Это продолжалось лишь считанные секунды, после чего властитель Идаволла осел на пол. Амброус отпустил его, размыкая объятие.

— Ты не смог дать мне то, в чем я нуждался, — сообщил он уже мертвому отцу, — А вот Ильмадика смогла.

Лана не обратила внимания на эту фразу. Сработали инстинкты целителя: чародейка бросилась к Герцогу, естественным образом сбрасывая завесу отведения глаз и пытаясь исцелить его раны…

…и именно поэтому не успела заметить, как Амброус раскрыл дверь Убежища.

— Стража! На помощь! Проклятая ведьма убила моего отца!

Глава 5. Трон в крови

Без света солнца, без смены дня и ночи, время в темнице Идаволла, казалось, ускользало от восприятия. Лишь пара факелов разгоняли подземный мрак, выхватывая шлифованные каменные стены одиночной камеры, отполированную железную решетку и на удивление приличный топчан, на котором и возлежала чародейка.

Если сравнивать с той темницей, где Лане довелось побывать в плену у Халифата, то здесь условия были лучше несравнимо. Что радовало еще сильнее, охранники не трогали её, не домогались и даже при задержании били, как она теперь понимала, не так уж сильно, как могли. Неизвестно, впрочем, чего здесь было больше: порядочности или страха.

Потому что страх перед собой Лана улавливала постоянно. Казалось, не хрупкую девушку держали в подземной темнице, а какое-то жуткое чудовище, способное околдовать, лишить воли и высосать душу.

К такому чудовищу не то что прикасаться не рискнешь, — с ним и взглядом лишний раз постараешься не встречаться.

Ни Тэрл, ни Лейла, ни бывшие соратники в обороне Миссены не навещали её. Казалось, что её просто спрятали и забыли. Что происходило там, снаружи? Леандр мертв. Он мертв, и обвиняют в этом её. Лана очень хотела отстоять свою невиновность, но как это сделать, если ей не дают даже права высказаться?

Впрочем, даже если бы дали, — кто поверил бы, что Амброус — благородный, смелый, отчаянно-честный и во всем идеальный Амброус, — оказался предателем, убившим родного отца? Даже сама Лана не поверила бы, расскажи ей об этом кто-то другой.

Как рада бы она была не поверить в это даже теперь! Амброус… Кто угодно, только не он.

Кто угодно, только не тот, кого она полюбила.

Снова потекли из янтарных глаз неудержимые слезы. Наверняка охранники в коридоре думали, что «ведьма» пытается их разжалобить. Но она не пыталась. Она просто оплакивала свой мир, безжалостно разбитый, раздавленный, растоптанный чьими-то амбициями. Почему… Почему все это происходит именно с ней?

Почему её предают — снова и снова предают?

Почему она должна терять друзей, терять любимых… Ради чего?

Она просто женщина, которая любила…

Просто женщина, чью любовь втоптали в грязь.

И почему никто так и не пришел к ней? Амброус — понятно, но Лейла, Тэрл, — где они все? Неужели все они так легко поверили в её предательство? Неужели они видят в ней убийцу? Тэрл, чью жизнь она столько раз спасала? Лейла, бывшая её подругой с самого детства?

Неужели они так легко поверили?..

Сложно было понять, сколько времени прошло, но еду Лане принесли в четвертый раз, когда её камеру все-таки навестил один-единственный гость. И был это явно не из тех, кого ждала она больше всего: иллирийский посол граф Роган Д’Висс, с которым чародейка никогда не была в хороших отношениях.

— Эжени, — сообщил он о своем присутствии.

— Роган? — Лана чуть повернула голову, не поднимаясь, однако, с топчана.

Она действительно с трудом узнала его. Обычно склонный к роскоши посол сейчас был одет в немаркий серый балахон с капюшоном, надвинутым ровно настолько, чтобы не создавать впечатление, что его носитель целенаправленно прячет лицо.

— Добиться беседы с вами было непросто, — сообщил мужчина, — Молодой Герцог запретил пускать к вам кого бы то ни было. Пришлось дать несколько взяток, чтобы меня пропустили. Но времени у нас немного.

Лана хрипло рассмеялась. Не было веселья в этом смехе: звучал он скорее нервно и немного истерически. За свою жизнь чародейка не раз шутила, что Роган с радостью заплатил бы за то, чтобы избавиться от ее болтовни, — а тут вдруг пришлось ему давать взятки, чтобы с нею поговорить!

— Дорого я обошлась вам, да?

Девушка все-таки переменила позу: села на топчан, обняв собственные ноги и глядя на гостя поверх коленей.

— Ну, рассказывайте. Что происходит?

Граф покачал головой.

— Совершеннейшее безумие происходит. Столица в панике, толпа жаждет крови. Союзный договор разорван, и дело движется к войне. На каждом углу люди Герцога обличают иллирийских эжени как убийц и предателей.

— А Лейла? — не удержалась от вопроса Лана.

Действительно, не могла же маркиза… Точнее, теперь уже герцогиня… Не могла же она стоять и смотреть, как ее муж готовит войну с ее страной и ее родными! Политика политикой, но все же…

— В горе от предательства близкой подруги она удалилась от мира, — Роган хмыкнул, — Так звучит официальная версия.

Лана поморщилась, не считая это поводом для шуток и сарказма.

— А на самом деле?

— По всему выходит, что Герцог отправил ее под домашний арест, — ответил граф, — Встретиться с ней — еще сложнее, чем с вами. Однако я не понимаю, на что он рассчитывает. Легенду невозможно поддерживать вечно. Когда окажется, что Амброус Идаволльский держит в плену собственную жену… Даже его репутация этого не переживет.

Чуть помолчав, посол продолжил:

— Тем более что и без того он испытывает свою репутацию на прочность. Сегодня утром прибыл отряд, который ныне славят за его решающую роль в победе над Халифатом под Миссеной. О большей части этих людей никто никогда не слышал, но Герцог щедро раздает им титулы и придворные должности. Они называют себя «новой знатью» и уже конфликтуют со старой.

— Дайте угадаю, — сумрачно заметила Лана, — Килиан в их числе.

Роган кивнул.

— Ваш друг Килиан Реммен получил титул безземельного барона и должность «придворного псионика», введенную в стране специально для него.

Лана хмыкнула. Настроение испортилось окончательно.

— Килиан как-то рассказывал, что в Дозакатные времена слово «псионика» было достойным эвфемизмом для магии, пока её существование не было принято официально. Похоже, идаволльцы используют его для тех же целей: если Амброус разрывает договор о прекращении охоты на ведьм, то он никак не может официально назначить придворного мага. А придворный псионик — это как будто бы нечто иное.

Граф слушал ее в задумчивости, и казалось, можно прочесть по его лицу, как новая информация занимает свое место на полках в его памяти. Наконец он спросил:

— Скажите, эжени… Это важно. Мне необходимо знать точно. Герцог Амброус. Он ведь тоже обладает колдовской силой, верно?

— Да, — рассеянно ответила девушка, — Да, он получил знания и силы от Владычицы Ильмадики.

Снова и снова вставала перед глазами картина того, как Амброус убивает своего отца — подло, жестоко, во время объятия. Снова и снова разрывало сердце чувство обмана и предательства. К глазам вновь подступили слезы, но Лана изо всех сил постаралась сдержаться. Сохранить последние остатки достоинства.

Хотя какой от него толк?

— Хорошо, — кивнул Роган, будто не видя ее состояния, — Мы сможем использовать эту информацию как козырь против него. Не бойтесь, эжени Иоланта. Я задействую все свои связи, чтобы вытащить вас отсюда. Игра продолжается.

Игра продолжается. Для него это была игра — вечная игра, правила которой он хорошо знал. Как и для Тэрла. И для Амброуса. И даже для Леандра, хоть Герцог в итоге и проиграл все.

Но только не для Ланы.

То, что дела его плохи, Роган понял сразу. В первый же момент, когда, выйдя из темницы на свет Божий, увидел он перед собой ехидную ухмылку нового начальника разведки.

Йоргис Вальдемар сменил на этом посту господина Фирса — преданного сторонника Леандра, человека достаточно умного и достаточно… недоверчивого, чтобы заподозрить неладное в официальной версии смерти Герцога. То, что заняв престол, Амброус неизбежно сменил бы его на лояльного себе человека, не вызывало никаких сомнений.

А вот то, что на столь важную должность поставили простолюдина, вызывало немало удивления. К тому же и предложение, которым отметился этот простолюдин первым делом, было глупым и скандальным: с продвижения рабовладения, отмененного еще на заре существования Идаволла. Очень уж хотелось бывшему крестьянину почувствовать себя важным господином, — настолько, что он даже не попытался это желание хоть как-то завуалировать, открыто предложив включить обращение в рабство в систему государственных наказаний Идаволла. Вот почему, полагал Роган, нельзя ни в коем случае давать власть мелким людям: распорядиться ею достойно они не в силах.

Увы, среди «новой знати» таких было большинство.

И вот, сейчас Вальдемар, одетый в роскошное черно-красно-золотое одеяние и восседающий на породистом вороном коне, встретил Рогана во главе десятка обряженных в черное громил. Это не были шпионы тайной стражи, не были и военные из герцогской гвардии; недавние бандиты ныне выступали средством запугивания неугодных.

— Так, так, так. Я вижу, у нас тут шпионы.

Голос его, вообще-то от природы глубокий и довольно приятный, звучал слишком глумливо и высокомерно и потому немного резал слух.

— Вы ошибаетесь… милорд.

Против своей воли граф допустил неуместную паузу: сложно было обратиться таким образом к человеку, лишь вчера получившему дворянство.

И судя по сузившимся глазам Йоргиса, заминка эта от него не укрылась.

— Я не шпион, — продолжал Роган, — Я посол Герцогства Иллирии, дипломатического партнера Идаволла. Я пребываю на его территории официально, пользуюсь дипломатической неприкосновенностью и лишь выполняю свои официальные обязанности.

— Вот как, — криво усмехнулся начальник разведки, — И, конечно же, в ваши обязанности посла входить встречаться с подосланными убийцами.

— Я не понимаю, о чем вы говорите, — хладнокровно ответил Роган, — Эжени Иоланте до сих пор не было предъявлено обвинений. Я лишь хотел узнать, не будет ли мне дозволено встретиться с ней и узнать, что произошло на самом деле.

Увы, его позиция была весьма шаткой. Он делал ставку на то, что слуги Герцога не узнают, что он был здесь.

Но они узнали. Откуда-то знали.

— Вы лжете… Ваше Сиятельство, — последнее слово Йоргис как выплюнул, — Вы тайно встречались с убийцей Его Светлости, чтобы плести вместе с ней заговор против Идаволла. Вы — шпион и предатель.

— У вас есть основания для подобных инсинуаций? — осведомился посол.

Вот только аргументы, уместные в общении с культурными и образованными людьми, не подходили для споров с этим человеком.

— А у вас есть основания сказать, что это не так? — склонил голову набок Йоргис.

— Бремя доказательства лежит на утверждающем, — по привычке напомнил Роган.

Это было ошибкой. Не только не знал правил риторики новый начальник разведки, но и, кажется, ненавидел, когда собеседники обращались к тому, чего он не знает.

— Не теперь, — решительно ответил Йоргис, — Держите его, ребята!

Громилы в черном выступили вперед, доставая из-за пояса короткие, окованные железом дубинки-мечеломы. Обучавшийся фехтованию с шести лет, Роган легко справился бы с одним, с двумя, но не со всеми сразу.

К счастью, главным оружием посла всегда была не шпага, а предусмотрительность. Роган рассчитывал, что еще какое-то время сможет продолжать действовать официально, пока Амброус официально не вышлет из столицы дипломатическую миссию Иллирии. Но и план отступления на случай, если его разговор с чародейкой станет поводом для ареста, у него тоже был подготовлен.

В век огнестрельного оружия слишком многие стали недооценивать обыкновенный лук. Конечно, не пробить ему доспех с той же легкостью, как то делает мушкетная пуля. Уступает он и в дальности ведения огня. Однако лучнику не требуется стоять во весь рост, производя сложные манипуляции для перезарядки своего оружия, — и потому он может занимать укрытия, что не всегда заметны невнимательному наблюдателю.

Например, на крыше.

Четыре стрелы упали в толпу людей, и три из них достигли своих целей. Мгновенно переключилось внимание громил, стали они оглядываться, выискивая места, откуда стреляли.

Как и рассчитывал Роган.

С ловкостью, какой едва ли ожидали от грузного посла, он бросился вперед, на ходу выхватывая из-за пазухи взведенный пистолет. Одна пуля не принесла бы ему победы, но могла преизрядно прибавить хаоса и суматохи. Выстрел под ухом у коня, — совершенно не боевого коня, непривычного к грохоту пороха, — и Йоргис падает навзничь. Двое его людей пытаются заступить дорогу послу, но тот оказывается быстрее.

Бессмысленно в одиночку сражаться с десятком противников. Лучший способ выйти победителем — это… бежать. Бежать, пока они не опомнились и не сообразили, что заранее выставленные на позиции лучники покинули свои позиции после первого же залпа.

За спиной посла раздался негодующий рев, — это Йоргис рывком перешел в демонический облик. Кожа его приняла сероватый оттенок, а руки превратились в четыре длинных и цепких щупальца. Роган уже знал из рассказов о битве в Миссене, что каждый из «новой знати», каждый из адептов Ильмадики мог принимать могущественное колдовское обличье. Как выглядела форма этого конкретного человека, он раньше не знал, но это не имело значения: сражаться с ним посол все равно не собирался.

Торговая площадь. Там всегда оживленно, всегда много народу. Там можно смешаться с толпой.

Хлестнули щупальца подобно плетям, и несколько человек позади посла закричали от боли и ужаса. Лавируя среди толпы, Роган использовал её, как живой щит, — и адепт попадался в ловушку. Все ждал посол, попытается ли он вдобавок к демонским щупальцам воспользоваться еще и боевым колдовством.

До этого Йоргис все же не дошел, — к счастью или увы, с этим Роган до конца не определился. С одной стороны, случайных жертв среди зевак иллириец вовсе не желал. С другой же, если бы представитель «новой знати» позволил себе нечто подобное, на их репутации можно было бы ставить крест. Впрочем… Успеется.

Амброус глуп, если считает, что верность этих людей перевесит ущерб, что они наносят.

Оставалась еще, однако, и та, кто за Амброусом стояла: у нее определенно были какие-то свои соображения на этот счет. О ней ходило множество слухов, но мало было среди них конкретики. Женщина, перед которой сам Великий Герцог преклонялся, как верный слуга. Прекраснейшая и мудрейшая на целом свете.

Божество во плоти.

Только вот были уже у человечества когда-то боги из своих рядов. Уж идаволльцы-то, хранители памяти о Закате, должны были помнить лучше всех, к чему это приводит.

Но вместо этого народ славил великую богиню Ильмадику. Превозносил её. Скандировал ее имя, мечтал о ее благосклонности. Только титул «Владычица» предпочитали лишний раз не поминать.

Как будто если волка называть собакой, то он не загрызет.

Повихляв немного по торговой площади, Роган смешался с толпой. Обычное, простолюдинское одеяние выручало его, — очень скоро Йоргис со своими людьми оказался вынужден не просто продираться через толпу к видимой цели, а проверять каждого, кто носит капюшон или иной головной убор.

Таких набиралось немало.

Выбравшись с другой стороны площади, Роган скрылся в переулке. Он прекрасно знал, куда идти дальше: маршрут отступления был заготовлен еще годы назад. Столица кишмя кишела схронами, укрытиями и конспиративными квартирами, о которых знал Фирс и о которых совершенно неоткуда было знать Йоргису. В этом проблема слишком стремительной смены опытного человека на новичка: в любой работе помимо официальной стороны есть множество нюансов, которые новичку некому объяснить.

Добравшись до одного из укрытий, Роган мог начать подпольную деятельность. У него были союзники — и при дворе, и на улицах, и в провинциях. Союзники, с которыми он мог, даже будучи вне закона, принести пользу своей стране.

Жаль только, что спасти эжени Иоланту уже не выйдет. Не теперь. Если бы не этот арест, посол и вправду мог бы на что-то надеяться, тряхнуть старые контакты и исполнить свое обещание, но теперь…

Теперь чародейка обречена.

Нет дела, коего устройство было бы труднее, ведение опаснее, а успех сомнительнее, чем замена старых порядков новыми.

Эту цитату из трудов великого философа Макиавелли, что жил на территории нынешнего Архипелага, когда тот еще был полуостровом, Килиан помнил еще с Университета. В целом, ученый был с ней полностью согласен. Общество инертно. Оно стремится к сытой стабильности и безжалостно к тем, кто пытается привести его к движению и изменениям. Как электрическая машина с плохой изоляцией, бьющая током того, кто пытается ею управлять.

И все-таки, бастард не сомневался в том, что именно это — его судьба. Его и немногих других таких же, как он: с одной стороны, познавших несправедливость существующего порядка, с другой — достаточно умных и образованных, чтобы их представления о новых порядках не ограничивались примитивизмом вроде «перебить аристократов и разделить их имущество среди простонародья».

Мечтой его было общество, где каждого будут ценить по его талантам и уму. Более того: Килиан мечтал построить такое общество собственноручно. И самое главное, Владычица Ильмадика одобряла и разделяла его мечту, — и это её одобрение приводило его в состояние, близкое к эйфории.

Когда адепты Ильмадики вошли в город, их приветствовали цветами и салютами. Килиан знал, что это не его заслуга: дорогой братец заранее позаботился об этом. Но все равно было приятно.

А затем пришло время браться за дела, ибо их накопилось немало. Смена порядков в стране отчасти напоминала колдовство: как любое заклинание сводилось к контролю за множеством элементарных частиц, — молекул, атомов и даже электронов, — так и смена порядков состояла из множества дел, мелких самих по себе, но создающих угнетающее впечатление в совокупности.

Первым и самым важным делом был разговор с мэтром Алоизом Бартоном — нынешним главой Университета свободных наук. Ученые были одновременно главной ставкой Килиана и главной угрозой его планам. Если с Бартоном не удастся договорится, совет правления Университета придется заменить более чем наполовину. Килиану этого меньше всего хотелось бы: несмотря на все идеологические разногласия, он уважал и почитал большинство членов совета. Да и никогда еще попытки подчинить науку идеологии не доводили до добра: стремление к знанию не терпит догм.

— Здравствуй, Килиан, — поздоровался глава Университета, — Меньше всего я ожидал, что мы снова встретимся при таких обстоятельствах. Или мне следует обращаться к тебе «Ваше Благородие»?

Встреча проходила в герцогском дворце. Собственного кабинета «придворному псионику» до сих пор не выделили, но Килиан, с позволения брата, приспособил для беседы одну из малых трапезных.

Сам Алоиз Бартон был невысоким, плотным стариком с добродушным округлым лицом. Окладистая белая борода скрывала герб на его лиловом табарде, а четырехугольный темно-коричневый берет — блистающую лысину. В руках глава Университета вертел трость, в которой, как знал Килиан, скрывалось лезвие стилета.

— Бросьте, мэтр Бартон, — почтительно поклонился в ответ юноша, — Для меня вы навсегда останетесь Учителем. Едва ли я когда-либо смогу спокойно слышать титулование из ваших уст.

— И все же, — усмехнулся Учитель, довольный таким ответом, — Меня доставили во дворец, пред твои светлые очи, по твоему приказу. Ты высоко взлетел, Килиан. Придворный псионик?

В ответ Килиан лишь развел руками.

— Прошу прощения, что я держал в тайне свои исследования. На тот момент Идаволл находился под влиянием Инквизиции, и я действительно опасался, что если раскрою их, они надавят на совет. Это навредило бы всем нам, не только мне.

— Но тебе в первую очередь, — откликнулся Бартон, — Однако дело ведь не только в исследованиях.

Чародей молчал. Они ступали на хрупкий лед, где любой неосторожный шаг легко мог стать роковым.

— Богиня, которой вы поклоняетесь, — продолжал глава Университета, — Ильмадика.

Килиан молча кивнул. Глупо было отрицать то, что знали оба. Массы могли не знать деталей истории, память о которой хранит Идаволл. Однако в Университете свободных наук хранилось достаточно древних текстов, чтобы любой, кто интересовался вопросом, мог навести справки.

И найти там каждое из имен.

— Вы — культ Владык, — сделал вывод Бартон.

— Можно сказать и так, — согласился Килиан, — Именно об этом я и хотел бы с вами поговорить. Если эта информация будет обнародована, начнется паника. Раздоры. Смуты. Возможно, гражданская война.

— И ты хочешь, чтобы мы просто молчали? — в голосе Учителя послышался отголосок возмущения.

— Молчали официально. Перевели тексты, затрагивающие участие Ильмадики в Закате Владык, в закрытую секцию. Включили в библиотеку новые исследования на эту тему, которые будут написаны мной и Артиусом… А также другими представителями «новой знати», когда среди неё станет больше ученых Университета.

— Вы хотите, чтобы Университет свободных наук подчинился власти и переписывал историю, — сделал вывод глава, — Этого не будет. Разговор окончен.

Он поднялся, чтобы уйти.

— Мэтр Бартон, — позвал Килиан, — Я не желаю подчинения. Я желаю сотрудничества. Вы ведь уже знаете, что я намерен многое сделать для Университета. Создать программу субсидирования для одаренных студентов, неспособных самостоятельно оплачивать обучение. Увеличить финансирование исследований. Поспособствовать продвижению успешных ученых в ряды дворянства…

— Университет не продается, — жестко отрезал Бартон.

— Этого я и не говорил, — поморщился юноша, — Поймите же, что я такой же ученый, как и вы. И я хочу улучшить образование в этой стране, — а в перспективе и на всем Полуострове. Того же хочет и Ильмадика. Того же хочет и Университет. Мы на одной стороне, мэтр Бартон. Я все еще один из вас. Так зачем нам сражаться между собой?

— А если я откажусь, — холодно спросил старик, — Ты убьешь меня и поставишь на мое место кого-то другого?

— Мне бы этого не хотелось, — ответил Килиан.

Но отрицать не стал. Оба они понимали, что это так. И что люди, которых он поставит и на место главы, и на место других членов совета, будут верными, надежными, — но увы, не имеющими и тени их ума и таланта. Университет окажется отброшен назад, подчинен и сломлен. Своих целей не добьются ни один, ни другой. Ни вообще хоть кто-нибудь, заинтересованный в научном развитии.

— Элиас опасается, что ты уничтожишь Университет, — заметил Бартон.

— Элиас так говорит, потому что думает, что я буду мстить ему за обиды, — пожал плечами Килиан.

— А это не так?

Несложно было понять, какой подтекст скрывается за этим вопросом, что на самом деле беспокоило учителя. Соученики не любили Килиана, «выскочку». Порой они бывали к нему жестоки. Далеко не только Элиас.

Далеко не только он.

— У меня нет желания кому-то мстить, — твердо ответил юноша, — Я пришел сюда с «новой знатью», чтобы строить, а не разрушать. Я освоил древнюю магию, чтобы стремиться к знанию, а не к мести.

Он вдруг понял, что нужно сказать и что нужно сделать, чтобы убедить упрямого старика.

— Неужели вы никогда не задумывались о том, как мало мы в действительности знаем? Знания Дозакатных позволяли им изменять мир без машин, силой одного лишь своего разума. Неужели вам никогда не хотелось понять, изучить, как они это делали? Ильмадика дала мне такую возможность. А я готов подарить её вам. Обучить избранных из числа ученых или студиозусов. Неужели оно того не стоит?

Бартон колебался и не спешил отвечать. Но Килиан и не ждал ответа. Ему казалось, что за его плечами стоят две женщины, научившие его столь разному. Ильмадика и Иоланта.

Время было использовать уроки обеих.

— Смотрите, — сказал юноша, надевая очки, чтобы защитить глаза.

Вытянув перед собой руку, Килиан направил поток электронов, формируя над ладонью кокон магнитного поля. В тот момент он даже не задумался о том, что не обеспечил себе приток энергии извне, ограничиваясь ресурсами собственного мозга, — что вполне могло убить его. Но сейчас его внимание было целиком сосредоточено на рукотворном чуде, что он собирался создать.

И почему-то не сомневался он, что желания создать чудо будет достаточно.

Пучок заряженных ионов ударился об атомы воздуха, создавая канал ионизированной плазмы. Молнию. Килиан часто использовал её как оружие, но сейчас у него была иная цель. Пойманная в ловушку магнитного поля, плазма сформировалась в раскаленный белый шар.

В маленькую рукотворную звезду. Не обладающую ни температурой настоящей звезды, ни ее массой. Даже состоящую не из водорода и гелия, а из обычного кислорода. Но в то же время — несомненно прекрасную.

Плазма горела не так уж долго — секунд десять максимум. Но все это время Бартон смотрел на нее зачарованным взглядом. Да. Именно такой и должна быть магия.

Не инструментом, но чудом.

— Вот так.

Килиан слабо улыбнулся. Он чувствовал себя вымотанным: колдовать без внешнего притока энергии, как это делают эжени, он не пробовал с тех самых пор, как открыл для себя Повышение и Понижение. К тому же, из-за жара раскаленной плазмы он весь взмок, а черная рубашка прилипла к телу. Пальцы руки саднило: хоть он и держал их достаточно далеко и старался учитывать конвекцию, ожоги первой степени он, похоже, таки получил.

И все-таки, он был собой доволен.

— Это не слепое повторение древних чар, мэтр Бартон. Это открытие, сделанное мною на их основе. Вы понимаете, что это значит? Мы можем достичь вершин науки, которые и не снились никому до нас. Изучение псионики открывает нам путь к бесконечным знаниям… И к благам, которые они несут. Уже сейчас я знаю, как вычислить места, свободные от Порчи. Сейчас я занимаюсь теоретическими выкладками по технологии, которая позволит очищать их. Скажите, мэтр Бартон. Разве это не стоит того, чтобы поступиться принципами?

И по лицу старика Килиан понял, что эту битву он выиграл.

После того, как глава Университета свободных наук покинул герцогский дворец, придворный псионик еще какое-то время полусидел-полулежал, приходя в себя. Хотелось спать, но спать было нельзя. Еще слишком многое нужно было сделать.

Следующей по плану была встреча с господином Фирсом, но её не потребовалось. Как оказалось, Амброус отстранил Фирса и поставил на его место Йоргиса. Килиан героически воздержался от комментария.

Ибо был очень воспитанный.

Переговорив с казначеем и настояв на увеличении финансирования Университета уже сейчас, ученый направился в казармы городской стражи. Необходимо было уделить внимание вопросам безопасности: период нестабильности после смены власти — лучший момент для действий в глазах как обычных преступников, так и разного рода бунтовщиков и мятежников. Нельзя было позволить им решить, что хватка закона ослабела.

Отдав приказы по обращению с арестованными, распределив сторожевые посты и проведя профилактические беседы с командованием, ученый направился дальше. Открыто объявив о восстановлении рабовладельческих законов, братья по ордену подкинули ему весьма непростую задачу. Конечно, причина была более чем веская: только так можно было не привлекать излишнего внимания к изобретенной им технологии подчинения воли. Во время обсуждения Йоргис так и сказал ему, открыто в лицо обвинив в этом.

Килиан вину признал. Да и сам он, чего уж греха таить, не раз ловил себя на мысли, что некоторые люди ни на что, кроме рабского труда, и не годятся по умственному развитию.

Но это не отменяло проблем, вызванных таким решением. Церковь, и без того разгневанная тем, что Амброус посмел объявить Ильмадику богиней, после него окончательно превратилась в их врага. Врага, с которым нельзя сражаться силой оружия, потому что он поднимет под свои знамена толпу. А учитывая, что Амброус уже готовил войну с Иллирией, это будет означать сражения на два фронта.

Поэтому теперь Килиан направлялся к городскому кафедральному собору, настоятелем которого значился сам архиепископ Идаволльский. Амброус тем временем должен был взять на себя Великого Инквизитора. Если взять под контроль этих двоих, то после этого фанатиков, которые не подчинятся, можно будет объявлять еретиками, идущими против основной Церкви.

Войдя в собор, ученый направился к исповедальне. Он игнорировал впечатляющие красоты архитектурного шедевра; прекрасные фрески и негромкая органная музыка, — все это казалось слишком чуждым и неуместным ситуации, чтобы он мог этим действительно насладиться. Неуютно себя чувствовал в храме молодой маг. Поразмыслив, он с неудовольствием подумал, что социальные шаблоны влияют на него сильнее, чем он бы того хотел.

Килиан ненавидел Церковь и христианство, но это не спасало от навязчивых мыслей: то, что он собирался сделать, — святотатство.

Чародей прошел в исповедальню. За непрозрачной перегородкой скрывался один из местных священников. Он не сознавал опасности. Непреложное правило исповеди: исповедник и исповедующийся не видят друг друга. Вроде как, незнакомому человеку легче выворачивать душу.

Смешно.

— Благословите, падре, ибо я согрешил.

— В чем грех твой, сын мой?

Хороший вопрос. Килиан не применял понятие греха к себе; во многом он, будучи сторонником идеи морального релятивизма и вовсе отрицал это понятие. В общем-то, он не собирался затягивать разговор со священником, — но почему-то у него пока не получалось трансформироваться. То ли дело было в атмосфере этого места, то ли в психическом истощении после демонстрации перед Бартоном, но никак не мог он поймать нужный настрой. Приходилось тянуть время.

— Я убивал людей, падре. Убивал на войне. Пусть люди Халифата и отличаются от нас, они все еще люди. И я повинен в смерти сотен из них.

Строго говоря, тысяч. Но вот это говорить уже было бы рискованно: это могло вызвать преждевременные подозрения.

— Это богоугодная война, сын мой, — ответил священник, — Они не люди. Они безбожники. Их убивать — не грех, а добродетель.

Килиан надеялся, что после такого ответа почувствует достаточный гнев, чтобы принять боевую трансформацию. Не вышло.

И он продолжил свою исповедь:

— Я держу рабов, святой отец. Сейчас, когда это дозволено.

— Это грех, — подтвердил священник, кажется, начиная что-то подозревать, — Но Господь милосерден. Он прощает тебе этот грех.

Вот так просто. Даже, заметим, без требований отпустить их, — пусть они сейчас не имели бы смысла, но священник-то этого не знал. Плевать на судьбу самих рабов, главное — прощение от Господа. Килиан прокрутил несколько раз в голове эту мысль, надеясь вызвать в себе гнев.

Но этого оказалось недостаточно.

А чего было бы достаточно?

И в этот момент Килиан понял, какой его главный грех. Быть может, потому он и не мог трансформироваться до сих пор.

Ему самому нужна была эта исповедь.

— Я обманул женщину, святой отец. Женщину, доверившуюся мне. Женщину, которой я не желал никакого зла. Я обманул её и использовал в своих интересах.

— Господь всепрощающ, — скучающе ответил священник, — Он прощает тебе этот грех.

И вот теперь Килиан почувствовал, что трансформация начинается. Он испытывал гнев, — но был то гнев не на священника, а на самого себя. Гнев на себя… сильнее любого другого гнева. И разрушительнее.

— Я не принимаю этого прощения, — свинцовый шарик в кармане рассыпался золотой пылью, — Разве от того, что я рассказал это вам, — или пусть даже Богу, — ей стало легче? Разве её судьба от этого изменилась? Разве это хоть как-то исправило последствия моих поступков?

Священник еще осмысливал вопрос, а Килиан уже пришел в движение. Легко пробив хрупкую перегородку, он ухватил собеседника за горло, не давая издать ни звука.

— Не шевелись, — посоветовал адепт.

Пленник, — мужчина средних лет с хитрым лицом и невзрачно-серыми волосами, — с ужасом смотрел, как к его виску приближается темный от Порчи палец с искрящим на кончике серебристым электрическим разрядом. Провести импульс через нужные центры мозга. Скорректировать вероятности. Превратить нерадивого пастыря в верного слугу.

Который будет служить ему — более искренне, чем служил прежде Богу.

Когда священник пришел в себя, Килиан, не отрываясь, смотрел на него. Он уже вернулся в обычный облик, — но чувствовал, что легко примет боевую трансформацию снова.

Зная о том, на кого на самом деле направлен его гнев.

— Теперь ты проведешь меня к архиепископу. Ты поможешь мне захватить его и открыть ему глаза на нашу истину, — как я открываю их тебе сейчас. Ты станешь слугой Ильмадики — понимая и принимая всем сердцем, что она И ЕСТЬ твой Бог. И еще одно… Никогда. Никогда больше ты не отпустишь грехов тем, кто не готов даже попытаться исправить их последствий.

Тэрл полулежал на кровати в своей комнате. Вообще, командующий гвардией уже в целом восстановился после ранения и вполне мог возвращаться к своей службе… Но он не спешил этого делать.

Причина тому находилась сейчас у него в руках. На следующее утро после ошеломляющей вести об убийстве Герцога пришел к нему доверенный посланник с запечатанным письмом.

Все бы ничего, да только отправителем письма был никто иной как Великий Герцог Леандр Идаволльский.

«Тэрл. Если ты читаешь это письмо, значит, я где-то просчитался, и теперь меня нет в живых. Я направляю его тебе, потому что ты один из самых верных моих людей. Это письмо не единственное, направленное мной; я умышленно не включаю в него полного списка адресатов, потому что если хотя бы одно из них попадет не в те руки, на моих верных людей может быть открыта охота.

Прежде всего, прости меня за обман с Миссеной. Я считал это решение необходимостью. Все дело в том, что мой сын, Амброус, предал меня. Он — адепт ордена Ильмадики, культа Владык. Точно так же, как и Килиан, мой второй сын. Я не могу официально лишить его прав наследования, не ввергнув страну в хаос гражданской войны. Тем более я не могу допустить, чтобы меня уличили в покушении на жизнь собственного сына. Оба решения ослабят страну и лишат династию стабильности. Единственное, что мне остается, это попытаться избавиться от Амброуса руками врагов.

Если мой сын — любой из моих сыновей — еще жив, знай: он не друг Идаволлу. Возвращение Владык несет нам лишь уничтожение. И если выйдет так, что один из них вступит на престол, не отрекшись от Владычицы… Тогда ты должен будешь выполнить мой последний приказ.

Ты должен поднять восстание. На трон вступит граф Арно Делаун из Патры. Именно его я называю своим наследником в случае, если оба моих сына останутся рабами Владычицы Ильмадики или любых других Владык. Отправляйся в Миссену и собирай своих сторонников там. Если же Миссена захвачена врагом, отправляйся в Патру. Если и Патра пала, то отправляйся туда, куда направился Арно.

Обязательно сохрани это письмо. Оно имеет все силы и все гарантии подлинности моего герцогского указа. Все, сказанное здесь, правда, подтвержденная моим словом и моей печатью.

Милостью Неба, Великий Герцог Идаволльский Леандр.»

Спрятав письмо, Тэрл задумался. Восстание. Гражданская война. Большую часть своей жизни Герцог Леандр потратил на то, чтобы подобного никогда не произошло. И почти всю свою жизнь Тэрл помогал ему в этом.

Теперь же времена изменились, и гражданская война больше не казалась худшим, что может случиться. Владыки были угрозой гораздо большей. Угрозой существованию всего мира.

А это в свою очередь значило, что несмотря на скорую войну с Иллирией, Тэрл должен был, по сути, дезертировать, чтобы затем ударить в спину своему сюзерену. Бесчестно. Недопустимо. Немыслимо.

И необходимо.

Что ни выбери в такой ситуации, с какой-то точки зрения это будет изменой. Или изменой Герцогу, которому он присягал. Или — Герцогу, которому только предстоит присягнуть.

Но ведь командующий верен не только Герцогу. Именно поэтому Тэрл не попытался помешать Амброусу вывести войска из Миссены: верность своим людям возобладала. Однако теперь выходило, что нарушив приказ Герцога, они выпустили джинна из бутылки. И вот, в результате под ударом оказался весь Идаволл. Леандр Идаволльский был не тем, кто преувеличивал угрозу понапрасну. Если он сказал, что возвращение Владык несет лишь уничтожение, то это действительно так.

А благо Идаволла все же на первом месте.

Страна важнее чести. Страна важнее жизни.

Представление началось на закате.

Представление. Да, именно так оно все и выглядело. В культурной программе: проповедь, коронация, казнь. Наверное, такой набор звучал даже по-своему забавно. Но, уж конечно, не для той, кого должны казнить.

На главной площади собиралась толпа. Люди, самые обычные люди, не адепты и не заговорщики, выкрикивали хвалу в адрес Амброуса и Ильмадики, а также проклятья — в адрес Ланы. Это было несправедливо. Вопиюще, до слез несправедливо.

Будучи эмпатом, чародейка буквально захлебывалась в потоках их ненависти. Слезы душили её, хотелось спрятаться от чужих глаз, — но ей этого, разумеется, никто не позволял. Девушку крепко привязали к столбу, под которым уже был разложен хворост, и вдобавок сорвали платье, — что прибавило к проклятьям и оскорблениям несколько сальных комментариев на тему достоинств её фигуры.

Не сказать чтобы от этого ей было сколько-нибудь приятнее.

Проповедь Лана почти не слушала. Так, между делом отметила, что даже официальная Церковь полностью подчинилась Владычице. Архиепископ открыто заявил, что Ильмадика — это и есть Господь Бог. И несмотря на абсурдность такого заявления, толпа приняла его на ура, разразившись приветственными криками.

Лана же старалась гнать от себя мысли о том, что ей уже холодно стоять неглиже на продуваемой ветрами площади. Человеку, которого скоро должны сжечь, о таких вещах лучше не думать. Лучше вообще ни о чем не думать и ничего не чувствовать. Так легче. Так легче умирать.

Владычица выступала на трибуне. Обряженная в белое с золотом, прекрасная, сияющая, — она действительно походила на божество. Она провозглашала, не скупясь на откровенную лесть, что идаволльцы, богоизбранный народ, своей отважной борьбой как против проклятых колдунов-эжени, так и против слуг Лефевра заслужили её благосклонность. И теперь она готова оделить их своей милостью.

И никто не смел усомниться в её словах. Даже сама Лана поймала себя вдруг на том, что слышит не столько то, ЧТО она говорит, сколько то, КАК. Уверенно. Властно. И в то же время — неуловимо притягательно.

С такой интонацией Владычица могла говорить хоть «бла-бла-бла», и люди считали бы это божественной мудростью.

После проповеди на трибуну выступил Амброус. Весь в черном, каким-то образом он умудрялся держаться так, что не возникало сомнений: это не попытка казаться крутым (каковое впечатление производил черный наряд, к примеру, на том же Килиане), а траур по трагически погибшему отцу.

От лицемерия этого образа Лану едва не стошнило.

В руках адепт сжимал бронзовый венец с красным яхонтом — герцогскую корону Идаволла. Встав перед Ильмадикой, он спокойно, сохраняя сдержанное достоинство, опустился на колени.

— Моя Госпожа, — пылко заговорил он, — От имени всего своего народа я присягаю Тебе на верность. Да будет Идаволл служить Тебе и славить Тебя… вечно.

Лана отметила, что стоявший в толпе Тэрл на этих словах еле заметно поморщился. Возможно, командующий гвардией остался единственным, кто не поддался общему безумию? Кинула на него девушка полный надежды взгляд, но Тэрл просто отвернулся.

— Ты достоин править, Амброус, — мягко и как-то… игриво сообщила Ильмадика, — И я наделяю тебя таким правом.

Возложила она на голову адепта взятый из его рук венец с красным яхонтом.

— Встань же, Амброус, Первый своего имени… Король Идаволла и всего Полуострова!

Толпа пораженно умолкла. С самого Заката Владык не было в мире ни одного короля. Крупнейшими государствами Полуострова были два герцогства — Идаволл и Иллирия. Окружали их множество вольных баронств, графств и торговых республик. Несколько государств звались княжествами, — притом по размеру и влиянию несильно они отличались от графств. Объявление Идаволла королевством, да еще и соединенное с претензией на власть над всем Полуостровом, были чем-то… невероятным.

Невероятным и страшным.

— Я буду достоин этого титула, моя Госпожа, — ответил Амброус, поднимаясь на ноги.

Лана ощутила еле уловимый аромат магии. Магии, похожей на магию адептов, но несравнимо более тонкой и сложной, — все равно что плетение паучьего шелка рядом с железным ломом.

— Я читаю в твоей душе, — сказала Владычица, возлагая ладонь на плечо мужчины, — Ты благородный человек, король Амброус. Помыслы твои чисты, а доблесть безгранична.

Интересно, Лана была единственной, кто заметил, что жест, которым она дотрагивается до него… Несколько более чувственен, более эротичен, чем можно было ожидать между Богом и королем?

— Я дарую тебе силу — силу раскрывать другим Свет и величие своей души. Пусть все видят, кто ты есть, и пусть благоговеют пред твоим божественным правом.

И в то же мгновение облик Амброуса изменился. Его трансформация была совсем не такой, как у Килиана. Колдовской облик Килиана был прекрасным, завораживающим, но в первую очередь пугающим; чем-то ученый походил на хищного зверя. Амброус…

Амброус был похож на ангела. Самого настоящего. Из его спины, прорывая одежду, вырвались два широких, могучих белых крыла. Натянулась рубашка, слишком тесная для мускулатуры, достойной античного полубога. Волосы, и без того светлые, засияли, как чистое золото под лучами яркого полуденного солнца. Слегка изменилось и лицо, став каким-то нечеловечески прекрасным. В глазах загорелись два нестерпимо-ярких лазоревых огня, что казалось, проникали в самую душу.

— Да… — тембр голоса тоже изменился, став на удивление мелодичным и каким-то пронизывающим до костей, — Теперь я понимаю. Многое… Становится понятным.

Один за другим зеваки падали на колени перед «ангелом». В какой-то момент Лана поймала себя на том, что сама бы сделала то же самое, не будь она привязана в столбу. Хотелось пасть к его ногам. Хотелось каяться и просить прощения за то чудовищное преступление, что она совершила…

Чародейка тряхнула головой. Хватит. Это НЕ ЕЁ мысли. Это ложь! Чары! Какое-то колдовское воздействие!

Ведь она прекрасно знала, кто на самом деле убил Леандра.

Девушка поймала на себе взгляд Ильмадики. Не понравился ей этот взгляд. Какой-то он… даже не столько изучающий, сколько оценивающий. Не смотрят так на людей. Платье так выбирают. И даже для платья такой взгляд должен быть унизителен: сама Лана к своим вещам проявляла больше уважения.

— Время решить судьбу ведьмы, — напомнила Владычица, после чего перевела взгляд на своего «ангела», безмолвно передавая ему право принимать решение.

— Мой отец учил меня милосердию к побежденным, — начал говорить Амброус.

Его лазоревый взор упал на Лану, и отрешенный ангельский лик исказила еле заметная усмешка.

— Но теперь он мертв. Убит ведьмой. Убит из-за своей доверчивости. Отец думал, что сможет жить в мире с эжени. Я же говорю, что это невозможно. Ворожеи не оставляй в живых.

Амброус обвел взглядом толпу, жадно внимавшую его словам.

— Приговор: смерть. Через сожжение на костре. Привести приговор в исполнение немедленно. Помилуй, Богиня, её душу.

Лана огляделась в поисках хоть кого-то, кто усомнится, кто воспротивится. Хоть кого-то, кому решение короля покажется жестоким. Но везде, в каждом взгляде она натыкалась лишь на ненависть и откровенное злорадство.

— Сжечь ведьму!

— Ведьму — сжечь!

— Ведьме — пламя!

— Сожги её!

К столбу с привязанной к нему чародейкой подошел палач. Это не была зловещая фигура в черном кожаном балахоне и маске. Обычный, ничем не примечательный мужичонка среднего возраста, роста и телосложения, с невзрачными серыми глазами и короткими русыми волосами, одетый в простой, но добротный коричневый камзол. В руке, однако, он сжимал массивный горящий факел.

— Я невиновна, — сообщила ему Лана.

Разумеется, это не помогло. Да и не верила она уже, что что-то сможет ей помочь.

— Я слышу это каждый раз, — безразлично ответил палач.

Ноги девушки обожгло жаром, когда горящий факел поднесли к ним. Лана вздрогнула, — в меньшей степени от боли и в большей — от страха перед тем, что сейчас произойдет.

Сухой хворост весело затрещал, занимаясь пламенем. Чародейка закричала от боли, когда огонь лизнул ее ноги; даже магия больше продлевала мучения, чем реально защищала. И даже сравнительно безболезненно умереть от удушья ей не грозило: высушенный хворост почти что не давал дыма.

Лана не знала, сколько это продолжалось: боль заглушила восприятие времени. Но в какой-то момент она обнаружила, что… огонь больше не обжигает.

Посмотрев вниз, девушка обнаружила, что пламя жмется к земле и гаснет на глазах. Ноги её раскраснелись и пошли волдырями, но помимо боли, она ощутила и что-то еще. Какое-то странное чувство, будто каждую ее клеточку еле заметно тянет в разные стороны; она уже испытывала его, когда спасалась с обреченного корабля.

Так ощущалась хорошо знакомая колдовская сила.

Огонь погас.

— Я возражаю, — послышался уверенный, сильный баритон.

Толпа расступилась, — скорее даже шарахнулась, как от прокаженного. Вокруг темной мужской фигуры мгновенно образовалось пустое пространство. Толпа смотрела на её спасителя с ненавистью и ужасом, но тому это, кажется, даже нравилось.

Килиан Реммен стоял, гордо расправив плечи. Он заранее принял боевую трансформацию, и теперь, в противовес ангелоподобному Амброусу, походил на темного демона. Придворный псионик успел сменить свой обычный табард без герба на куртку из проклепанной кожи; шпаги-близнецы покоились в ножнах, но почему-то не возникало сомнений, что они окажутся в его руках быстрее, чем окружающие успеют о них подумать.

Ученый не отрываясь смотрел на Ильмадику, игнорируя всех остальных.

— Объяснись, Килиан, — потребовала Владычица.

Волшебный эффект произвел её голос: уверенность, с которой держался темный демон, пошатнулась на глазах, как будто на мгновение рассеялась переполнявшая его сила.

Однако он не отступил.

— Я возражаю против решения Его Величества, — твердо повторил ученый, — Я настаиваю на отмене казни этой женщины.

— Ты уже проявил к ней милосердие в свое время, — мягко напомнила Ильмадика, — И вот чем это закончилось. А теперь будь любезен, убери свое магнитное поле и дай палачу сделать его работу.

Килиан заколебался. Лана почти физически ощущала раздиравшую его внутреннюю борьбу. Несомненно, ученый прекрасно знал, кто на самом деле убил Леандра. Несомненно также, что не желал он потворствовать лжи.

Но столь же несомненно и то, что никогда он не остановился бы перед ложью во благо своей богини.

Ни перед ложью, ни перед казнью невиновного, ни перед чем-либо еще.

— Я признаю свою вину, — на какие-то секунды ученый запнулся, но затем его голос окреп и набрал силу, — Я, именно я виновен во всем, что произошло. Мои решения привели к смерти Великого Герцога Леандра Идаволльского. И лишь я должен нести ответственность за это.

— Твое раскаяние делает тебе честь, — кивнула Ильмадика, — Но не бери на себя больше, чем следует. Не твоя рука нанесла удар.

Килиан дернул плечом, — торопливо, как будто боясь передумать.

— Не моя. Но это неважно. Командир отвечает за солдата. Сюзерен отвечает за вассала. Хозяин отвечает за раба.

В его руке появилась шпага. Гвардейцы бросились вперед, заступая дорогу к своему королю, но все, что сделал псионик, это… перерубил веревки, стягивавшие руки девушки.

Лана бессильно осела в груду хвороста и дальнейший разговор наблюдала уже оттуда.

— Как герой Гмундна и Миссены… — начал перечислять Килиан, — Командующий войск Ордена… Жалованный барон и придворный псионик Идаволла… Я объявляю эту женщину своим трофеем, взятым в бою. За убийство Герцога она заплатит тем, что для эжени дороже жизни: своей свободой.

Чародейка пораженно уставилась на него, забыв даже о болезненно коловших её тело сухих ветках. Килиан… Как он мог так с ней поступить?

Неужели настолько плохо она его знала?

Не меньше неё удивлены были и окружающие. Рабство в Идаволле существовало на заре его существования, но уже столетия как считалось пережитком варварской эпохи, когда остатки человечества шли на любую жестокость, чтобы выжить. Использовав словесную формулу тех времен Килиан показал себя как отъявленный мерзавец, и даже те, кто желал чародейке смерти, смотрели на него с осуждением и ненавистью.

Но сам ученый смотрел лишь на Ильмадику.

— Занятно, — задумчиво протянула она с видом энтомолога, изучающего редкую бабочку, — Ты не спросил моего согласия на это. Ты решил, что можешь выбрать за меня, как мне поступить с государственной преступницей.

Осуждение в ее голосе больно было слышать даже со стороны, и Лана старалась не думать, каково это — быть его мишенью.

— Прости, Ильмадика, — покаянно склонил голову Килиан, — Это решение было во многом спонтанным и необдуманным. Но я чувствую, что оно правильное.

— И ты готов рискнуть, позволив ведьме жить? — спросила Владычица, — Ты готов взять на себя ответственность за то, что из-за твоего необдуманного решения она превратит тебя в еще один инструмент для своих козней?

Чародей перевел взгляд на девушку.

— Ты сама обучала меня использовать псионику. Её чары мне не страшны.

— Но тебе-то это зачем?

Про себя Лана отметила, что заинтересовавшись загадкой, Владычица начала терять напускной пафос. Отвлекается от сценария.

— Зачем мне девушка, я разберусь сам, — Килиан безразлично дернул плечом.

Но во взгляде, который он кинул на Лану, на секунду мелькнула такая похоть, что её чуть не стошнило.

От мысли, что она превратится в игрушку в его руках, стало больнее, чем от ожогов.

— И все-таки, риск слишком велик, — покачала головой Владычица, — Исполняйте приговор.

Она отвернулась, уже безразличная к происходящему. Палач, сдавленно матерясь, пошел к жаровне зажигать новый факел, пока один из стражников подошел с веревкой…

И тут Килиан воскликнул:

— Ты обязана мне.

Ильмадика замерла. Затаила дыхание толпа, услышав практически богохульство из уст адепта.

— Что ты сказал? — переспросила богиня, оборачиваясь. В голосе её звучала неприкрытая угроза.

Почувствовал это и Килиан. Но в его ответе звучала какая-то отчаянная решимость.

— За Гмундн. Ты ведь помнишь, что я сделал…

Подтекстом Лана прочитала «И ты ведь не хочешь, чтобы я обсуждал это при всех».

— И я заслуживаю награды. Ты говорила, что в награду я могу просить, о чем захочу. Я прошу наградить меня этой девушкой.

Чародейка подумала, что если вдруг ей удастся пережить сегодняшний день, она заставит его пожалеть о каждом сказанном слове.

Непременно.

— Ты прав, — голос Ильмадики звучал спокойно…, но очень, очень холодно, — Я нисколько не умаляю твоих заслуг. И ты вправе попросить меня о милости. В последний раз.

Килиан вздрогнул всем телом, но все же не угасла решимость в его словах:

— Я прошу сохранить жизнь эжени Иоланте. В последний раз.

Владычица хмыкнула, снова оглядела Лану и произнесла, так тихо, что чародейка скорее почувствовала её слова, чем услышала:

— Все интереснее и интереснее… — после чего, уже громче, — Да будет так. Да будут все здесь свидетелями: я не обделаю милостию своей творящих мою волю. Отныне эта ведьма станет рабыней моего слуги Килиана Реммена. Права на самовыкуп она не имеет. В ближайшие недели он обязуется раскрыть ей глаза на нашу истину. Пусть она станет моей верной сторонницей, и тогда ей будет дарована жизнь.

Ученый медленно выдохнул.

— Хорошо… Госпожа.

Он поклонился ей, затем — королю. А потом обернулся к Лане и стал расстегивать на себе куртку. В какой-то момент девушка даже подумала, что он собирается прямо при всех… вступать в права владения. Но вместо этого ученый накинул свою куртку ей на плечи, сам оставшись в белой рубашке на шнуровке.

— Пойдем-ка отсюда, — глянув на ее ноги, Килиан добавил, — Давай я помогу…

Он протянул к девушке руки с явным намерением нести её, но Лана яростно отмахнулась:

— Не прикасайся ко мне!

Килиан замер с протянутыми к ней руками, ошеломленный яростным взглядом янтарных глаз. Лана попыталась подняться, но обожженные ноги отозвались на это яростным протестом. Девушка зашаталась и упала бы, не ухватись она за вовремя подставленное плечо ученого.

— Потом выскажешь, что обо мне думаешь, — поморщился он, — Сейчас доберемся до экипажа, а по дороге я хоть как-то обработаю твои раны.

В городских условиях Килиан предпочитал экипаж верховой езде: расположившись с комфортом, можно было уделить время путешествия чтению. Тем более что теперь, когда он стал хоть и безземельным, но бароном Идаволла, на его жаловании состоял подобающий штат прислуги, включая личного кучера.

Сейчас это было особенно кстати: он не представлял, как повез бы Лану, с ее обожженными ногами, верхом. Почему-то ученый сомневался, что гордая девушка позволит посадить себя поперек седла, учитывая, что тогда ему пришлось бы ее придерживать…

Впрочем, и без того волнующих моментов хватало. Прочитав заговор на кровь (фактически единственное доступное ему прямое воздействие на организм), Килиан обработал ожоги антисептиком, а потом стал наносить охлаждающий бальзам на основе меда, — сделанный не им, но входивший в стандартный «джентльменский набор» любого странствующего ученого из Университета.

Вот здесь-то проблема и возникла. Как бы ни старался Килиан, не мог он сохранить подобающую бесстрастность медика. Кожа Ланы, даже обезображенная ожогами, оставалась гладкой и нежной, как тончайший шелк. Ноги её были тонкими и стройными; казалось, сожми их немного, и они переломятся… Но от прикосновения к ним юноша думал совсем не об этом.

Проклиная себя за эту глупую мальчишескую реакцию, ученый, однако, смущался и краснел от непрошенной близости. Когда же он все-таки взялся за дело, то прикосновение его больше напоминало нежное поглаживание, чем втирание бальзама.

— Так и будешь меня лапать? — спросила девушка.

Если бы взгляды могли убивать, Килиан был бы давно мертв. Причем умер бы он, скорее всего, крайне мучительной смертью.

— Извини, — Килиан надавил сильнее, и чародейка вскрикнула от боли.

— Почти все.

Стоило ему закончить втирать бальзам, как Лана немедленно отодвинулась от него подальше, — настолько, насколько позволяло замкнутое пространство экипажа. Прижав колени к груди, девушка вжалась спиной в угол, будто прикрываясь ими, как щитом.

Будто ожидая, что Килиан сейчас на нее набросится.

— Ну, и что теперь… хозяин? — дружелюбия в её голосе не прибавлялось.

— Я не знаю, — развел руками ученый, — Так далеко я не заглядывал.

— Вот как, — хмыкнула девушка, — А мне казалось, у тебя все всегда спланировано на много ходов вперед.

Вообще-то Килиан гордился своей способностью к планированию. Но что-то в её интонации подсказало ему, что в данном случае это совсем не комплимент.

— Ладно, — поморщился юноша, — Сейчас мы направляемся в мой особняк. Поможешь мне там обжиться: мне, со всей этой горой дел, не хватает времени привести его в жилой вид. Выходить оттуда будешь только с моего разрешения и только в моем сопровождении. Я выделю тебе отдельную комнату… Но извини, двери буду запирать: я не могу допустить, чтобы ты устроила побег. Время от времени мне придется уезжать; на этот случай я проинструктирую прислугу, чтобы в разумных пределах помогали тебе и выполняли твои пожелания.

— Прислугу, — Лана снова хмыкнула, — Я смотрю, ты уже вжился в роль «новой знати».

Килиан пожал плечами. Он постарался ответить максимально просто и бесстрастно, но против его воли в голос проник излишний жар:

— Это мое по праву.

Они подъезжали к особняку, где поселился Килиан после возвращения в столицу. Особняк этот он присмотрел еще до отбытия в Гмундн, но позволить себе купить его смог только с титулом, деньгами и прочими милостями короля.

Короля… Забавно. Когда он только начинал создавать Орден, нет-нет, да и ловил он себя на мысли о том, как превзойдет своего брата. Как создаст нечто более великое и значительное, чем герцогство, что брату дано лишь за то, что он рожден от законной жены, а не случайной любовницы. И вот, ирония судьбы: Орден Ильмадики, основанный им, возглавил Амброус. Именно силами Ордена Амброус не только пришел к власти, но и стал королем.

И все же, они делали общее дело. Их общая любовь к Ильмадике превосходила их ненависть друг к другу. Вместе они стремились создать на руинах прошлого новый, лучший мир.

Хоть и не всегда они сходились в понимании того, какой же новый мир будет лучшим.

Когда экипаж остановился, Килиан вышел из него первым. Он подал было руку Лане, но та, демонстративно проигнорировав её, вышла сама.

— От скромности не умрешь? — спросила она, оглядев фасад.

— Нужно соответствовать новому статусу, — пожал плечами ученый.

— Ну да. Очередная маска.

Особняк действительно был совсем не скромным. Три этажа в левом крыле, два в правом. Белый камень и панели из черного дерева. Асимметричная крыша, возвышающаяся над правым крылом небольшая башенка, в которой Килиан планировал обустроить свою лабораторию. Отдельным преимуществом была высокая железная ограда, обвитая живой изгородью, скрывающей территорию особняка от любопытных глаз. Очень важно это было для нелюдимого ученого; он еще хотел проводку под напряжением провести по верхушке ограды, чтобы уж точно никто не залез.

Оставив кучера ставить лошадей в стойла, Килиан с Ланой вошли в здание.

— Первым делом принеси одежду для нашей гостьи, — приказал ученый встретившей их горничной, — А затем позаботься об ужине.

Лана недобро сощурила глаза, но ничего не сказала. Несомненно, она почувствовала. Почувствовала след колдовской силы. Почувствовала, что эта горничная отличалась от остального штата прислуги. Она была результатом раннего эксперимента Килиана. Эксперимента, которым он когда-то гордился, а теперь стыдился.

Хотя центр подчинения у этой женщины был простимулирован куда слабее, чем у рабов из Халифата, зомби и прочих Тварей, но все же простимулирован. Она осталась живым, разумным человеком.

Но уже не могла нарушить волю господина.

Ужин прошел в молчании. Напряжение ощущалось столь сильно, что казалось, еще немного, и воздух начнет искрить. Лана, уже излечившая свои ожоги и переодевшаяся в простое синее платье, механически жевала пищу и кажется, даже не чувствовала вкуса. Килиан наблюдал за ней и пытался думать о накопившихся делах.

Получалось плохо.

А после ужина пришло время для самой тяжелой части.

— Особняк рассчитан на проживание небольшой купеческой или мелкодворянской семьи, — рассказывал Килиан, пока они поднимались к спальням, — Так что для гостей места хватает. Я приказал выделить тебе комнату напротив моей.

— Только я не гостья, — отрезала девушка.

Он не нашелся, что ответить на это. И как это за ним водилось, предпочел не отвечать ничего.

— Прошу.

Комната, выделенная Лане, была ничуть не хуже той, в которой жил сам Килиан. Мягкая полутораспальная кровать. Письменный стол и пара стульев. На столе стояла свеча, — у себя Килиан сразу же заменил таковую на керосиновую лампу, но здесь её еще только предстояло заменить. Так же предстояло и заполнить стеллаж рядом с кроватью, — в комнате Килиана таковой уже изрядно прогибался под весом многочисленных книг. Окно «украшала» узорчатая решетка, — скорее декоративная, но не нужно было быть гением психологии, чтобы увидеть, как от одного взгляда на нее настроение девушки испортилось еще сильнее.

— Лана… — сказал Килиан, — Если тебе что-нибудь понадобится…

— Мне ничего не нужно, — прервала его она, — Все хорошо.

— …просто скажи, — закончил ученый.

— Я запомню, — пообещала девушка, — А сейчас я хочу спать. Одна. Так что оставь меня.

Лане не спалось.

Снова и снова она ворочалась на кровати. Снова и снова взгляд её обращался к запертой двери.

Вот это и случилось. Самый страшный её кошмар воплотился наяву. После предательства Амброуса казалось ей, что хуже уже быть не может. Оказалось — может. Рабыня. Она — рабыня.

В какой-то момент подумалось ей, что лучше бы её тогда сожгли на костре. Лучше умереть свободной, чем жить рабыней. Но почему-то не решилась сейчас чародейка взять и исправить эту ошибку. Не могла она убивать.

Даже себя.

Конечно, Лана понимала, что это был еще не самый худший из всех раскладов. Всегда найдется вариант еще хуже. Так, хозяином её стал никто иной как Килиан. Её бывший друг. Человек, который даже теперь старался относиться к ней уважительно и не причинял боли. Ну, кроме неуклюжих попыток обработать её раны, разумеется, но Лана была справедлива и понимала, что сделать это безболезненно он просто не мог.

Да вот только не обольщалась девушка. Все сильнее казалось ей, что Мир устроил ей пытку надеждой. Спаслась из Ада — отправляйся в Ад. Спаслась из Ада — отправляйся в Ад. Спаслась из Ада — отправляйся в Ад.

Пережила бойню в Миссене — готовься к предательству Амброуса. Избежала сожжения на костре — теперь ты рабыня. И теперь…

Теперь же Лана отчаянно боялась, что среди ночи откроется дверь. Ключ у Килиана. Если адепт пожелает ворваться ночью в её комнату, ничем не помешает она ему, хоть баррикадируйся. И никто не помешает. Рабынь не спрашивают и не защищают.

Да. Если Килиан пожелает изнасиловать её, она ничего не сможет с этим сделать. Лана видела, с какой похотью он глянул на неё, когда требовал свой трофей. Когда требовал её. Да и то, что давно уж ученый вожделел её, для чародейки никогда не было секретом.

Когда они были друзьями, она могла держать его на расстоянии словом. Но теперь она в его власти. Беспомощна. Отдана на милость победителя.

Впрочем, даже это было еще не самое страшное. Быть изнасилованной ужасно, но даже после этого женщины иногда оправляются. Иное дело — то, что случилось с той служанкой. Или с Джавдетом. Или с теми чернокожими рабами, что, в изобилии захваченные в Миссене, сопровождали «новую знать».

Кто-то из них сохранил большую часть своей личности. Кто-то меньшую. Но мог ли хоть кто-то из них сказать, что и вправду остался собой?

В глазах Килиана то, что он делал, было гениально. Но он, кажется, совершенно не понимал, насколько это чудовищно.

Рано или поздно это ждет и Лану. Да. Она помнила, что сказала Владычица. Он должен был «раскрыть ей глаза на их истину». Килиан принял это условие, — возможно, искренне считая, что сможет сделать это без помощи колдовства. Но это ведь неправда. И рано или поздно он все-таки сделает из чародейки безвольную игрушку в своих руках.

Потому что одной очень важной вещи ученый совершенно не понимал. Одной-единственной вещи, из-за которой никогда не сможет Лана принять «истину» Ильмадики.

Он не понимал… Что для Ланы не было никакой разницы между тем, что сотворил он с той несчастной горничной, и тем, что сотворила Ильмадика с ним самим. Даже если Владычица не колдовала над их разумом напрямую, суть от этого не меняется. Раб есть раб. Но не так страшно считаться рабом официально, как быть рабом в своей душе.

Она никогда не станет такой, как он.

Лучше смерть.

Килиану тоже не спалось.

Тяжелые, безрадостные мысли сплошным потоком лезли в его голову, как муравьи из разоренного муравейника. Периодически тело само собой переходило на несколько секунд в демоническое обличье и возвращалось обратно, — и хоть трансформация и не была болезненной, это раздражало, как будто необходимость вновь и вновь напрягать и расслаблять мышцы.

Килиан думал о делах, которые не успел разрешить сегодня и которые предстояло доделать завтра. Несмотря на то, что поддержкой Церкви им удалось заручиться, способ, которым они это сделали, привел к появлению множества раскольников. Граф Роган Д’Висс сбежал, и Йоргис не только не смог поймать его, но и привлек ненужное внимание размахиванием щупальцами перед толпой. Закон о передаче осужденных преступников в руки науки буксовал: Эрвин, разозленная на отказ помогать в укреплении её положения, целенаправленно ставила палки в колеса, вновь и вновь находя моменты, требующие тщательного обсуждения. Армия Халифата хоть и была отброшена, но осталась на юге Миссены и несомненно доставит еще немало хлопот. Все это беспокоило его…

— Врешь.

Эту фразу Килиан сказал себе вслух. Это все были проблемы, но для ученого проблемы были всего лишь тем, что следует решать. Никогда в жизни не терял он сна из-за того, что можно завтра решить умом, логикой и чародейством, — средствами, в которых он был уверен.

Совсем иное его беспокоило.

Сегодня Килиан пошел против Владычицы. Оспорил уже утвержденное ею решение. Да еще, что самое отвратительное, он не нашел ничего лучше, как сделать это привселюдно: глядя на его поступок, можно было подумать, что он намеренно пытается бросить тень на авторитет Ильмадики. Это было не так. К счастью, Владычица понимала это. Она простила ему его глупость. Но его грехов это не искупало.

Впрочем, правда ли он пошел именно против неё? Решение было утверждено ей, да, но это не было её решение. Это было решение брата. Уронить его авторитет…

Килиан споткнулся об эту мысль. Даже если уронить авторитет Амброуса и было приятно, это никак не отменяло того, что своим поступком он навредил общему делу. Недопустимо. Неприемлемо.

Но ведь Лана была невиновна. Ильмадика утвердила её казнь, потому что не было иного варианта, как прикрыть действия Амброуса. Может быть, в глубине души она даже рада была, что Килиан нашел хоть какой-то иной вариант. Ведь Ильмадика была справедлива, — чего нельзя было сказать о многих из тех, на кого она вынуждена была полагаться.

Решение, конечно, все равно не лучшее. Но все-таки…

— Врешь!

…все-таки, не это его беспокоило. Это был далеко не первый случай, когда Килиан оспаривал решения Амброуса, и никогда он не считал, что тем самым идет против Ильмадики. В конце концов, Владычица всегда ценила его интеллект и его решения. Она была единственной во всем мире, кто по-настоящему ценил его умение думать своей головой. И проявляя норов, предлагая альтернативы, он тем самым служил ей лучше, чем сделал бы он это, будь он безвольным исполнителем. Да. Он оставался ей преданным и надежным слугой. Совсем иное терзало его душу.

Лана.

Килиан превратил её в рабыню. Это было необходимостью: только так можно было спасти её от смерти или увечья и при этом не поломать планы Первого Адепта, решившего повесить на неё свои поступки. Да. Это было необходимостью. И все же…

…и все же что-то в нем видело в этом нечто большее, чем необходимость. Что-то откликалось на ситуацию сильнее, чем он хотел. Что-то темное. Что-то злое.

Что-то, что наслаждалось подобным положением вещей. Что-то, что мечтало о власти над желанной женщиной. Что-то, что безжалостно напоминало, как безнадежно вздыхал он по ней, пока она преданной собачонкой смотрела на его брата в ожидании малейшего знака любви.

Теперь Лана принадлежала ему. Эта мысль вцепилась в его мозг подобно клещу. И как ученый ни пытался вырвать ее из головы, помогало это ненадолго.

Именно эта мысль вызывала в нем столько похоти, что это вновь и вновь приводило к трансформации. И каждый раз, чувствуя прилив сил от изменившегося тела, Килиан хотел прямо сейчас пройти через две двери и овладеть чародейкой. Напором. Властью.

Силой.

И каждый раз он удерживался от этого. Килиан Реммен не был монахом: женскую красоту он всегда ценил. Но все-таки, и для него была черта, преступать которую он не собирался. Никогда. Это как горизонт событий черной дыры: перейдешь однажды, и уже не сможешь вернуться.

Никогда.

Именно такой чертой для него было — сломать женщину ради своего удовольствия. Тем более — ЭТУ женщину. Того, кто поступил бы так с Ланой, Килиан не простил бы, будь это даже он сам.

Особенно — будь это он сам.

Но обязательно ли овладеть ею — значило её сломать? Что, если ей понравится? Лана не смотрела на других мужчин, будучи влюбленной в Амброуса, но ужели Килиан хуже своего брата?..

Ученый ударил сам себя со всей скоростью и силой демонического тела. Перед глазами поплыли цветные пятна, но когда они развеялись, в голове слегка прояснилось.

Нет. Ты не в дурацком эротическом романе, Килиан Реммен. Здесь женщины не влюбляются в своих насильников. Тем более такие женщины, как Лана.

И уж конечно, причинить ей боль и унижение, чтобы доказать самому себе, что он все-таки не хуже Амброуса, — это… низко.

Низко и подло. Так мало того что подло, еще и глупо. Худшее сочетание из всех возможных, если вдуматься.

Килиан перевернулся на другой бок. Голову саднило, но по крайней мере, жгучая похоть, жидким огнем наполнявшая его тело, слегка отступила. Можно наконец попробовать уснуть.

Завтра на заседании Ордена нужно быть со свежей головой. Только тогда он сможет доказать, что все еще достоин быть адептом Ильмадики.

Глава 6. Лики измены

— …В отдаленных провинциях Бога продолжают именовать в мужском роде, — рассказывал Артиус, — К сожалению, пока что далеко не все готовы признать за Бога Владычицу Ильмадику; косность старой веры преодолевается тяжело. Однако проповеди Архиепископа постепенно приносят результат. Он хорошо известен своей принципиальностью и фанатичной верой, поэтому его слова имеют большой вес. И даже он подчинился нам.

— Отвратительно, — сплюнул Йоргис.

Амброус согласно кивнул, за ним последовали еще несколько адептов.

— Да, — подтвердил король, — Архиепископ был достойным, глубоко верующим человеком. Просто стыд, что мы не нашли иного способа привлечь его на свою сторону, чем омерзительные практики над человеческим разумом.

Это был не первый комментарий на тему неприемлемости промывания мозгов, и эту тему Килиан уже тихо ненавидел. Слова брата, нацеленные в самое уязвимое место, задевали его до такой степени, что благородное достоинство как-то незаметно превращалось в мальчишеское упрямство.

— Если у тебя были другие идеи, ты мог бы высказаться чуть пораньше, — тут же окрысился ученый.

Впрочем, его ответ, хоть и планировался как бронебойный, никого особо не впечатлил. Уж конечно, не короля.

— Я согласился на это именно потому что не было иного выхода, — спокойно ответил Амброус, — Но признание этого не означает какой-либо симпатии к твоим чарам или их поддержки.

— Ну да, — хмыкнул ученый, — Теперь, когда ты извлек из него пользу, можно показать себя чистеньким…

— Килиан, — бросила Ильмадика, — Хватит. Пожалуйста. Вернемся лучше к делам. Что по поводу гвардии?

«Новая знать», истинные правители нового Идаволла, собирались малым советом в отдельности от обычного государственного аппарата. В первый раз за все время существования Ордена встреча эта проходила в реальном мире, а не в субреальности чьего-то подсознания. В первый раз в жизни они могли не скрываться.

В первый раз они могли занять подобающее им место.

Собирались они за длинным столом в малом тронном зале королевского дворца. Сейчас, без посторонних, король сидел наравне с братьями по Ордену, а место во главе стола открыто занимала Владычица Ильмадика. И казалось адептам, что светлый лик их богини подобно Солнцу освещает собой знаменитую мрачность герцогской резиденции.

— Мы понесли тяжелые потери в битвах за Миссену, — послушно перешел к новой теме Амброус, — На то, чтобы воевать на два фронта, оставшихся сил может не хватить. Я собираюсь отправить часть войск в помощь Тэрлу; после того, как он выдавит остатки сил Халифата с Полуострова, можно будет сосредоточиться на Иллирии.

— Приграничье выдержит? — коротко осведомилась богиня.

— Не сомневайтесь в этом.

Тут Килиан решил, что пора и ему высказать свою точку зрения на политику брата.

— Я бы укрепил границы и отложил наступление еще на некоторое время. За несколько дней можно устроить экспедицию в Земли Порчи. Использование подчиненных Тварей показало себя неплохо, а зомби вполне смогли освоить винтовки Дозакатных. Если мы сможем выиграть время, то это будет возможность подготовить армию, полностью подконтрольную нам, не знающую страха и внушающую ужас врагам. Я полагаю, что это будет козырь, сдвинет баланс в нашу пользу.

Еще более важным находил он то, что подставив под удар подчиненных Тварей, Идаволл сможет сберечь жизни собственных людей. Но не озвучил этих соображений, опасаясь осмеяния за наивность.

В политике нет места милосердию.

— Возможно… — задумчиво протянула Ильмадика, — А что поводу феодальных армий? Что говорят графы в отношении коронации Амброуса?

Организовать связь с идаволльской знатью ранее доверили Эрвин Арас, хоть строго говоря, в обязанности верховного судьи это и не входило. Не желала Владычица допускать на этот совет людей, не входивших в Орден.

Не желала полагаться на людей, желавших смерти таким, как она.

— Графы Вардрас, Ферн, Кранвуд и Шатри готовы отправить войска нам в помощь уже сейчас, — начала рассказывать Эрвин, — Они выражают всяческую поддержку королевской власти и обещают, что к моменту начала войны созовут силы всех своих баронов. Графы Ольстен, Бренстар и Делаун признают власть Амброуса, но по разным причинам не готовы отправить войска на войну с Иллирией. Ольстен и Делаун ссылаются на договора, по которым должны предоставить военную поддержку Адильсу против Халифата, а Бренстар — на неспокойную обстановку в его владениях, кишащих разбойниками и Тварями.

Амбруос недовольно сморщил аристократический нос.

— Этот старый жук просто тянет время, — уверенно заявил он, — Как насчет Кравоса и Карстмеера?

Эрвин вздохнула. На короля она посмотрела с неудовольствием, но стоило ей перевести взгляд на богиню, и в серых глазах отразилось раскаяние ребенка перед родителем:

— Прости, Ильмадика. Это не моя вина. Графы Кравос и Карстмеер отказались признать Амброуса королем.

Воцарилось молчание. Казалось, каждому из присутствующих пришла в голову одна и та же назойливая мысль: «А нет ли в том моей вины?».

— Карстмеер заявил, — несмело продолжила Эрвин, — Прости, Ильмадика… Он заявил, что не позволит хулить Бога, ставя на его место ложного идола. Его графство, Стерейя, официально откололось от Идаволла. Его бароны полностью поддерживают его: на своих землях Карстмеер пользуется репутацией достойного и справедливого правителя.

— Я не хочу, чтобы нам снова ударили в спину.

Ильмадика говорила спокойно, но чувствовалось, что на самом деле она вне себя от ужаса и боли. Взгляд её обращался то к Эрвин, то к Килиану, то к Йоргису. Взгляд, полный надежды. Взгляд, взывающий о помощи.

Хоть простой смертный и был бессилен против Владычицы, она просила оградить её от предательства. Ведь её уже предавали, что привело её к тысячам лет заточения, а весь прежний мир — к уничтожению.

И нельзя было позволить тому повториться вновь.

— Я готов сегодня же отправиться во владения Карстмеера, — первым откликнулся Килиан, — Думаю, я смогу управиться малой кровью.

В том, как именно он это сделает, ученый пока не был уверен до конца. Но вот в своей способности найти решение проблемы он не сомневался.

— Возражаю, — немедленно подал голос Йоргис, — Никакой малой крови. Дурную траву рвут с корнем. Нужно выжечь все зерна мятежа.

Килиан успешно подавил вспышку ярости, что вызвало в нем это выступление.

— …отведя на подавление еще больше войск? — поднял бровь он, — Я хотел бы сказать, что этот план имеет определенные недочеты… Но если честно, правильнее сказать, что недочеты имеют этот план.

Ильмадика переводила заинтересованный взгляд с одного адепта на другого. Выбирая достойного, выбирая своего рыцаря, выбирая того, кому доверит она свое сердце. В какой-то момент показалось Килиану, что его сомнительная острота ей понравилась, отчего ученый ощутил воодушевление и уверенность в своих словах.

И он решил развить успех:

— Пойми, Йоргис. Все эти люди, солдаты, бароны и так далее, — это стадо. Слепое, глупое. Стадо, идущее за пастухом. Нет никакого смысла пытаться открыть им глаза: они все равно пойдут либо за Карстмеером, либо за тем, кто его заменит. Поэтому мне не кажется, что с ними следует воевать. Гораздо лучше будет ударить противника прямо в голову. Обезвредить пастуха…, а стадо направить по своему усмотрению. Как электроны, высвобождаемые при Повышении и Понижении.

Не сказать чтобы аналогия с древней магией была здесь так уж уместна, но ученому казалось, что этим он переводит разговор на то поле, на котором он сильнее оппонента. Политика таким не была, а вот физика — очень даже.

— Хочешь снова подчинить волю человека? — нейтральным голосом спросил Амброус.

Вообще-то, Килиан не был пока уверен, будет он действовать именно таким образом или же предпочтет сместить графа в пользу более лояльного правителя. У обоих вариантов были свои недостатки, и прежде чем выбирать один из них, необходимо было все взвесить, обдумать и проанализировать ситуацию. Однако оглядевшись по сторонам, Килиан понял, что братья ждут от него готового решения.

А также — что именно этого ждет от него Ильмадика.

— Да. Я рассматриваю такой вариант, — твердо ответил он, глядя в глаза Амброуса.

Тот в ответ покачал головой:

— Печально, что нам снова и снова приходится обращаться к таким методам. Но… ты прав, брат. Как ни тяжело мне это признавать, но ты прав, и мы должны позволить тебе делать то, что ты собрался. Мы действительно многое потеряем, если нам придется устраивать резню в собственном графстве.

Не ожидал Килиан поддержки с этой стороны, и на какие-то секунды задумался о том, какие подлинные цели преследовал старший брат.

На какие-то секунды.

— Слова, достойные истинного короля, — чуть улыбнулась Ильмадика, — Да, ты прав. Килиан… Я не уверена, что могу рассчитывать на тебя после того, как ты пошел против меня вчера, как готов был поставить ведьму-иллирийку выше нашего общего дела. Но все-таки я помню, как много ты для меня сделал, и я все еще в тебя верю; я все еще верю, что ты хочешь искупить свою вину. Ты должен будешь подчинить мне Карстмеера и его графство. Йоргис, на тебе Кравос. Постарайся действовать аккуратнее. Я рассчитываю на вас. На вас обоих. Не подведите меня. Пожалуйста.

Чуть склоненная голова и просящая интонация смягчили властную речь. И глядя на эту женщину, несшую на себе такое бремя, Килиан почувствовал жгучий стыд за свое поведение. Ведь Владычице самой так нелегко было со всем справляться. Только освободившись из страшного заточения, она тут же оказалась втянута в войны и интриги, вынуждена разбираться с управлением страной, где никогда раньше не была. А он, вместо того чтобы помочь, поддержать, отстаивает свои идеи перед братьями по Ордену.

Борется за власть вместо того, чтобы дарить ей безусловную поддержку.

— Прости, Ильмадика, — кивнул он, — Да. Я это сделаю.

И почему-то вспомнил он вдруг мать, Ванессу Реммен, что в одиночку боролась не только за себя, но и за будущее своего сына.

Боролась, когда отец бросил её.

— Если Ольстен и Делаун отправили свои войска на помощь Миссене, — сказал вдруг Амброус, — То полагаю, они обойдутся без нашей помощи. Побережем гвардейцев, — разумеется, кроме тех, кто уже отправился сопровождать Тэрла.

— Пожалуй… — произнесла Владычица, но почему-то показалось Килиану, что в её голосе послышалась тень неясного подозрения.

Почему? Неужели мог Тэрл Адильс предать их? Ученый не знал его настолько хорошо и близко, чтобы судить с уверенностью. Командующий гвардией всегда был верным слугой страны. Но вот того, что он пытался напасть на Владычицу, адепт забыть не мог.

Подобных поступков не забывают.

С другой стороны, тогда у него был приказ Великого Герцога Леандра. Исполнять приказ — для военного это высший приоритет. Сейчас Леандр мертв, и у Тэрла есть противоположный приказ от короля Амброуса: приказ во всем подчиняться Владычице Ильмадике.

Достаточно ли этого?..

Или же что-то они упускают?

— Когда мы выдвинемся им на помощь?

Граф Арно Делаун был… средним. Как ни старался Тэрл, он не мог подобрать для будущего Герцога иного определения. Потомок побочной ветви герцогского рода, Арно не был гением политики и экономики, как покойный Леандр, но и бездарностью, запустившей свои владения, не был также. Он неплохо справлялся с командованием малым отрядом, но на роль командующего объединенными силами благоразумно не претендовал. Он неплохо владел мечом, но Терл лично знал как минимум полдюжины бойцов, способных одолеть его в два удара.

Таким же «средним» он был и по внешности. Среднего роста, с умеренно-красивым лицом, в умеренно-богатом зелено-коричневом костюме и с волосами до середины шеи. Разве что цвет их — морковно-рыжий — слегка выбивался из общего впечатления, привлекая внимание своей яркостью.

Сейчас графы Арно Делаун и Дункан Ольстен, а также начальник разведки господин Фирс, сын Ольстена Элиас и сам Тэрл, сидели за столом в донжоне постепенно отстраивавшегося замка Миссена-Клив. Формально собрались они здесь, чтобы окончательно выбить Халифат из Миссены.

А на самом деле заговорщики готовили мятеж.

— Никогда, — твердо ответил Тэрл.

Фирс понимающе кивнул, а вот Делаун и Ольстен взглянули на него вопросительно.

Честь дворянина и расчет стратега зачастую входят в противоречие.

— Мы не выступим в помощь Карстмееру, — объяснил свое решение Тэрл, — Слишком рано. Мы пока что не собрали достаточно сил и не обезопасили тылы. Выдав себя преждевременно, мы лишь погибнем зазря.

— Но ведь он наш единомышленник! — возмутился Арно.

— Я знаю, — покачал головой командующий гвардией, — Но мы не можем позволить себе поставить под угрозу успех нашего общего дела. От нас зависит судьба всего мира.

— Сэр Адильс прав, — подтвердил Фирс, — Карстмеер пригодился бы нам… Но к сожалению, он уже начал действовать самостоятельно. Лучшее, что мы можем сделать в этой ситуации, это попробовать отбить его, если люди короля возьмут его живым.

— Вы полагаете, что они так поступят? — осведомился Тэрл.

— Слишком мало информации для анализа. Я вижу три возможных варианта развития событий. Вариант первый: они устроят карательную акцию. Все население Стерейи будет показательно уничтожено, а пепелище засеяно солью.

Элиас и Арно содрогнулись. Остальные остались бесстрастными.

— Вариант второй: графа захватят в плен. У меня есть сведения, что один из адептов владеет магией, позволяющей изменять сознание других людей. Если это так, то вскоре после этого Карстмеер признает королевскую власть и божественность Владычицы.

— Этим можно воспользоваться, — заметил граф Ольстен, степенно оглаживая бородку.

— Несомненно, — серьезно кивнул Фирс, — Но есть и третий вариант. У графа Карстмеера нет сына. Наследует ему дочь Селеста, которой семнадцать. Мне достоверно известно, что безземельный барон Маврон Карно не так давно сватался к ней, но был выставлен за порог её отцом. Мне известно также, что он очень активно выражал приверженность «новой знати» и намерен вскоре присоединиться к Ордену Ильмадики.

Тэрл задумчиво кивнул, обдумывая услышанное.

— Вы полагаете, что адепты организуют графу Карстмееру «несчастный случай». После чего устроят брак Маврона с Селестой. Тогда Маврон станет новым графом Стерейи.

Фирсу не требовалось ничего говорить. Очевидно было, что несмотря на отказ отправлять войска, заговорщикам все равно придется что-то делать. Иначе Орден Ильмадики завоюет решающее преимущество.

— Господин Фирс, у вас еще есть лояльные агенты в Стерейе? — уточнил старший Ольстен, — Мы не можем позволить варианту номер три исполниться. В идеале нам нужно предотвратить покушение на Карстмеера. Как запасной план… Нужно вывезти его дочь и спрятать её в безопасном месте.

— Будет сделано, — ответил Фирс, — Что по поводу второго варианта?

— Необходимо пустить слухи об использовании «новой знатью» ментальной магии. Это заставит её проявлять осторожность и ограничит в использовании подобных средств. Можно задействовать раскольников в Церкви: слишком подозрительно то, что случилось с Архиепископом и Великим Инквизитором. Слишком похоже на то, что их воля подчинена дьявольским колдовством.

— Хорошо, — склонил голову бывший глава разведки.

И никто не сказал и слова о том, как звучит подобный ответ на столь чудовищную версию.

— А первый вариант? — подал голос Арно.

Господин Фирс и старший Ольстен переглянулись и практически хором ответили:

— В этом случае нам не нужно делать ничего.

Жестокость — важный политический инструмент. Подчас необходимый. Но пользоваться им нужно с умом и осмотрительностью, сочетая жестокость и милосердие в тщательно выверенных объемах. Аристократы учились этому искусству десятилетиями. И оставался шанс, что Орден Ильмадики, где настоящим аристократом был лишь сам король, не понимал этого в должной мере.

Нанеся полномасштабной удар по Стерейе, он сам вырыл бы себе могилу.

— Есть еще кое-что, — добавил Тэрл, — Я получил письмо от графа Рогана Д’Висса, посла Иллирии.

— Мне стыдно за родное ведомство, — хмыкнул Фирс, — Стоило смениться руководству, как они распустились настолько, что старый лис с легкостью обвел их вокруг пальца.

— Так или иначе, сейчас нам это на руку, — не стал заострять внимание на скользком вопросе командующий гвардией, — Граф Роган не пишет о том, где скрывается и сколько у него людей. Но он призывает меня прислушаться к аргументам против «новой знати». Он пишет, что вся новая знать состоит из черных колдунов — таких же колдунов, как те, против кого они призывают бороться. Он пишет, что каждый из них обладает демонической ипостасью. Он пишет, что их божество — последняя из уцелевших Владык. Он пишет, что Амброус убил своего отца.

Тэрл развел руками:

— Не то чтобы в его письме было что-то, о чем мы не знали. Однако из него следует, что Роган может стать нашим союзником. И насколько я его знаю, он будет нам полезен.

— И даже более того, сэр Адильс, — подтвердил Фирс, — С ним наши шансы увеличатся в разы. Даже не говоря о том, что через него мы можем связаться с Иллирией и согласовать свои действия.

Этот фактор Тэрл тоже учитывал. Но думать о нем командующему идаволльской гвардией совсем не нравилось.

Не нравились мысли о том, что ему придется сотрудничать с чужой страной против своей.

— Ладно, — сменил тему он, — Давайте вернемся к более локальным вопросам. Что по поводу ситуации здесь?

— Мои корабли успешно сорвали доставку подкреплений Халифату, — сообщил Ольстен, — Морские пути между Халифатом и Миссеной полностью контролируются нами. Фактически, сейчас нам достаточно блокировать оставшиеся силы черных на руинах Миссена-Лиман и ждать, когда у них закончатся припасы.

— Хорошо, — кивнул Тэрл, — Потянем время. Чем дольше продолжается эта осада, тем больше у нас возможностей наращивать силы и укрепляться, не вызывая подозрений в подготовке мятежа. Идеально, если мы выступим, когда король стянет большую часть войск к границе с Иллирией. Если не случится ничего непредвиденного, то все решится одним быстрым ударом по столице.

— А как же сама Владычица? — подал вдруг голос молчавший до сей поры Элиас, — В хрониках говорится, что Владыки бессмертны.

После этих слов воцарилось гнетущее молчание. До тех пор, пока речь шла о войне и политике, заговорщики могли чувствовать себя более-менее уверенно. Но когда дошло до магии, вскрылась их уязвимость, слабость перед искусством, против которого когда-то оказались бессильны их предки.

Глубинный, первобытный страх, что испытывал каждый из жителей нового мира.

— Никто не бессмертен полностью, — твердо сказал Тэрл, — Любое чудовище можно убить — так или иначе. В конце концов, она сама убила остальных Владык.

— Да, но мы не знаем, как, — заметил Элиас, — К тому же, не все, что доступно Владыкам, доступно и нам. Наша наука — варварские пляски у костра в сравнении с их знаниями.

— Значит, ответ нам дадут не ученые, — ответил Ольстен, — Похоже, союз с Иллирией превращается в насущную необходимость. Если кто-то и знает, как справиться с колдовством… то только колдуны.

Проснувшись наутро, Лана прислушалась к ощущениям. Хотя она не выспалась, чувствовала себя разбитой, а ноги её до сих пор чесались после исцеления вчерашних ожогов, но…

Но в целом, сегодня мир не казался настолько дерьмовым местом, как вчера.

Пережив травмы и потрясения прошлого дня, чародейка нашла в себе силы переключиться на позитивный тон. Оптимизм, всегда выручавший её в тяжелых жизненных ситуациях, не подвел её и на этот раз.

Итак, она была все еще жива. Жива, не покалечена и не изнасилована. Она спала на мягкой кровати в теплом доме, могла есть нормальную пищу и, что особенно приятно, была до какой-то степени защищена от предстоящей войны.

Вот только мысли о том, какой ценой это все давалось, подвергали её оптимизм тяжелым испытаниям.

Несомненно, никто не посмеет причинить ей вред, никто не посмеет тронуть собственность одного из первых людей в Ордене Ильмадики. Несомненно, она может жить в его доме.

Вот только покинуть его не может.

— Мир, зачем ты так со мной? — спросила она вслух.

Мир, разумеется, не ответил. Но каким-то шестым, седьмым, десятым чувством Иоланта Д’Исса все же уловила правильный ответ.

Ответ, заставивший её расхохотаться.

— Ты шутишь.

Лана всегда без понимания относилась к наивным дурочкам, верившим в свое высшее предназначение: «исправить» какого-нибудь урода, да еще, вдобавок, «спасти» его. О, она не смеялась над ними, не осуждала и не презирала, но тем не менее, такая позиция казалась ей довольно глупой и наивной.

Вот только теперь в этой позиции оказалась она сама.

Килиан нуждался в её помощи. Именно за этим Мир подтолкнул её к этой ситуации. Лана чувствовала, что лишь она может протянуть ему руку, помочь ему выбраться из той ямы, в которую он зарывался все глубже, даже не замечая этого.

Но не исправлять и не спасать, о нет. Нельзя исправить другого человека. Исправить можно только самого себя. И главная работа все равно должна лечь на плечи бывшего друга.

Лана может подать ему руку, но принять ли её — лишь его выбор.

— Имей в виду, — предупредила чародейка, — Если он причинит мне боль, я тотчас же прекращаю всякие попытки.

На этом свою молитву она закончила. Как странно. Люди вечно думают, что молитва непременно должна быть чем-то серьезным и пафосным. Что молиться нужно на коленях у алтаря, а не развалившись на постели; с благочестивым лицом, а не улыбаясь.

Смешно. Люди думают, что с помощью какой-то маски смогут обмануть Бога, Мир, Абсолют или под каким там именем они его знают. Нечто по определению всевидящее и всеведущее.

Нечто прекрасно знающее, что у них на душе на самом деле.

Когда Лана молилась, она всегда была открыта своим чувствам, своим эмоциям, всегда показывала их Миру, не скрываясь и не притворяясь. Когда ей хотелось плакать, она плакала. Сейчас же ей хотелось улыбаться.

И она улыбалась.

Откинув одеяло, чародейка сладко потянулась. Вот чего ей не хотелось, так это вставать. И от абсурдности ситуации Лана снова засмеялась.

Да, жизнь рабыни она представляла себе несколько иначе… Впрочем, на этих мыслях девушка торопливо осеклась. Она вовсе не хочет, чтобы ее переселили в какой-нибудь подвал, посадили на цепь, будили плеткой или чем похуже, унижали и издевались. Не то чтобы легко ей было представить Кили делающим что-то подобное, но даже мысли о том не стоило допускать. У Мира своеобразное чувство юмора.

Отогнав неуместную мысль, Лана вдруг подумала, что в первый раз с самого Гмундна назвала она его мысленно сокращением имени, которое придумала сама. Как будто бы вернулись на мгновение те времена, когда они были друзьями.

Вот теперь настроение упало резко и безвозвратно. Эти времена не вернулись. И не вернутся. Никогда. Они с Кили больше не друзья. Он хозяин. Она его рабыня. И как бы они друг к другу ни относились, это останется неизменным. Кили предал её, — как знать, быть может, как раз ради этой власти? Быть может, именно затем, чтобы обладать женщиной, что отвергла его чувства?

И надо же было именно в этот момент щелкнуть дверному замку. Килиан вошел в её комнату без стука.

Вошел — и застыл, глядя на Лану. С большим запозданием девушка вспомнила, что до сих пор не успела одеться. Конечно, бывший друг уже видел ее голой, — и когда спасал из лап Халифата, и вчера во время казни, — но в тех ситуациях ему было явно не до того.

Сейчас же открывшиеся картины, казалось, поглотили все его внимание.

— Может, хватит пялиться?! — возмутилась Лана, торопливо хватая одеяло и прикрывая грудь.

— Конечно, — Килиан промедлил, но все-таки отвернулся к стене, — Сложно оторвать взгляд.

— Если ты думаешь, что я обрадуюсь такому комплименту, то ты все-таки дурак, — сообщила девушка, надевая платье.

Она испытывала одновременно смущение, гнев и страх.

— Это не комплимент, — возразил юноша, — Всего лишь констатация факта.

Чародейка возмущенно фыркнула и сочла за благо оставить этот комментарий без ответа. Ученый, однако, не унимался:

— Как ни крути, а ты действительно очень красива, Лана.

— Кили, тебе вообще знакомо понятие «уместности»? — задала она риторический вопрос, — Или правда не понимаешь, что сейчас, в моем положении, быть красивой — это уж точно не что-то, что может хоть немного успокоить?.. Можешь поворачиваться.

— Я не собираюсь причинять тебе вред, — ответил Килиан и посмотрел на неё. И Лана немедленно почувствовала, что даже в платье до пола не чувствует она себя достаточно одетой. Сюда бы одно из тех одеяний Халифата, не оставляющих открытым ни единого клочка кожи…

— Я сделал тебя рабыней только для того, чтобы защитить. Я не могу отпустить тебя, да, но и делать что-то, чего ты не хочешь, не заставлю.

Лана вздохнула.

— Ты так говоришь. И ты, я думаю, и вправду в это веришь. Но все-таки… Чувствуется от тебя что-то. Что-то мерзкое. Нечто такое, из-за чего мне совсем не хочется узнавать, как далеко ты способен зайти.

— Я могу держать себя в руках! — возмутился ученый.

— Поцелуй напомнить?..

Килиан хмыкнул:

— Ну, напомни.

Да еще и вперед подался, извращенец! Как будто ждал, что сейчас она его и вправду поцелует.

— Вот видишь! — всплеснула руками девушка, — Стоило дать тебе малейший намек, как твои мысли развернулись в эту сторону. А знаешь, почему?!

— Потому что ты мне нравишься? — предположил юноша.

Хотя наверняка прекрасно понял, что её ответ будет совершенно иным.

— Нет, — покачала головой чародейка, — Потому что ты пуст внутри. Ты пытаешься заполнить эту пустоту — тем, чем можешь. Ты помнишь наш разговор на корабле?

— Я помню, — кивнул Килиан, — Ты говорила о том, почему для меня так важна оценка моего интеллекта.

— Тогда я не все понимала. Сейчас знаю больше. Знаешь, перед смертью Герцог назвал твое имя. Он сказал, что узнал своего сына, как только увидел. Это ведь ты. Ты его сын. Его бастард.

Лану саму коробило от жестокости тех вещей, которые она говорила, от безжалостности, с которой обнажает она его незаживающую рану. Но это было необходимо. Ложь сладка, но это сладкий яд. А правда — она бывает очень горькой.

Жестоко, но необходимо. Не то же самое ли чувствовал Кили, объявляя её своей рабыней? В любой другой момент Лана оценила бы иронию. Сейчас же, не отвлекаясь, она следила за собеседником.

Ловя малейшие оттенки в его реакции.

— И к чему это? — осведомился Килиан скучающе-безразличным тоном.

Лживым насквозь.

— Скажи мне, Кили. До того, как началась вся эта история с возвращением Владык… Ты вообще видел его хоть раз? Ты видел хоть раз своего отца?

— Один раз, — пожал плечами ученый, — В далеком детстве.

Лана понимающе кивнула:

— То есть, фактически, ты рос без отца. Ты знал, что он жив, что он знает о твоем существовании, но даже не навещает тебя. И ты чувствовал себя брошенным. Оставленным. Ненужным. Неважным…

— Хватит.

Голос Килиана прозвучал резко, жестко и властно. Как удар меча.

И Лана сочла за благо повиноваться.

— Хорошо. Главное я все равно уже сказала. Именно этого тебе недостает. Нужности, принятия миром. Именно это ты пытаешься получить — то, чего ты когда-то не получил от отца. Поэтому чем больше ты мне помогаешь, — а ты не думай, я действительно ценю твою помощь, — тем больше тебя ко мне влечет. Поэтому для тебя так важно, чтобы другие ценили твой интеллект: тебе кажется, что только твой интеллект дает тебе право существовать в этом мире.

Она чуть помедлила. Сейчас наступал самый сложный момент.

— И именно на этом тебя поймала Ильмадика.

Как она и ожидала, Килиан не принял её слов. Его лицо исказилось гневом, кожа начала темнеть, а в глазах появились фиолетовые огоньки. Темный демон, гончий пес древней богини, готов был вырваться на свободу.

Однако уже через секунду ученый прикрыл глаза, а когда открыл, они снова были нормальными.

Темно-карими и ужасно грустными.

— Не надо так говорить о ней, пожалуйста, — попросил он.

— А, собственно, почему? — возразила девушка, — Почему нельзя говорить, если это правда?! Ты ведь сам видишь! Неужели ты не видишь, что она из себя представляет?!

Спокойствие, с которым Килиан принял этот выплеск эмоций, было даже каким-то пугающим; казался он уже похожим не на демона, а на машину.

— Она Владычица, — ответил юноша, — Единственная, кто понимает мои мечты. Под ее началом мы построим новый мир. Справедливый мир.

— Да посмотри же ты! — воскликнула Лана, — Посмотри, что именно вы строите! Твои мечты? Ты говоришь о своих мечтах?! Да разве этот мир — то, о чем ТЫ мечтал?

— В перспективе, — поморщился Килиан, — Конечно, возникают определенные… затруднения. Конечно, не все, кто служит Ильмадике, разделяют мои желания. Но мы справимся со всем этим. Я обещаю тебе, Лана: когда мы закончим, я покажу тебе новый мир, и он тебе понравится.

— Не обещай того, чего не сможешь выполнить, — мотнула головой чародейка, — Не разделяют твои желания, говоришь? А какая, собственно, разница? Разве твои желания… играют тут вообще хоть какую-то роль?

Она развела руками, как будто хотела объять весь мир. Весь мир, со всем прекрасным, что в нем есть, и что было без Владык.

— Оглянись вокруг, Кили! На Церковь, славящую твою Владычицу как Бога! На инквизицию, снова поднявшую голову — ты ведь сам пострадал от нее когда-то! На твою магию, превращенную в орудие для укрепления чужой власти! На «новую знать», отличающуюся от старой лишь именами! На рабство, которое вы возродили в Идаволле, в конце-то концов!

Глаза юноши снова стали светиться фиолетовым в безмолвной угрозе, но на этот раз Лана смотрела в них без страха.

Она желала задать ему главный вопрос, даже если это будет стоить ей жизни.

— Оглянись и скажи мне: где во всем этом ТЫ?

Казалось ей на секунду, что Килиан прислушался к ней… но затем лицо его стало спокойным, как будто все выплеснутые ею эмоции впитались, как вода в песок.

— Везде, — ответил адепт, — Ты думаешь, я не знал обо всем этом? Думаешь, я не понимаю? Думаешь, не знаю, что многие из моих поступков легко осудить? Но Лана, иногда необходимо принимать тяжелые решения. Убивать, обманывать, порабощать. Все великие дела начинались с крови.

— Ты не ответил на вопрос, — упрямо мотнула головой девушка, — Где тут ТЫ? Я вижу, что ты готов принимать тяжелые решения, чтобы исполнить желания своей богини. Но вот чего ты сам хочешь?!

Килиан колебался. Заметно колебался. У него был ответ. И не один. Но ученый прекрасно понимал, понимал своим научным умом, что это был не тот ответ. Неправильный, ненастоящий, не его.

Казалось, что он сам не помнил, чего когда-то хотел.

— Я мечтал создать мир, где положение человека определяется его реальными талантами и личными качествами. Не происхождением. Не богатством. Не умением дурить другим головы.

Он мог бы просто сказать «справедливый мир». И Лана бы поняла.

— Но что вы создаете на самом деле? — спросила девушка, — Справедливый мир, или нечто совершенно ему противоположное? Разве вы не планируете начать войну, где погибнет множество достойных и талантливых людей, — людей, что могли бы вместе с вами строить мир, о котором ты мечтал? Так зачем вы это делаете? Вам так важно расширить влияние своей Владычицы? А почему? Это необходимо для справедливого мира, или для её собственных амбиций? Вы подчинили Ильмадике христианскую Церковь — как? Обманом или колдовством? Не тем ли самым умением дурить другим головы? Ведь ты же знаешь, что она не Бог!

Ученый пытался было что-то ответить, но Лана уже разошлась. А когда это происходило, остановить её было не проще, чем колесницу с понесшими лошадьми. Все быстрее она говорила, все меньше оставляя пауз, в которые можно было хоть вставить слово.

— Посмотри на себя! Ты сам стал частью всего того, что так ненавидишь — ради чего?!

— Ради Ильмадики, — твердо и уверенно ответил адепт.

И голос этот вдруг охладил её пыл, как будто ушат холодной воды, вылитый на голову. Запнувшись на полуслове, Лана застыла, глядя на бывшего друга. И без того эмоционально сдержанный, сейчас он казался статуей, выточенной из темного льда.

— Я люблю её, Лана, — добавил Килиан, — Вот и все.

Вот и все. Хотя он вкладывал в эти слова лишь значение завершения фразы, почему-то для чародейки от них повеяло какой-то… обреченностью.

Приговором его душе.

— Нет, Кили, — покачала головой девушка, — Ты её не любишь.

— Почему? — удивленно спросил ученый.

Это всегда был его любимый вопрос. Но сейчас в нем не было никакого смысла.

— Пойдем есть, — сказала Лана, — Я сегодня еще не завтракала. Умираю с голоду.

Обогнув Килиана, она направилась к выходу из комнаты. Он, однако, не двинулся с места. Лишь негромко, но с нажимом повторил вопрос.

— Почему, Лана? Почему ты считаешь, что я не люблю её?

И уже занеся ногу над порогом, чародейка обернулась:

— Потому что любовь не приемлет рабства. Но слишком часто рабство принимают за любовь.

Килиан был зол, но эту злость старался держать при себе. Если же кто-то спросил бы его, на что конкретно он злится, то едва ли ученый смог бы дать однозначный ответ.

Пожалуй, здесь вообще не было чего-то конкретного: просто совокупность множества различных факторов. Для начала — тыкание носом в дерьмо на совете, за которым последовало неприятное задание. Действительно неприятное: в сущности, то, что озвучила Лана, лишь повторяло его собственные мысли.

Мысли о том, что с каждым разом, как Килиан использовал магию подчинения в качестве решения проблемы, все больше он превращался из ученого в палача.

Затем еще этот разговор… Килиан знал (или надеялся), что не будь он уже раздражен и раздосадован, смог бы отреагировать спокойнее, обосновать взвешенно свою позицию и убедить девушку в своей правоте. А так — совершенно недопустимым образом сорвался. И снова был ткнут носом в дерьмо: заслуженно, в общем-то.

Главным, однако, было четкое осознание того, что Лана просто… не понимает. Не видит она всей картины. У нее есть тот образ Владык, что тысячелетиями создавался после Заката, что вкладывался в голову каждого, кому рассказывали о гибели старого мира. У нее есть образ тех решений, которые принимали некоторые из адептов, такие, как Йоргис или Амброус.

Но ведь на самом-то деле Ильмадика не была ни всеми Владыками, ни всеми адептами. Если Лефевр готов был пожертвовать миром ради своей безопасности, это вовсе не значило, что она была такой же. Если Йоргис так хотел восстановить рабство, это не значило, что она разделяет его желание. Да, в конечном счете Ильмадика была вынуждена принять это, но лишь потому что сейчас, в новом, изменившемся мире, окруженная врагами, Владычица зависит от своих адептов. Порой ей приходится потакать им, как бы это ни было неприятно ей самой. Как бы ни противоречило это ее истинным устремлениям.

Килиан был уверен, что он единственный понимает и разделяет их в полной мере.

Конечно, рассуждая с позиций логики, он прекрасно видел, что объективность ученого требует рассмотреть и другой вариант. Что Владычица, со всем своим многовековым опытом, просто не может быть столь уязвимой и так отчаянно нуждаться в защите и поддержке. Что все, что она делает, она делает из собственных мотивов, а Йоргис, Амброус и остальные — лишь прикрытие.

Да только вот бессильны доводы холодной логики перед тем, что сердце влюбленного мужчины просто знает. Не понять ей, насколько пуст он был до того, как встретил её. Не представить, как он с каждой их встречей все сильнее ощущал, насколько бессмысленна и беспросветна жизнь без его богини.

И как осознавая это, Килиан решил, что сделает все от него зависящее, чтобы помочь Ильмадике. Что он исполнит её мечты.

Что её мечты станут его мечтами.

А ради этого все средства хороши. И хоть не нравился ученому ни один из способов решить вопрос с Карстмеером, не собирался он сваливать это решение на Владычицу. Килиан Реммен справится сам — так или иначе.

Докажет, что может она на него положиться.

— Я сегодня уеду, — первым нарушил он молчание во время завтрака, — Рассчитываю обернуться за неделю, а скорее даже раньше.

Лана подняла на него вопросительный взгляд.

— Куда уедешь?.. — в голосе прозвучала обеспокоенность, и Килиан решил, что может позволить себе не скрывать своей цели.

Тем более что ехать он собирался открыто.

— В Стерейю. Там возникли небольшие трудности.

— Понятно…

Не комментируя это далее, девушка продолжила уныло ковыряться в тарелке с рисом и томатом. Килиан же продолжил:

— Я проинструктировал прислугу. С тобой будут обращаться как с хозяйкой дома. Только в перемещениях по городу ты все еще ограничена. Если тебе что-то понадобится, не стесняйся просить служанку. И еще: я попросил Хади в мое отсутствие время от времени захаживать к тебе. Просто проверять, все ли в порядке. Он очень достойный человек, но плохо знает идаволльский. Он будет помогать, если тебе это потребуется.

— Помогать или сторожить? — хмыкнула чародейка.

Как будто желала подловить его на этом.

— И то, и другое, — серьезно ответил ученый, — И еще одно. Охранять территорию я поставил зомби. Приказов они не ослушаются, но интеллектом не блещут. Постарайся их не провоцировать.

Лана только вздохнула. Совершенно безрадостно.

— Когда я вернусь, — продолжил Килиан, — У нас, скорее всего, будет немного времени, пока Тэрл укрепляется в Миссене. Тогда мы сможем все спокойно обсудить. И как нам улучшить твое положение, и все то, что ты мне наговорила сегодня.

Чародейка хмыкнула, искоса глянув на него:

— Ты не веришь мне, — это был не вопрос, это было утверждение.

— Не верю, — подтвердил Килиан, — Только не тебе, а тем источникам, на которые ты опираешься.

— Софистика, — поморщилась девушка, — Игра словами.

— Пусть так.

Доев, чародей поднялся на ноги.

— Еще одно. В пределах особняка ты можешь ходить куда хочешь. Кроме моей лаборатории. Её я запру. Ради твоей безопасности и безопасности всего дома. Кое-что из моих материалов при неосторожном обращении может быть взрывоопасно. А кое-что… я сам не до конца уверен.

Больше всего не хотелось ему, чтобы она нашла телепортационные кристаллы Халифата, с которыми он до сих пор не разобрался. Лана вполне могла рискнуть использовать их для побега. Килиан не хотел, чтобы она сбежала: этим он подвел бы Владычицу и снова выпустил бы на волю врага Ордена.

Но еще больше он не хотел, чтобы незнание, как правильно пользоваться этим кристаллом, стоило ей жизни или здоровья.

После завтрака ученый стал собираться в дорогу. Помня о том, что Халифат до сих пор не был разгромлен до конца и мог снова попробовать нанести удар, поверх плотной рубашки он надел кольчугу. Снаружи прикрыл все это коротким плащом фехтовальщика и вдобавок прихватил с собой кавалерийский шлем-армет с откидным забралом, — тяжелый и в целом неудобный для не привыкшего к доспехам ученого, но по здравому размышлению Килиан пришел к выводу, что к его боевой трансформации лучше не привлекать внимания: и без того по городу ходили слухи о демонской природе адептов. Новой «сдвоенной» шпагой он так и не обзавелся, так что место на поясе заняли две обычные.

— Кили, — сказала вдруг Лана, наблюдавшая за его приготовлениями, — А скажи, какой твой любимый цвет?

Вопрос застал его врасплох. Килиан бросил взгляд на черные штаны, черную рубашку, черный плащ и черную сумку через плечо.

— Ну, полагаю, что черный, — заметил он, — А что?

— Просто интересно, — ответила девушка, — Мне не показалось, что ты любишь этот цвет. Скорее… Что ты просто не хочешь выбирать. Черный — такой цвет, который идет всем и ко всему. Он универсален.

— А еще он позволяет не чувствовать себя попугаем, — хмыкнул юноша.

— Ну, да, это тоже, — ехидно заметила девушка, — Любые другие цвета делают тебя попугаем, конечно. А уж я-то всю жизнь попугая изображаю.

Она демонстративно оглядела свое синее платье.

— Спасибо, кстати, что дал мне попугайский наряд. Специально подбирал? Хотел унизить рабыню?

— Перестань, — поморщился ученый, — Синий, белый, голубой — «женственные» цвета. Темные тона — наоборот, «мужественные».

— Кто тебе такую глупость сказал?..

Килиан пожал плечом. Он сам не помнил, когда и откуда он подхватил эту идею, но опирался он на нее с самого детства.

Разговор увял сам собой. Сложив все необходимое в наплечную сумку, ученый попрощался с Ланой и вышел за дверь.

Для путешествия в Стерейю ученый решил использовать все тот же экипаж. Путешествовать верхом ему было, конечно, привычнее, но так будет возможность в пути разобраться с картами и записями о Черном Континенте, позаимствованными из дворцовой библиотеки, и по возвращении отправить наконец Хади и его людей домой.

А кроме того, в дороге к нему должен был присоединиться еще один спутник.

Сэр Маврон Карно отличался необычно маленьким ростом для рыцаря: метр семьдесят максимум. Может, из-за этого он казался заметно моложе своих тридцати лет: худое, костлявое лицо, еще больше подчеркнутое короткой стрижкой, вызывало безотчетную ассоциацию с подростком. Довольно вредным подростком, стоило заметить.

Карно забрался в экипаж, пока десять человек его свиты обеспечивали придворному псионику почетный эскорт.

— Ваше Благородие, я счастлив наконец-то познакомиться со столь великим человеком, как вы. Я уверяю вас, что я самый верный и преданный сторонник госпожи Ильмадики среди всей старой знати…

Килиан бросил на него безразличный взгляд и ничего не сказал. Маврон слегка смешался, обескураженный такой реакцией, но все-таки продолжил:

— Я уверяю вас, что вы не пожалеете о нашем сотрудничестве. Я…

— Я пожалею, если буду дальше слушать вашу болтовню, — прервал его ученый, не отвлекаясь от книги, — Вы можете ехать молча… сэр?

По мнению адепта, этому рыцарю не следовало даже произносить слова «верность» и производных от него. Он на каждом углу трубил о своей поддержке Ильмадики, потому что почуял от этого выгоду. Но внутренне он не был верен даже себе, что уж говорить о ком-либо еще.

А главной причиной, по которой это вызывало такое раздражение, было то, что старый граф Карстмеер являл собой полную противоположность ему. Килиан не был знаком с ним лично, но знал, что у графа репутация человека чести. И сколь бы ни считал Килиан эту честь совершенной глупостью, но вызывала она куда больше уважения, чем абсолютная беспринципность того, кем предлагалось заменить графа во имя единства страны.

Того, кто не заслужил этого ничем, кроме умения сориентироваться в ситуации.

— Конечно, Ваше Благородие, — закивал рыцарь, — Не смею отвлекать вас.

Интересно, был бы он столь подобострастен, если бы встретился с Килианом, когда тот еще был простым студиозусом-бастардом? Разумеется, нет. Думалось скорее юноше, что этот Маврон занял бы одно из первых мест среди его обидчиков. Такие, как он, с охотой пресмыкались перед теми, кто выше, но с еще большей охотой топтали в грязь тех, кто ниже. Просто чтобы почувствовать свою значимость. Почувствовать, что их унижение было не напрасно.

С точки зрения феодальной лестницы, если его маленькая интрига увенчается успехом, то Маврон окажется выше Килиана. Но это в теории. Новая знать стояла выше старой из-за благосклонности Ильмадики, — в этом был один из главных факторов риска в отношении идаволльской знати.

Одна из главных причин, по которым их ненавидели.

Нет, этот спутник положительно раздражал и без того не отличавшегося милым характером адепта. Особенно когда он стал внимательно следить, как Килиан, закончив с картой, достал из сумки свинцовый шарик и Повысил его до золотой пыли, получая необходимую энергию на контроль вероятностей.

— Скажите, сэр Маврон, — спросил адепт, — Насколько надежны ваши люди?

— Вы обижаете меня, господин барон, — всплеснул руками рыцарь, — Вы можете доверять им, как мне самому!

— Я не назвал бы это комплиментом, — чуть усмехнулся Килиан, — Но я понял, что вы пытались сказать.

Ссыпав золотую пыль в мешочек, он сотворил характерный жест, напоминающий тасование карт. Он нашел до сложности простое решение головоломки, — хотя еще до сегодняшней беседы с Ланой ни за что не рискнул бы ему последовать.

— В таком случае, мы меняем план.

Глава 7. Правда стали

«Господи, как же я ненавижу такие задания…»

Больше всего на свете Далтон не любил спасать тех, кто этого не хочет. Когда спасение начинает сближаться с похищением, результат сочетает недостатки того и другого. Обычно идаволльская разведка предпочитала привлекать для такой работы наемников со стороны.

Но сейчас такой возможности не было. Лишь меньшая часть агентов сохранила верность прежнему руководству, и теперь им приходилось действовать в режиме повышенной секретности.

А значит, делать самим всю грязную работу.

«Карстмеер дурак, если думал, что при такой охране его дочь в безопасности»

Под покровом ночи Далтон и его люди проникли в замок. Без малейшего труда: по мнению Далтона, с этим справились бы и полные дилетанты. Пробрались они и в покои леди Селесты. Девчонка проснулась лишь тогда, когда Далтон закрыл ей рот ладонью.

«Все было бы проще, если бы его хотя бы предупредили»

Девчонка, кстати, симпатичная. Светловолосая, белокожая. Большие зеленые глаза и пышная фигура.

А еще она оказалась на удивление сообразительной. Не стала истерить или пытаться вырваться, не стала бороться с шестью мужчинами, каждый из которых гораздо сильнее её.

Покладисто пошла с ними, выжидая момент сбежать.

Вниз, вниз. Всю дорогу на первый этаж Далтон ожидал, когда же что-то пойдет не по плану. Сейчас они наткнутся на неучтенный пост охраны. Или на людей короля, пробравшихся в замок втайне от них. Или еще что-то.

Но этого не произошло. Выкрасть леди Селесту оказалось даже слишком легко.

Пройдя проулками между внутренними строениями, агенты Фирса провели девушку к реке, где их уже ждала лодка. Через Стерейю проходила главная судоходная артерия всего Идаволла, так что ничего удивительного, что именно её заговорщики выбрали, чтобы вывести наследницу в Патру.

Леди Селеста смирно сидела за тюками с товаром. На таможне дежурил старый знакомый Далтона, за небольшую мзду без проблем отказавшийся от тщательного досмотра.

Искренне веря, что пропускает обычную контрабанду.

И вот, через пять минут люди Фирса отплыли от замка графа Карстмеера. Никто так и не смог помешать их задаче. К утру они должны быть у схрона, где заблаговременно оставили сменную одежду для леди Селесты и крытую карету. Там можно будет объяснить наконец ситуацию и немного передохнуть. А затем — скорейшим маршем в Патру.

«Хорошо бы успеть убраться до того, как тут объявятся люди короля»

Отдалившись от замка, Далтон расслабился, — и как оказалось, зря. Минут десять спустя лодка вдруг натолкнулась… На железную цепь, протянутую между берегами менее чем в полуметре под водой.

Это была засада.

По обе стороны реки из укрытий высыпали люди, вооруженные мечами или шпагами. Сложно было в ночном мраке рассмотреть детали, но какое-то шестое чувство подсказывало опытному разведчику, что это не были люди графа.

Это были люди короля.

— Так, так, так, — насмешливо протянул один из них, худощавый мужчина с наброшенным на плечо коротким фехтовальным плащом, — И что у нас здесь?

— По какому праву вы нас задерживаете?!

Уверенный тон. Это самое главное в таких ситуациях. Когда нет козырей на руках, заставь противника считать, что они есть. Блефуй. Это азбука разведки.

Но к сожалению, понимал это и противник.

— По праву, данному мне королем и Ильмадикой. Как придворный псионик Идаволла, я требую, чтобы вы предоставили груз для досмотра.

Вот он, значит, какой. Килиан Реммен. У тайной стражи было на него весьма обширное досье, как для простолюдина. Еще до того, как Орден вскрыл свою деятельность, Герцог считал этого человека потенциальной угрозой. Потому что под затейливым словом «псионик» пряталось самое обыкновенное «колдун».

— Мы почитаем короля и Ильмадику, — Далтон счел за благо продемонстрировать лояльность, — Но разве придворный псионик занимается досмотром грузов? Не должен ли он заниматься… псионикой?

Невозможно было рассмотреть это в темноте, но казалось ему, что колдун улыбнулся.

— Именно так.

И тут лодка… сама собой рванула к берегу. Как будто что-то резко потянуло ее за невидимый трос.

— Вылезайте на свет, леди Селеста, — лезвия шпаг в руках псионика засветились синим, — И ничего не бойтесь.

Вот она, вечная проблема сокрытия планов. Совершенно неверно оценившая ситуацию аристократка несмело вылезла из-за тюков с товарами, во все глаза глядя на человека, которого считала своим спасителем.

На человека, который её погубит.

— И что у нас здесь?..

Казалось, что даже среди ночи, освещенный лишь светом собственных клинков, колдун выглядит ходячим сгустком клубящихся теней.

— Государственная измена, мятеж как против короны, так и против непосредственного сюзерена, да еще и похищение человека…

— Милорд, я могу все объяснить… — начал говорить Далтон, отвлекая внимание в то время, как сам подавал условный знак своим людям.

Агенты идаволльской разведки умели нападать согласованно, не давая противнику расправиться с собой поодиночке. В одно мгновение клинки покинули ножны. Во второе — устремились к цели; к колдуну, как самому опасному.

Чтобы закрутить шпаги вокруг себя, ему понадобилось еще меньше.

Сталь звенела о сталь, но нарушал эту музыку звук, которого здесь не должно было быть. Странное потрескивание, вместе с яркой серебристой вспышкой отмечавшее каждое столкновение клинков.

Каждое вмешательство силы магии в битву воинов.

Те, кто скрещивал оружие с колдуном, роняли мечи, вскрикивали от боли или и вовсе теряли сознание, оглушенные его заклятьем. Опасная колдовская сила проникала в их руки через полоску металла. Впрочем… Далтон все равно не рассчитывал, что они смогут победить.

Единственной задачей его людей было всего лишь выиграть время. Время, что было необходимо ему, чтобы достать из-за пазухи пистолет. Простой однозарядный пистолет с колесцовым замком. Одна пуля. Одна смерть.

Именно такова была инструкция на случай, если им не удастся вывезти Селесту до того, как до нее доберутся люди короля. Далтон мог бы забрать с собой колдуна, — возможно, его потеря стала бы ударом по позициям Ордена. Однако не таков был его приказ.

Он выстрелил в девушку.

Дистанция два шага. Не промахнуться. Не уклониться. Сердце разведчика даже тронула мимолетная жалость, когда он увидел, с каким ужасом юная наследница смотрит в черный зрачок смерти. Но выбора не было. Если она достанется им, графство окажется в руках «новой знати». Рано или поздно окажется.

Одна жизнь не стоит тысяч.

Пуля застыла в воздухе, зависнув перед перепуганным лицом леди Селесты. Всего на секунду замерла она на месте. А потом бессильным кусочком металла упала на дно лодки.

— Это было не по-джентльменски, — сообщил Реммен.

А затем голова Далтона раскололась от боли. Не успев заслониться, он рухнул на землю, чувствуя сыплющиеся на него со всех сторон удары. Били его, впрочем, лишь кулаками и ногами, а не мечами. Когда кто-то стянул его руки веревкой, понял он и причины такой аккуратности.

Его решили захватить живым.

Честно говоря, это было слабое утешение. Они провалились. Селеста оказалась в руках колдуна. И графство вместе с ней.

Разведчик мог лишь бессильно наблюдать, как люди короля хватают наследницу под руки. Как под ее испуганный крик один из не участвовавших в бою людей короля с счастливым смехом тянется обеими руками к ее груди, но резко останавливается под бесстрастным комментарием Реммена:

— Маврон, на сантиметр ближе, и наследников у тебя не будет.

Что ж, по крайней мере, «новая знать» сохраняет какую-то видимость того, что у них есть какие-то рамки. Возможно, с леди Селестой будут даже обращаться хорошо.

А вот он сам едва ли мог на такое рассчитывать.

Жизнь в плену оказалась непривычно спокойной для последних дней. Не требовалось Лане срываться куда-то в дорогу ни свет, ни заря, лечить раненых или участвовать в магических сражениях. Казалось, ограда особняка надежно отделяет её от внешнего мира.

От мира, где бушуют война и смута.

И хотя чародейка отнюдь не скучала по ним, чувство невидимой границы угнетало её. Говорят, что Рай, который нельзя покинуть, превращается в Ад. Впрочем, особняк Килиана она в любом случае Раем не назвала бы. Слишком скучно. Однотипные комнаты стали раздражать её на второй день. Общение ограничивалось слугами, — причем хоть от большинства и не чувствовалось магии, Лана никак не могла быть уверена, как много среди них было тех, кто лишь кажутся людьми, а на деле давно уж превращены в безвольные куклы, исполняющие волю мага. В конце концов, даже та горничная, Кэтрин, которую Лана опознала как жертву экспериментов Килиана, в общении казалась обычным человеком.

Пару раз приходил Хади. Не говоря ни слова, он изучал обстановку, иногда что-то делал. Поговорить с ним толком девушка так и не смогла: похоже, говоря, что ансарр плохо знает идаволльский язык, Килиан изрядно приукрашивал действительность.

Пару дней Лана просто бесцельно слонялась по особняку. Пробовала читать книги, которые оставил ей Килиан, но подбирал их ученый явно в соответствии с собственными предпочтениями: без университетского образования попытка вникнуть в них приводила лишь к новой порции головной боли. И вот, в один вечер Лана не выдержала, отловила Кэтрин в коридоре и затребовала у нее холст и краски.

Её просьба была выполнена в тот же день. И теперь на холсте медленно рождался прекрасный пейзаж. Гмундн. Но не такой, каким она его видела в реальной жизни. Лана хотела изобразить то, как провинциальный городок Восточной Империи мог выглядеть в Дозакатные времена. Цветущий. Живой. На что-то надеющийся, о чем-то мечтающий.

Настоящий.

Когда величественные каменные башни гордо тянулись к небесам. Когда странные железные повозки без лошадей разъезжали по улицам. Когда по улицам ходили люди, — суетливые, вечно куда-то спешащие, вечно чем-то недовольные. Но — живые. Жаждущие жить, стремящиеся жить. Настоящие.

Такие, какими были они до того, как Владыки все это у них забрали.

И вот, теперь, спустя тысячу лет, история повторялась. Владычицу Ильмадику славили как Бога. Да только не была она Богом. Глупо считать Бога каким-то конкретным существом. Сколь бы ни была она могущественна, она просто чародейка — такая же, как и сама Лана.

Ну, разве что могущественнее и опытнее на тысячу лет.

Многое отняла старшая чародейка у младшей. Свободу. Друга. Возлюбленного. Именно то, чем дорожила она в своей жизни. Именно то, за что была она готова в крайнем случае и убить.

Убить… вспомнила Лана единственный раз в своей жизни, когда она убивала собственной волей и своей магией. Тогда все вышло во многом спонтанно. Тогда она была в ярости и не контролировала себя.

Смогла бы она сделать то же самое хладнокровно и целенаправленно?

Нет. Ради себя — нет. Защищая свою жизнь, свою свободу, свою честь, никогда бы она не смогла убить кого бы то ни было. А ради других? Ради Амброуса, Килиана, Лейлы? Возможно…

Лейла… Лана вспомнила, что так и не узнала о судьбе подруги. Что стало с ней после коронации Амброуса? Может, она рабыня, как и сама Лана? Вряд ли… маркиза Иллирийская — все-таки птица иного полета. И даже если готов король к полномасштабной войне, обращение в рабство своей законной супруги может испортить его репутацию в глазах собственных подданных.

А, собственно, к чему гадать? Секретную информацию ей никто не расскажет, но вот обычные сплетни…

— Кэт!

— Да, госпожа.

Быстрая, пронырливая, горничная появилась словно из ниоткуда. На вид это была молоденькая, — почти подросток, — худощавая шатенка с хитрыми темными глазами.

— Я же просила не называть меня так, — вздохнула чародейка.

— Конечно, госпожа, — если бы Лана не чувствовала магию, никогда не догадалась бы, что перед ней человек с промытыми мозгами, настолько естественно смотрелась озорная улыбочка.

Еще в первый же день после отъезда Килиана поинтересовалась Лана, почему Кэт зовет ее госпожой. Ответ ничего не прояснил: служанка сказала лишь, что «слуги всегда должны быть проницательнее хозяев».

— Я хотела спросить тебя, — вернулась к теме чародейка, — Ты ведь не сидишь безвылазно в доме. Может быть, ты слышала что-нибудь о том, что происходит во дворце? И вообще в стране?

— Конечно, — охотно закивала собеседница.

— Тогда расскажи мне.

Холст с недописанным пейзажем был на время оставлен в покое. Иоланта приготовилась слушать.

— Люди очень беспокоятся о судьбе королевы, — поделилась Кэт, — Никто не видел её с тех пор, как не стало Его Светлости. Говорят, что она тяжело больна или слегла от горя. А некоторые рассказывают, что и вовсе ее уже нет в живых.

На секунду сердце Ланы тронул страх за подругу, но десятым чувством чародейка знала, что это неправда. Лейла жива.

Только рада ли этому она сама?

— Рано или поздно Амброусу придется показать ее людям, — заметила Лана.

Кэт кивнула:

— Многие уже ропщут по этому поводу. Официально было объявлено, что все слухи о ее смерти распускает бежавший шпион Роган Д’Висс, чтобы очернить короля. И что каждый, кто повторяет их, пособничает Иллирии.

Роган… Иллирийский посол обещал спасти её от казни. Но так и не спас. Даже не попытался. Лана думала, что он предал ее, разменял, как пешку. Но бежавший шпион?..

— А что там с Роганом?

— Йоргис Вальдемар, новый глава тайной стражи, пытался арестовать его за шпионаж, — охотно поделилась Кэт, — Он в ответ выбил его из седла и затерялся в толпе. Теперь Вальдемар рвет и мечет, и обещает лично четвертовать мерзавца.

Против своей воли Лана улыбнулась. Если Рогана не поймали сразу, — значит, не поймают. Конечно, она не знала этого Вальдемара, но… Тот, кто был способен справиться с этим, не обещал бы, а сделал.

Люди способные на поступки, никогда не разбрасываются обещаниями.

— А как в целом? — спросила чародейка, — Как изменилась жизнь с приходом «новой знати»? К лучшему или к худшему?

— В целом… — задумчиво протянула служанка, — Никак. Или почти никак. Изменилось имя на троне. Изменился Бог в Небесах. Но для простого человека то и другое равно далеко. Простых людей не волнует, кто там правит: важнее, чтобы репа уродилась и корова удой давала. Разве что…

Она замолчала.

— Разве что — что? — уточнила Лана, — Договаривай; я знаю, что мне это не понравится.

— Люди боятся, госпожа. Ходят слухи, что господин Килиан своим колдовством превращает людей в безвольных рабов.

Ну, еще бы они не боялись. Лана искренне недоумевала, как Кили, будучи отнюдь не глупым человеком, мог надеяться, что правда не выйдет наружу.

— Эти слухи правдивы, — сообщила она, — Ты сама…

— Я знаю, — быстро кивнула Кэт, — Он использовал это на мне. Я как раз не боюсь. Моя жизнь и так была жизнью слуги. Ничего не изменилось. Твоя жизнь — другая. И если тебе будет грозить та же участь, я буду защищать тебя.

— Спасибо… — несколько растерянно ответила чародейка, — И ты пойдешь ради этого против своего господина? Нарушишь его волю?

— Нет, — пожала плечами служанка, — Я не нарушу его волю. Я нарушу его приказ.

Лана поняла, что склонность Килиана говорить загадками поистине заразна.

Вид железных легионов, маршировавших в ногу, восхищал и опьянял. Опьянял силой, опьянял властью. Ощущением того, что отныне именно он, король Амброус, решал судьбу Идаволла, — а в перспективе и всего мира.

Вооруженные винтовками Дозакатных, закованные в доспехи из сплавов, созданных магией Ильмадики, легионеры были грозной силой на поле боя. Но гораздо важнее было не то, что снаружи, а то, что внутри.

Еще недавно Амброус не поверил бы в возможность сделать профессиональных солдат из случайных крестьян и горожан, пригнанных под ружье, как скот. Не верил он в это ровно до тех пор, пока брат не преподнес ему поистине королевский подарок, — подарок, подлинный потенциал которого для бедного глупого Килиана оставался загадкой.

Брат не использовал и малой толики той силы, которой обладало его изобретение. Но Амброус был умнее… Что, впрочем, было более чем закономерно. Учиться править можно только у правителей. Не дадут книги истинного государственного мышления.

Каждый из солдат новосформированного легиона был обработан магией, — настолько, насколько вообще мог выдержать его мозг, не перегорев. Каждый из них уже не мог даже помыслить о чем-либо, кроме служения королю и Богине. Каждый из них тренировался восемнадцать часов в день, доводя до совершенства свое тело, выходя за пределы, доступные обычным людям. Они готовы были действовать, как единый организм, — то, чего безуспешно пытались добиться командиры всех времен, Амброус получил силой древнего колдовства.

— Они прекрасны, — произнесла Ильмадика, стоявшая рядом с ним. В её голосе слышалось восхищение, — восхищение, ради шанса услышать которое любой из адептов пошел бы на край света и дальше. Восхищение, которого из всех людей заслуживал только он.

Король обернулся к богине и заглянул ей в глаза. Счастливо улыбнувшись, он обнял её за талию. Свою Владычицу. Свою возлюбленную. Свой Идеал.

— Да. А скоро нам подвезут людей из дальних графств, и численность легионов увеличится троекратно.

— С ними ты будешь непобедим…

Ильмадика придвинулась к своему Первому Адепту для поцелуя, но остановилась и отстранилась. Дразня. Распаляя.

— С ними… И с Тобой, — подтвердил мужчина.

Никакие титулы и регалии, никакое чувство власти над страной, никакое чувство власти над людьми не могло сравняться с чувством обладания этой женщиной. Да, Владычица делила с ним ложе, — пусть не каждую ночь, но это позволяло Амброусу чувствовать себя…

Особенным. Уникальным. Избранным.

Помазанником Божьим. Этот титул он произносил без малейшей иронии. Богиня отметила его и выделила из миллионов людей. Как единственного, достойного объединить человечество под своей властью.

— Ты лучший из моих адептов, Амброус, — сообщила Ильмадика, — Я рада, что ты со мной.

Она все-таки поцеловала его. И от этого поцелуя тело мужчины бросило в жар. Хотелось прямо здесь сбросить одежду и овладеть ею. А еще — хотелось бросить к её ногам Полуостров. Богиня однажды обмолвилась о том, чего она на самом деле хочет. Она рассказала, что чем дальше простирается вера в нее, чем больше людей становятся её адептами, тем сильнее увеличивается её могущество. Тем дольше она может жить, тем сложнее ее убить и тем более невероятные чудеса она может творить.

Так что Полуостров будет лучшим свадебным подарком ей. Да. Амброус преподнесет ей Полуостров, и она примет его предложение. Она будет с ним. Навсегда.

С ним, единственным из адептов, кого она выделила не только как верного слугу, но и как мужчину.

— Направь их на границу с Иллирией, — посоветовала Владычица, — Эжени еще могут быть для нас опасны.

— А как насчет мятежников? — осведомился Амброус.

Он был просто вне себя от ярости, когда Карстмеер и Кравос отказались признавать его власть… Еще сильнее стал его гнев, когда подавлять восстание Карстмеера направили человека, что отнял у него отца. Но Владычица успокоила его нрав. Под ее прикосновением молодой король смягчился, осознав, что чего ни достиг бы презренный бастард, он все равно остается Первым. А восстания… Кто-то же должен делать грязную работу.

— Не стоит бояться их, — ответила Ильмадика, — Даже один адепт способен подавить восстание. Йоргис уже сокрушил Кравоса, сделав из него пример для других. Думаю, справится и Килиан. Твой брат очень умен и искусен в волшебстве.

Амброус немедленно почувствовал укол ревности. Будь хоть сто раз эта похвала заслуженной, зачем… зачем было упоминать именно того человека, имя которого звучало столь болезненно для него? Разве недостаточно было Владычице его, Амброуса? Разве нуждалась она в ком-то еще?

Разве мог кто-то еще встать с ним вровень?

Нет. Никто и никогда. Это для отца он был всегда на втором месте. Вторым после страны. Вторым после бастарда, — после сына, зачатого по любви, а не по государственной необходимости. Но это в прошлом.

Отца больше нет. Амброус не будет вторым после страны: страна будет служить ему, а не наоборот. Не будет он и вторым среди адептов. Или Первым, или никаким.

Для отца он был на втором месте, но для Владычицы он был всем. Как и она для него.

Как и она для него. Потому что она была подлинным Богом. Может быть, не тем, что был В Начале. Но тем, что воплощал в себе весь мир.

По крайней мере, для него.

Накрапывал неприятный, моросящий дождь.

В блеклом свете пасмурного утра замок Ламия, служивший резиденцией правителя Стерейи, смотрелся сумрачно и безрадостно. Построен он был на руинах древнего города, когда-то венчавшего, как корона, отвесную скалу. После Заката ландшафт изменился; и хоть каменистая почва надежно предохраняла замок от подкопа, находился он ныне гораздо ближе к грешной земле.

Если бы Килиан собирался вести осаду этого замка, он бы поднялся вверх по течению реки и отравил главный источник воды. Теоретически этот жестокий план был единственно-верной ставкой. На практике, однако, ничего подобного делать ученый не собирался.

Во-первых, вести осаду с отрядом в десять человек — попросту самоубийство. Как бы ни велика была колдовская сила, дарованная ему Ильмадикой, даже ее могуществу есть предел. Победу над Халифатом они одержали частично за счет эффекта неожиданности, частично благодаря суеверному страху черных перед магией. Против Карстмеера ни тех, ни других преимуществ у Килиана не было.

Во-вторых, он вообще не хотел доводить ситуацию до точки невозврата. Междоусобная война еще никому ничего хорошего не приносила. Неважно, кто за что воюет, за свободу ли, за порядок, за истинную веру или общее благо: если ты воюешь сам с собой, то и ослабляешь ты в итоге лишь сам себя. Распавшееся королевство не выстоит против Иллирии и Халифата.

Наконец, в-третьих, у него уже был план. И план этот ему нравился, хоть и выглядел на первый взгляд излишне рискованным.

Десять лошадей и одиннадцать человек (леди Селеста, закутанная в черный плащ с капюшоном, восседала на лошади перед Килианом) остановились в трехстах метрах от замка. Адепт кивнул Маврону, и тот затрубил в рог. Сперва свой личный сигнал. За этим последовал сигнал герцогского, — в смысле, теперь королевского, — рода.

Выждав несколько секунд, чтобы на них обратили внимание, адепт сорвал капюшон с головы своей пленницы. Расстояние было точно рассчитано: достаточно близко, чтобы защитники замка могли опознать личность девушки, но достаточно далеко, чтобы они не могли быть уверенными, что открыв огонь по чужакам, не заденут её.

То, что «спасенная» фактически выступала живым щитом, Килиана совсем не трогало. Он был уверен, что стрелять они не станут.

План действий был обговорен заранее, и не требовалось ему отдавать команду специально. Дождавшись, пока на стене появится граф Карстмеер собственной персоной, герольд Маврона выехал вперед. Килиан понятия не имел, зачем отряду из десяти человек отдельный герольд, но сейчас он мог пригодиться, придав их появлению подобающую официальность.

Подъехал герольд почти к самой стене и, чувствуя себя явно неуютно под прицелом лучников и мушкетеров, начал излагать послание.

Должно было оно гласить, что барон Килиан Реммен, наделенный правом говорить от имени короля Идаволла Амброуса, готов обсудить условия передачи леди Селесты в руки ее отца. Но обсуждать это он будет только с графом лично, только за пределами территории замка, и только если того будет сопровождать не более двадцати человек свиты.

Герольд вернулся — живой. Это уже было хорошим знаком. Теперь оставалось отступить на всякий случай за пределы досягаемости стрелков и выжидать хода Карстмеера.

Тягостное это было ожидание. Хоть университетское образование Килиана и включало в себя основы психологии, не льстил он себе и не считал себя знатоком душ человеческих. А сейчас… Сейчас все зависело от того, верно ли просчитал он характер старого графа.

Была и еще одна причина, по которой он чувствовал напряжение. Сидевшая перед ним заложница… откровенно к нему прижималась. Хоть и уступала аристократка в привлекательности и Лане, и Ильмадике, это вовсе не значило, что ученый не испытывал вполне естественных мужских реакций. В общем-то, она до сих пор считала его своим спасителем, была ему искренне благодарна и к тому же держалась за него, как за главный залог собственной безопасности. Но…

Было очень весомое «но». Это все было ложью. Фальшивкой.

Килиан уже знал, что у всех адептов в демоническом обличье значительно усилена выработка тестостерона. Это влияло и на физические возможности, и на характер… и на то, как инстинктивно воспринимались адепты для всех, кто не знал об этой особенности. Для мужчин — как более авторитетные, «альфы». Для женщин — как более перспективные самцы. Как более привлекательные. Более сексуальные.

А это значило, что отныне любой интерес женщины к нему будет лишь плодом волшебного искусства Владычицы. Его колдовская сила даже без его желания влияла на то сильнее, чем даже деньги и титул, что Килиан получил от короля.

Ложь, ложь, сплошная ложь. Он мог бы воспользоваться этим свойством, чтобы иметь успех у женщин, но с тем же успехом можно было пользоваться для этого и подчинением воли.

Разница призрачна.

То и другое ложь.

Даже Лана — и та уже сталкивалась с его демонической формой, хоть, очевидно, статус врага в войне и гнев за её порабощение на данный момент перевешивали.

По крайней мере, пока.

А это означало забавный парадокс. Барона Реммена женщины любили куда больше, чем странствующего ученого Килиана. Но при этом странствующий ученый мог мечтать о настоящей любви, барон Реммен же четко знал, что его-настоящего… не любят. И не полюбят никогда. Это все обман. Шанс на настоящую любовь он утратил навсегда.

За одним-единственным исключением. Разумеется, Владычица была надежно защищена от собственных чар. Она — единственная — любила его по-настоящему. Он нуждался в этой любви, но с каждой своей ошибкой все больше лишался он права на нее.

Приближая момент, когда останется один в пустоте.

От этой мысли болезненно заломило все кости. Вскрик Селесты, плечо которой он сжал слишком сильно, вернул Килиана в реальность. Не время ныть. Нужно действовать по плану.

Не подвести её на этот раз.

Ворота замка отворились, и навстречу людям короля выехала кавалькада всадников. Действительно ли граф уложился в двадцать человек свиты, Килиан пересчитывать не стал. Не имеет значения. Если он ошибся в расчетах, то человеком больше, человеком меньше…

Оставив Маврона и его людей позади, ученый двинулся навстречу. Не доезжая нескольких метров, спешился и помог спешиться леди Селесте. После чего бросил взгляд из-под раскрытого забрала на своего противника.

Граф Карстмеер был ростом чуть ниже его. Аристократическое, волевое лицо, изборожденное множеством морщин. Бороду он брил, а длинные волосы носил собранными в хвост, как и сам Килиан. Волосы эти были совершенно седыми, но могучая фигура не выдавала и тени старческой дряхлости. По крайней мере, с такой легкостью и непринужденностью носить рыцарские латы не дано было и многим из молодых. Граф держался спокойно, но барабанившие по рукояти легкого старинного меча пальцы выдавали нервозность.

В принципе, вполне понятную, учитывая ситуацию.

— Мои приветствия, Ваше Сиятельство, — изящный поклон ученый репетировал по учебнику придворного этикета. Хоть и сознавал он, что это весьма распространенная ошибка тех дворян, кто получил свой титул за заслуги, а не по крови.

— Приветствую… барон Реммен, — легкая пауза четко выражала отношение графа, но до примитивного хамства он не опустился.

Или просто не желал рисковать жизнью дочери?

— Как должен был передать вам мой человек, я здесь, чтобы обсудить условия передачи вашей дочери. Итак…

Еле заметно коснувшись талии девушки, Килиан направил её навстречу отцу.

— …никаких условий.

Люди графа в замешательстве наблюдали, как адепт расстается с главным своим козырем. Наблюдал и граф, но он выдать своих эмоций себе не позволил.

— Признаюсь, вы удивили меня, барон, — заметил Карстмеер, — Вам известно, какие слухи ходят о вашей персоне?

— Слухи всегда ходят, — дернул плечом ученый, — Но лишь дела показывают, кто чего стоит на самом деле.

— Согласен, — кивнул граф, — И что же, по-вашему, показывают мои дела?

Это был очень хитрый, можно даже сказать каверзный вопрос. Стоило дать на него любой ответ, который можно интерпретировать как «вы мятежник», и переговоры можно было считать проваленными. Но и отрицать объективные факты — это тоже проигрышная стратегия.

— Что вы сомневаетесь, милорд.

— Сомневаюсь в чем?..

Да, это был верный ход. Разговор повернулся именно в то русло, на которое Килиан рассчитывал.

— В правильности своего выбора. Вы решили, что Герцог Амброус не имел права объявлять себя королем, а Ильмадика — не Бог.

— Потому что это правда, — подтвердил Карстмеер, — Бог не здесь, среди нас. Бог там, на Небе. Все остальное — ересь и святотатство.

Килиан поморщился:

— Милорд, я никогда не был большим специалистом в богословии, — заметил он, — Но даже я знаю, что Бог вездесущ, всемогущ и всеведущ. Он повсюду: и на Небе, и среди нас, и даже в нас самих.

— Вы играете словами, — ответил граф, — Да, Бог повсюду, но это не дает вам права объявлять им какую-то девку.

Ученый бросил на него гневный взгляд. Надеялся он, что этот взгляд выглядит хоть на десятую доль столь же угрожающе, как тот, с помощью которого отец мог без единого слова приструнить любого зарвавшегося дворянина.

— Я попрошу вас воздержаться от подобных оскорблений, милорд. Помимо того, что оскорблять женщину за глаза недостойно безотносительно ее божественности, как верный слуга Ильмадики, я обязан заступиться за ее честь, в том числе и с оружием в руках.

Карстмеер развел руками. Испуганным он не выглядел, но и ссоры не желал.

— Туше. Признаю определенную справедливость ваших слов. И тем не менее, вы не убедили меня.

Сейчас самое время было перейти на ключевую позицию. Килиан постарался сделать это максимально аккуратно, — хотя не сомневался, что опытный интриган с легкостью заметил бы «сварочный шов» в линии беседы.

— Вы знаете, граф, я никогда не был особенно верующим человеком.

Такое начало слегка сбило с толку аристократа, только что спорившего с ним о Боге. Адепт же тем временем продолжал:

— Несомненно, я признаю роль святой веры в нашей с вами жизни. Но простите, я ученый. Первична для меня не вера, а знание. И потому признаю я божественность Ильмадики, что ее можно доказать экспериментально, — тогда как обратного до сих пор никому не удалось.

Глаза графа опасно сузились.

— Вы смеетесь надо мной, барон? О каких экспериментах может идти речь, когда мы говорим о Боге?

— О самых простых и очевидных. Бог всемогущ, разве не так? И не даст он пропасть тем, кто несет Божию волю.

В руках солдат появилось оружие, стоило юноше сунуть руку в сумку. Да, кого попало граф в свою дружину не брал. Если бы пришлось сражаться, все они были бы опасными противниками, несмотря на всю его магию. Так что пистолет захваченного шпиона Килиан доставал предельно аккуратно, держа за ствол.

После чего протянул Карстмееру.

— Возьмите, граф. Возьмите этот пистолет. И выстрелите в меня из него.

Воцарилась тишина. Солдаты ошарашенно переваривали такое предложение. Леди Селеста прижала руки ко рту и смотрела круглыми от испуга глазами.

Отец же её явственно колебался.

— Если я после этого умру, — продолжал Килиан, — Значит, я ошибался, и ваше дело правое. Что до последствий моей смерти, не беспокойтесь: у вас достаточно свидетелей, что это было мое решение; никто не упрекнет вас в том, что вы предательски убили меня на переговорах… Вот только я знаю, что не умру. Я несу волю Божию, и воля Ильмадики защитит меня.

Приняв пистолет, граф внимательно осмотрел его. Кремень. Взводной механизм. Порох. Пулю. Сомнения читались на породистом лице невооруженным взглядом. Пистолет был абсолютно рабочий, но Карстмеер явно догадывался, что должен быть какой-то подвох.

Наконец, он отбросил оружие в сторону.

— А если я выстрелю не из этого пистолета, а из своего? — спросил он, — Вы будете столь же уверены?

И испытующе уставился на лицо ученого, ища признаки лжи или паники. Он полагал, что Килиан мог заранее испортить оружие.

Вот только на самом деле козырь его был совсем другим.

— Стреляйте, милорд, — улыбнулся ученый.

Несмотря на уверенность в собственной магии, ему пришлось призвать на помощь весь свой актерский талант, чтобы сохранить видимость невозмутимости, глядя в черный зрачок смерти. Управление квантовой неопределенностью, магия хаоса и случайности выручала его не раз и не два.

Выручила и на этот раз.

Вместо грохота пороха послышался глухой щелчок. Пистолет дал осечку. И снова. И снова.

Прекратив бесплодные попытки, Картсмеер вновь внимательно осмотрел свое оружие. Высыпав пулю и порох, он попробовал перезарядить его с нуля. Сменил кремень.

И все это время его люди, включая леди Селесту, пораженным взглядом смотрели на Килиана. Граф все еще сомневался, но другие поверили его игре. Да и люди на стене, ученый не сомневался, наблюдали и гадали, что происходит.

Пусть слухи множатся.

Новая попытка выстрела — и снова осечка. Одинаковых триггеров вероятности Килиан заранее заготовил десять штук, — что обошлось ему весьма недешево как в плане усилий, так и в плане золота.

Карстмеер сдался на седьмом.

— Выстрелите теперь в воздух, милорд, — посоветовал ученый, — Для полной ясности.

Условием срабатывания триггера был выстрел, нацеленный на него, поэтому на этот раз пистолет вполне успешно реабилитировался.

— Убедились?

— Это какое-то колдовство? — спросил граф.

В общем-то, он был абсолютно прав. Это было какое-то колдовство. Но в голосе его звучала тень неуверенности. Он сам сомневался в сказанном. А значит, этот ход был за Килианом.

Там, где в стальной броне убежденности есть хотя бы трещина, её можно разрушить.

— Нет, это не колдовство. Неужели вы до сих пор не верите, Ваше Сиятельство? Неужели так сложно принять факты? Что еще должен я сделать, чтобы вы окончательно убедились: я несу волю Божию? Я спас вашу дочь. Вы шесть раз выстрелили в меня в упор, но Провидение защитило меня. Этого мало? Так испытайте меня!

История знала великое множество ордалий, испытаний, долженствующих определить волю Божию, — что, фактически, и предлагал сейчас ученый. Это был самый рискованный момент: к примеру, испытание огнем он с большой долей вероятности не прошел бы, а испытание водой вовсе не предполагало возможности успешно его пройти. Однако, Килиан был почти уверен в том, что выберет Карстмеер.

Ведь граф был воином, а не палачом.

— За много лет я познал одну мудрость, — медленно заговорил старик, — Слова могут врать. Кровь может врать. Даже поступки могут врать. Но сталь… Сталь врать не может. Я не знаю, барон Реммен, действительно ли в вашей груди бьется сердце рыцаря, или же все ваши слова — лишь пустая игра лицедея. Выяснить это мы можем лишь одним способом.

Одним движением извлек он меч из ножен.

— Я вызываю вас на поединок. Здесь и сейчас. И пусть Бог рассудит, кто из нас прав.

Килиан улыбнулся и с негромким щелчком захлопнул забрало шлема.

— Как пожелаете, милорд, как пожелаете.

Он едва успел принять демоническое обличье, прежде чем граф бросился в атаку. Заструилась энергия Порчи по венам, но ученый понимал, что не может себе позволить открыто использовать магию: это разрушило бы миф о защитившем его божественном провидении. Никакой магии.

Чистая сталь.

Карстмеер определенно владел оружием гораздо лучше его. Только за счет сверхъестественной скорости демонского тела Килиан, постоянно отступая назад, успевал уклоняться от ударов или парировать их. В этот раз ученый сражался одним клинком: парные шпаги могли помочь запутать неопытного врага или направить электрический разряд, но против обученного фехтовальщика скорее мешали.

Раз-два-три, раз-два-три. Ритм ударов чем-то напоминал танец. И пока этот ритм поддерживался, на стороне графа сохранялось преимущество.

Поэтому, улучив момент между очередными «три» и «раз», Килиан попытался набросить на противника свой плащ. Разумеется, Карстмеер мгновенно подставил лезвие меча, но в его натиске образовалась микроскопическая пауза, — которой ученый воспользовался, чтобы самому контратаковать.

Подвело его то, что дуэльная техника фехтования, которой обучали в Университете, рассчитана была на бездоспешный бой. Острие шпаги скользнуло по наплечнику, не причинив никому вреда. Граф одним стремительным движением ушел в сторону, — за пределы сузившегося из-за шлема поля зрения.

Лишь в последний момент Килиан успел сместиться навстречу следующему удару, получив вместо разрубленной ключицы лишь звон в ушах.

Ученый махнул шпагой вслепую, пытаясь защититься от новых ударов, но его клинок лишь бесполезно рассек воздух. Меч графа обагрился кровью: прорубив куртку и кольчугу, он оставил болезненную рану на груди юноши.

Рухнув на землю, Килиан откатился в сторону, — как раз вовремя, чтобы избежать добивающего удара. А затем он сделал то, чего никогда не позволил бы себе в поединке урожденный аристократ.

Подставил противнику подножку.

К чести Карстмеера, он рухнул лишь на одно колено, — и то, скорее от неожиданности. Но вцепившись в меч, как в дополнительную опору, граф не смог вовремя выдернуть его из земли. У Килиана было секунды три, чтобы развить преимущество.

Целых три.

Со всей скоростью демонского тела адепт набросился на своего противника, врезаясь корпусом ему в грудь и сбивая с ног. Карстмеер пытался сопротивляться, но в борьбе он был не столь хорош, как в фехтовании. Прижав его к земле, Килиан приставил ему к горлу острие шпаги, заставив показаться капельку крови…

…и вдруг отпрыгнул назад, лишая себя преимущества сокращенной дистанции. Это было глупо, но только так можно было одержать полную победу.

— Поднимите оружие, граф, — сказал ученый, раскрыв забрало. Лицо его было уже человеческим.

Не было больше нужды в колдовской силе демона.

Вытерев кровь со своей шеи, Карстмеер бросил на него хмурый взгляд и медленно встал на ноги. Хороший это был воин. И латы хорошие. Боевые, а не турнирные; рассчитанные на то, что их владелец может остаться без помощи оруженосцев и не должен попасть при этом в положение перевернутой черепашки.

Кажется, граф опасался, что сейчас Килиан атакует, стоит ему отвлечься. Но ученый не атаковал. В понтийской дуэльной стойке, с выставленным вперед клинком и заведенной за спину левой рукой, он ждал, пока противник достанет воткнутый в землю меч.

Потому что знал, что ничего у того не выйдет.

Двумя руками Карстмеер пытался вытащить меч из земли, но Килиан, в левой руке прятавший крохотный шарик свинца, магнитокинезом удерживал лезвие. Выражение лица ученый старался сохранять одновременно выжидающее и расслабленное. Получалось ли, он не был уверен, учитывая, что после удара по шлему в голове звенело до сих пор.

Граф был упрям, и за рукоять меча дергал он минут пять. Все это время Килиан внимательно наблюдал за реакцией солдат. И когда их напряженное внимание начало сходить на нет, решил, что время для последнего аккорда:

— Ваша кровь на моем клинке.

Подняв на него глаза, Карстмеер вздохнул:

— Да. Моя кровь на вашем клинке. Я признаю свое поражение.

И в тот же самый момент Килиан прекратил подавать энергию в магнитное поле. Граф Карстмеер чуть не упал, когда меч неожиданно поддался.

— Полагаю, наш вопрос решен. Хоть мы и не обговаривали специальных условий поединка, вы могли наблюдать воочию божественное покровительство.

Старик поморщился, но спорить не стал.

— Вопрос решен.

Преклонив колено и протянув меч, Карстмеер произнес:

— Я, Ворден Карстмеер, граф Стерейи, приношу клятву верности Его Величеству королю Идаволла Амброусу. Я также клянусь в верности божественной Госпоже Ильмадике и приношу ей обет служения. Да будут присутствующие свидетелями.

— Я, барон Килиан Реммен, наделенный правом говорить от имени короля, свидетельствую вашу клятву. От имени короля я принимаю ее. Встаньте, граф Карстмеер.

Поднявшись на ноги, граф заметил:

— А теперь, барон Реммен, я настаиваю, чтобы вы и ваши люди были гостями в моем замке.

Вообще, Килиан предпочел бы поскорее вернуться в столицу. Но о том, чтобы обидеть с таким трудом завоеванного союзника отказом, не могло быть и речи. Да и рану на груди следовало хотя бы обработать.

После же того, как граф со свитой первыми направились к замку, к ученому подошел Маврон. Разозленный Маврон.

— У нас же был уговор! — возмутился он.

— Да, был, — небрежно бросил адепт, — Мы договорились, что я отдам вам дочь мятежника. Вы видите тут мятежника? Лично я нет.

От такого рассуждения рыцарь, кажется, на секунду утратил дар речи.

— Я… Я этого так не оставлю!

Килиан лишь бросил на него короткий взгляд и устало произнес:

— Знали бы вы, как часто я это слышу…

Глава 8. Я лишь хочу сказать...

Килиан вернулся рано утром.

Выйдя встречать… Хозяина? Друга? Врага? Сейчас Лана затруднялась с определением. Не получалось у нее считать ученого никем из перечисленных. Кили не был ее хозяином: что бы там ни твердили Ильмадика и остальные, она не признавала себя рабыней и не была ею в своем сердце. Кили не был ее другом — больше не был, с тех самых пор, как предал её в Гмундне. Но и врагом он ей тоже не стал: пусть сомнительным способом, но он спас ей жизнь. Дважды.

В общем, выйдя его встречать, девушка откровенно клевала носом. Строго говоря, никто не требовал от нее выходить навстречу, но она решила, что должна это сделать. Должна прежде всего перед самой собой.

Потому что очень важно ей было знать, чем закончился его поход.

— Привет, — улыбнулся ученый, глядя на взъерошенную спросонья пленницу, — И спасибо.

Это было весьма неожиданное приветствие.

— Спасибо? — не поняла девушка, — За что?

Решив, что её сонный разум чего-то явно не уловил.

— За то, что помогла мне с Карстмеером, — «пояснил» Килиан, — Если бы не ты, все не сложилось бы столь удачным образом.

— Но меня ведь там не было! — удивленно хлопнула глазами Лана, — Я ничем не помогла тебе.

Первая ее мысль была о том, что это какой-то издевательский сарказм. Но уж чего-чего, а сарказма она от Килиана слышала достаточно и знала, как он выглядит, звучит и ощущается в такие моменты.

— Это тебе так кажется, — загадочно ответил он.

Вместе они прошли в обеденный зал, где служанка уже накрывала на стол. За последние дни роскошный особняк стал больше походить на человеческое жилье и приобретать некую неуловимую атмосферу уюта, — не в последнюю очередь благодаря усилиям пленницы.

Не любила она дома, у которых нет сердца.

— Так что в итоге вышло? — полюбопытствовала Лана.

— Карстмеер согласился не доводить до войны, — ответил Килиан и, верно истолковав ее взгляд, добавил, — И подчинять его волю мне для этого не понадобилось. Я смог убедить его.

— Я рада, — искренне сказала девушка.

Это было правдой. Как это ни странно, хоть Лана и опасалась, что Кили могут убить на этом задании, но то, каким образом он его выполнит, волновало девушку гораздо больше. В его уме, изобретательности, боевых и магических навыках чародейка была уверена. А вот в том, что ученый сумеет сохранить моральный компас и удержаться от опасной грани…

Он мог защитить свою жизнь, но мог ли он защитить свою душу?

— Рад, что ты оценила. А здесь как было в мое отсутствие? Тебе никто не досаждал?

Чародейка покачала головой.

— Нет. Я вообще, кроме Кэт, практически ни с кем не общалась.

Что, пожалуй, было к счастью.

— А Хади? — чуть нахмурился ученый.

— Он заходил всего пару раз, — пояснила Лана, почему-то вдруг почувствовав какое-то неуловимое беспокойство.

— Вот как? Странно…

Килиан задумчиво хмыкнул, и от неё не укрылось, что он пытается не выдать собственных чувств.

— Я спрошу его, почему. Тем более что мне нужно передать ему наконец карту. В ближайшие дни Хади и его люди покинут столицу. И вскоре вернутся домой.

— Это хорошо…

Лана отвернулась. Почему-то от этих слов ей стало больно. Домой… Она так давно не была дома. С тех самых пор, как, кажется, целую вечность назад отправилась она сопровождать подругу на встречу с ее женихом.

И что теперь? Амброус оказался предателем и мерзавцем. Лейла у него в плену — и страшно представить, что с ней могут делать в этот самый момент. А в родную страну…

Если она и вернется туда теперь, то только как рабыня завоевателя. Иллирию ждет война. Война с Идаволлом. Война с Орденом Ильмадики. Война, в которой Килиан будет убивать ее соотечественников. В которой рано или поздно под его клинки и чары неизбежно попадет кто-то из ее родных и близких.

И она ничего, ничего не может с этим поделать!

Лана почувствовала, как на глаза её наворачиваются слезы. Горло сдавило спазмом, казалось, что еще немного, и подступающих рыданий будет не сдержать. А мгновением позже ощутила она прикосновение к своему плечу. Осторожное, мягкое, заботливое…

— Эй. Ну ты чего?.. — ласково произнес Килиан, слегка поглаживая её.

Лана, однако, лишь резко дернула плечом, сбрасывая его руку. От его нежности, от попыток проявить заботу сейчас становилось еще гаже.

— Не надо, Кили. Ты мне не поможешь. Только хуже сделаешь.

Килиан, однако, был упрям. Никогда не умел ученый смириться с тем, что ему что-то непонятно. Порой эта его черта вызывала у нее раздражение. Но в данный момент — скорее лишь легкую грусть.

— Так, — протянул он, — И что я на этот раз сделал не так?

Чародейка тяжело вздохнула:

— Да ничего ты не сделал. Думаешь, всегда все дело в тебе? Сама ситуация — дерьмо. Хоть делай с ней что-то, хоть не делай.

— Ланочка…

Килиан развернул ее к себе и попытался обнять.

— Это же не навсегда. Рано или поздно война закончится. Да и до этого я постараюсь сделать все возможное, чтобы облегчить твое положение.

Девушка, однако, оттолкнула его. От прозвучавших слов подступавшие слезы вдруг обратились яростным огнем.

— Например, «откроешь мне глаза на вашу истину»? Это ты имеешь в виду?! Как Кэт или Джавдету?! И тогда мне станет все равно, что происходит с моей страной?!

Килиан дернулся, как от удара. От мощного такого удара под дых, нанести который физически субтильной девушке никогда не хватило бы сил.

— Неужели ты до сих пор считаешь, что я поступлю так с тобой?.. — как-то отчаянно спросил он.

А Лана лишь дернула плечом:

— Если Она тебе прикажет — поступишь.

И, пожалуй, самым ужасным было то, что он не нашелся что возразить.

Из дома во дворец Килиан ехал в скверном настроении. Когда он возвращался, то так надеялся обрадовать Лану своими успехами… Увидеть её светлую улыбку, что почти пропала после Гмундна. Ведь действительно, если бы не все, чему научила она его, то он бы, скорее всего, поставил во главе Стерейи Маврона, как и планировал изначально. Лана, конечно, не знала, кто он такой, но сама идея того, чтобы убить достойного человека и насильно выдать его дочь замуж за нелюбимого, вряд ли встретила бы у нее понимание.

На деле, однако, вышло так, что о его успехах говорили они совсем недолго. Очень скоро разговор перешел на тонкости сложившейся ситуации. Да, Килиан понимал, что Лане многое в происходящем не нравится. Но что он мог сделать?

Что он мог сделать? О Ильмадика, как же он сам ненавидел тех, кто пользуется подобным выражением. Как же противно было оно самой его сути. Килиан был глубоко убежден, что хоть что-то сделать можно всегда. Вот только что?

Просто отпустить ее? Такая мысль приходила ему в голову. Но в конечном счете, она была неудачной со всех сторон. Во-первых, он подведет Владычицу. А во-вторых, тогда Лана снова станет его врагом, — и рано или поздно у него не останется выхода, кроме как убить ее. Нет. Эта идея — стратегический проигрыш.

Вообще, было у ученого идеальное решение. Жениться на ней. И через то — дать ей свободу. Да только никогда бы не согласилась гордая чародейка спасти свою жизнь подобным образом. Да и сам он… Не хотел, чтобы это случилось так. Не хотел, чтобы клялась она ему в любви и верности, в сердце чувствуя лишь отвращение.

Что оставалось? Только ждать и надеяться, что видя хорошее отношение к себе, Лана начнет понимать, что Владычица и ее адепты не так плохи, как ей и всем людям внушали с детства. Ведь Лана была отнюдь не глупа. Не зашорена. Рано или поздно должна была она увидеть все то хорошее, что они делали.

Должна была.

Пройдя во дворец, первым делом Килиан направился к гостевым помещениям. Именно там остановились Хади и его люди: ансарр пояснил, что искать им дом в городе нет никакого резона, поскольку останутся они там все равно ненадолго. И хоть из-за огромного количества срочных дел, связанных со сменой власти, задержаться им там пришлось дольше, чем планировалось, но сейчас самое время было исполнить обещание.

В гостевых покоях ансарров не обнаружилось. Подметавший коридор слуга пояснил, что искать их нужно почему-то не здесь, а в казармах.

И мучимый дурными предчувствиями, Килиан отправился туда.

— Асдик, — ансарр склонил голову в приветствии.

Хади обнаружился на плацу возле казарм. Одетый в белый (условно) мундир незнакомого полка и пехотные доспехи темно-золотого цвета, он тренировался вместе со своими людьми. Даже для разговора ансарр не стал прерывать тренировку, отвечая в перерывах между взмахами клинка.

— Привет, Хади, — поздоровался ученый, — Почему ты практически не навещал Лану? Я же просил.

— Не было времени, — лаконично ответил гигант.

— Вас все-таки втянули в дела новой знати?

Килиан усмехнулся, но в сердце его поселилась тревога. Что-то было не так. Что-то было неправильно.

В движениях. В голосе. Во взгляде.

В молчании.

— В любом случае, это уже неважно, — сказал Килиан, не дождавшись ответа, — Я нашел нужные сведения. Вы все можете вернуться домой.

Хади покачал головой, не прекращая размеренных взмахов клинка:

— Мы остаемся.

Наверное, ему стоило бы обрадоваться такому известию, но… слишком уж явственно веяло от него чем-то подозрительным. Не нравилось юноше, когда человек вдруг ни с того ни с сего менял мнение: поневоле начинаешь задумываться, почему он его изменил.

И приходить к малоприятным выводам.

— Я и мои асдика вступили в ряды Железного Легиона, — продолжил ансарр, — Во славу Его Величества Короля Амброуза и Божественной Госпожи Ильмадики.

С подозрением смотрел на Хади Килиан. Еще недавно он думал, что будет радоваться, если ансарр передумает. Согласится поддержать их дело. Да только вот не дураком был ученый. Он быстро догадался, почему тот передумал.

Ильмадику он нашел в ее покоях. Богиня расслабленно сидела в кресле в тончайшем пеньюаре алого шелка, попивала красное вино и рассеянно поглядывала в окно.

Килиан вломился к ней без стука.

— Рада видеть тебя, — сообщила женщина, оглянувшись на вошедшего, — Я не сомневалась, что ты справишься с заданием, что ты лучший из моих адептов. Твоего пленника уже передали Эрвину.

Однако сейчас похвала пропала втуне.

— Кто это сделал? — голос ученого звучал непростительно холодно. Нельзя было так обращаться к божеству. Непозволительно. Кощунственно. Преступно. Но как ни старался он держаться подобающе, ничего у него не получалось.

Дверь за собой Килиан все же закрыл. Это дело было между ним и Владычицей.

Никто не должен был слышать их.

— Сделал что? — подняла брови богиня.

Почему-то неожиданно подумалось, что уже знала она, что он хочет сказать. Владычица… Может быть, она и не была всеведуща, но она мудрее любого из ныне живущих.

И все же, сейчас ей важно было, чтобы адепт сказал это сам. Возможно, ей самой тяжело было говорить о том, что произошло?..

— Я только что общался с Хади. С человеком, который помог нам вернуться из Земель Порчи. Кто-то из твоих адептов выжег ему и его людям все мозги!

— Да, я знаю, — кивнула женщина, отворачиваясь.

Как будто этот разговор не стоил её внимания.

— Кто это был? — спросил ученый, — Это ты знаешь?

Ответ был лаконичен:

— Твой брат.

Кто же еще. Килиан подумал на него первым делом. Но допускал, что может ошибаться. Что он необъективен. Что ненависть и зависть к Амброусу заставляет видить ситуацию в искаженном свете. Но сейчас его подозрения подтвердились.

Ученый медленно выдохнул:

— Я убью его.

Ледяной тон Владычицы был для него мучительнее любой пытки:

— Нет, Килиан! Я не позволю. Амброус сделал это, потому что в отличие от тебя, понял, что это было необходимо. Эти люди нам не друзья. Они предали бы нас. Я понимаю. Тебе сложно иметь дело с этой стороной. Ты не политик, ты не очень хорошо разбираешься в людях. Это нормально, что они смогли обмануть тебя.

Килиан почувствовал жгучий стыд. Прекраснодушный идиот! Наивный придурок, верящий в лучшее в людях! Сколько он вырабатывал в себе цинизм, в надежде не позволить себе попасться на чей-то обман, — но кто-то все же смог найти брешь в его броне. Брешь, едва не ставшую роковой не только для него самого, но и для его Владычицы.

Это продолжалось несколько секунд, но потом в его душе вдруг зашевелился червячок сомнения. Мелкий, противный…, но ужасно раздражающий.

— На чем основывается это утверждение? — спросил все же ученый.

Богиня дернулась и уставилась на него, как будто он только что отвесил ей пощечину. Боль предательства отразилась в синих глазах.

— Ты не веришь мне, — каким-то упавшим, неверящим тоном сказала она.

И столько в нем было отчаяния, что Килиан почувствовал непреодолимое желание прямо сейчас умертвить с особой жестокостью того, кто заставил ее пройти через это.

В данном случае это значило… себя.

— Я верю тебе, — глухо сказал адепт, — Тебе одной в этом мире я верю. Я просто пытаюсь понять. Тебя не могли обмануть? Ввести в заблуждение?

Ильмадика покачала головой, и ее обвиняющий прозвучал, будто приговор:

— Ты не веришь мне, Килиан! Иначе ты не требовал бы доказательств! Мы вместе прошли через столь многое… И тем больнее мне от этого.

— Прости меня, — склонил голову адепт, чувствуя, как сердце заполняет холодная пустота. Он не хотел, чтобы Владычица видела это так.

Но какое значение имело, что он хотел? Она это так видела. И виноват в этом был только он.

Только он, осквернивший любовь сомнениями.

— Не надо, — снова покачала головой женщина, — Мне не впервой разочаровываться в людях.

Разочарование… Её разочарование причиняло ему физическую боль.

Буквально.

Кости и суставы ломило, как будто тело его растянули на дыбе. Килиан глухо застонал, чувствуя, что ноги не держат его. Словно выдернули что-то, что поддерживало стабильность структуры. Какую-то несущую опору.

Рухнув без сил и чувствуя, что с трудом может пошевелить даже пальцем, адепт сквозь сжатые судорогой челюсти выговорил:

— Что… происходит?

— Это всего лишь совесть, — ответила богиня, холодно глядя на него сверху вниз, — Боль от осознания, каким ты стал. Килиан, которого я знала, никогда не терпел предателей. И уж точно не мог помыслить о том, чтобы предать МЕНЯ.

— Я… не… предавал, — выговорил ученый.

От презрения во взгляде, которым окинула его Владычица, стало еще больнее.

— Хватит оправдываться. Не надо добивать то уважение к тебе, что у меня еще осталось. Просто признай свою оплошность.

Килиан молчал. Он по-прежнему не считал себя предателем. Но что… Что если он ошибался? Мог ведь он ошибаться?

Или же это Ильмадика могла ошибаться? Такое ведь тоже было возможно?..

Нет. Она богиня. Она богиня, а он святотатец. Она была единственной, кто принял его, кто показал ему, что такое настоящая любовь и уважение. И вот чем он ей отплатил? Предательством? Сомнением? Разочарованием? Стал требовать от нее доказательств, будто она обязана была что-то ему доказывать? Фактически, обвинять ее не пойми в чем?

Ученый вдруг понял, что если за его предательство она решит казнить его, он не будет возражать.

— Прости меня, Ильмадика, — несмотря на боль, на этот раз он говорил четко, — Я ошибался. Я глуп.

— Да, — подтвердила она, — Ты поступил как глупец. А я считала тебя умным.

— Прости меня, моя Владычица, — повторил юноша, — Я… я исправлю все, что натворил.

— Ты не сможешь исправить того, что сказал, — уже мягче ответила богиня, — Сказанное слово не загонишь обратно. Но ты можешь искупить свою вину. Когда-то ты был самым умным и верным из моих адептов. Может быть, что-то от того тебя еще осталось?.. Что-то от того тебя, что когда-то помогал Амброусу освободить меня? Но знай. Это последний раз, когда я прощаю тебе твою вину.

Боль постепенно утихала. Килиан почувствовал, что может двигаться. Вставать не хотелось. Хотелось лежать, пока боль в изломанных костях не пройдет.

Но он не мог себе этого позволить. Перед богиней нужно не просто стоять, а стоять на коленях. Благодаря ее за оказанное доверие. За то, что дала шанс недостойному слуге.

— Как я могу искупить свою вину?.. — спросил адепт, становясь на колени.

— Встань, — махнула рукой Ильмадика, — Я решила, что нам пора начинать боевые действия против Иллирии. Все их интриги, все то, что они сделали против нас, не должно быть прощено. Сегодня отдыхай. А завтра ты возьмешь два полка и отправишься на границу. Твоя задача — захватить крепость Неатир и удерживать ее так долго, как потребуется.

«Как потребуется» было на взгляд Килиана крайне неконкретной формулировкой, но сейчас его волновало иное.

— Мы уже начинаем войну? Но как же Фирс и его ставленники?..

— Предатели — теперь не твоя забота, — отрезала Владычица, — Ими займется Эрвин.

Подтекст этих слов болезненно ранил его гордость, но все же, ученый понимал, что это полностью заслужено. Он подвел ее доверие. Уже второй раз за последние дни; третий, если считать Гмундн. После подобного сложно ей было доверять ему вновь.

По крайней мере, пока он не искупит вину. Не искупит вину кровью. Своей и чужой.

— Если ты так решила, — поклонился юноша, стараясь сохранить хоть какие-то остатки достоинства.

— Да. Я так решила. А теперь отправляйся домой.

— До свидания, Владычица.

Килиан направился к выходу, но на пороге задержался. Он не был уверен, что имеет право говорить еще что-то.

Но промолчать не мог.

— Я лишь хочу сказать… Я готов на все ради тебя. Мои знания, мой ум, мое магическое мастерство — все это в твоем распоряжении. Я отдам за тебя жизнь, если потребуется. Но некоторые решения… Я не уверен, что правильно принимать их. Пойми, пожалуйста: я не подвергаю сомнения твою мудрость. Но то, что предлагают Амброус, Йоргис и остальные, далеко не всегда так уж разумно. Восстанавливать рабство было ошибкой. Убивать Кравоса — тоже. И наконец, война с Иллирией…

— Килиан, — прервала его Ильмадика, — Я не желаю слушать то, что говорит твоими устами твоя рабыня. Ты должен был подчинить ее мне, но пока что все, что я вижу, это как она подчиняет тебя себе. Вот где была моя единственная ошибка. Я доверила тебе задание, которое тебе не по силам. Возможно, стоило поручить её Йоргису или Амброусу.

— Не надо, — хрипло ответил Килиан.

В тот момент он даже не задумался, что ранит его больнее — мысль, что Владычица считает его недостойным, не оправдывающим доверия, — или же образ того, что сделал бы Йоргис с Ланой, попади она в его лапы.

— Не надо. Я справлюсь. Рано или поздно ей откроется истина.

— В таком случае в ваших общих интересах, чтобы это случилось скорее рано, чем поздно.

— Я постараюсь, — кивнул ученый.

— Надеюсь на это.

Лана сразу поняла, что Килиан зол. О, нет, он не рычал, не кричал, не громил мебель и не срывался на слуг. Но все же, девушка почти физически ощущала окружавшую его ауру обиды и сдерживаемой ярости. Казалось, это было своеобразное эмпатическое предупреждение всем вокруг: «Не подходи, а то пожалеешь».

Лана подошла.

— Кили, — сказала она, — Что-то случилось?

— Ничего особенного. Так, небольшие неприятности.

Что ж, Килиан умел поддерживать невозмутимый вид. Только сам он по своей природе никогда не был невозмутимым, — и потому смотрелась эта маска так фальшиво. Возможно, он считал себя хладнокровным, лишенным эмоций, или стремился к этому. Но Лана знала его достаточно, чтобы понимать обуревавшие его чувства.

И сейчас он очень старался не показать своей боли. Та самая черта, которая всегда так раздражала ее в нем. Как символ страха и недоверия, которые ученый испытывал, казалось, перед всем миром.

Символ веры, что мир не простит ему слабости.

— Я же чувствую, что ты врешь, — сказала девушка.

— А… — поморщился ученый, — Снова то заклинание…

И Лана не сдержалась:

— Да при чем тут заклинание! Ты себя в зеркало видел?! Ты выглядишь так, будто тебя час избивали в мясо, затем по-быстрому исцелили, и теперь ты пытаешься сделать вид, будто ничего не случилось! Ты меня совсем за дуру держишь?!

Ученый тяжело вздохнул:

— Я не держу тебя за дуру. Да, у меня был неприятный разговор, но я сам во всем виноват и не желаю об этом говорить.

— А что ты сделал? — спросила девушка, намеренно проигнорировав последнюю часть.

Килиан закатил глаза:

— Какое из слов в слове «не желаю» вызывает у тебя затруднения в понимании?

Девушка даже не стала задумываться над тем, стоит ли считать частицу за отдельное слово. Забавно, но из них двоих педантично цепляться к словам куда больше любил сам Килиан.

Но сейчас даже на это его не хватало.

— Ты снова врешь, — убежденно сказала Лана, — И то, что ты сейчас злишься, доказывает это. Тебе ведь больно внутри. Так выплесни эту боль. Дай ей волю. Не загоняй внутрь, прошу тебя.

Ученый прикрыл глаза и шепотом сосчитал до десяти.

— Нет. Слушай, того, что случилось, мне на сегодня более чем достаточно. Не хватало, чтобы я стал унижаться еще и перед тобой. Этого не будет. Я сказал.

Лицо девушки болезненно содрогнулось. Ну вот. Теперь он увидел в ней врага. Того, от кого нужно защищаться. Меньше всего хотела она чего-то подобного.

Даже после всего, что случилось, хотела она быть ему другом.

— Кили, я вовсе не собиралась тебя унижать. Я просто хотела помочь тебе.

— Лучший способ, каким ты можешь мне помочь, — это НЕ ЛЕЗТЬ!

Последние слова Килиан почти выкрикнул. Его глаза сверкнули фиолетовым, зловещие тени, казалось, заструились по его венам. Но уже через секунды, увидев, как отшатнулась от него напуганная чародейка, ученый устыдился и опустил взгляд.

Вновь становясь человеком.

— Прости, Лана. Я не хотел тебя обижать. Просто я действительно очень устал и очень зол. Не надо сейчас лезть ко мне в душу. Пожалуйста.

— Кили…

Девушка старалась говорить успокаивающе и ласково, но голос ее дрожал. Слишком свежо было воспоминание о жутком, демоническом взгляде и голосе друга. Казалось, еще немного, и бросится он на нее, как дикий зверь.

Но все же, она продолжала говорить.

— Ты помнишь, что ты сказал мне, когда я переживала из-за тех разбойников? Ты сказал мне не сдерживать слезы. Сказал, что пусть выходит то, что накопилось.

Как наяву перед ее внутренним взором стояли картины того времени. Это было самое начало их знакомства. И сейчас, в первый раз с тех пор, когда раскрылась его связь с Орденом, Лана ни на йоту не сомневалась, что в тот момент Килиан не врал. Тогда он был искренен. Он заботился о ней. По-настоящему заботился. Как, пожалуй, никто до него.

Так почему же теперь не мог он позволить ей ответить тем же? Не мог принять заботу от неё? Столь же искреннюю. Столь же светлую. Но почему-то не достигающую цели.

Как будто его сердце спрятали в стальной сундук.

— Или тогда, когда я страдала от пренебрежения Амброуса. Ты помнишь, как я плакала у тебя на плече? Разве в тот день ты унижал меня? Разве унижала я этим сама себя?

— Это другое, — не глядя на нее, возразил юноша.

— Почему?

Лана почувствовала, что это прозвучало с чрезмерным нажимом, и следующую фразу постаралась сказать помягче:

— В чем разница? Почему для меня плакать нормально, а для тебя это унижение?

— Я должен быть сильным, — как нечто само собой разумеющееся сказал он, — Всегда.

Девушка мотнула головой, настолько нелепо это звучало.

— Никто не может быть сильным всегда, — указала она.

— Может быть, и так, — пожал плечами Килиан, — А еще никто не может, не принадлежа к числу эжени, творить колдовские чары. Не может простой смертный отыскать темницу богов и освободить Владычицу. Не могут двадцать человек обратить в бегство огромную армию. Не может бастард встать вровень со знатью.

Ученый снова пожал плечами:

— Понимаешь, Лана? Невозможное — это и есть то, что я делаю. Для чего я существую. В этом и состоит мой долг.

— Долг — перед кем? — осведомилась девушка, уже понимая, что не хочет услышать ответ.

— Перед Владычицей Ильмадикой, разумеется.

Ну, все. Как только прозвучало это имя, весь конструктив из разговора улетучился мгновенно.

Кажется, впервые в жизни Лана почувствовала, что по-настоящему, искренне, самозабвенно ненавидит кого-то. Ни Мустафа, пытавшийся изнасиловать её, ни даже Амброус, игравший её сердцем, такой ненависти от доброй девушки не удостоились. Гнев на них был ярок, но преходящ. А вот Ильмадика… Она ведь не просто играла сердцами. Она извращала их, втаптывала их в пыль, давила их каблуком своего тщеславия.

Обращая людей в искаженные подобия самих себя.

А самое страшное, что Килиан никогда не увидит этого и не поверит в это. Он будет до последнего считать, что его любят. Что им дорожат. Что в нем хотя бы видят человека, а не животное на цепи.

— Тогда исполняй свой долг перед ней… Хозяин.

Определенно, Кили почувствовал ее боль. Но что сказать или сделать, он не знал. Да и можно ли было сказать или сделать хоть что-то?.. Что может сделать покойник, чтобы утешить близких на собственных похоронах?

Чародейка отошла, оставив друга наедине с его болью. Несколько секунд спустя, однако, Килиан сообщил:

— Я завтра снова уезжаю.

И что-то было в этих словах, подобное сгущающимся теням.

— Вот как? Куда?

Килиан вздохнул и признался:

— В Иллирию.

И от этого признания внутри у Ланы что-то оборвалось.

— Значит, война все-таки началась, — как могла спокойно, сказала она.

— Выходит, что так.

И снова он знал, что ее гложет, но не знал, что сказать в утешение. Её лучший друг будет убивать ее соотечественников. Возможно, в какой-то момент под его меч попадут ее родные и друзья. А она будет сидеть тут, в безопасности. Сидеть и не знать, за кого молиться Миру. За своих. Или за него?

Потому что в войне всегда есть те, кто побеждает, и те, кто погибает. Любая победа дается ценой боли и смерти побежденных. Лана не желала ее никому. Тем более — никому из тех, кто сойдется в сражениях, когда Орден вторгнется в Иллирию.

Она не желала, чтобы ее родные и друзья убивали друг друга.

— Я не знаю точно, как скоро я вернусь, — продолжил Килиан, — Мое задание… не очень четко очерчено по времени. Но я хотел, чтобы ты знала… Пока я буду там, я буду по тебе скучать. Поэтому я хотел бы, чтобы ты провела этот вечер со мной. Поужинаем вместе?..

— Да мы и так ужинаем вместе, — недоуменно указала на это девушка, — Я заперта в твоем доме, забыл?..

— Я понимаю, — поморщился юноша недовольно, — Но я немного не о том. Я хочу… Чтобы наш вечер был чем-то чуть большим, чем просто прием пищи. Нет-нет, ничего такого. Я не флиртую с тобой. Я просто… Проклятье, не могу объяснить!

Лана чуть улыбнулась:

— Я поняла. Хорошо. Я поужинаю с тобой.

И все-таки, хоть на сердце у нее и слегка потеплело, ужин прошел в напряжении. Слишком многое стояло сейчас между ними. Рабство. Ильмадика. Амброус. Война. Все это были темы, которые они Очень Старательно Не Обсуждали. Они обходили их стороной, но это не помогало. Казалось, что все это нависло над ними, как тысяча Дамокловых Мечей.

И к моменту, когда настало время отходить ко сну, Лана чувствовала себя совершенно вымотанной и будто высушенной изнутри.

Едва коснувшись головой подушки, она заснула беспокойным сном.

Верховный судья Тэрлу не понравился.

Иррациональную неприязнь вызывали у военного подобные хилые, изнеженные, женоподобные юноши. Таких хватало среди придворных бездельников, ученых и бюрократов, но этот человек выделялся даже из их числа.

Эрвин Арас вполне мог бы сойти за женщину. Утонченное, красивое лицо, до сих пор не знавшее бритвы. Маленький рост и худощавое телосложение человека, в жизни не державшего в руках оружия и не занимавшегося физическим трудом. Кудрявые темные волосы были коротко, по-каторжному острижены, но даже так их мягкость слишком уж бросалась в глаза. Дополнял картину взгляд. Неприятный взгляд, какой Тэрл часто встречал у людей, пытавшихся всеми правдами и неправдами урвать свой кусок при изменившейся власти.

Проще всего его было выразить так: «При Леандре я был обижен, и теперь вы все мне должны».

Была, впрочем, и еще одна, более практичная причина для его неприязни. Хотя номинально целью визита Верховного судьи была всего лишь «проверка безопасности», среди его свиты обнаружился никто иной как Далтон Линдси — агент Фирса, которому был отдан приказ захватить леди Селесту. Задачу свою он, как Тэрл уже знал, провалил с треском и попал в плен к Килиану. Судя по тому, что он сейчас здесь, и к тому же не как пленник, а как слуга, Килиан промыл ему мозги своим колдовством.

А это значило, что Далтон рассказал все, что знал.

О, нет, состава заговорщиков он выдать не мог. Никто в здравом уме не доверил бы человеку, обладающему столь секретной информацией, исполнительскую часть в столь рискованной миссии. Но вот Фирсу предстояло ныне уйти в подполье. Именно его авторитет определял верность его людей, и определить по инструкциям его местонахождение было слишком легко. Для того и прислали сюда адепта. Вместе с несколькими десятками егерей, которые будут разыскивать бывшего начальника разведки по улицам и лесам.

Что ж, в том, что Фирс сможет найти надежное укрытие, Тэрл не сомневался. Самому же ему предстояло самое сложное.

Общаться с Верховным Судьей и всячески выражать лояльность Владычице Ильмадике.

— Не могу не заметить, что рассмотрение тяжб в ваших владениях занимает у вас неоправданно много времени, — заметил Арас на третий день своего пребывания в Миссене, — Впору поставить вопрос о вашей способности справиться с управлением этой землей.

Он действительно рассматривал дела и выносил вердикты гораздо быстрее. По мнению Тэрла, неоправданно быстро. Иногда по несколько десятков в день. Вот только цена этой скорости была высока.

— Каждое дело нужно рассмотреть со всех сторон, — пожал плечами командующий гвардией, — Чтобы быть уверенным, что решение, которое мы выносим, справедливо.

— Вы слишком все усложняете, сэр Адильс, — поморщился адепт, — В большинстве случаев справедливое решение более чем очевидно.

— Или решение, которое кажется таким, — указал Тэрл.

Арас рассмеялся:

— Вы так погрязли в своем лицемерии, что в попытках оправдать себе подобных усложняете жизнь сами себе.

— Себе подобных?..

— Доминирующих, — пояснил Эрвин, — Доминирующий пол, доминирующую нацию, доминирующую ориентацию, доминирующую религию. Вы тратите слишком времени на попытки оправдать угнетателей.

Тэрл молча покачал головой, мысленно порадовавшись, что адепты, не принадлежавшие к старой знати, в большинстве своем пока не получили земельных наделов. Причем, похоже, не столько потому что Ильмадика не желала дать им их, сколько потому что ей просто-напросто неинтересно было заниматься их распределением.

Но даже на чужой земле Арас уже приговорил к казни дюжину человек и в два раза больше — к кастрации. Особенно доставалось от него мужчинам. Причем почему-то в первую очередь крепким и бородатым.

Какое отношение борода имеет к справедливости, Тэрл предпочитал не думать. Но впервые за долгое время задумался, не слишком ли редко он бреется.

— Хочу напомнить вам, — холодно заметил Тэрл, — Что по старому закону я имею право сам определять, как вершить суд на моей земле.

— По старому закону, — согласился Арас, — Да. Но ваша правда: у нас сейчас есть более важные дела. Вы наконец добыли то, о чем я просил?

Тэрл не знал, зачем ему это. Разумеется, он догадывался, что если оно зачем-то нужно адептам, то поиски следует многократно затянуть.

Однако рано или поздно наступает момент, когда излишнее затягивание простого дела становится подозрительным. Оставалось лишь надеяться, что форы в три дня Фирсу хватило, чтобы как следует спрятаться.

— Добыл, — подтвердил воин, протягивание несколько черных с проседью волосков.

Волос Фирса.

— Отлично, — расплылся в улыбке Арас, — В таком случае, седлайте лошадей. Нам предстоит охота.

То, как он организовал поимку государственного преступника, действительно куда больше напоминало охоту. С лаем собак и песней рогов. Только что флажков, отсекающих зверю дорогу к спасению, недоставало.

— Вы знали, сэр Адильс, что мы никогда по-настоящему не прикасаемся друг к другу? — рассуждал Арас, помещая волосы в округлую шкатулку с прозрачной крышкой, — На фундаментальном уровне то, что мы ощущаем как прикосновение, это всего лишь момент, когда частицы, из которых мы состоим, отталкивают друг друга за счет одинаково заряженных магнитных полей… Ну, или что-то в этом роде, в этом я не очень силен. Важно другое: то, что воздействие этих полей оставляет след. Ильмадика научила меня, как этот след найти…

Он прошептал заклинание.

— …и инвертировать.

Волоски сами собой двинулись к одному из краев шкатулки, и Арас направил свою процессию следом за ним.

Вот оно как, значит… Тэрл знал, что за счет чего-то подобного эжени некогда искали кристалл, использованный адептами Лефевра при нападении на маркизу. Но он не знал, что адепты тоже такое умели. Килиан никогда подобного не демонстрировал.

Впрочем, мало ли козырей мог предатель держать в рукаве?..

— Передай остальным, — шепнул Тэрл одному из своих порученцев, прежде чем покинуть крепость, — Времени почти не осталось. Пусть ждут сигнала.

Больше он ничего не сказал. Они и так поймут.

Они поймут, что война начнется со дня на день.

Глава 9. Молчание законов

Грохот грома почти оглушил Килиана, но приходить в себя было некогда. Со всей скоростью своего демонского тела он взмахнул обеими шпагами, вслепую посылая во все стороны тонкие разряды колдовских молний.

Всего два полка выделили в помощь адепту, не считая подчиненных магией зомби и черных рабов. Один из них составляла пехота, другой конница; артиллерии же не было вовсе, что заставляло подозревать злой умысел со стороны того, кто занимался организацией этого похода. Но Килиан не привык жаловаться: ему был дан шанс показать Владычице, что он все еще достоин её доверия, и ученый был полон решимости добиться этого, даже если для этого придется сражаться вовсе в одиночку.

Еще с утра официально потребовав сдачи крепости, он, не теряя времени понапрасну, направил бесполезных в штурме кавалеристов на заготовку осадных лестниц и строительство башен. Несомненно, защитники знали о его подготовке и не слишком беспокоились: чтобы взять крепость приступом, потребовалось бы куда более серьезное превосходство в живой силе. При соотношении сил два к одному крепости вообще не штурмуют: их осаждают, долго и нудно. Достаточно долго, чтобы Иллирия подтянула к границе основные силы и попросту разорвала идиота, пришедшего с двумя полками, на куски.

Чего же недостовало в этом расчете? Главной силы в армии адепта.

Самого адепта.

Хотя в отличие от Ланы, многие из иллирийских эжени владели и чисто боевой магией, но все они принадлежали к высокой знати. Их место было в столице или в собственных владениях, — но не в Неатире. Страшно представить, что должен был совершить иллирийский чародей, чтобы оказаться сосланным в заштатный гарнизон.

Так и выходило, что нечего было гарнизону противопоставить колдовской силе адепта. Когда три группы по три сотни солдат с лестницами уже подступали к крепостной стене, Килиан магнитокинезом подхватил себя за кольчугу и швырнул в гущу врагов. Сдвоенные молнии расчистили ему место приземления. Скорость демонического обличья и окутавшие клинки боевые заклятья обеспечили ему решающее преимущество, позволив завоевать плацдарм на крепостной стене, — пусть на считанные минуты, но этого хватило, чтобы подоспевшие солдаты смогли там укрепиться.

Загрохотали винтовки, — Килиан, оглушенный громом собственных заклятий, не слышал этого, но чувствовал, как от этого звука мелко подрагивает камень под ногами. Медленно, но верно один из отрядов поднимался стену, в обороне которой образовалась уязвимость. Два других даже не приставили к стенам лестницы: они служили только для отвлечения внимания, лишь затем, чтобы заставить противника разделить силы.

Триста человек с винтовками Дозакатных могли удерживать участок стены очень долго. Хватило бы патронов. Естественной эффективной контрмерой были площадные атаки, использовавшие их плотный строй против них самих. А это значило, что времени было — ровно до тех пор, пока иллирийские канониры не зарядят пушки картечью.

Постепенно Килиан начинал привыкать к полету с использованием кольчуги: по крайней мере, это точно удобнее, чем использовать для этой цели саблю, как он это сделал, когда впервые использовал магнитокинез подобным образом.

Приземлившись на одну из трех орудийных башен, ученый тут же вынужден был уйти в глухую оборону, парируя сыплющийся на него со всех сторон град ударов и посылая электрические разряды через сталкивавшиеся клинки. Он не ставил себе целью перебить всех врагов на этой башне: все, что нужно ему было, это поймать момент между перезарядкой и прицеливанием.

А затем — коротким заклинанием развернуть пушку в сторону другой башни и подпалить фитиль.

Разумеется, не будучи специалистом в баллистике, Килиан не имел никаких шансов попасть точно в цель. Сам по себе выстрелил не причинил защитникам крепости никакого вреда. Но главной цели он добился: вызвал панику. Решение, принимаемое в панике, — оно редко когда бывает осмысленным.

Канониры на других башнях не видели толком, что здесь происходило. Все, что они видели, это то, что вражеский маг прилетел на башню, и пушки стали стрелять по своим. Учитывая, что по Иллирии давно уж ходили слухи о странном идаволльском колдовстве, подчиняющем разум, первая мысль, что пришла им в головы, была предельно очевидна.

Впрочем, оценивать последствия было некогда. Килиан взмыл в небеса, оставляя растерянных противников наедине с их судьбой. С двумя картечными залпами со стороны их же собственных товарищей. Что ж. Одной башней меньше. Парой минут на перезарядку — больше.

Бедро ученого пронзила боль: в пылу боя он не заметил, как чары контроля вероятностей, оберегавшие его от шальной пули, выработали свой ресурс. К его счастью, иллирийские мушкеты даже без магии не отличались меткостью и уступали оружию Дозакатных. Иначе тут бы ему и конец пришел.

И все-таки он предпочел подняться повыше. На самом пределе досягаемости мушкетов парил Килиан в вышине, естественным образом отвлекая внимание. Каждый иллирийский мушкетер стремился достать опасного мага, — и потому упускал то, что действительно важно.

Когда иллирийцы спохватились, было уже поздно. Стрелки продвинулись по стене, распределяясь редкой цепью, — и небольшая группа смогла добраться до механизма управления воротами. Защитники совершили отчаянную попытку выбить их оттуда, — но очереди пуль и молнии Килиана оборвали ее на полуслове.

Идаволльская конница ворвалась сквозь открывающиеся ворота, сея смерть и разрушение во внутреннем дворе. Вот теперь могли присоединиться и оставшиеся два отряда: фактически, крепость была уже захвачена. Все, что оставалось, это выкурить защитников из нескольких оставшихся укрытий.

Сражение плавно перетекало в грабеж. На мгновение Килиан порадовался, что Неатир был военной крепостью, и количество мирного населения здесь было сведено к минимуму. Ведь он совсем не был уверен, что смог бы удержать солдат от бесчинств. В конце концом, недаром многие считали это их священным правом. Сейчас, побывав во главе армии, взявшей крепость штурмом, Килиан как никогда понимал, почему. Ярость битвы, которой больше не находилось достойной цели. Адреналин, требовавший выхода. Кровь, почти кипящая в жилах.

Хотелось продолжать битву. Хотелось заставить ИХ заплатить за его раненную ногу. Кого ИХ? Неважно. Неважно, кто подстрелил его; пусть все население крепости делит одну вину.

Вон тот солдат, бросивший мушкет, — он думает, безоружность спасет его? Думает, те, кто только что рисковал жизнью, остановятся перед убийством труса? Когда кровавый туман застилает глаза, не до чести. Тому, кто жаждет крови, нужна лишь кровь.

Или вот та миленькая девчушка лет шестнадцати — что она забыла у линии фронта? Думала, война никогда не наступит? Или считала, что камень и сталь защитят ее дом, ее семью и ее честь? Как много мужчин побывают в ней, прежде чем у нее закончатся силы проклинать тот день, когда она решила остаться в крепости, ставшей первой жертвой войны?

Пожалуй, Килиан может стать у нее первым. Имеет полное право: и как командир, и как высоко проявивший себя в битве воин, и как один из тех, кто нашел ее. Ученый окинул трофей похотливым, раздевающим взглядом. Опрокинуть ее на землю. Разорвать простое бежевое платье, открывая взглядам и прикосновениям юные груди. Задрать ей подол и жестко, грубо лишить ее девственности. Пусть расплачивается за всех. Пусть расплачивается за его раненную ногу. За Ильмадику, отвернувшуюся от него. За Лану, дразнившую и искушавшую его своей красотой и подчиненностью его власти…

— Обрабатывать раны умеешь? — спросил Килиан вместо этого.

Одуревшим от крови воинам не до морали, но та, кто помогает раненым, всегда на особом положении.

— Я занималась этим в крепости… господин, — тоненьким, напуганным голоском пролепетала девушка.

— Тогда вербую тебя в медкорпус, — ответил ученый, — Пока работаешь на совесть, тебя никто не тронет. Но учти, попробуешь саботировать, и я позволю ВСЕМ своим солдатам сделать с тобой все, что они захотят. Поняла?

— Да, господин, — закивала девушка.

— Тогда работай.

Солдаты роптали, но вполголоса: адепта все-таки слишком боялись, чтобы возражать ему напрямую.

Слишком боялись его колдовства.

Пленница же начала с того, с чего и должна была: с раненной ноги своего пленителя. И несомненно, вид того, что под бриджами он находился в полной боевой готовности, наглядно свидетельствовал о реальности его угроз. Так что работать спустя рукава девчушке и в голову не пришло.

Если честно, для качественной медицинской помощи у нее слишком тряслись руки. Пулю она с грехом пополам извлекла, но зашивание раны превратилось в сущую пытку. Тем не менее, Килиан терпел, сжимая зубы. Он дал ей шанс спастись, воспользуется ли она им — к ней вопрос. Он уже решил, что если она упустит свой шанс, дальше спасителя девиц из себя он корчить не будет. Тем не менее, в конечном счете, добавив к ее усилиям заговор на кровь и обеззараживающий бальзам, он счел результат… приемлемым.

— Молодец, — сдержанно похвалил адепт, — Следуй пока за мной.

К тому моменту боевые действия затухли окончательно. Защитники крепости частично погибли, частично сдались в плен. Оставались еще комендант и его семья, укрывшиеся в донжоне; но очевидно было, что их сдача — всего лишь вопрос времени.

Самое время было подумать о следующем этапе. Ясное дело, как только вести о нападении на Неатир достигнут иллирийского Герцога, тот придет в ярость. Очень скоро здесь будут тысячи воинов. И со своими двумя полками Килиану предстоит обороняться «столько, сколько понадобится». Следовало подготовиться.

Первым делом он завербовал всех пленных солдат в свои ряды. Одни согласились служить завоевателям ради спасения себя или своей семьи, других пришлось подтолкнуть к этому с помощью магии. Таким образом, на оборону у него было почти на две сотни солдат больше, чем на штурм, — впрочем, ни вооружением, ни боевым духом это подкрепление не отличалось.

Кроме того, необходимо было в кратчайшие сроки восстановить поврежденные орудия. Наивно было считать, что без толковых артиллеристов они будут по-настоящему эффективны, но иначе против пушек иллирийской армии крепость не выстоит и дня.

А еще нужно было позаботиться о том, чтобы семью коменданта захватили живыми и здоровыми, а также обращались с ней более-менее достойно. Все-таки это хоть мелкие, но дворяне. А значит, их можно было использовать для ведения переговоров.

Сам комендант был к диалогу не расположен. Иллириец был отважным воином, и упрямо не сдавался, пока еще мог держать меч. К счастью, его дети, — мальчик десяти лет и девочка девяти, — в бой не рвались. Жена, статная светловолосая женщина лет тридцати, тоже не была воительницей, хотя ледяной взгляд серых глаз вполне сошел бы за клинок, что готова она воткнуть в первого, кто пересечет порог донжона.

— Барон Реммен.

Килиан никогда бы не подумал, что слово «барон» можно произнести так, чтобы оно прозвучало как оскорбление.

— …я догадывалась, что за этой резней стоите вы.

Ученый, уже вернувшийся в человеческое обличье, приподнял бровь.

— Леди Д’Тир. Не припомню, чтобы мы с вами были знакомы.

Женщина презрительно скривилась:

— Не думайте, что до нас не доходит вестей о том, что вы творите на своей территории. Черный демон, использующий колдовство Владык, чтобы подчинять людей своей воле. Скажете, что это не так?

Это было так, хотя, мягко говоря, отличалось от официальной версии. Орден Ильмадики приложил немало усилий, чтобы силы его адептов не ассоциировались с черной магией.

Но глупо было рассчитывать, что пропаганда, рассчитанная на невежественную толпу, подействует и на знать страны чародеев.

— Как видите, я не черный, — заметил ученый, — Я иллириец, как и вы. И не демон, технически говоря.

Она в ответ закатила глаза:

— Избавьте меня от этого. У разбойника нет национальности. Знайте, что Иллирия никогда не признает за вами власти, дарованной вам Владыками, и никогда не примет вас обратно после всего, что вы сделали.

Килиан медленно кивнул:

— Хорошо, что я ни на что из этого не претендую.

Женщина красноречиво промолчала, и почему-то ученый почувствовал, что в этом разговоре именно он — проигравший.

— Следуйте за мной, — сказал он, — Я отведу вас в ваши покои.

— Вы хотели сказать — в нашу темницу? — уточнила она.

Впрочем, дворянка сочла ниже своего достоинства сопротивляться, протестовать и вынуждать тащить её силой. Зная, что это бесполезно, она предпочла идти самой.

— В вашу башню, если желаете придираться к словам, — поправил Килиан, — Я блюду законы войны. Вашему мужу будет оказана вся необходимая медицинская помощь. С вами и вашими детьми будут обращаться, как с почетными пленниками; я лично позабочусь об этом. После же того, как Иллирия выплатит требуемый выкуп, вы будете отпущены на свободу и сможете забыть меня как страшный сон.

Он подумал, что последняя формулировка вышла не особенно удачной. К тому же для предубежденного человека она слишком походила на дешевую угрозу в духе «я твой самый страшный кошмар».

И не диво, что леди Д’Тир отнюдь не выглядела успокоенной.

— А если Иллирия предпочтет отбить нас силой? — спросила она.

Килиан пожал плечами со всем демонстративным безразличием, на какое был способен:

— Тогда вы умрете.

— Госпожа…

Открывшая дверь Кэтрин торопливо опустилась на оба колена; Лана же, увидев, кто появился на пороге, подавила в себе малодушное желание сбежать.

Прекрасная, величественная, одетая в роскошное шитое золотом платье, Ильмадика наверняка вызывала у всех вокруг лишь безмолвное восхищение. Хоть она пришла одна, но и мысли не могло возникнуть, что у кого-то поднимется рука причинить ей вред.

Лана же, знавшая чуть больше о том, что на самом деле творит Владычица, чувствовала совсем иное. Буквально все, что должно было восхищать, вместо этого отвращало. Казалось ей, в ее дом вошло чудовище в человеческом обличье.

И уже на этом моменте девушке пришлось напомнить себе, что это не ее дом, а дом Килиана. Она же, как считали все вокруг, кроме проницательной Кэт, всего лишь рабыня. Оставалось надеяться, что на рабыню и внимания особого не обратят.

Надежда не оправдалась.

— Оставь нас.

Ильмадика, не спрашивая разрешения, прошла в дом и коротко, не поворачивая головы, отослала служанку. А вот Лане она жестом приказала остаться.

Во все глаза чародейка смотрела на древнее божество. Конечно, тогда, в Темнице Богов, у нее была возможность рассмотреть Ильмадику во всех подробностях, но… не до того ей было тогда, совсем не до того.

Владычица была красива, кто бы спорил. Да только чего-то в ее красоте не хватало. Какой-то… индивидуальности, истинности. Жизни. Лишь мгновения спустя Лана осознала, что конкретно так режет ей глаз.

Облик богини был насквозь фальшивым.

Ильмадика не владела — или не пользовалась — искусством, что на протяжении жизни изучает любая женщина: взять черты, которыми наградила ее природа, и огранить их, как бриллиант, подчеркнув и преумножив свою естественную красоту.

Владычица не ждала милостей от природы. Ее красота была плодом колдовского искусства, от начала и до конца. Более того: красоту эту она создавала не для себя. Владычица знала, какой внешностью необходимо обладать, чтобы мужчины преклонялись перед ней. Чтобы мужчины желали ее, чтобы восхищались ей, чтобы готовы были ради нее на все.

И стоило эжени мысленно задать вопрос, почему она так того хотела, как тишину разрезал резкий голос Ильмадики:

— Хватит!

Вдруг резко ощутила Лана пульсирующую боль в висках. Это не было ментальной атакой: скорее предупреждением. И девушка сочла за благо не соваться глубже в закоулки души древней чародейки.

Несколько секунд Ильмадика смотрела на нее. А потом вдруг чуть улыбнулась:

— А ты смелая девочка. Не боишься меня.

— Благодарю.

Лана четко поняла, что сейчас ей лучше быть вежливой.

— Не надо, — уже без улыбки сказала Владычица, — Смелость для рабыни — это не достоинство. От нее слишком близко до дерзости.

Подойдя к девушке, она взяла ее за подбородок, и Лана подавила естественный порыв стряхнуть ее руку.

— А дерзких рабов уничтожают.

Чародейка ощутила в горячих пальцах мощный поток колдовской энергии. С пугающей отчетливостью она поняла, что находится на волосок от смерти. Нечего и думать было о том, чтобы противостоять такой силе.

Силе божества.

— Так скажи мне, — с какой-то участливостью продолжала Владычица, — Почему бы мне прямо сейчас не уничтожить тебя, как негодную рабыню?..

Вопрос был совсем не праздный. Наивно было бы считать, что ее остановят мотивы благородства, милосердия или хотя бы жалости. Богиня не верила ни во что из этого. Звать на помощь тоже было без толку: кто мог помочь? Кто рискнул бы хотя бы попытаться защитить ее?..

И тут Лана поняла, что знала она такого человека. Пусть даже сейчас его рядом не было.

Он существовал.

— Потому что я не ваша рабыня.

Как бы ни было страшно, она заставила себя посмотреть в синие глаза Владычицы. Богиня ошибалась: не дерзостью сверкал ее взгляд. Лишь пониманием. Лана понимала — или начинала понимать, — в какие игры играла Ильмадика. И сейчас играла по ее правилам.

— Мой хозяин — не вы, а Килиан. Вы сами ему это позволили. Килиан, который верит в ваше покровительство и в вашу справедливость. Но даже его вера рассыплется, если вы просто отнимете меня у него.

Ильмадика в голос рассмеялась. А затем вдруг отбросила девушку прочь от себя. Не удержавшись на ногах, Лана опрокинулась на пол. Она не пыталась подняться на ноги, лишь отрешенно потирала подбородок.

Даже не пытаясь спрятать дрожь во всем теле.

— Ты права, — согласилась богиня, — Если я просто убью тебя без причины, Килиан выйдет из-под контроля. Но что, если я скажу, что ты напала на меня или пыталась сбежать? Ты думаешь, он не поверит мне? Он, преданный мне, верующий в меня, любящий меня?..

Лана хотела оспорить ее слова. Очевидно для неё было, что не было в чувствах, что испытывал Кили к своей Владычице, ничего ни от настоящей веры, ни от настоящей любви. Любовь не приемлет рабства.

Однако чародейка понимала, что философские споры сейчас не спасут её. Поэтому вслух она сказала другое:

— Он велел мне связываться с ним магически, если что-то вдруг случится.

И она действительно потянулась своей магией к разуму друга. Конечно, на то, чтобы убить ее, Владычице потребуются считанные секунды. Нечего и думать о том, чтобы Кили успел за это время домчаться сюда от иллирийской границы. Но по крайней мере, он успеет почувствовать слепок ее сознания. Почувствует ужас, что испытает она перед смертью. Услышит ее отчаянный крик о помощи.

И тогда обман Ильмадики рассыплется, как карточный домик.

— Не боишься подставить его тем самым? — склонив голову набок, спросила богиня.

— Боюсь, — призналась девушка, — Но не собираюсь ограждать его от его собственного выбора.

Чародейка не стала развивать свою мысль: то, что пыталась она донести, она просто чувствовала. Конечно, как и любой человек на свете, хотела она уберечь своих близких от всего, что могло бы принести им горести. Но знала Лана, что это невозможно. Нельзя жить их жизнь за них. Тем более, когда речь идет о мужчине. Она не просила Кили заступаться за нее ни в Гмундне, ни тогда, когда ее собирались сжечь. То и другое было лишь его выбором. И только его. Пытаться теперь «защитить» его от его собственного права выбора — значило унизить все то, что она в нем уважала.

Все то, что делало его собой.

— А ты отнюдь не глупа, — улыбнулась Владычица.

Лана не ответила, занятая магическим зовом.

— Вот за это как раз следует поблагодарить, — добавила Ильмадика.

— Спасибо.

Благодарность это, впрочем, была не особенно искренняя. Сложно было принять как комплимент похвалу, выдаваемую таким снисходительным тоном.

— Ты можешь не звать сейчас своего хозяина, — продолжила Владычица, — Я решила пока что оставить тебе жизнь. В конце концов… я пришла сюда просто поговорить.

Усилием воли Лана сдержала рвавшиеся наружу саркастичные слова.

— О чем вы хотели поговорить?.. — спросила она максимально нейтрально.

— Просто узнать тебя получше. Мы сталкивались дважды, и оба раза ты сумела меня удивить. Тем самым возбудив мое любопытство.

Вот только не любопытство сейчас ощущала от нее чародейка. Сейчас, отделив слегка чужие чувства от своих, она внезапно поняла, что это было; что скрывалось за уверенным величием богини. И не успела она благоразумно удержаться от того, чтобы свое открытие озвучить:

— Вы боитесь.

Поймав удивленный взгляд Ильмадики, девушка пояснила:

— Вы боитесь меня. Я чувствую это. Но почему? Я не опасна. Я никогда не причиняла никому вреда, кроме прислужников вашего же врага. Я не воин и не боевой маг. Вы же — бессмертны. Вы обладаете могуществом, просто непредставимым ни для кого из современных эжени. Так почему вы боитесь меня?

Владычица снова засмеялась, — на этот раз негромко и язвительно.

— Воины, боевые маги — вот их-то я как раз не боюсь. Они для меня угрозы не представляют.

И снова Лане не удалось удержать свой комментарий при себе:

— Потому что так легко из них сделать рабов…

Лицо Ильмадики отразило странную смесь эмоций: как будто она одновременно и порадовалась догадке Ланы, и в то же время эти слова ее задели.

— Ты видишь это так? Печально.

— А что, вы видите это по-другому?..

Богиня кивнула:

— Я всего лишь даю людям то, чего они хотят на самом деле. Не больше и не меньше.

Лана не стала как-либо комментировать эти слова, но не нужно было быть эмпатом, чтобы уловить исходящий от нее скепсис.

— На самом деле всякий мужчина мечтает служить женщине, — продолжала Ильмадика, — Но их глупое тщеславие не позволяет увидеть это даже им самим. Оно охраняет их, как сторожевой зверь, твердя, что они должны быть хозяевами и завоевателями. Оно делает их несчастными, лишь потому что они не могут принять своей настоящей роли. Но стоит дать зверю кость, и он ляжет перед тобой, как домашний песик. Достаточно лишь дать им почувствовать, что они могут быть особенными. Героями. Ради того, чтобы быть героем, мужчина готов отказаться от того, чтобы быть хозяином.

— И стать рабом, — настойчиво добавила чародейка.

Владычица не стала ни подтверждать, ни опровергать.

— Взгляни на них. Кем они были без меня? Амброус был наследником престола, — но собственный отец не любил его. Килиан был гением, — но кому нужна была его гениальность, его ум, его идеи? Йоргис был красив, силен, отважен, — но только видели в нем лишь крестьянина, не знающего своего места. Эрвин… там все еще сложнее и печальнее. Каждый из них страдал в этом мире. Служа мне, они получили то, чего хотели. Признание. Справедливость. Любовь.

— Их иллюзию, — поправила Лана.

— Что есть иллюзия? — пожала плечами богиня, — Нечто, что существует лишь в твоей голове. В конечном счете, разве не все, что важно для тебя — точно такая же иллюзия? Если отбросить причуды мозга, то ты — всего лишь кучка притянувшихся друг к другу атомов. Хочешь сказать, что для этой кучки важны другие кучки атомов? Не смеши. Если отбросить иллюзии, то ничто — ни принципы, ни выгода, ни любовь, — не будет иметь никакого значения. А значит, если любая любовь иллюзорна, то моя иллюзия ничем не хуже любой другой.

«Да, все ты складно говоришь. Да только это тоже иллюзия. Иллюзия веры, признанная спрятать простую вещь. Страх. Страх, который когда-то, тысячелетия назад, испытала юная Ильмадика. Страх, который она теперь отгоняет, наслаждаясь иллюзией любви своих адептов — точно так же, как они наслаждаются иллюзией ее любви. Потому что в созависимости всегда две стороны. Всегда.»

Но всего этого Лана так и не озвучила. Слишком четко она ощутила, что если выдаст, что заглянула за этот слой, Владычица ее все-таки убьет. Так всегда поступают слабые, дотянувшиеся до силы.

Они ненавидят, когда кто-то напоминает им об их слабости.

— В вашем мире есть только господа и рабы, — сказала она вместо этого, — Вы предпочитаете быть госпожой, и я могу вас понять. Вы убедили своих рабов, что быть рабами им нравится. Но это не мой мир. Мой мир работает по другим законам.

— Это объективный мир, — поправила богиня, — Мир работает так, хочешь ты того или нет. Остальное — иллюзии и самообман.

— Не вы ли сами говорили, что иллюзии — это все, что для нас важно? — пожала плечами девушка, — У вас свои иллюзии, у меня свои.

Глаза Владычицы опасно сузились, но слова возражения так и не сорвались с её губ.

— Мне ведь не убедить тебя в своей правоте, верно?

Лана снова пожала плечами:

— Кто знает, что будет в будущем. Но сейчас ваш мир рабов и господ мне отвратителен. Я останусь верна своему. Даже если это иллюзия.

— Жаль.

Ильмадика развернулась, чтобы уйти.

— Я обещала, что не трону тебя сегодня. Но знай, что твои шансы остаться в живых все ниже с каждым днем.

Когда дверь за ней закрылась, Иоланта еще какое-то время сидела на полу, приходя в себя. Адреналин постепенно отпускал, все тело колотила мелкая дрожь. Может, для кого-то богиня и была обворожительна. Но для Ланы она была самым страшным кошмаром. Как наяву, чародейка представляла, как распадается ее тело, обращаясь в энергию, в ресурс для древнего колдовства.

И даже то, что этот страх взаимен, было слабым утешением. Да, Ильмадика опасалась ее, — она понимала, что Лана видит хотя бы часть ее манипуляций. Но кому какая польза с этого видения? Девушка готова была бороться, но слишком явственно понимала она, что бороться бессмысленно. Не из-за бессмертия или магической мощи. Слишком глубоко проникли когти Владычицы в умы и души ее адептов. Слишком легко лишала она людей способности и — самое главное — желания мыслить самостоятельно. В каком-то смысле — на свой, особый лад — богиня была права: мужчины мечтали служить ей, и все, что ей оставалось, это объяснить это им самим.

И все-таки чародейка на желала сдаваться. Как бы ни был безнадежен бой, это ее мир, ее друзья, ее принципы и ее любовь.

Как и тогда, в Гмундне, Лана просто не могла отступить в сторону. Тогда она тоже знала, что умрет, — но не умерла. Может, и на этот раз хоть что-то получится?..

И разумеется, стоило ей подумать об этом, позволить себе миг надежды, как дверь распахнулась снова.

— Ты знаешь, — как-то слишком весело сообщила Ильмадика, — Я передумала.

И в следующую секунду голова Ланы раскололась от боли.

Не зная точно, кто перед тобой, отличить начальника разведки от простого крестьянина было совершенно невозможно. Дело было не в гриме: он-то как раз был самым простым. И не в одежде: кто угодно мог бы надеть простую рубаху из некрашеной ткани и головной убор, напоминавший нечто среднее между шляпой и беретом. Нет, главными рабочими инструментами шпиона были пластика, мимика, взгляд. Именно они позволяли одному из могущественнейших людей старого Герцога выглядеть нижайшим из простолюдинов.

Но против магии они были бессильны.

Входя в хижину, на которую указал магический «компас», Эрвин Арас принял демоническое обличье. Будто на контрасте с его обычной субтильной внешностью, в этом облике он был огромен; нечеловечески огромные мускулы бугрились под базальтово-серой кожей, а крупные костяные пластины украшали лысую голову вместо волос.

За адептом последовали Тэрл и двое «гончих» из тайной стражи. Прочая свита осталась снаружи: в хижине не хватило бы места для всех.

Сам господин Фирс сидел на топчане, небрежно накрытом коричневым покрывалом, и увлеченно потягивал пиво. В момент, когда дверь хижины отворилась, он во все глаза уставился на вошедшее существо и визгливо закричал:

— Демоны?!

Впрочем, и Тэрл, и Эрвин прекрасно знали, что это всего лишь маскарад.

— Хватит этих игр, — низким, загробным басом провозгласил судья.

Что-то было в этом голосе такое, от чего не по себе становилось даже Тэрлу, никогда не считавшему себя трусом. Как будто пробирал он насквозь, проникая прямиком в костный мозг.

— Димитрос Фирс, за измену, ересь, организацию похищения аристократки и подготовку мятежа вы арестованы. Сдайте все оружие и идите с нами, и тогда, быть может, суд будет милосерден к вам.

«Крестьянин» изменился на глазах. Поняв, что раскрыт, он расправил плечи и прямо взглянул в глаза серокожего чудовища.

— Насколько милосерден? — просто спросил он.

Этот вопрос был явно не тем, чего ожидал судья.

— Ты смеешь издеваться над судом Госпожи Ильмадики?! — возмутился Эрвин, сжимая кулаки.

— Как можно, — ответил Фирс, — Но мне же нужно понимать, что именно я приобретаю, сдаваясь без сопротивления. Товар лицом, так сказать. В противном случае для меня совершенно неочевидно, какая причина может побудить меня принять ваше предложение…

Впрочем, Тэрл прекрасно видел, что говоря эти слова, разведчик нащупывает что-то под покрывалом. Как говорится, дипломатия — это искусство говорить «хороший песик», пока не найдешь подходящий камень.

— Димитрос Фирс, — разъярился Эрвин, — За вышесказанное, а также за богохульство, я приговариваю вас к…

Договорить он не успел. Не вынимая меча из ножен, Тэрл со всей силы обрушил его на затылок судьи. Больше всего командующий гвардией опасался, что боевая трансформация сделала череп адепта особенно прочным, поэтому бил, не сдерживаясь.

Что ж, череп действительно оказался прочнее: он не треснул. Но на то, чтобы вырубить сознание, силы удара вполне хватило. На глазах возвращаясь в прежний женоподобный облик, адепт рухнул в пыль. Его «гончие», как по команде, обернулись к Тэрлу…

…а надо было смотреть на Фирса.

Короткая очередь из спрятанной под покрывалом винтовки поразила обоих на месте. Несомненно, их товарищи снаружи слышали звуки стрельбы.

Несомненно также, что для людей Тэрла это было сигналом к атаке.

Через минуту все было кончено. Хоть и уступая «гончим» в численности, дружинники Миссены многократно превосходили их в выучке и боевом опыте. Кроме того, на их стороне был эффект неожиданности. Люди Эрвина не успели даже понять, в кого им следует стрелять.

— Обязательно было приводить их сюда? — ворчливо поинтересовался Фирс, хладнокровно добивая раненых.

— Это не я, — хмуро заметил Тэрл, — Он выследил вас по волосам с помощью какого-то колдовства.

— На будущее нужно побриться налысо, — хмыкнул начальник разведки, — И кстати, не он, а она. Это женщина, переодетая в мужчину.

Командующий гвардии предпочел не задумываться о том, что происходило с женским телом при такой боевой трансформации. Колдовство Владык… Это было что-то совершенно противоестественное.

Противное самой природе.

— Неважно, — ответил он, — В любом случае, это наш шанс. Адептов около двадцати человек. Значит, для Ильмадики каждый из них — на вес золота. Оно может стать ценным заложником.

— Возможно, — согласился Фирс, хотя что-то в его голосе намекало, что он не разделяет этой уверенности в полной мере.

Час спустя заговорщики собрались в замке Миссена-Клив. Димитрос Фирс. Дункан и Элиас Ольстен. Арно Делаун. И Тэрл Адильс.

Арно и Элиас, самые молодые из присутствующих, явственно нервничали. Старшие и более опытные соратники поддерживали невозмутимый вид. Хотя смысла в этом не было никакого.

Тот же самый опыт четко говорил им, что нервничает каждый из них.

— Это точно? — в третий раз спросил Элиас, — Вы уверены, что это идеальный момент…

Старший Ольстен сдержанно улыбнулся:

— Идеального момента не бывает, сынок. Тот, кто всегда ждет идеального момента, так никогда ничего и не делает. Но это подходящий момент. Этого достаточно.

— Ваши люди готовы? — прервал его рассуждение Фирс.

— Конечно. Корабли уже в пути. Скоро они блокируют Аттику. Позаботьтесь, чтобы наземные силы не промедлили.

Тэрл, отвечавший за наземные операции мятежников, лишь молча кивнул. Он не нуждался в том, чтобы доказывать кому-то свой профессионализм.

Его воины не подведут.

— А что черные? — не унимался Элиас.

— С ними мы договорились, — ответил Фирс, — К счастью, их новый командир — человек благоразумный и почти не фанатичный. Он сознает, что продолжая сражаться за Миссена-Лиман, лишь понапрасну погубит оставшиеся силы. Мы дадим ему возможность эвакуироваться на оставшихся кораблях, и он ею воспользуется. Вернется он на Черный Континент или попробует высадиться в другой части Полуострова — значения не имеет. Сейчас нас устроят оба варианта.

Тэрл нахмурился. Эта невинная фраза лишний раз напоминала ему о том, что они совершают государственную измену. Вступают сговор с врагом страны. Это не стало нравиться ему больше.

Но выбора не было. Тэрл вспомнил выражение скорби на лице Амброуса, вещавшего о подлом убийстве Герцога иллирийскими эжени. Командующий гвардии не поверил ему ни на секунду.

Он не поверил в искреннюю скорбь человека, убившего собственного отца.

— Я поведу войска в Аттику сегодня же, — сообщил он, — Ваша Светлость, останьтесь здесь. Ни к чему вам сейчас рисковать собой на передовой.

Арно слегка дернулся от непривычного обращения. Формально он еще не обладал герцогским титулом: коронация должна была состояться только после взятия столицы. Но привыкать ему следовало уже сейчас. Если все пройдет удачно, то отныне и навеки — не «Сиятельство», а только «Светлость».

А если нет, то на плахе титул ни к чему.

— Пленницу я возьму с собой. После того, как мы займем Аттику, попробуем поторговаться. Фирс, ты должен лично отправиться в столицу. Свяжись с нашим иллирийским другом и постарайся наладить канал передачи информации. Согласовывать свои действия с иллирийцами я не собираюсь, но они должны знать о действиях, которые предпримет Орден.

Шпион склонил голову.

— Будет сделано. Если это все, то время приступать к выполнению плана.

Взгляды обратились к Делауну. Именно он теперь был главным среди них. И именно ему предстояло окончить собрание.

— Приступайте, — подтвердил он, стараясь подражать сдержанной уверенности Герцога Леандра, — С нами Бог.

— Истинный Бог.

Представ перед вражеской армией без защиты каменных стен, Килиан ощущал себя крайне неуютно. Под прицелами тысяч мушкетов ему предстояло говорить с самим иллирийским Герцогом. Сперва он собирался разговаривать с городской стены. Но со временем понял, что смысла в этом нет. Иллирийцы имели колоссальное преимущество в численности. Если дело дойдет до штурма, долго его два полка не продержатся.

А значит, единственное, что оставалось, это вовсю блефовать. Показывать нерушимую уверенность в собственных силах, в собственной неуязвимости, — и надеяться, что противник поверит, что под ней есть основания.

Поэтому когда Герцог изъявил готовность к переговорам, из ворот Неатира выехал Килиан в сопровождении пары всадников в начищенных до блеска кирасах. Один из них вез перед собой сравнительно небольшой сверток, боящийся издать лишний звук. Сам Килиан ехал без шлема и доспехов, одетый в свой самый лучший дублет из черного корда.

Но он не был беззащитен, отнюдь нет. Колдовская сила защищала его. Триггеры вероятностей должны были не только отвести от него первые несколько пуль, но и навести на его собеседников возможный обстрел из орудий на башнях. А самое главное — иллирийские эжени несомненно почувствуют эту магию. И именно потому не посмеют напасть во время переговоров.

Чародеев в рядах осаждавших ученый насчитал в общей сложности девять человек. Насколько они опасны, он понятия не имел.

К счастью, они точно так же не знали, насколько опасен он.

Остановившись на середине пути между армией и крепостью, Килиан наблюдал, как ему навстречу движется такая же группа из трех всадников. В первый раз он видел воочию Герцога Иллирийского: тот не явился в Идаволл, даже когда его дочь была на грани жизни и смерти. В глазах юноши это создавало не самое лучшее впечатление, тем более что у него уже были основания считать, что из герцогов выходят плохие родители.

Герцог Иллирийский напоминал его отца своим цепким, внимательным взглядом. На этом, однако, сходство заканчивалось: характерной для Леандра величественности и монументальности от него не ощущалось и в помине. Невысокий, худощавый и какой-то шустрый, он напоминал скорее ловкого дельца, чем аристократа. Хотя ему было уже под сорок, на вид он казался ненамного старше самого Килиана, — сказывалась и природа, и усилия лучших целителей Иллирии. Крашенные в коричневый цвет волосы были острижены бунтарски-коротко, а лицо украшали не вызывавшие доверия тонкие усики. Рыцарские латы смотрелись на властителе Иллирии несколько неуместно: куда легче было представить его в богатом, кричаще-ярком одеянии. Сейчас о нем напоминал лишь тяжелый красный с золотом плащ за спиной.

— Приветствую вас, Ваша Светлость, — сдержанно поклонился Килиан. С лошади он так и не слез; его собеседник, впрочем, тоже.

— Зловещий Килиан Реммен, — вкрадчивым голосом произнес Герцог, будто пробуя имя на вкус, — Не ожидал, что вы окажетесь настолько глупы.

— Не ожидал, что вы окажетесь настолько невежливы, — парировал ученый.

Иллириец, однако, лишь усмехнулся:

— Вежливость существует для общения между равными. К рыцарю я обращался бы так, как подобает обращаться к рыцарю. А к псу, возомнившему себя рыцарем, — так, как подобает к псу.

Килиан сумел не дрогнуть от этих слов, зная, что это проверка.

— Любопытное суждение, — усмехнулся он, — Значит ли это, что если я облаю ваших рыцарей и помочусь на ваш плащ, вы воспримете мое поведение как соответствующее моему статусу?

Всадники-идаволльцы поддержали его сдержанными смешками. А вот иллирийцев шутка не впечатлила.

— Бешеных собак пристреливают, Реммен.

Герцог явно намеренно опустил титул.

— И вас скоро пристрелят, как бешеного пса.

— Право же, у вас весьма странное представление о симптомах бешенства, — заметил ученый.

— Вы захватили крепость, чтобы читать мне лекции о науке? — поднял бровь Герцог, — В Идаволле они надоели уже всем?

В ответ Килиан хохотнул:

— Нет… Я захватил крепость, чтобы от имени Идаволла передать вам наши требования. Выполните их, и мы разойдемся миром.

— У вас странные представления о военном деле, — в тон ему ответил собеседник, — Может быть, вас это удивит, но имея дело с десятикратно превосходящим противником, не предъявляют требований. Но если вы имели в виду, что пришли просить о милосердии, то я готов рассмотреть этот вопрос. Распустите армию и сдайтесь, и тогда я гарантирую вам справедливый суд.

— Забавно, — ответил Килиан, — Я собирался предложить вам нечто подобное. Сложите оружие и признайте власть Ильмадики, и я гарантирую вам жизнь.

Иллирийские рыцари положили ладони на рукояти мечей.

— Вы слишком далеко зашли, Реммен, — холодно сказал Герцог, — Иллирия никогда не склонится перед культом Владык. Просто стыд, что из всех стран это сделал именно Идаволл, хранители памяти о Закате.

— Не надо разбрасываться дешевыми ярлыками, милорд, — заметил ученый, — Это мало того что некрасиво, так еще и выдает совершенно неподобающую правителю леность мысли. Сказал «культ Владык» — и уже незачем думать своей головой.

— Вы закончили? — не стал ввязываться в этот спор аристократ, — Есть хоть одна причина, по которой мне не следует отдать приказ немедленно изрешетить вас пулями?

Килиан, демонстративно задумался на несколько секунд, после чего выдал:

— Две.

Герцог поднял бровь, явно указывая на то, что их следует озвучить. Но Килиан не торопился этого делать. Пусть скажет сам. Пусть принимает его условия.

Любопытство пересилило.

— Что же это за причины?

— Во-первых, вы уже знаете, что если сделаете это, то гарантированно погибнете, — сообщил Килиан.

Иллириец не стал ни подтверждать, ни опровергать. Но каким-то десятым чувством ученый понял, что заготовленные триггеры вероятностей не были для него секретом.

— А во-вторых?..

— Нам ведь не хочется, чтобы шальная пуля угодила в этого мальчугана.

По сигналу ученого всадник по правую руку от него развязал сверток, в котором, ни жив ни мертв, сидел сын коменданта. Не удерживаемый более, пленник немедленно перебежал на сторону иллирийцев.

— Я отпускаю его в знак моей доброй воли, — сообщил Килиан, — Его мать, сестра и отец останутся у меня, пока вы не соберете за них выкуп. Постарайтесь не убить случайно кого-нибудь из них, когда будете отправлять своих людей на убой в бесплодных попытках отбить у меня крепость.

Ему не нужно было пояснять другую сторону вопроса. Выбрав из числа заложников именно этого мальчишку, Килиан проявил не только милосердие. Если лорд Д’Тир погибнет, наследовать ему будет старший сын. Тот самый, который прямо сейчас слушает о том, кто будет виноват, если его семья тут погибнет. Конечно, будь Герцог полностью уверен в своих силах, перспектива настроить против себя всего одного феодала не остановила бы его. Но сейчас это лишний довод в пользу того, чтобы проявлять осторожность и пытаться действовать обходными путями.

Чего и добивался Килиан.

— Думаю, в самый раз будет, если за каждого из заложников вы заплатите мне столько золота, сколько он весит, — нахально заявил ученый.

— Неприемлемо, — убежденно ответил Герцог.

Цена действительно была высоковата: столько не заплатили бы и за одного из приближенных правителя. Не говоря уж о коменданте приграничной крепости.

— Вот видишь? — с деланным участием обратился Килиан к мальчишке, — Вот как ваш Герцог ценит твоих папу с мамой.

— Вы переходите границы, Реммен, — угрожающе процедил Герцог.

— Да, да, вы это уже говорили. Раз мы начинаем ходить по кругу, значит, конструктив в беседе исчерпан? В таком случае, я даю вам подумать до рассвета. Надеюсь, вы не станете делать глупостей, пытаясь атаковать раньше. До свидания, Герцог.

Развернувшись, Килиан двинулся в сторону ворот. Но лишь несколько шагов сделал конь к Неатиру, прежде чем ученый остановился.

— Ваша Светлость, — оглянувшись через плечо, позвал он, — Скажите на милость, а старый лорд Грегор Д’Исса в вашем войске?

Кажется, этот вопрос явился для Герцога полной неожиданностью.

— Да, он здесь, — лаконично ответил он.

— Передайте ему, пожалуйста, что его дочь в безопасности и в полном здравии. С ней обращаются достойно, и большую часть времени она занимается живописью.

— Как благоразумно с вашей стороны, — заметил Герцог, — Ни словом не упомянуть, чем занимается МОЯ дочь.

Штурм начался через два с половиной часа. Хоть и надеялся Килиан, что удастся ему потянуть время хотя бы до захода солнца. Что иллирийцы хотя бы попытаются найти иной выход.

Возможно, что он попросту недооценил врага.

В отличие от воинов Халифата, иллирийцы не спешили бросать пехоту на стены. Вместо этого они вовсю пользовались своим преимуществом в артиллерии. Пара десятков пушек вели неустанный обстрел. Обращаясь к колдовству, Килиан отчаянно старался минимизировать ущерб, но сил его не хватало. Контроль вероятностей быстро оказался практически бесполезным: каждое использование заклинания отводило всего лишь одно ядро. Чуть больше толку было от магнитокинеза; но все равно, на каждый залп, что удавалось отклонить, приходилось не менее трех достигавших цели.

Первым делом иллирийцы обрушили основной удар на крепостные башни. Они не делали различий между теми башнями, где были установлены орудия, и всеми остальными. Опасались ли они, что противник перехитрит их? Или делали это лишь для того, чтобы показать, что не волнуют их заложники? Это было неважно. И тюремная башня, и сторожевые, — все они быстро превратились в груды камней. Число погибших шло на сотни, — и вскоре могло достичь тысячи.

— Труби отступление, — приказал Килиан командиру одного из полков.

— Зомби задержат их у ворот. Но основной бой мы дадим внутри.

Точнее, правильнее было бы сказать «постараемся подороже продать свои жизни». Отступление в донжон — это почти всегда поражение. Одновременный отказ от преимуществ обороны стен и признание, что у тебя недостаточно сил, чтобы отстоять внешние рубежи. Жест отчаяния, говоря по чести.

И все же, по крайней мере это требовало от противников перейти к рукопашной, — что вместо того, чтобы расстрелять защитников из дальнобойных орудий. Да и тесные коридоры замка давали преимущество менее многочисленной, но лучше вооруженной стороне.

Именно это преимущество Килиан реализовывал теперь, широким веером посылая в нападавших разряды молний. Сейчас он, по сути, сдерживал их в одиночку, — и в принципе, мог сдерживать, пока хватало у него ресурсов. Бесполезные на открытом просторе, в узком коридоре молнии находили множество целей.

До тех пор, пока в бой не вступили чародеи.

В первый момент ученый даже не сообразил, почему ни молния, ни Повышение не работают. Лишь мгновением позже взгляд его выделил шесть человек, снова и снова творивших знакомый жест, напоминающий молнию. Двое из них были одеты в расшитые мантии, но большинство — ничем особенно не отличались внешне от солдат вокруг.

Поняв, что поток молний прекратился, иллирийцы с новой силой повалили вперед.

Напрасно.

— Огонь!

Именно поэтому Килиан приказал не стрелять, пока он сдерживал врагов с помощью магии. Несколько наиболее толковых офицеров должны были выискивать среди них магов.

Чтобы остальные сосредоточили огонь на них.

Заговорили винтовки Дозакатных, убивая как эжени, так и солдат. Почувствовав, что иллирийские чары больше не сдерживают его колдовскую силу, Килиан преобразовал в золото предпоследний шарик свинца и первым делом обрушил на одоспешенную пехоту сбивающую с ног магнитную волну. Посеяв хаос в рядах врага, он бросил следом совершенно не магическую фосфорную гранату.

— Отступаем!

Коридор привел защитников крепости в банкетный зал. А это значило, что дальше отступать некуда: как только иллирийцы преодолеют коридор, их численное преимущество станет решающим.

— Маневр «вогнутое зеркало»! — распорядился Килиан, — Центр оставить пустым!

До сих пор попытки иллирийцев использовать внутри донжона огнестрельное оружие не имели особого успеха. Винтовок Дозакатных у них не было, с мушкетом в тесном проходе не развернешься, а пистолет не отличается точностью. Но вот в стоящего впереди, как памятник, человека попасть смогла бы даже обезьяна.

Поэтому напротив коридора пришлось оставить пустое пространство. С боков расположились копьеносцы: их копья создавали частокол, не дававший противникам сходу прорваться в банкетный зал. А еще дальше — стрелки, как раз и игравшие в этой тактике ключевую роль.

Теперь им уже не приходилось сдерживаться. Свинцовым дождем сыпались пули на толпившихся в проходе врагов. Время от времени Килиан добавлял к этому свои молнии, но очень редко: нужно было оставить хоть что-то в запасе на момент, когда дефицитные патроны подойдут к концу.

— Мы не сможем сдерживать их вечно!

Солдат, озвучивший сию мысль, был совершенно прав. На каждого убитого идаволльца иллирийцы теряли как минимум двенадцать человек, — но они могли себе позволить такой размен. И очень скоро соотношение потерь должно было измениться еще сильнее: без патронов, без гранат, без магии, вконец обессилевшие бойцы уже не смогли бы сопротивляться.

— Верьте в Ильмадику! — не придумав ничего лучше, крикнул в ответ Килиан, — Она нас не оставит!

«Не может быть, чтобы она нас оставила», — мысленно поправился он, кидая в проход фосфорную гранату.

Не может быть. Так не должно быть. Так мог поступить отец. Но не она.

Если честно, его призыв солдат не слишком воодушевил. Это были простые люди. Не адепты. Они не понимали, почему в это божество они должны верить больше, чем в обычного Бога.

Который, как известно, всегда на стороне больших батальонов.

Пара минут прошла, прежде чем левый фланг дрогнул. Почувствовав слабину, иллирийцы усилили нажим. И вот, оборона начала постепенно поддаваться. Все больше отступали идаволльцы, и вот уже первый из нападавших переступил порог зала — и остался в живых.

— Держать строй! — рявкнул Килиан, — Биться до последнего! Кто сдастся в плен, позавидует мертвым!

«Пожалуйста, Ильмадика, если ты не оставила нас, то подай им знак», — мысленно взмолился он, — «Им… И мне.»

В тот момент он не подумал о том, что напряжение в его висках чем-то похоже на то, что он испытывал, когда использовал магию. Но мгновением позже снаружи донесся сигнал боевых рогов.

Тревога.

— Мы спасены! Поднажмем! В атаку! За Ильмадику!

Вообще, Килиан отнюдь не был уверен, что они спасены. Сигнал тревоги может быть вызван множеством разных причин. Но точно так же не знали того и его солдаты, и передовые войска противника. В миг, когда разум сталкивается с незнанием, он склонен принимать на веру первое, что услышит, — если оно сказано достаточно уверенным тоном.

И в этот боевой клич Килиан вложил всю свою веру в то, что Ильмадика не оставит его.

Только не она.

Выпустив разряд молнии, ученый выхватил шпаги и в первых рядах бросился на врага. Сейчас он особенно рисковал: подстрелить его было не просто, а очень просто, и никакие защитные чары давно уж не действовали. Но деморализованные незнанием, иллирийцы промешкали. Идаволльцы же, напротив, бросились следом, оттесняя нападавших назад в коридор. «Вогнутого зеркала» больше не было, да и понятия «нападавшие» и «защитники» окончательно смешались.

Остались только «мы» и «они».

Ильмадика шла по внутреннему двору крепости, с любопытством оглядывая обстановку. Остатки армии Иллирии бежали; Амброус не преследовал их. Это ни к чему. Главного добиться им удалось, и теперь настало время готовить следующий шаг.

Железный Легион показал себя с наилучшей стороны. Солдаты, прошедшие обработку магией и интенсивные тренировки, совершили беспрецедентный марш-бросок, ударив в спину иллирийцам, занятым осадой крепости. Возможно, лицом к лицу те еще могли что-то им противопоставить. Но не так. Сражение было выиграно с минимальными потерями.

А самое главное, — понимая, что имеет дело с опасным колдуном, Герцог Иллирии предпочел держаться подальше от линии фронта. Тем самым — подставив себя под удар другого колдуна, не менее опасного. Во время битвы Амброус Идаволльский сразил его в честном поединке. Запишут именно так.

Все шло точно по плану.

Войдя в донжон, богиня брезгливо сморщила носик. В замкнутом помещении запах крови и гари откровенно раздражал. Пару раз махнув рукой, Ильмадика изменила состав воздуха: теперь он пах розами. Так-то лучше. Затем, переступая через мертвых и раненых, она направилась вглубь здания.

Самое яростное сражение состоялось у входа в трапезную. Гору трупов ее слуги успели разобрать, но следы крови и копоти украшали это место совершенно уникальным узором в черно-красных тонах.

Её адепт, Килиан Реммен, лежал без сознания среди раненых. Обе ноги, правая рука, грудь и голова юноши были туго перебинтованы, и на белых повязках отчетливо виднелись пятна крови. Да, никто не смог бы сказать, что в минувшей битве он прятался за чужие спины. Пожалуй, его отвага заслуживала похвалы.

А кроме того, во время битвы Ильмадика почувствовала исходящую от него энергию. Не так уж много её было, как когда он работал над ее освобождением, но все-таки, это было приятным сюрпризом. Возможно, поторопилась она с выводом, что его потенциал вскоре будет выжат досуха, что мятеж на городской площади был его лебединой песней. Возможно, он прослужит ей дольше, чем она планировала.

Мягко улыбнувшись, Ильмадика исцелила адепта и мысленно приказала ему прийти в сознание.

Секунды спустя Килиан резко вдохнул, будто выбравшись из-под воды, и распахнул глаза.

— Ты все-таки пришла, — обрадовался он, увидев богиню.

— Благодари своего брата, — ответила она, — Он спас тебя. Он и его Железный Легион.

Владычица с удовольствием отметила, как его радость слегка померкла. О, она прекрасно знала о соперничестве братьев. Это был прекрасный поводок для них обоих. Каждый из них мог творить великие дела, — только ради того, чтобы на секунду приглушить жгучую боль от осознания, что он хуже другого. И чтобы выжать из них максимум потенциала, этот огонь необходимо было подпитывать.

Но пока что ни к чему было выжимать его досуха. Он ей еще послужит. И Ильмадика решила подсластить пилюлю:

— Но ты отважно сражался. Ты смог выстоять против целой армии. Я рада, что не ошиблась в тебе.

— Спасибо, — Килиан слабо улыбнулся.

— И твоя отвага заслуживает награды. Отныне ты — господин этих земель. Правь ими мудро; я уверена, что тебе это по силам. Укрепи их, чтобы я могла чувствовать себя в безопасности от той части иллирийской знати, что не подчинится нам.

— Да, Ильмадика, — ученый чуть приподнялся, чтобы отвесить нечто похожее на поклон, — Я не подведу тебя.

— Хорошо.

Она отметила, что он не желает задавать вслух вопрос, который вертится у него в голове. Как она и ожидала.

— Я привезла твою рабыню, — добавила богиня, — Думаю, она тебе тут пригодится. Пора тебе наконец перестать держать ее без толку. От нее может быть польза; используй ее.

— Я подумаю, к чему ее можно пристроить.

Это прозвучало очень скомканно и зажато. Ах, бедный глупый Килиан. Он тянулся к власти, но не желал использовать ее в полной мере. Сдерживал себя. Рассчитывал, возможно неосознанно, что кто-то оценит его благородство.

Но это глупость. Благородство неважно. Важно лишь то, чего ты можешь добиться, и чего добиваешься. Иоланта могла быть полезна… Но она была слишком своевольна. И если Килиан не покажет ей, кто из них хозяин, она его погубит.

Что ж. К тому времени Ильмадика рассчитывала выжать весь его потенциал. Всю творческую силу нереализованного эжена, которой он питал ее с момента, когда она запечатлела его на себя в катакомбах под проломом Стефани.

— Сейчас отдыхай. А с утра мы соберемся на совет по поводу наших дальнейших действий. Будь готов.

Глава 10. Игра теней

Восстановление крепости шло полным ходом, но до башен дело должно было дойти отнюдь не в ближайшие дни. Первоначально Амброус приказал отправить Лану в одну из камер в темнице, но в тот же день Килиан отменил его приказ, выделив ей комнату в донжоне. Встретиться с ней, однако, ему в тот день не удалось: слишком много дел, связанных с восстановлением крепости, требовало его внимания. Хотя к моменту, когда он поднялся на ноги, на строительные работы уже согнали крестьян с близлежащей деревни, ученый поспешил выписать архитектора и строительную бригаду из Идаволла, расплатившись золотом, оставшимся от Повышений свинца. Он не знал, как скоро следует ожидать нового нападения, но хотел, чтобы крепость была к нему готова. Благо, для ее защиты братец обещал выделить еще один полк. От щедрот, не иначе.

Стоит отметить, что оценить крепость иначе как с точки зрения фортификации у ученого до сих пор не было возможности: в ожидании штурма ему было просто не до того. Толстая каменная стена с трех сторон окружала хаотичное скопление жилых домов, сейчас изрядно пострадавших от артобстрела. С четвертой стороны крепость прилегала к отвесной скале, как будто опираясь на нее. В обычное время ее украшали пять башен — три оборонительных и две жилых, прикрывавших донжон с боков. Ныне, однако, все пять лежали в руинах.

Сам донжон насчитывал традиционные три этажа, но при этом отличался размерами и простором. Неатир был выстроен без разделения на донжон и жилое помещение: в приграничной крепости это было бы попросту неразумно. Лишь немногим он не дотягивал до звания полноценного замка. И на какие-то секунды Килиан позволил себе помечтать, что под его мудрым правлением «дотянет».

В самом деле, идея жить в замке бастарду весьма и весьма нравилась.

Двухстворчатые двери донжона вели сразу на второй этаж; на первом этаже, насколько знал Килиан, располагались склады, и туда входа с улицы не было. Там же он собирался выделить себе помещение под лабораторию.

Двое карауливших у дверей солдат отсалютовали ему. Оба они были одеты в синие мундиры кавалерии, и оба в недавнем бою сражались бок о бок с ним. В какой-то момент Килиан даже ощутил незнакомое приятное чувство. Будто сражение объединило их...

Впрочем, всего на мгновение. Кивнув недавним соратникам, ученый двинулся дальше.

Коридор, где еще недавно кипело главное сражение, дважды изгибался под прямым углом. У перехода в трапезную тоже караулили двое солдат, но в отличие от тех, они были одеты в белые мундиры Железного Легиона.

Одним из них был Хади.

На приветственный кивок Килиана легионеры не ответили. Килиан уже знал, что его братец был весьма... неаккуратен в использовании его изобретения. Если Кэт или Джавдет оставались, в целом, живыми людьми, когда дело не касалось верности ему, от Хади... именно что «был». Когда-то.

Не давай своим личным чувствам помешать общему делу. Именно так ответила Ильмадика, когда он высказал свое опасение по поводу действий Амброуса. Она была права: что бы ни делал брат, первым делом Килиан в любом случае увидел бы лишь худшую сторону этого. Он был необъективен, и знал это. В общем-то, отстраняясь от своей личной неприязни, он понимал, что именно действия брата спасли его при осаде Неатира.

Что, разумеется, не добавляло ему благодушия.

Поэтому трапезную с суетящимися слугами, — просторную, но на вкус Килиана, уж слишком мрачную, — ученый предпочел пересечь как можно быстрее. Пройдя в дверь напротив, он поднялся по лестнице на третий этаж.

Третий этаж крепости был поделен на две условные части. В одной располагались малые казармы, где должна была быть расквартирована охрана донжона. На целый полк места бы не хватило, но Килиан отобрал для этой роли самых надежных солдат. Вторая часть включала «господские спальни», — комнаты для хозяина крепости, его семьи и гостей.

Килиан направился именно туда.

Остановившись перед нужной дверью, ученый трижды постучал. Никто не ответил ему, но он в итоге решил войти.

Лана сидела у самой бойницы, заменявшей здесь окно, и печально смотрела вдаль. Бойница эта была слишком узкой, чтобы оттуда можно было вылезти, но достаточно широкой, чтобы лицо девушки обдувал свежий ветерок, красиво игравший ее волосами цвета меди. На секунду Килиан пожалел, что не умеет рисовать, так захотелось ему запечатлеть эту хрупкую, печальную красоту.

Впрочем, стоило двери открыться, как чародейка немедленно обернулась, разрушая наваждение.

— Извини за то, как тебя притащили сюда, — сказал Килиан вместо приветствия, — Я не просил их об этом, честно.

— Я тебе верю, — ответ Ланы прозвучал как-то тускло. Она не обвиняла его во лжи. Но и тепла в ее словах тоже не было.

— Кстати, я узнавал насчет твоего отца, — попробовал зайти с другой стороны ученый, — Лорда Д’Исса нет ни среди погибших, ни среди пленных. Он отступил вместе с уцелевшей частью иллирийской армии.

— Я рада, — дипломатично ответила девушка.

Похоже было, что эта новость действительно обрадовала ее. Но определенно этого было недостаточно, чтобы перевесить весь свалившийся на нее груз печалей.

— Лана... — Килиан присел рядом с ней, лихорадочно придумывая, что сказать, — Не грусти...

«Ты выбрал самую тупую из возможных фраз.»

— ...эта война скоро закончится.

— Ну да, — она резко кивнула, уставившись на него совсем недобро, — Вы убьете еще больше народу, и оставшиеся склонятся перед вашей Владычицей. Так?!

Килиан тяжело вздохнул. Крыть было нечем.

— Мне это нравится не больше, чем тебе.

— Лжешь.

Это прозвучало не обвиняюще, а как-то... устало, что ли.

И подумав, Килиан вынужден был частично признать ее правоту.

— Ты права. Мне нравится совершать подвиги во имя Ильмадики. Но даже так я стараюсь свести к минимуму число жертв.

Он выглянул в бойницу. Трупы с улиц уже убрали, но несмотря на это, крепость все еще носила следы недавнего штурма и разграбления.

— Не всегда это получается. Но я стараюсь. Как могу.

Лана не ответила. На какое-то время в комнате воцарилось неловкое молчание. Но несколько минут спустя девушка вдруг сказала:

— Знаешь, я говорила с Клеей.

— С кем? — нахмурился Килиан.

Это имя было ему незнакомо. Впрочем, будучи человеком не очень-то общительным, он многих не знал по именам, называя их «Ну, тот, который...». Иногда он говорил, что таким образом экономит место в мозгу для научных фактов и теорий, — хотя и понимал, что в действительности связь одного с другим весьма сомнительна.

— С девочкой, которую ты завербовал в медкорпус, — пояснила Лана, — Она сказала, что ты спас ее от изнасилования.

— А, ну да, — чародей смутился, будто спасать девочек от изнасилования было чем-то постыдным, — Было дело.

— А почему ты это сделал?

Казалось, это был какой-то каверзный вопрос. Лана смотрела так, будто уже знала ответ. Так мог смотреть учитель, проверяющий ученика.

— У тебя уже есть версия, — заметил Килиан.

— Есть. Но я хочу услышать, что скажешь ты.

Ученый забарабанил пальцами по коленке, размышляя. В тот момент он попросту не задумывался о причинах, — и может быть, поэтому стыдился своего решения. Он привык, что любой поступок должен быть обусловлен логическим расчетом, а всякие благородные порывы лучше оставить дуракам и рыцарям. И все же, он не мог не признать, что реальной пользы от той девчонки было совсем немного.

— Веков за тридцать до Заката, — начал он, — Жил завоеватель по имени Кир Великий...

— При чем тут это? — нахмурилась девушка.

— Не перебивай, а то я собьюсь. Сейчас расскажу, и поймешь. В общем, этот самый Кир завоевал государство под названием Лидия. Когда столица пала, то побежденный лидийский царь Крез спросил: «что делают твои люди?». «Грабят твой город», — ответил Кир. «Ничего подобного», — ответил Крез, — «Они грабят ТВОЙ город. У меня никакого города уже нет».

Лана рассмеялась:

— Умный человек был этот Крез.

— Это уж точно. В общем, именно эта история мне вспомнилась, когда началось разграбление Неатира. Теперь это — наша крепость... Ну, что Ильмадика отдаст ее именно мне, я тогда не знал, но суть не в том. Это наша крепость и наши люди. И мне подумалось, что они не очень-то охотно будут служить той власти, при которой их дома сжигают, а дочерей насилуют.

Чародейка хмыкнула:

— Когда тебя волновало, будут ли люди тебе охотно служить? Есть ведь промывание мозгов. Универсальное решение.

— Это для врагов, — поморщился Килиан, — В основном я использую это или против неразумных тварей Порчи, или против Халифата. Все-таки ты должна признать, что армия Халифата значительно превосходит нас и численностью, и техническим оснащением. Нам нужно использовать против них любые средства, какие только можно.

Лана поморщилась, а затем попросила:

— Давай оставим этот разговор. Ничего конструктивного из него все равно не выйдет. Пока ты не в состоянии понять то, что я пытаюсь тебе сказать.

— Уж извини, что я такой тупой, — фыркнул Килиан.

— Я не говорила, что ты тупой. Но для тебя так важно доказать, что ты умный, что ты найдешь повод, что бы я ни сказала. На то ведь тебя и Ильмадика поймала, разве нет? Она дает тебе возможность проявить свой интеллект, — но в то же время регулярно дает повод в нем сомневаться. Все, чтобы ты стремился его проявлять, — для нее.

— А тут уже я должен просить тебя оставить тему, — ответил ученый.

Он не мог полностью отмахнуться от этих слов, — но не мог и заставить себя посмотреть на Ильмадику с такой стороны.

— Хорошо, — легко согласилась Лана, — Тогда о чем ты хочешь поговорить?

На этот раз, однако, у него для разнообразия была одна заготовленная тема.

— На сегодняшнем совете мне поручили одно очень сложное задание...

— Понятно, — кивнула девушка, — Ты опять уезжаешь?

— Нет, — Килиан покачал головой, — На этот раз задание я буду выполнять прямо здесь. И я собирался попросить тебя о помощи.

Чародейка ничего не сказала по этому поводу, лишь приподняла брови в немом вопросе.

— Ильмадика поручила мне устроить бал в Неатире в честь победы, — осторожно, будто идя по минному полю, пояснил ученый, — И я хочу, чтобы ты сопровождала меня.

Секунду девушка смотрела на него. А потом вдруг рассмеялась. Смеялась она негромко, прикрыв ладошкой нижнюю половину лица. Но взгляд ее так и искрился весельем.

— Что смешного? — буркнул Килиан, чувствуя себя дурак-дураком.

— Прости... Просто ты так это сказал... Что я подумала, что сейчас ты скажешь что-то страшное.

— Извини, что разочаровал, — фыркнул ученый, — Так все-таки?

Для него пригласить девушку на бал как раз-таки БЫЛО чем-то страшным. Тем более что их отношения... Учитывая все обстоятельства, вряд ли даже более социально развитый человек мог бы разобраться в них.

— Да, — кивнула Лана, все еще подхихикивая, — Конечно, я пойду с тобой на бал. Только...

— Платье и украшения я обеспечу, — торопливо пообещал он.

— Хорошо, но я хотела сказать о другом. Ты вообще имеешь представление, как организуют балы?..

Это был ровно тот вопрос, на который Килиан Реммен, ученый Университета свободных наук, основатель Ордена Ильмадики и вечный всезнайка, не мог заставить себя дать ответ. Не мог он признать, что чего-то не знает или не может.

— Понятно, — верно интерпретировала его молчание Лана, — Не возражаешь, если я этим займусь?..

Это было даже слишком легко.

Именно на этой мысли ловил себя Тэрл, пока армия повстанцев захватывала территории. Многие замки, которые, как казалось, пришлось бы долго осаждать, сдавались без боя. Сопротивление оказывали лишь небольшие отряды, которые подготовленная армия Миссены просто сминала.

Как знал Тэрл, сейчас король Амброус активно отводил войска на восток, в Иллирию, и на север, с минимальными усилиями присоединяя соседнюю Альбану. Только отговорившись угрозой со стороны Халифата, самому Тэрлу удалось избежать участия в этих кампаниях. Фактически, лишь для того, чтобы ударить своему сюзерену в спину.

Впрочем, тот, кто оставил сердце королевства беззащитным, сам виноват в последствиях.

Аттика охраняла единственный сухопутный путь между южной частью Идаволла, где располагались Миссена и Патра, и северной, где располагались крупнейшие города, включая столицу. Такое расположение способствовало развитию торговли, но вот воинами аттийцы были невеликими. Не прошло и недели с вторжения, как Тэрл уже принимал капитуляцию графа Шатри, правившего этими землями.

— Кровью своего отца и именем своего рода, я приношу клятву верности истинному Герцогу Идаволла Арно Первому, — послушно произносил он, возложив меч к ногам Тэрла.

— Я, сэр Тэрл Адильс, наделенный правом говорить от имени Герцога, свидетельствую вашу клятву и принимаю ее, — скучающе ответил гвардеец.

— Да будут присутствующие свидетелями.

Жестом позволив побежденному подняться с колен, Тэрл отошел к перилам замковой террасы. Ему не нравилось это место. Слишком беззаботным оно казалось, что ощущалось совершенно неуместно в разгар гражданской войны. В прошлый раз, проезжая этими местами после осады Миссены, они были слишком измотаны, чтобы обратить на это внимание. Да и были они тут лишь проездом.

Но сейчас этот диссонанс прямо-таки бросался в глаза. Как будто аттийцы жили в каком-то другом мире, — в мире, где не было войны. Или они думали, что война их не коснется.

Что ж, они ошибались.

— Замок дополнительно укрепить, — распорядился Тэрл, — Барельефы на стенах снести: стена должна быть достаточно гладкой, чтобы по ней было сложно взобраться вверх. Виноградник под стенами вырубить: необходим хороший обзор. И в дальнейшем, если пожелаете высадить нечто подобное, высаживайте это ЗА стеной.

Граф Шатри покорно кивнул, понимая, что спорить нет никакого смысла. Хотя такие приказы явно были ему не по нраву. «Что это за варвары пришли в мою прекрасную Аттику и наводят свои порядки?» — так и читалось на его породистом лице.

— И вывесите над замком знамена дома Делаун. Элиас!

Ученый был тут как тут. В целом, несмотря на его снобизм и самоуверенность, за время подготовки восстания они с Тэрлом неплохо сработались.

— Да, сэр Адильс.

— Отправь гонца в столицу. Кого-нибудь из местных. Пусть передаст, что Герцог Идаволльский Арно Делаун готов вести с Первым Адептом Ильмадики Амброусом переговоры о передаче пленного адепта. Второго гонца отправь к графу Бренстару. Пусть передаст вот это письмо.

В письме мельком рассказывалось о последней воле погибшего Леандра и истинной сущности Ордена Ильмадики, но куда большее внимание уделялось расстановке сил. Тэрл расписывал, что Амброус не сможет воевать на три фронта. Что возвращение к бесконечным войнам с Иллирией, от которых с таким трудом избавился Леандр, не сулит ничего кроме потерь. Что присоединив Альбану, Идаволл лишается «буфера» от набегов тварей Порчи из Пустошей. Что рабство и церковная реформа приближают народное восстание.

В общем, посыл письма можно было описать как «оставаться с ним невыгодно; если адепты Ильмадики и кажутся победителями, то это лишь на короткое время». Тэрл знал, что именно к таким аргументам Бренстар, старый прагматик, прислушается куда охотнее.

— Третьего гонца отбери из людей Фирса. Он должен тайно вступить в контакт с придворными князя Альбаны. Наверняка там хватает недовольных присоединением к Идаволлу. Пусть сыграет на их националистских настроениях: в конце концов, всего сто лет как Альбана отвоевала независимость. И вот теперь, их снова присоединяют силой оружия. Впрочем, люди Фирса сами разберутся. В любом случае, нам нужен плацдарм на севере страны. Пока это все.

— Да, сэр, — поклонившись, Элиас вышел.

Тэрл не сказал ему, что плацдарм в Альбане — это во многом крайняя мера. Местные не смогут оказать серьезного влияния на ход войны: будучи маленькой страной, разоренной бесконечными набегами тварей, она до сих пор сохраняла независимость только потому что никому не хотелось брать на себя ее проблемы. Поэтому дед Леандра когда-то намеренно спровоцировал у них вооруженное восстание. И вот, теперь Амброус пустил его труды насмарку.

И все-таки, плацдарм этот был нужен. Если расчеты не оправдаются, королевские войска захватят Аттику и хлынут в Миссену, единственным выходом будет отступить в Патру. А затем — сесть на корабли и бежать вдоль побережья в сторону Альбаны. Тогда уже повстанцам придется воевать на два фронта — с Орденом и тварями, — но это лучше, чем просто погибать.

Воевать всегда лучше, чем погибать.

— Это правда? — нарушил молчание граф Шатри, — «Новая знать» — культ Владык?

Тэрл кивнул.

— Такой же, как тот, что захватил власть в Халифате. И если мы не остановим их, ждет нас в лучшем случае второй Халифат. В худшем — новый Закат.

— Боже упаси.

Шатри перекрестился, и воину это показалось до того наигранным, что вызвало исключительно отвращение.

— Сэр Адильс!

Элиас вернулся. Он тяжело дышал после быстрого бега, — а учитывая то, как много внимания ученый уделял солидности своего образа, это вызывало беспокойство само по себе. Что могло заставить его перейти на бег?

— У нас проблемы.

Закованная в железные цепи, Эрвин не могла пошевелить и пальцем. Рот адептки был надежно заткнут кляпом, и даже будь у нее энергия, она не смогла бы произнести достаточно сложного заклинания, чтобы спастись.

Так ведь уже было.

Мужской наряд на ней был порван, и сквозь прорехи виднелось ее женское тело, — тело, которое она ненавидела. Видели это и ее тюремщики; регулярно они отпускали сальные комментарии, а кое-кто и пользовался возможностью, чтобы лапать ее за аппетитные места.

Так ведь тоже уже было.

Сперва она была в ярости. Она пыталась вырваться. Добраться до этих скотов. Затем, понимая, что ей это не по силам, она надеялась на помощь извне. На тех, кто приехал в Миссену вместе с ней. Затем и эта надежда угасла.

И так тоже уже было.

Шесть лет назад Эрвина Араше, тогда еще не отрицавшая свой женский пол, была простой крестьянкой из Стерейи. Молодая, красивая, она не знала отбоя от ухажеров. Купаясь в их внимании и подарках, она не поддавалась никому. Она и представить не могла, что ее личная жизнь сложится так.

В очередной день на ее родную деревню напали дезертиры. Бежавшие на запад от очередной кратковременной войны Идаволла с Иллирией, они брали силой оружия все, чего хотели.

Один из них захотел её.

Эрвина тогда даже не успела проснуться, — не то что убежать или спрятаться. Её брата закололи у нее на глазах. Её дом сожгли. А её саму, связанную, перебросили через седло и увезли в разбойничье логово в горах.

Девушка не знала, сколько времени провела в их логове. Эти дни для нее слились в череду бесконечных изнасилований и издевательств. Разбойники брали ее и поодиночке, и группами, и всей толпой. Её заставляли всячески обслуживать их, как рабыню, и за любую провинность жестоко избивали. Она целовала им ноги и делала массу еще более унизительных вещей, — лишь бы сегодня было не так больно, как вчера.

Спустя какое-то время на логово наткнулся граф Карстмеер с карательным рейдом. Разбойников тогда повесили вдоль дорог, а Эрвину... просто отпустили на все четыре стороны.

Она пыталась вернуться к прежней жизни. Но ей это не удалось. Ее снедала ненависть к себе как к женщине. К вещи, служащей для удовлетворения мужской похоти. Постепенно она стала одеваться как мужчина и говорить о себе в мужском роде. А мужики в деревне лишь смеялись над этим. С каким удовольствием она тогда убила бы их, если бы могла!

В итоге, не выдержав, Эрвин уехала. В столицу, где ее никто не знает. Переодевшись мужчиной и с твердым намерением поступить в армию.

Именно там ее заприметил Амброус, — тогда еще маркиз. Он стал первым из мужчин, на кого она посмотрела иначе, чем на своих мучителей и насильников. Первым и единственным с того рокового дня. Он был открыт. Благороден. Обходителен. Он легко раскрыл ее секрет, но его отношение к ней после этого, казалось, не изменилось.

И он рассказал ей об Ильмадике. Эрвин не верила в Бога — больше не верила. И при предложении присоединиться к культу Владык не раздумывала долго.

Богиня научила ее основам древней магии. И почти сразу же ей представилась возможность употребить ее к делу. Совершенно случайно Эрвин наткнулась на такую же, как она, жертву насилия. Выследила тех, кто сделал это. Вынесла им приговор. И убила их.

Именно тогда она поняла свое истинное предназначение. Судить. Выносить приговор и карать.

Культ Ильмадики стремился к справедливости. Они хотели изменить этот мир. Пусть большинство адептов не понимало, как именно это следует делать: они всего лишь мужчины. Они были нужны, но они не понимали Ильмадику так, как её понимала Эрвин, женщина.

Как она ее понимала и как она ее любила.

Да, очень скоро оказалось, что Ильмадика не имеет ничего против однополых отношений. Приходя в разум Эрвин, она дарила ей райское наслаждение. Ее не интересовали мужчины: только как инструмент.

Эрвин была единственной, кто знала ее не только как Бога, но и как женщину. Она была... особенной.

А потом все пошло наперекосяк. То есть, сперва Эрвин решила, что все идет на лад. Ильмадика освободилась из своей темницы. Орден заявил о себе.

Да только у всего есть оборотная сторона. Ильмадику освободила не она, а один из мужчин Ордена. Это дало ему большое влияние, — слишком большое. Результаты были ужасны. Рабство. Война. Измена.

То, что только и несут в мир мужчины.

Именно тогда Эрвин постаралась сделать то, что может. Покинуть столицу и направиться в Миссену, чтобы выявить предателей и уничтожить их.

Но ее предали. Один из мужчин, как всегда. Он ударил ей в спину и пленил ее.

И вот, теперь Эрвин ждала своей участи. Ждала, когда же один из тюремщиков не выдержит и примется насиловать ее. Это было неизбежно. Неизбежно с того момента, как она ощутила свою беспомощность. Мужчина, ощутив власть над женщиной, поступает именно так.

Всегда.

«Эрвин...»

Этот голос она узнала бы из тысячи. Голос, раздававшийся в ее голове. Ильмадика звала ее. Конечно. Она знала, что лучшая из ее адептов в беде. Она спешила на помощь.

«Владычица...»

Субреальность ее подсознания больше всего походила на склеп. Темный, тесный, душный склеп, в котором была похоронена Эрвина Араше. Женщина, слишком слабая для того, чтобы защитить себя.

— Здравствуй, Эрвин, — чуть улыбнулась Ильмадика.

— Владычица! У меня срочные новости! Предательство распространилось шире, чем мы думали! Весь Юг охвачен мятежом!

Богиня кивнула:

— Кто ими руководит?

— Похоже, что Адильс.

Еще один кивок.

— Ты очень хорошо поработала, Эрвин. Это знание может принести мне победу.

— Правда?

Несмотря на свое отчаянное положение, адептка ощутила искреннее, незамутненное счастье. Она была полезна своей Владычице.

— Правда.

Приблизившись к адептке, Ильмадика поцеловала ее в губы. Это был долгий и страстный поцелуй, от которого кружилась голова... Если такие слова были вообще применимы к тому, что происходило лишь в ее голове.

Но все хорошее когда-нибудь кончается. И оторвавшись от губ служительницы, богиня негромко произнесла:

— Ты хорошо поработала, любимая моя. Но теперь ты должна сделать кое-что еще. Ты должна умереть.

Эрвин кивнула, готовая сделать все, что от нее потребуется, и лишь через пару секунд до нее дошел смысл сказанного.

— Что?..

— Ты должна умереть, — терпеливо повторила Ильмадика, — Мятежники захватили тебя живой. Потому что хотят использовать против меня. Не позволь им сделать этого. Пожалуйста.

— Но... Может быть, если ты поможешь мне сбежать...

— Хотела бы я, чтобы это было возможно, — покачала головой богиня, — Увы, если такова судьба, то здесь даже я бессильна. Ты умрешь в этом плену. От тебя зависит лишь то, что случится до этого. Пожалуйста, Эрвин. Не дай им использовать тебя.

— Но... Как мне это сделать, Владычица?!

Адептке было физически больно смотреть на выражение отчаяния на лице Ильмадики.

— Используя ресурсы своего ума и тела, — ответила та, — Просто не используй дополнительных источников. Тебе наверняка не дали никаких ресурсов, из которых ты смогла бы извлечь энергию. Но это не значит, что ты не можешь использовать свою.

Она замерла, прислушиваясь к чему-то.

— Они идут. Сейчас к тебе войдут тюремщики. Они будут издеваться над тобой и насиловать. Не позволь им этого. Умри, но не дайся им живой... И постарайся своей смертью отомстить им.

Эрвин тяжело вздохнула, примиряясь с неизбежным.

— Да... Владычица.

— Прощай.

Вернувшись в реальный мир, Эрвин увидела над собой омерзительную рожу одного из мятежников. Пока что он ничего не сделал, — и она не собиралась давать ему такой возможности.

Она замычала от боли, когда ее виски сжались в ужасающем спазме. Сейчас она использовала куда больше псионической энергии, чем для Повышения или Понижения. Там она двигала за счет нее лишь мельчайшие частички — электроны. Уже выделявшаяся при этом энергия служила для движения атомов, — которые хоть и тоже неразличимы глазом, но больше и тяжелее их на порядки. Сейчас же она делала все одной лишь силой мозга. Ионизировала атомы и бросала их в бой, как оружие.

Как последний выстрел обреченного солдата.

Оковы на ее теле быстро раскалились, когда электрический разряд прошел сквозь них. А затем с ее тела сорвался сноп молний, поражая и тюремщика, и двух охранников. В смертной агонии они закричали, — но кажется, впервые Эрвин была к этому безразлична.

Впервые за долгие годы Эрвина Араше не чувствовала ни ненависти, ни злобы. Ничего. Все сгорело. Осталось лишь абсолютное спокойствие, перетекающее в блаженное забытье.

Как она мечтала об этом.

Умирающая адептка ощутила влагу на своем лице. Слезы. Она плакала, но это были слезы радости. Казалось, на грани слышимости она ощутила звавшие ее родные голоса. Ее брат. Погибший, защищая ее.

Папа... Мама...

Они ждали ее. Они так ждали ее. С момента, когда она умерла — тогда, шесть лет назад, — ее ждали среди умерших. И сейчас она присоединялась к ним. Оставив в темнице мятежников всю злобу и ненависть к мужчинам и к самой себе, отдав Ильмадике всю свою любовь, все свои страхи и желания, свой последний предсмертный хрип, Эрвина Араше покидала этот мир.

Если бы кто-нибудь когда-нибудь спросил Лану, что для нее самое ценное в жизни, она назвала бы три вещи.

Гармония. Свобода. И красота.

Возможно, если спрашивающий подловил бы ее в подходящем настроении, где-то между ними она назвала бы и любовь, — но в любви ей никогда не везло, поэтому подходящее настроение с ней случалось редко.

По иронии судьбы, именно это были все те вещи, которых ей не хватало в ее нынешнем положении. Именно это так печалило её и так утомляло. Не страх смерти. Не близость врага. А роль рабыни и необходимость ежедневно сталкиваться с отношениями Ильмадики с ее рабами-адептами, — которые были какими угодно, только не гармоничными. То и другое было противно самой ее сути.

На этом фоне участие в организации бала походило на глоток свежего воздуха для человека, похороненного заживо. Хоть Лана и понимала, что кому-то это может показаться глупым, пустым и легкомысленным, но она ухватилась за возможность создать хоть что-то красивое, как утопающий за соломинку. Пусть, пусть это пир во время чумы. Но пока в мире есть красота, он не совсем безнадежен.

Благо, Кили отнесся к её идее с полным одобрением и помогал чем мог. В основном — деньгами, рабочей силой и тасованием вероятностей. «Настоящая женщина легко сделает из мужчины миллионера, если он был миллиардером», — пошутил он, выслушав ее первый запрос. Чародейка тогда хотела обидеться и сказать, что если он не хочет ей помогать, то и не надо, но вдруг поняла, что в его комментарии не было и тени упрека. Лишь добродушная насмешка. Кили действительно серьезно тратился на ее идеи, но парадоксальным образом ему это нравилось.

Окончательно она успокоилась по поводу трат, когда один из замковых слуг принес ей заказанные им платье и украшения. Струящееся платье в пол из бежевого бархата с пышным лифом и расклешенным подолом. Изящное серебряное колье и пару сережек с сапфирами. Даже для человека, превращающего свинец в золото, это была очень ощутимая трата.

— А это нормально — одевать рабыню дороже, чем иную аристократку? — спросила тогда Лана.

— Понятия не имею, — улыбнулся в ответ Килиан, — Но знаешь, я всегда был немного ненормальным.

И как-то потеплело у нее на сердце от такого ответа.

К моменту, когда Лана взялась за подготовку бала, трапезную уже расчистили от крови, гари и прочих следов сражения. Но несмотря на это, стены, «украшенные» выбоинами от пуль, смотрелись совершенно не празднично. Чуть подумав, девушка решила, что ремонтные работы тут затевать будет неуместно. Вместо этого она включила в первый же запрос портьеры из плотной ткани, навроде тех, что оберегали жилые комнаты от сквозняков. Она еще пожалела о невозможности самостоятельно выбрать цвет, но Килиан, тасуя вероятности, заверил, что найдется именно то, что подходит к ее задумке.

Поигравшись немного с мыслью накупить мягких ковров, чародейка в итоге отказалась от нее. Она любила такие ковры, но на балу они не в тему. Может, потом, когда она будет облагораживать замок в целом...

Эта мысль заставила ее посмеяться. Кем она себя возомнила, интересно?

Будь лестница вверх пошире и покрасивее, она бы постелила ковровую дорожку от нее. Но так смысла в этом не было. Столы в трапезной по ее приказу сдвинули к бокам, освобождая пространство для танцев в центре. К факелам, создававшим довольно мрачный желтоватый свет, добавились яркие серебристо-белые фонари под самым потолком, — предполагалось ставить в них свечи, но Килиан по ее просьбе заменил их лампами с каким-то веществом, дававшим белый огонь. В итоге получилось вполне приличное освещение, — хоть и холодноватое, но по крайней мере не вызывающее ассоциаций с похоронами.

А еще, повинуясь какому-то внезапному наитию, портьеры в боковых частях зала Лана расположила в небольшом отдалении от стен. Это визуально уменьшало пространство, к тому же Кили первым делом пошутил, что это пространство для уединяющихся парочек, но в итоге получившийся результат смотрелся неожиданно уютно. Как для военной крепости-то.

Что до музыки, то здесь возможности были не сказать чтобы широки. Выяснилось, что менестрелей для бала заранее подыскал Амброус; вдвойне удивило Лану, что все они были иллирийцами. Все, что оставалось ей, это распределить порядок выступления и исполняемые композиции.

Ну, и еще отвертеться от идеи одного из них по максимуму раздеть служанок, обслуживающих гостей. Фу, что за пошлятина.

В итоге, когда наступило время самого бала, не все складывалось идеально. Самой большой проблемой, по мнению Ланы, были несшие караул солдаты из Железного Легиона. Хотя их белые мундиры смотрелись празднично и гармонировали с окружением, холодные, бесстрастные лица боевых машин; их пустые глаза и механические движения наводили тоску. Будто живых мертвецов в караул поставили.

Кроме того, изрядной неожиданностью стало изобилие пленных. Иллирийские дворяне, бывшие офицерами армии, разбитой под стенами Неатира. Многих из них Лана знала лично. Она уже знала, что с теми, кто попал в плен в бою, идаволльцы обращались с демонстративным благородством. Их не бросали в темницу, не пытали и не казнили; даже прогуливаться по территории разрешали, взяв клятву не пытаться сбежать и не прикасаться к оружию. Но вот того, что Амброус пожелает, чтобы они приняли участие в празднике по случаю победы над ними же, Лана не ожидала. Она бы на их месте сочла это изощренным издевательством.

А еще ее вскоре стали одолевать навязчивые мысли о том, как она сама выглядит в глазах соотечественников. Они ведь узнали её, наверняка узнали. Они поняли, что эта женщина, пришедшая с завоевателем и разряженная в бархат и серебро, — и есть та самая Иоланта Д’Исса, чей отец сражался бок о бок с ними. Что они могли подумать? Считали ли они ее предательницей, — хотя видит Мир, никогда бы она и помыслить не смела о том, чтобы действовать против них?

— Не стесняйся так, — негромко сказал ей Килиан, — Ты выглядишь прекрасно. Пусть все это видят.

Сегодня он изменил своей привычке к кожанкам, заявившись на бал в расшитом серебром кордовом дублете. Правда, все равно черном, — как будто не было других цветов! И все-таки, сегодня ученый выглядел вполне элегантно, хоть королю и безнадежно проигрывал.

— Я знаю, — Лана вздохнула, не желая вдаваться в подробности своих опасений, — Просто меня беспокоит, что обо мне подумают.

— Оно не стоит того, чтобы об этом беспокоиться, — заметил ученый, — Люди всегда думают что-то в меру своего интеллектуального развития. Как правило, очень небольшого.

Однако эта нехитрая философия отклика у девушки не находила.

— Кили, мне такое не подходит, — поморщилась она, — Давай не будем об этом сегодня.

— Ну, я просто хотел поддержать, — пожал плечами юноша, — Извини, если сказал что-то не то.

Кажется, ученый немного смутился.

— Может, тогда просто потанцуем? — он протянул ей руку, — Так, чтобы глядя на тебя, у них перехватило дыхание, и все глупые мысли уплыли куда-то на задворки сознания.

Чуть улыбнувшись и на секунду прикрыв глаза, Лана приняла его руку. Хотя ее так и подмывало задать вопрос, который мгновенно сбил бы ему весь романтический настрой.

Один из музыкантов, — немолодой усатый иллириец в зеленом дублете, — как раз начинал наигрывать на лютне ритм классического вальса. Уверенно положив руку чуть выше талии чародейки, Килиан повел ее в танце в сторону центра зала. Двигался он отточенно и с явным знанием дела, хотя непередаваемой легкости опытного танцора ему и недоставало.

— Я не знала, что ты умеешь танцевать вальс, — заметила Лана, кружась в его объятиях.

— Ну, это было в программе Университета, — хмыкнул в ответ ученый, ненавязчиво задавая направление движения, — По крайней мере, теория.

Лана представила Кили, в тишине библиотеки упорно заучивающего по книгам танцевальные па, и почему-то от этой картины ей стало как-то чересчур весело.

— А чего еще я о тебе не знаю? — лукаво прищурилась она, отстраняясь от партнера и делая полный оборот.

— Очень многого, — серьезно ответил маг, вновь привлекая ее к себе, — Но не настолько, как я о тебе.

— Что ты имеешь в виду? — спросила Лана, которой от огонька страсти в его глазах вдруг стало страшновато.

— Ты у нас — бесконечный омут загадок.

Не сказать чтобы она прямо растаяла от такого комплимента. В общем-то, влечения мага по-прежнему пугало ее. Но как-то незаметно исчезли, отступили за грань восприятия все мысли о том, что же о ней думают. Казалось, не стало ни взглядов солдат Идаволла на молодую рабыню, ни пугающей бездвижности легионеров, ни осуждения в глазах иллирийцев. Ни даже затмевавшей их другой танцующей пары — безупречного Амброуса в роскошном дымчатом камзоле и божественной Ильмадики в изумительном облегающем платье из винно-красного шелка.

Все куда-то исчезло. Казалось, они с Килианом остались наедине. А наедине, — вдруг поняла Лана, — он никогда не считал её рабыней.

Окончился танец, окончилась песня, а они еще несколько секунд смотрели друг другу в глаза. Не решаясь ни сделать шаг навстречу, ни разорвать контакт. Лана смотрела в черные глаза чародея, и казалось, что она заглядывает в бездну. Темную бездну, скрывающую в себе истерзанную душу. Эта бездна пугала и в то же время манила. Лана одновременно хотела отвернуться и узнать больше.

Килиан отвернулся первым. Лишь в последнее мгновение Лана ощутила укол вины, что пронзил его сердце в этот момент.

Вины человека, потерявшегося между настоящими чувствами и искусственными.

А тем временем оторвалась друг от друга и другая пара. Король Амброус отошел к дверям зала, и Лану посетило нехорошее предчувствие. Что-то должно было произойти. Что-то... страшное.

— Господа, — подал голос он, — И, разумеется, дамы. Прошу минутку вашего драгоценного внимания.

Как странно. Вроде бы, не так уж громко он говорил. Не было у него командного голоса, каким обладал его отец. Но что-то такое было в интонации Первого Адепта, что вынуждало людей оборачиваться к нему, а разговоры стихать. Что-то... волшебное.

Удостоверившись, что завладел вниманием аудитории, король продолжил:

— Уже довольно давно я слышу разного рода порочащие меня слухи. Думаю, сейчас самое время развеять их. Встречайте женщину, которая, как многие из вас рассказывали, давно мертва. Королева Идаволла и герцогиня Иллирии, Леинара!

Двери отворились, и на пороге появилась Лейла. Ее светлые кудряшки были тщательно уложены, а голубое шелковое платье с длинным шлейфом потрясало роскошью, но все же что-то Лане не нравилось в том, что она видела.

Парой мгновений позже она поняла, что именно. Взгляд. Пустой взгляд, подобающий не человеку, а кукле. Такой же, как у солдат Железного Легиона.

Лейлы больше не было. Лишь безвольная игрушка в руках Амброуса.

— Благодарю, супруг мой, — сказала королева, — Мне нездоровилось, но ныне я в порядке и могу вернуться к вам. Я также заверяю...

Она заговорила громче.

— ...что не знала ничего об интригах моего отца-предателя и моей подруги-убийцы. Я желала лишь мира, и я молю вас о снисхождении.

Лейла поклонилась в ноги своему мужу. И если бы Лана не знала его, то непременно поверила бы благостности его улыбки.

— Я прощаю тебя, моя супруга. Предатели наказаны по всей строгости, и скоро ничто не помешает нашим великим народам жить в мире под нашим общим правлением.

Вот оно что. Теперь Лана понимала. Амброус ждал с раскрытием того, что Лейла жива, пока не погибнет Герцог Иллирийский. Теперь он мог через Лейлу заполучить его трон.

Для того же ему и понадобилось так много иллирийцев на балу. Вряд ли знать сдастся в ближайшее время, но слухи о появлении Лейлы будут распространяться и множиться.

И вскоре с ними станет невозможно бороться.

— А сейчас — продолжайте веселиться! — сказал тем временем Амброус, — Нам же, полагаю, стоит засвидетельствовать свое почтение тем, кто подарил нам столь замечательный праздник.

Амброус, Лейла и Ильмадика направились к Килиану и Лане. И по тому, как напрягся ее спутник, чародейка поняла, что его это нервирует не меньше, чем её.

— Лорд Реммен, — чуть кивнул король, — И прекрасная эжени Иоланта. Не могу не восхититься организацией этого бала. Я впечатлен.

— Ваше Величество, — поклонился в ответ Килиан, — Вы могли бы предупредить меня о своей гостье. Я выделил бы ей комнату в донжоне.

Амброус улыбнулся в ответ. На протяжении всей истории их знакомства Лана считала эту улыбку очаровательной. И даже сейчас, когда она знала, сколько лицемерия она таит, что-то внутри нее все равно откликалось теплом.

— Уверяю вас, моя супруга прекрасно провела это время в королевской карете.

— Не могу одобрить вашего отношения к женщинам.

Со стороны могло показаться, что Кили вступился за Лейлу. Но это было не так. Как поняла Лана, Лейла была для него лишь средством. Возможностью, чтобы уязвить брата.

Поняла это и Ильмадика, поспешившая вмешаться:

— Килиан, почему бы тебе теперь не потанцевать со мной? Надеюсь, твоя спутница не будет против.

Ученый явственно заколебался. Лана физически чувствовала, как разрывают его влечение к его богине и нежелание оставлять ее в обществе Амброуса. Наверное, ей было бы приятно, если бы он в итоге выбрал ее. Но все же...

Нет. Это была ловушка. Ильмадика провоцировала его на жертву в пользу Ланы — жертву, которую он не сможет принести легко.

Да и если честно, чародейка вдруг поняла, что это будет не лучшим вариантом.

— Миледи, — обратилась она к Лейле, — Я очень беспокоилась за ваше здоровье. Не только как ваш лекарь, но и как ваша подруга; и я надеюсь, что наша дружба остается в силе, несмотря на все произошедшее в последние дни. Я прошу вашего прощения за все, что сделала, исполняя приказы вашего отца.

Вот так. Вроде и не признала вину, и официально принесла извинения. Лейла вопросительно глянула на Амброуса, но тот, кажется, не успел придумать, как на это реагировать. Поэтому она все-таки высказалась:

— Вы лишь исполняли приказы, эжени.

Вот только звучало это все так же холодно и безэмоционально. С Ланой она даже в официальной обстановке никогда не говорила таким тоном.

— Замечательно, — постаралась улыбнуться чародейка, — Тогда надеюсь, вы не против поговорить с глазу на глаз, между нами, девушками? Я так давно вас не видела, и мне о стольком нужно с вами поговорить, что едва ли будет интересно Его Величеству или моему господину.

Она поклонилась сперва одному, а потом второму. И не давая кому-либо вставить слово, продолжила:

— А барон Реммен с Богиней смогут тем временем потанцевать, как собирались!

И сделав микроскопическую паузу, постановила, что возражений нет.

— Вот и отлично! Давайте отойдем в сторонку, чтобы не мешать танцующим!

Оставив растерянного короля одного и стараясь не думать о том, каким ядом сейчас будет Владычица капать на уши Кили, Лана отвела подругу в сторонку, к бирюзовой портьере, ограничивавшей пространство зала.

Иоланта Д’Исса тяжело вздохнула. Сейчас ей было страшно. Она понимала, что если хоть где-то ошибется, ей не жить. Но она устала бояться. Устала ничего не делать и плыть по течению.

Она отчетливо поняла, что если ничего не делает сейчас, оправданий этому быть не может.

Раз, — и обеих девушек накрыл полог отведения глаз.

Два, — и Лана накинулась на подругу, зафиксировав ей руки и зажав ладонью рот. Лейла пыталась бороться, но... она никогда этого не умела. Хотя Лане было далеко до настоящих воинов, изнеженная аристократка не могла ей противостоять.

Три, — и обе девушки скрылись за портьерой.

— Лейла, пожалуйста, не дергайся, — зашептала чародейка, — Я пытаюсь тебе помочь.

Королева затихла, — хотя не нужно было быть гением психологии, чтобы понять, что она просто ждет удачного момента. Нужно было действовать быстро.

Лана понятия не имела, что нужно сделать, чтобы вылечить ее. Она не знала даже, можно ли ЭТО вылечить. Она просто знала, что не имеет права не попытаться. В конце концов, в отличие от магии адептов, её магия не требовала знания принципа.

Достаточно было желания.

«Проснись...»

Негромко, на ухо подруге она запела. Вплетая в протяжные нотки огонь своей души, свою магию, Лана передавала ей короткий приказ.

«Оживи.»

Лейла забилась в ее руках. Колдовство короля защищало себя. Но Лана чувствовала, что оно поддается. Что бы она ни делала, что-то у нее получалось. И теперь нужно было лишь довести дело до конца.

«Стань собой.»

Королева все-таки вырвалась, оттолкнув чародейку и опрокинув ее на пол. Она даже успела открыть рот, чтобы закричать... И вдруг застыла.

Исцеляющая магия эжени возымела эффект.

— Лана? — в глазах девушки медленно появлялась осмысленность, — Что произошло?..

— Нет времени, — чародейка торопливо подскочила и заговорила шепотом, — Они промыли тебе мозги. Я вылечила тебя. Притворись, будто ты все еще кукла Амброуса. А ночью бери коня и скачи...

Она хотела сказать «в Иллирию», но поняла, что там подругу наверняка догонят. Это слишком предсказуемо.

— ...в Идаволл. В столицу. Там остановись под чужим именем в таверне «Золотая шпора». Я свяжусь с Роганом и скажу ему, чтобы нашел тебя там.

— Роган в порядке?! — переспросила королева.

Но вводить ее в курс дела было некогда. К ним кто-то приближался; похоже, полог отведения глаз разрушился, когда Лейла оттолкнула Лану от себя.

— Я же говорю! — громче воскликнула чародейка, — Я не убивала Герцога!

К чести Лейлы, она сориентировалась почти мгновенно.

— Мой супруг был там, — монотонным голосом ответила она, — Он все видел. Его свидетельство непререкаемо. Ты — убийца.

Именно на этом моменте портьеру откинули, и Лана увидела любопытствующих. Двое стражников, несколько гостей, Килиан и Амброус.

— Как ты можешь такое говорить?! — воскликнула чародейка, — Я — твоя лучшая подруга! Ты должна мне верить!

— Я верю своему супругу, — ответила королева, идя мимо нее к выходу, — Ты — убийца.

Лана провожала ее взглядом, и в ее глазах блестели искренние, не наигранные слезы. В какой-то момент она почувствовала объятие, и обернувшись, уткнулась лицом в плечо Кили.

Она могла лишь молиться, чтобы он не узнал, что она только что сделала.

Глава 11. Твоя награда

— Эжен Нестор. Рад видеть вас снова.

Тэрл ничуть не кривил душой, говоря это. Многие из идаволльцев ненавидели колдунов, но он куда больше ненавидел, когда его армия оказывается в невыгодном положении. Поэтому он был действительно рад, когда дружественная Иллирия прислала ему в помощь четверку магов во главе с наставником Иоланты, Нестором.

— Сэр Адильс, — улыбнулся в ответ старый волшебник, — Жаль, что наши встречи каждый раз предвещают беду.

— В дни нового Рассвета Владык, — заметил гвардеец, — Беду может предвещать вообще что угодно.

— Воистину так.

Оглядев спутников эжена, Тэрл понял, что на них особенно рассчитывать не стоит. Это сплошь были неоперившиеся юнцы, которым едва ли исполнилось даже двадцать. Вряд ли кто-то из них потянет на мудрого и опытного чародея, способного тягаться с адептами Ильмадики. Но вот сам Нестор был весомым доводом, — по крайней мере, его ученица внесла огромный вклад в победу над Халифатом.

— Проезжайте в замок, — сказал Тэрл, — Мои люди закроют ворота и позаботятся о лошадях, а я за это время введу вас в курс дела.

— Хорошо, сэр Адильс, — кивнул маг, — Но не могли бы мы поговорить без лишних ушей? У нас важная информация.

— Тогда займем кабинет графа Шатри.

— Надеюсь, он не будет против.

Графа, собственно, никто не спрашивал и не приглашал. Да и кабинетом он, похоже, пользовался не так уж часто: слишком там все было аккуратно, без малейших следов рабочего беспорядка. Можно было, конечно, предположить, что владелец кабинета одержим порядком, — только вот Шатри таким не был.

— Так о чем вы хотели поговорить? — спросил Тэрл, устраиваясь в кресле и кивая волшебнику на стул для посетителей.

— Со мной связывалась моя ученица, — начал в ответ тот, — Лана.

Он испытующе посмотрел на воина, и тот отвел глаза.

— Не стоит верить тому, что она могла вам сказать. Иоланта Д’Исса уже превратилась в рабыню одного из «новой знати». За прошедшее время он уже наверняка заставил её говорить то, что угодно ему.

Нестор улыбнулся и покачал головой:

— Вы плохо понимаете, о чем говорите, сэр Адильс. Лана не могла стать рабыней. И если адепты считают, что она стала таковой, то они совершают самую фатальную ошибку в своей жизни.

— Эжен Нестор, — Тэрл чуть прикрыл глаза, — Поймите. Мне тоже симпатична Иоланта, и я не отрицаю ее воли и стойкости. Но ее хозяин — темный маг, промывающий людям мозги. Он подчиняет себе даже фанатиков Халифата. Что мешало ему подчинить и её?

— Как я уже сказал, — заметил Нестор, — Вы плохо понимаете, о чем говорите. Нам прекрасно известно о способности адептов к магии подчинения. И точно так же нам известно, что применять ее к эжени нет никакого смысла. Творческий огонь не горит в тех, кто потерял себя. Став рабыней, она больше не смогла бы использовать свой дар.

Тэрл задумчиво кивнул. Он не знал, насколько в действительности обоснована уверенность мага, но как минимум, если оставалась вероятность, что он прав, его следовало выслушать.

— Что же она сказала?

— Во-первых, Реммен не единственный из «новой знати», кто владеет магией подчинения. Как минимум, ею владеет король, а вероятнее — все или большая часть адептов. Во-вторых, король использовал эту магию на маркизе... теперь уже герцогине Леинаре. Он подчинил её себе, чтобы она свидетельствовала о предательстве своего отца и призывала иллирийцев подчиниться Идаволлу. В-третьих, Лана сумела исцелить её и организовать ей побег. Сейчас Леинара на пути в Идаволл, откуда Роган переправит её в Альбану.

Он сделал небольшую паузу, давая возможность Тэрлу прокомментировать известия, но тот этого не сделал.

— Герцогиня Леинара, — продолжил Нестор, — Готова признать Арно Делауна Герцогом Идаволльским. Разумеется, мы ожидаем аналогичной поддержки в ответ. Сейчас известие о том, что с ней сделал её супруг, разносится по магической связи среди лоялистов Иллирии. Планам Амброуса захватить Иллирию с её помощью не суждено сбыться.

— Это хорошо, — кивнул Тэрл, — Если это правда.

— Это правда, сэр Адильс. С освобождением Герцогини у нас наконец-то появилась надежда.

— А что по поводу снятия этих чар? Вы сможете повторить то, что сделала ваша ученица?

Нестор развел руками:

— Мне нужно увидеть воочию пациента, чтобы сказать точно. Но думаю, что смогу.

— У вас наверняка будет такая возможность.

Тэрл положил на стол донесение, которое таскал с собой в папке.

— На нас идет сам король с пятидесятитысячной армией. В том числе под его началом — свежесформированный отряд в двадцать тысяч человек, называемый Железным Легионом. Разведка докладывает, что все эти люди обработаны магией подчинения. Им неведом страх, у них идеальная дисциплина и верность королю.

Нестор, нахмурившись, пробежал глазами текст.

— Если кого-нибудь из них удастся захватить в плен, я попробую исцелить его. Но в бою лучше будет пользоваться классическими методами.

— Чем сможет помочь ваша магия и магия ваших спутников? — осведомился Тэрл.

— В первую очередь защитой, — ответил чародей, — С заклятьем магического щита вы уже знакомы; его умеем использовать мы все. Также все мы умеем рассеивать чары, но лучше будет, если этим буду заниматься именно я. Кроме того, я целитель, — уж точно не хуже Ланы. Могу также управлять стихиями огня, ветра и движения. В целом же, наши возможности нестабильны. Вполне возможно, что в нужный момент кто-то из нас откроет в себе то, чего раньше никогда не знал.

Тэрл устало потер переносицу. Как же он завидовал Ильмадике в такие моменты! Её адепты, по крайней мере, точно могли сказать, что они могут и чего не могут.

— Ой. Что с тобой случилось?

С искренним беспокойством Лана смотрела на переступившего порог её комнаты Килиана. Ученый с трудом ковылял, держа спину неестественно прямо и тяжело опираясь на стены. На него было больно смотреть — физически больно.

И все же, он лишь махнул рукой, закрывая за собой дверь и усаживаясь на кровать рядом с девушкой.

— Ничего. Скоро пройдет.

— Хорошенькое «ничего»! — возмутилась чародейка, порываясь воспользоваться исцеляющими чарами.

Кили, однако, остановил её.

— Не сейчас. Нам нужно серьезно поговорить.

И что-то в его тоне было такое, от чего Лана почувствовала неясную угрозу. По-новому взглянула она на ученого. То, что с ним случилось, не было несчастным случаем. Это было наказание. Несправедливое наказание, по его мнению.

И сейчас он хотел справедливости для самого себя.

— Скажи мне честно, Лана. Это ведь была ты?

— Что именно?..

Уже задав этот вопрос, чародейка поняла, что знает на него ответ.

— Тогда, на балу, вы с Леинарой скрылись за пологом отведения глаз, — напомнил ученый, — На следующую ночь она пропала. Это была ты. Ты вмешалась в чары Амброуса.

Чуть помолчав, он сделал вывод:

— Ты воспользовалась моим доверием. Чтобы нанести мне удар в спину.

Глаза девушки расширились от удивления:

— Удар в спину? Кили, серьезно? Удар в спину? Да очнись же ты! То, что ты мой друг, не означает, что я позволю промывать мозги моей подруге!

Что-то в услышанном ему явно не понравилось.

— Ну да, — язвительно огрызнулся ученый, — Вместо этого ты подставишь меня. Именно так ведь и поступают друзья.

Последнее слово он почти выплюнул.

— Конечно, нет, — тут уже завелась и Лана, — Конечно же, они держат друзей в качестве рабов!

— Я спас тебе жизнь! — возмутился Килиан.

Лана хотела было ответить, но он перебил её, продолжив:

— Ты хоть раз «спасибо» сказала?! Ты хоть понимаешь, что ради твоего спасения я пошел против воли Ильмадики?! Ты знаешь, каково это — смотреть на Неё и сознавать, что подвел её доверие?!

— Бедненький! — ядовито фыркнула чародейка, — Вот только знаешь, что?! Я не просила тебя спасать меня! Это был твой собственный выбор! Имей мужество нести за него ответственность сам и не пытаться манипулировать моим чувством вины!

Что-то в её пламенной речи достигло цели. Килиан осекся, в его глазах появился какой-то намек на ясность. И когда он снова заговорил, то уже не повышал голоса:

— Ты права. Это был мой выбор. Я сделал это сам. И на сегодняшнем совете это тоже был мой выбор.

— Что ты имеешь в виду?.. — голос чародейки чуть сбился от страха.

Ученый криво, ядовито усмехнулся и бросил на нее печальный взгляд.

— То, что ты сделала... Порушило нам все планы. Сегодня вся первая часть совета была посвящена именно этому. Ильмадика спрашивала о том, в чем могла заключаться причина. Что могло развеять чары.

Он безразлично дернул плечом:

— Я догадался.

Кажется, это был первый раз, когда он сказал, что догадался о чем-то, без малейшего оттенка гордости или самодовольства. Как будто в этот момент ученый искренне хотел бы быть глупее.

— Я догадался, что настоящая причина этому — ты.

Лана молчала, не зная, что ответить на это. Когда она решила помочь Лейле, то знала, что очень рискует. Что если ее разоблачат, то в лучшем случае убьют.

И все равно, ожидая приговора, она не могла удержаться от мелкой дрожи.

— Что со мной теперь будет?.. — чародейка начала говорить спокойно, но почти сразу ее понесло, — Меня сожгут на костре? Повесят? Посадят на кол? Затрахают до смерти? Или... Промоют мозги, как это сделали с Лейлой?!

В отчаянии она посмотрела на сидевшего рядом с ней адепта Ильмадики.

— Пожалуйста, Кили! Если они хотят сделать из меня марионетку... Убей меня. Если хочешь, я дам тебе повод, чтобы ты мог сказать, что это была необходимость. Только... Не позволяй им промыть мне мозги!

Какое-то время он молчал. Сидел, разглядывая стену, и о чем-то размышлял.

А потом начал рассказывать...

— ЧТО?! То есть, как?!

Очень редко когда Владычица повышала голос. Для этого должно было произойти нечто совершенно неслыханное.

Например, исчезновение их главного козыря в подчинении Иллирии.

— Взяла коня и уехала, — ответил Амброус, — Конюх не посмел возражать королеве.

По случаю новых известий был созван внеочередной совет в Неатире. И разумеется, известия эти делились на неприятные и катастрофичные. Ильмадика буквально дрожала от ярости, и казалось, из последних сил удерживается от того, чтобы обрушить свой гнев на гонца, принесшего дурную весть.

— Я отдал ей приказ оставаться в карете, — продолжал тем временем король, — Если она уехала, значит... твое изобретение дает осечки.

Он очень недружелюбно уставился на Килиана. Тот лишь пожал плечами и невинно предположил:

— Возможно, просто подкачало исполнение?

Амброус покачал головой:

— Заклятье накладывал лично я.

— Ну, в общем-то, я примерно об этом и говорил.

— Килиан! — резко одернула его Ильмадика, — Хватит!

Ученый благоразумно замолчал. А Первый Адепт тем временем продолжил, глядя в глаза богине:

— Заклинание было наложено без огрехов. Я уверен в этом.

— Я верю тебе, — отрывисто ответила Владычица, после чего перевела взгляд на ученого. Очень устрашающий взгляд. Обычно о таких говорили что-нибудь в духе «если бы взгляды могли убивать...», — вот только древней богине убить взглядом было вполне по силам.

— Килиан, — ледяным тоном спросила она, — Мог ли подобный инцидент быть вызван недочетами в самой твоей методике? Или же это был саботаж извне?

Килиан собирался защищаться до конца. Больше всего на свете он ненавидел несправедливые обвинения в свой адрес, — благо, будучи бастардом, нахлебался этого вдоволь. И он четко знал, что его разработка была... если и не безупречна, то не настолько крива и ненадежна, как ему сейчас приписывали.

А затем у него в голове что-то щелкнуло. Он понял, что произошло.

— Мог, — неохотно ответил маг, — В смысле, вызван недочетами. Методика сырая и недоработанная. Возможно, я недооценил естественный фактор регенерации или скрытые резервы организма. Возможно также, что эффект сам по себе имеет временный характер.

— Ты заверил меня, что он постоянный! — выкрикнула Владычица.

Он в ответ лишь развел руками.

— Наверное, я был излишне самоуверен.

Но такое оправдание ее явно не устроило. Да что говорить, самого Килиана оно бы тоже не устроило.

— Мы сделали на это ставку! Доверились тебе! Я доверилась тебе!

Слово «Я» Ильмадика особенно выделила интонацией. Ученый отвел глаза, не зная, куда деваться от стыда.

— Вы могли бы проконсультироваться со мной, прежде чем ставить это на поток, — попытался возразить он, чувствуя, как жалко и нелепо это звучит.

Он подвел её. Эта мысль стучала у него в голове. Он подвел богиню. И сейчас. И до того. Даже тогда, на балу. Даже тогда он подвел ее.

— В конце концов, я с самого начала был против того, чтобы злоупотреблять промыванием мозгов.

Впрочем, он заткнулся, поймав на себе холодный взгляд Ильмадики.

— Я разочарована в тебе, Килиан.

Она отвернулась, не говоря больше ничего. Но он подумал, что лучше бы она на него наорала. Наорала, обвинила, даже ударила. Что угодно, кроме этой жестокой ледяной пустоты, проникавшей в его кости и пожиравшей их изнутри.

И это было не фигурой речи. Без Владычицы, без ее одобрения, без ее веры в него, Килиан ощутил, как неведомая сила ломает его кости. Он попытался закричать, но с губ сорвался лишь хрип. Он не мог ни произнести слова извинения, — которые следовало произнести уже давно, — ни пошевелиться. Лишь сквозь багровую пелену боли до него долетали обрывки дальнейшего разговора.

— ...все патрули... Иллирию... В лицо... Похищение...

Это явно было обсуждение дальнейших действий по поимке беглой королевы. Действительно, если она освободилась от власти чар, то идея бежать в Иллирию просто напрашивалась. Там ее знают. Многие из местных дворян встанут под ее знамена просто по факту ее происхождения. Если дать ей попутешествовать по стране, Леинара вполне могла поднять на борьбу целую армию.

Но не если ее поймают в первые же дни.

— ...мятежников?

Да, кажется, они перешли к новостям о восставшем Юге. Килиан уже знал, что отправляя туда Эрвин, они недооценили угрозу. Как раз накануне мятежники вторглись в Аттику и одержали победу. Сейчас нужно было сосредоточиться и услышать подробности... Но не получалось. Та ломка, которой сопровождалось разочарование Ильмадики, сводила его с ума. Сознание плыло и сбоило, как механизм с проржавевшими шестеренками.

— Эрвин... В плен... Запытали до смерти.

Вот как. Это был первый погибший адепт с того времени, как Орден взял власть в свои руки. Не то чтобы Эрвин вызывала у Килиана сколько-нибудь теплые чувства; но все же, это была потеря верного соратника. Такого нельзя было прощать.

Неужели мятежники сами этого не понимали? Не понимали, насколько глупо, захватив в плен одну из адептов, убивать ее, вместо того чтобы использовать?

— Тэрл Адильс.

Кажется, это был ответ на вопрос, кто ведет мятежников. Тэрл... Работая над освобождением Ильмадики, Килиан сражался под его началом и проникся к суровому офицеру немалым уважением. Что, однако, не отменяло готовности сражаться с ним, особенно после приказа, который отдал ему Герцог. Тогда, в Гмундне, он попросил Ильмадику сохранить жизни Тэрлу и Иоланте. И в результате оба стали действовать против них.

Килиан хотел было попросить доверить ему повести войска против мятежников, чтобы исправить свою ошибку, но не смог разжать губы.

— Амброус... Лично... Войска. Легион... Йоргис... Разведка... Делаун.

Ученый еще смог понять, что возвращение Аттики доверили Первому Адепту и его Железному Легиону. А вот суть плана, для которого потребовались разведчики Йоргиса, ускользнула от него.

Как и последующее содержание разговора. Совет продолжался еще полтора часа, но Килиан окончательно потерялся в заполнявшей его тело боли.

Боли, которую он заслужил. Пусть и не по той причине, по какой думала богиня.

И тем сильнее было его облегчение, когда боль вдруг исчезла. Адепты давно разошлись, и в комнате остались лишь он сам и Владычица. Ильмадика нежно касалась ладонью его щеки, как будто вливая в него свою любовь, без которой он так страдал.

И Килиан был ей за это так благодарен... Несмотря на его ошибки... Несмотря на его обман... Ильмадика все еще любила его.

Только она.

— Ты в порядке? — спросила она.

— Кажется... — пробормотал в ответ Килиан, прикрывая глаза.

Говорить что-то или двигаться не хотелось.

— Хорошо, — кивнула богиня, — Я беспокоилась за тебя. Я же говорила тебе тогда, в Гмундне: теперь ты связан со мной. И ты согласился на это.

— Да... — рассеянно ответил ученый.

Тогда, когда он принял ее дар. Похоже, в него была встроена страховка от предательства. Если бы она сказала об этом тогда, наверное, он бы возмутился. Он ответил бы, что он никогда не предаст её. Что у него и в мыслях подобного не было.

И все-таки, уже трижды он оступился. А она продолжала прощать его.

В этом плане боль была полностью им заслужена.

— А теперь скажи мне еще раз. То, что Леинара освободилась от чар. Это была твоя ошибка?

— Да, — коротко кивнул маг.

Он ожидал нового удара ледяной пустоты. Но его не последовало. Тело испытывало все то же блаженство, какое можно испытать лишь тогда, когда исчезает адская боль.

— Того, что произошло не исправить, — ответила Ильмадика, — Но я рада, что ты раскаиваешься в этом. Я надеюсь, ты позаботишься о том, чтобы не допустить подобного в будущем.

— Позабочусь... — задумчиво повторил он.

Если бы она только знала, что произошло на самом деле...

Но почему-то Килиан не хотел говорить ей этого. Впервые у него появились секреты от своей Владычицы. От своей возлюбленной.

Так не должно было быть, но так было.

— Что я могу сделать для тебя? — спросил он, надеясь, что сослужив ей какую-то службу, сможет избавиться от таких мыслей.

— Сейчас оставайся в Неатире, — ответила богиня, — Когда Амброус поведет Легион на юг, иллирийцы могут попытаться нанести удар. Ты должен быть готов. Я оставлю тебе больше войск, чтобы ты мог при необходимости держать оборону. Но мне нужно, чтобы твоя магия была наготове.

— Она будет.

— Также я надеюсь, что ты не допустишь таких огрехов в прочих направлениях своих исследований. Удели больше времени и внимания проверкам.

Килиан вспыхнул:

— Я не допущу этого. Я не подведу тебя, Владычица.

Ильмадика кивнула:

— Я оказываю тебе большое доверие. Надеюсь, ты понимаешь это. Сколько направлений у тебя сейчас в процессе?

— Три. Два заклятья, которыми владели маги Халифата, и одна собственная разработка — заклинание, которое должно навсегда очищать территорию от Порчи.

Эта последняя разработка была его особой гордостью, и он очень надеялся, что Ильмадика её оценит. Очистив северные земли от Порчи, они смогут извлечь максимум пользы из захваченной Амброусом Альбаны. В перспективе же Килиан мечтал о прекрасных городах, которые можно будет выстроить на территории нынешних Пустошей. Абсолютно новых городах, которые будут свободны от тяжелой памяти, отравляющей существование городов Полуострова. Которые будут с самого начала населены людьми, верующими в Ильмадику, ценящими знания и строящими достойное, справедливое общество. Возможно, думал временами Килиан, можно будет даже привлечь к этому Лану. Построить эти города вместе, — в идеалах как справедливости и мудрости, так и красоты и гармонии. Построить новую утопию.

— Это прекрасная идея, — одобрила Владычица, — Если тебе это удастся, то ты еще гениальнее, чем я думала. Но пойми, это — проект для мира. А у нас война. Халифат все еще угрожает нам. Мятежники и иллирийцы зажимают нас с двух сторон. Захваченную территорию нужно контролировать, и очень скоро у нас будут проблемы из-за растянутых коммуникаций. Поэтому я прошу тебя сосредоточиться на изучении наследия Халифата.

— Будет исполнено, Ильмадика.

Килиан был счастлив. Счастлив быть ей полезным.

— ...я не выдал тебя, — сделал вывод Килиан, — Не смог. Хотя видит Ильмадика, я должен был это сделать.

Лана молчала, во все глаза глядя на него. О своих страданиях ученый рассказывал без тени эмоций в голосе. Как будто отчитывался. А вот то, что он обманул свою Владычицу, до сих пор причиняло ему несомненную боль.

— Ты взял на себя мою вину... — растерянно пробормотала она, — Принял наказание за меня.

— Да, это так, — с оттенком ехидства подтвердил маг, — Ты обязана мне жизнью уже трижды, не считая тех времен, когда мы были на одной стороне.

— Спасибо, — сказала девушка, — Правда, спасибо. Не думай, что я не ценю этого. Я... очень рада, что ты есть.

Килиан молчал, что-то обдумывая. И Лана, чуть подумав, добавила:

— Даже теперь, когда мы по разные стороны баррикад... Ты все еще мой самый лучший друг.

Какое-то время он не отвечал. А затем, когда Лана уже собиралась сказать что-то еще, вдруг спросил:

— А что, если я хочу не этого?

Лана замерла в испуге. И от неожиданности вопроса, и от осознания того, что за ним стояло.

А еще от того, что ладонь Килиана как бы невзначай легла ей на бедро.

— Чего же ты хочешь? — осторожно спросила девушка, уже зная ответ.

Килиан заглянул ей в глаза и просто ответил:

— Тебя.

Свободной рукой приобняв чародейку за плечи, он поцеловал её в губы. Лана не сопротивлялась, — да и смысл сопротивляться? Он был сильнее, и он был в своем праве. Рабынь не спрашивают.

Поцелуй этот был достаточно нежным и осторожным; Килиан не давил ей на губы и не пытался пропихнуть ей в рот свой язык. Пожалуй, закрыв глаза, Лана могла бы даже счесть поцелуй приятным...

Если бы не сама ситуация.

Мягко надавив ей на плечи, чародей перевел девушку в горизонтальное положение. Его губы спустились ниже, исследуя ее шею и плечи, а ладонь уже ласкала левую грудь сквозь тонкую ткань.

— Ты такая сладенькая, — прошептал Килиан, развязывая шнуровку платья.

Обнажив ее выше пояса, он стал целовать ей ареолы вокруг сосков. Он то ласкал её одними губами, то осторожно массировал грудь кончиками пальцев, то подключал к делу свой язык. Лана молчала, прикрыв глаза, стараясь не дергаться и боясь, что сейчас он перестанет ласкать ее и начнет терзать. А он тем временем опускался все ниже. И когда его рука забралась к ней под подол, чародейка все-таки всхлипнула.

И Килиан резко остановился.

— Что-то не так? — спросил он.

От этого наивного, растерянного вопроса все ее чувство беспомощности как рукой сняло.

— А ты как думаешь? — воскликнула девушка, — Не то чтобы меня насиловали или что-то в этом роде!

Ученый приподнялся на кровати, с неохотой отлепляясь от её тела.

— Ты не хочешь, — сделал вывод он.

— Гений дедукции! — фыркнула Лана.

Поморщившись, Килиан снова отвернулся, стараясь не смотреть на её обнаженную грудь.

— Ты могла бы просто сказать «нет», — заметил он.

— Да ну? Ты, может, забыл о ситуации? Я рабыня. Ты сам сделал меня таковой. Более того, ты только что недвусмысленно дал понять, что моя судьба зависит от того, будешь ли ты покрывать меня. То есть, «ты можешь, конечно, сказать нет, но потом не жалуйся на последствия»!

Килиан пораженно уставился на нее. Даже, что интересно, не на грудь.

— Лана, неужели ты правда так обо мне думаешь? Неужели я до сих пор не доказал тебе, что никогда не поступлю с тобой так против твоей воли?

Ответ пришел на ум мгновенно.

— Ты доказываешь, Кили. Значит, тебе есть, что доказывать. Ты хочешь меня. Все время хочешь. И не ври, будто тебя не посещает желание взять меня силой.

Чуть подумав, ученый неохотно кивнул:

— Посещает. Каждую ночь. Но я способен держать себя в руках.

— Пока что.

Теперь уже Лана отвернулась. Настроение было паскудным.

— Оставь меня, пожалуйста. Я устала. Если ты не хочешь продолжить начатое, уже с полным осознанием, что ты делаешь... То лучше уходи.

Килиан дернулся, как от удара. Несколько секунд он, казалось, искал подходящий ответ... Но в итоге просто кивнул:

— Хорошо. До завтра, Лана.

— До завтра, Кили.

Чародейка провожала взглядом уходящего друга, и волны отчаяния накатывали на неё. Мир хозяев и рабов. Тиранов и жертв. Вот что несла Ильмадика. Её адепты даже не понимали, как сами становятся носителями этого... вируса. Несут его дальше в мир. Килиан признал это, — пусть по-своему, но признал. Рано или поздно, но он сделает то, чего так хочет часть его. Это неизбежно. С законами своего мира можно бороться, но их невозможно победить, — а значит, со временем он поступит с ней так, как поступают с рабынями.

А это значило, что ей нельзя тут оставаться.

Глава 12. Дороги судеб

Две армии встретились у переправы через Кеф.

Первоначально Тэрл планировал дожидаться прибытия королевских сил в замке. Но инстинкты взяли верх: он не понимал, что конкретно задумал противник, и хотел по крайней мере провести разведку боем.

Для этого он выбрал момент, когда вражеская армия оказалась вынужденно разделена крупнейшей из рек Аттики. Во главе ударной конницы он врезался в ряды красных мундиров, пока Амброус спешно командовал переправой остальных войск.

Эффект был потрясающим. Лоялисты успели выстроить пехотное каре, но под обстрелом из винтовок Дозакатных копьеносцы сломали строй. В образовавшиеся бреши хлынули всадники, рубя мечами и саблями подвернувшихся под руку врагов.

Патроны у Тэрла кончились в считанные секунды, но перезаряжаться было некогда. Закинув винтовку за плечо, он размахивал мечом, пробиваясь сквозь строй. Противники подавались назад, упираясь в берег и мешая другу; только это не давало им ответить шквальным огнем. Возможности обернуться у воина не было, но он знал, что с минуты на минуту на помощь ему подойдет и пехота. Знал он и что эжени сейчас заняты отведением выстрелов из артиллерии, до сих пор остававшейся на той стороне реки.

Ситуация складывалась крайне благоприятно, но ведь Железный Легион еще даже не вступил в бой.

Где-то за спиной запел Нестор, — как раз вовремя, чтобы его магический щит оградил конницу от массированного обстрела из винтовок с той стороны реки. Очевидно, однако, было, что долго он не продержится.

— Отступаем! — крикнул Тэрл, сочтя, что для первого удара они сделали достаточно, а задерживаться здесь — значит, нести напрасные потери.

— Гранаты!

Громыхнули серией взрывов разработки Элиаса. Поле боя заволокло дымом, скрывая линию обзора, — не давая смятенным солдатам стрелять в спины кавалеристам. Миссенские стрелки прикрывали огнем Тэрла и его людей, — целясь в первую очередь по тем, кто еще только переправлялся через реку.

За свою долгую военную карьеру Тэрл успеть запомнить одно простое правило. Не расслабляться, решив, что все идет как надо. Не расслабляться, потому что именно в такие моменты обычно и случается какая-нибудь пакость. Именно тогда, когда ты не готов.

Сегодня этот принцип спас ему жизнь. Заметив движение краем глаза, воин извернулся, и клинок, нацеленный ему в сердце, скользнул по длиннополой кольчуге. Но несмотря на это, восемьдесят килограмм живого веса (плюс доспехи), врезавшиеся в него откуда-то сверху, успешно сбросили его с лошади на полном скаку.

Тэрл сгруппировался, гася падение кувырком; ученые, наверное, задвинули бы что-то заумное про кинетическую энергию или импульс, но он просто знал, что только так можно не расшибиться. Левую ногу пронзила острая боль: хотя воин успел выдернуть ногу из стремени, лодыжку он в лучшем случае вывихнул.

Но подсчитывать ущерб было некогда: тот, кто сбил его с лошади, уже разворачивался для новой атаки.

Это был король Амброус собственной персоной. Первый своего имени.

Уже принявший боевую трансформацию, король походил на ангела. Белоснежные крылья уверенно держали его в десяти метрах над землей; и казалось, его собственное сияние слепило не меньше, чем восходящее солнце за его спиной.

Несмотря на это, Тэрл смог рассмотреть, что одет Первый Адепт в летящие белоснежные одеяния, а кираса и шлем у него, в отличие от его легионеров, сделаны из обычного железа. В руках король сжимал рыцарский меч, светившийся синим, и кулачный щит-баклер.

Тяжело опираясь на собственный клинок, гвардеец поднялся на ноги. Король бросился в атаку, — со всей невероятной скоростью боевых трансформаций.

Вот только очень ошибаются те, кто считает скорость и силу главным в бою. В бою новичков — возможно. Но опытный воин знает, как бороться с противником, который быстрее и сильнее. В прошлый раз, когда он сражался с адептом, тому удалось застать его врасплох. Но с тех пор Тэрл анализировал бой и смог сделать необходимые выводы.

Так что зачарованный клинок лишь бесполезно рассек воздух в том месте, где еще недавно стоял гвардеец. Пропустив «ангела» мимо себя, Тэрл не пытался успеть атаковать его. Меч его был для такого слишком тяжел и неповоротлив, а доставать нож было некогда.

К тому же, время работало на него. Скоро конница повстанцев развернется и придет на помощь своему командиру. Один против всех не выстоит никакой адепт.

Понял это и Амброус. Развернувшись, он не стал атаковать снова, вместо этого предпочтя сменить тактику.

— Неплохо, — признал он, — А если так?

С его клинка сорвался поток молний, ударивший прямо в грудь Тэрла... и ушедший в землю по полам кольчуги. С благодарностью полководец подумал о том, что Элиас очень удачно доработал затею Килиана с клеткой кого-то-там. Старый вариант, который использовался при экспедиции в Гмундн, отводил заряд в ноги, спасая жизнь, но не боеспособность.

— Немного щекотно, — признался воин, — Так и будешь летать там, как трус?

— Лучше поднимись ко мне... предатель.

И в следующий момент неведомая сила подхватила Тэрла за грудки и подняла в воздух, заставляя зависнуть в паре метров от противника.

— Ты не понимаешь всех сил, что дала нам Госпожа, — продолжал разоряться Первый Адепт, — Ты думаешь, твоя армия и поддержка иллирийских колдунов чего-то стоят против нее? Я — помазанник Божий! Истинный король! Это — МОЕ право! Право, полученное не от отца, но от единственного истинного божества!

— Хочешь совет? — устало заметил Тэрл, — Если ты собрался кого-то убить... убивай, а не болтай.

Сорвав с пояса пистолет, он выстрелил. Амброус не воспринял эту угрозу всерьез: каким бы быстрым стрелком ни был гвардеец, колдун не сомневался в своей способности успеть защититься магнитокинезом...

Вот только пистолет Тэрла был заряжен обычным камнем.

Камень угодил прямиком в сгиб крыла. Брызнула кровь, — обычная, красная кровь простого смертного. «Ангел» крутанулся вокруг своей оси, упуская контроль над своими чарами, и рухнул на землю, — вместе с Тэрлом.

Воин очухался первым. Не обращая внимания на боль в поврежденной ноге, он бросился на упавшего врага, на ходу замахиваясь мечом. К чести противника, тот все же успел выставить собственный меч на жесткий блок. Соединенные магнитным полем, клинки намертво сцепились между собой, — но опять же, памятуя о том, чем кончился его поединок с халифом, воин знал, что делать.

Он выпустил меч из рук, прежде чем противник успел пустить по лезвиям электрический разряд. Еще сильнее сократив дистанцию, Тэрл со всей силы ударил короля пистолетом в лицо.

Не давая тому опомниться, Тэрл забрался на противника сверху. Адепт попытался контратаковать, но воин успешно блокировал быстрые, мощные, но не особенно разнообразные удары.

Рукопашный бой в благородное воспитание идаволльских дворян никогда не входил.

Улучив момент между ударами, Тэрл достал из-за пояса нож и приставил к горлу короля.

— Сдавайся. И тебе сохранят жизнь.

Тот в ответ лишь рассмеялся:

— Ты недооцениваешь мощь Ильмадики.

— Берегитесь, сэр!

Инстинкты сработали быстрее разума. Отскочив назад, Тэрл залег за телом поверженного короля.

Как раз вовремя, чтобы избежать пуль, рассекших воздух в том месте, где он только что находился. Да, он кое-что недооценил. Но не мощь Ильмадики, а выучку ее солдат.

Железный Легион форсировал реку, — и одновременно умудрялся прицельно стрелять. Люди не смогли бы так сделать. Но казалось, что это уже и не люди. Казалось, магия адептов, безумное изобретение Килиана Реммена, превратила их в чудовищные боевые машины.

Такие же, как те, что сторожили Гмундн.

Его собственные войска были уже здесь. Но даже несмотря на равное вооружение, их ответный огонь смотрелся как-то бледно. Доспехи из странного золотистого металла легко выдерживали пули. Да, попадания порой сбивали легионеров с ног, но даже тогда те не прекращали вести огонь. Каждый упавший невозмутимо поднимался, и даже те, кого удавалось ранить, еще какое-то время сохраняли боеспособность. Казалось, они не чувствуют боли и не боятся смерти.

Понимая, что сейчас ничего не сможет сделать, Тэрл отступил под защиту пехоты со щитами. Амброус же продолжал вещать, прикрывшись защитным заклятьем от пуль.

— Ты видишь? Видишь?! Моя армия непобедима! Я сделаю Идаволл великим! Я исполню мечту моего отца!

Он стоял посреди поля боя, похоже, не сомневаясь в том, что ни одна шальная пуля не достанет его.

Тэрл удержался от того, чтобы крикнуть что-то в ответ. Сейчас это было бесполезно. Этот бой они проиграли. Все, что оставалось, это организованно отступить, чтобы сохранить остатки армии. Благо, эжени уже поняли это и развернули собственные магические щиты.

— А ваш мятеж скоро будет раздавлен, как насекомое! Кто пойдет за герцогом, что прячется от битвы в Миссена-Клив?

И от этих слов в груди у Тэрла похолодело. Он понял, что это значит. Разведка Ордена уже выяснила местонахождение Делауна. И сейчас наступление королевской армии было лишь отвлекающим маневром. Наверняка и крепость они собирались осаждать, а не брать штурмом.

Ведь Амброус был не единственным в Ордене, кто умел летать.

Вообще, Килиан всегда предпочитал обустраивать лабораторию в башнях с достаточно широкими открывающимися окнами. Побочным эффектом его неудачных экспериментов часто оказывался вонючий или даже токсичный дым, который нужно было поскорее выветрить. Способствовало тому, в частности, то, что в лабораторных условиях он предпочитал использовать как источник энергии кристаллы серы, при Понижении создававшие облако хлора.

Тем не менее, в данном случае он не имел возможности занять одну из башен: их необходимо было использовать по их прямому назначению — для обороны и содержания знатных пленников соответственно. Вместо этого он обустроился в подвале своего донжона; по крайней мере, там лаборатория могла быть в безопасности от вражеских шпионов.

Это было особенно важно, поскольку те времена, когда в своей лаборатории он занимался в основном химией и механикой, давно прошли. Сейчас Килиан увлеченно исследовал колдовство.

Трофейные записи адептов Лефевра он уже расшифровал и прочитал несколько раз, чтобы ключевые положения в полной мере отпечатались в памяти. К сожалению, для того, чтобы получить результат, этого было мало.

Отрезок медной проволоки прихотливо изогнулся, принимая форму загогулины, в которой лишь при очень хорошей фантазии можно было опознать задуманный скрипичный ключ. Секунду он продержался в такой форме, а потом распался на три части.

Снова неудача. Но по крайней мере, уже не пыль.

— А что это должно быть? — осведомилась Лана.

Смешно, но её Килиан никогда не прогонял. Не мог он заставить себя считать ее шпионкой, — даже после того, как она развеяла чары на Лейле.

Откуда-то он знал, что что бы она ни узнала о его возможностях, она не воспользуется этим против него. И кажется, в первые в жизни он доверял тому, что он просто знал; тому, что не основывалось на логическом анализе или научных теориях.

На том, что он доверял Лане.

— В записях колдунов Халифата рассказывается о создании стабильных кристаллических решеток, — пояснил ученый, — Ты могла заметить, что когда я использую Повышение или Понижение, и результатом становится вещество с естественным твердым состоянием, у меня всегда получается пыль. Расстояние между атомами изменяется; старая кристаллическая решетка разрушается, а новая образуется как попало. В результате количество атомов, соединенных одной решеткой, оказывается совсем небольшим.

— А что должно получиться, если она образуется «не как попало»?

О том, что такое кристаллическая решетка, девушка спрашивать не стала.

— Тогда я смогу придать твердому веществу любую желаемую форму, — ответил Килиан, — Халифат использовал такие чары, как минимум, для строительства. Если помнишь, на том острове была целая крепость, выстроенная одной лишь магией. А у меня даже проволоку изогнуть нормально не выходит...

— Не ной, тебе не идет, — весело заметила девушка, — Я же знаю, что ты подумаешь немного и разберешься.

— Надеюсь...

Ученый сказал это нейтральным тоном, но на душе у него потеплело. Чувство, что в него верят, немного помогало от внутренней пустоты, поселившейся в нем с тех пор, как он разочаровал Владычицу.

Какое-то время Лана внимательно смотрела на него, а затем лукаво улыбнулась:

— А хочешь небольшую подсказку?

— Наша магия работает по-разному, — напомнил Килиан, — Вряд ли то, чем пользуешься ты, поможет мне, и наоборот.

— Возможно, — как-то загадочно ответила она, — Но ты ведь последнее время чувствуешь, что колдовать тебе стало сложнее, не так ли?

— Откуда ты знаешь?..

Килиан приложил массу усилий, чтобы никто не узнал об этих трудностях. По крайней мере, пока он не разберется в их причине. Но получается, Лана знала с самого начала?..

— Мы не такие разные, как тебе кажется, — ответила девушка, — И попробуй сейчас не ориентироваться на то, что проще, а что сложнее.

— В смысле?..

— Не начинай с малого, — терпеливо пояснила чародейка, — А начни с того, что вызвало бы у тебя самого сильные эмоции. Возможно, с чего-то, связанного с важными для тебя событиями... Или людьми.

Ученый задумался. Если способность складывать два и два не изменила ему, сейчас Лана прозрачно намекала, что его магия адепта все-таки родственна её магии эжени. И хоть и не нуждается в эмоциях как в топливе, но может использовать их в качестве... усилителя? Стабилизатора? Стабилизатор ему сейчас был нужнее, чем усилитель. Но как это возможно чисто технически?

Килиан знал, что эжени не нуждаются во внешних источниках энергии, потому что необходимую энергию производит сам их мозг. Но он не был эженом. Его эмоции были бесполезны.

Но что, если он ошибался?..

Вряд ли он, конечно, ошибался. Не было у него такой привычки. Но с другой стороны, возможно, он напрасно считал мозг эжени и мозг обычного человека принципиально разными структурами? Ведь телекинез, лежавший в основе магии адептов, все же действовал, пусть и лишь на мельчайшие частицы. Значит, какую-то энергию мозг обычного человека все же производил. Пусть и несопоставимо меньшую.

А это значило, что для магии адептов может пригодиться и опыт магии эжени. Единая теория всего. Почти как квантовая гравитация.

В конце концов, что он теряет, если хотя бы рассмотрит эту теорию?..

Килиан положил еще один кристалл серы в реторту, которая должна была перегнать производимый газ в отдельную герметичную емкость. Сотворив привычное заклинание, он Понизил серу до хлора, получая новую порцию энергии. После чего направил ее на оставшиеся от прошлых экспериментов обрывки проволоки, заставляя атомы меди выстраиваться в форму, порожденную его желанием.

Секунда. Вторая. Метроном отмерял секунды, на протяжении которых кристаллическая решетка... не распадалась!

И Килиан протянул Лане изящную медную розочку, по форме идентичную настоящей.

— Это тебе, — сказал он, — И спасибо. За все.

Со светлой улыбкой чародейка приняла украшение. Килиан уже давно знал, что она не любит, когда мужчины дарят ей цветы. То есть, её радовал сам знак внимания, но она расстраивалась, когда цветы начинали увядать.

Что ж, этот цветок не увянет никогда.

Заплетя его в свои волосы за ухом, Лана кивнула на три лежавших на столе кристалла:

— А это что?

Килиан вздохнул.

— А это — та часть, что мне не удается от слова «совсем». Похоже, магические кристаллы создавались под руководством самого Лефевра. Воспроизвести их содержимое не можем ни я, ни даже Ильмадика. В них спрятаны погруженные в стазис атомы стабилизированного мюония.

— Чего? — переспросила девушка.

— Экзотической материи, аналогичной водороду. Ключевое отличие в том, что в ядре используется положительный мюон.

— Мне понятно не стало, — скрестила руки на груди чародейка.

— Мне тоже, — признался ученый, — Это технология, далеко превосходящая все доступное мне. Я не могу воссоздать экзотическую материю. Тем более я не могу её стабилизировать. Но теоретически представляю, чего можно добиться, грамотно направив атомы на её основе.

— И чего же?..

— Кротовая нора, — пояснил он, — Она же червоточина. Она же гипертуннель. Искажение пространства, соединяющее одну точку с другой.

— Телепортация, — сделала вывод Лана.

Взяв в руку один из кристаллов, она добавила:

— Я чувствую родство с ним. Именно с этим. Чем-то он отличается от остальных.

В тот момент Килиан не сообразил, что кроется за этими словами.

— Судя по записям Халифата, один из заготовленных кристаллов предназначался для вторжения в Иллирию, другой в Альбану и третий для возвращения на Черный Континент. Но мне пока недостаточно информации, чтобы рассчитать, какой из них...

Лана не стала слушать его до конца. Одним быстрым, решительным жестом она бросила кристалл себе под ноги. Вспыхнул фиолетовый свет, когда фотоны вдруг завертелись вокруг нее, отклоняемые, чтобы не нарушать стабильность кротовой норы.

— Нет!

Килиан не успел обдумать, разумно ли кидаться в кротовую нору, ведущую неизвестно куда. Он знал только, что Лану одну туда не отпустит.

Он бросился за ней.

В неизвестность.

Подхлестывая коня, Тэрл несся на всех порах в сторону Миссена-Клив.

«Скорее, скорее», — билась в его голове единственная мысль. Пока еще не поздно.

Пока еще не поздно исправить ошибку.

И все же, подъезжая к крепости, гвардеец сразу понял, что опоздал. Не было караульных на стенах. Никогда; никогда он не позволил бы такой безалаберности. Не допустил бы такого и Делаун. Значит, как минимум, внешние рубежи пали. Слуги Ильмадики уже ворвались внутрь.

Оставалась еще надежда, что бои могли продолжаться в донжоне; осадного лагеря под стенами не было, что могло с равным успехом означать и то, что штурмующие уже сделали свое дело и ушли... И то, что они просто влетели сразу во внутренний двор, пропустив этап со штурмом стен.

— Эжен Нестор, вы сможете открыть ворота? — осведомился Тэрл.

Маг кивнул, широко разводя руки, как будто силился обнять крепость.

И ворота заскрипели, медленно, очень медленно открываясь.

— Вперед, — прохрипел Нестор.

Помимо него, Тэрла сопровождали двое его учеников и небольшой отряд кавалерии. Прочая армия осталась позади: Аттику придется сдать, но соединятся они уже на полпути между линией фронта и Миссена-Клив. Сейчас скорость была важнее.

Едва проехав во внутренний двор, гвардеец услышал отзвук выстрелов, — а скорее даже уловил вибрацию. Слава Истинному Богу, они все-таки успели.

Или хотя бы, почти успели.

— За мной! Быстрее!

Тэрл спешил на звук, с болезненной отчетливостью понимая, что любая потерянная секунда — и последний шанс уплывет из рук. Уже врываясь в донжон, он отметил про себя странность обстановки: на земле валялось оружие и одежда миссенской стражи, но не было трупов. Лишь разлитая под ногами оранжевая жидкость, напоминавшая какой-то бульон...

О том, что это за жидкость, лучше было не думать.

Поднявшись по винтовой лестнице на третий этаж, воин увидел испуганно жавшегося к дальней стене Делауна — и подступавшую к нему прекрасную темноволосую женщину.

Ильмадика! Предводительница Ордена и самозваный Бог — здесь! Это идеальный шанс!

— Огонь!

Богиня не успела даже обернуться. Град пуль из винтовок Дозакатных ударил ей в спину, опрокидывая ее на землю. Элегантное платье из алого шелка не могло заменить ей броню и не могло защитить её.

Вскоре Владычица затихла.

— Проверь, нет ли магической подлянки, — приказал Тэрл ближайшему эжену.

Под прицелами прикрывавших его солдат мальчишка подошел к телу женщины и склонился над ним. Простертая ладонь засветилась мягким золотым светом.

Тэрл почувствовал опасность, но ни сделать что-нибудь, ни даже предупредить его не успел.

Неведомая сила оторвала мага от земли и отшвырнула вправо, смачно впечатав в стену. Изрешеченное десятками пуль тело богини невозмутимо поднялось на ноги, на глазах затягивая многочисленные раны. Красота возвращалась к ней, но было в этом что-то жуткое. Изуродованный труп не должен превращаться в прекрасную деву.

Солдаты открыли огонь без приказа. Но с улыбкой обернувшаяся к ним Владычица просто выставила раскрытую ладонь в запрещающем жесте, и пули зависли в воздухе.

— Врассыпную! — крикнул Тэрл, поняв, что сейчас произойдет.

Но последовать его приказу могли не все. Он сам и еще трое стрелков, вошедших первыми, бросились прочь от двери, но прочие в узком проходе оказались в ловушке. Град отправленных обратно пуль поразил трех человек и заставил остальных отступить за поворот винтовой лестницы. Хмыкнув, богиня изящно взмахнула рукой, — и лестницу охватило пламя. Тэрл не знал, как далеко оно простиралось, но крики боли и ужаса людей, сгоравших заживо, заставляли предполагать худшее.

Впрочем, времени что-то предполагать у него не было. Тэрл понятия не имел, как сражаться с божеством, но за свою военную карьеру он ни разу не встречал существа, сохраняющего боеспособность с пулей в голове.

Каменная пуля, так хорошо зарекомендовавшая себя против короля, за мгновение пролетела разделявшее их расстояние — и остановилась в воздухе перед самым лицом женщины. Тэрл заметил, что на лбу богини выступили капельки пота: видимо, то заклятье, которым пользовалась она, сильно ее выматывало.

Но тем не менее, сил сражаться ей еще хватало.

— Моя очередь, — сообщила Ильмадика.

Взмыли в воздух мечи и шпаги погибших замковых стражников. Лишь в последний момент Тэрл успел подставить пистолет под удар нацеленного на него клинка. Прочим повезло меньше.

— Вот как? — подняла бровь Владычица, — А если вот так?

Теперь уже больше десятка парящих мечей выстроились полукругом у нее над головой, — все нацеленные на воина. Тэрл прекрасно понимал, что не сможет отбить их все.

Подловив момент, когда мечи устремились в атаку, гвардеец кувырком сократил дистанцию. Вслепую взмахнув своим собственным мечом, он отбил в сторону два клинка, но еще один пронзил его правое предплечье, а четвертый — левое плечо. И все-таки, превозмогая боль, воин старался достать-таки противницу своим клинком...

— Беспомощно, — вынесла вердикт Ильмадика.

Тэрл почувствовал, как неведомая сила поднимает его над землей. В глазах потемнело от боли, когда лезвие в его плече повернулось. Распятый на двух клинках, он мог лишь наблюдать за тем, что происходило после.

А происходило вот что. Более не беспокоясь по поводу подошедших сил повстанцев, богиня снова обернулась к Делауну, так и не воспользовавшемуся шансом атаковать её.

— И это вы хотели посадить на трон? — брезгливо поморщилась она, — Ни ума, ни храбрости, ни харизмы. Честное слово, просто смешно.

Она протянула руку в сторону претендента, будто для поцелуя, но результат был гораздо страшнее. Арно Делаун вдруг захрипел. Он торопливо ослабил воротник, но это никак не помогло. Он вцепился ногтями в собственное горло, разрывая его в кровь, будто пытаясь извлечь оттуда то, что блокировало дыхание. Лицо аристократа начало стремительно синеть, тело уже билось в предсмертных конвульсиях.

Через пару минут он затих.

— Я нахожу ваш недостаток веры беспокоящим, — как-то не очень к месту заметила Владычица.

Взгляд, который она кинула на Тэрла, был гордым, радостным и каким-то немного детским. Так мог бы ребенок хвастаться рисунком или поделкой. Но не жестоким убийством, это уж точно.

Хотя мало ли детей отрывают крылья бабочкам, не понимая, что бабочке тоже больно?..

— Видишь? — осведомилась Ильмадика, — Я — единственное истинное божество. Я решаю, кто будет править этой страной. И те, кто думают, что могут оспорить мои решения... горько жалеют о своей недальновидности. Этот дурак, претендовавший на трон моего Первого Адепта, послужит примером. Так что я сохранила тело. А вот твое мне, думаю, сгодится лишь как ресурс для Повышения.

Владычица протянула руку в сторону Тэрла. В какой-то момент он ощутил, будто каждую клеточку, каждую частичку его тела пытаются разорвать на части. Мелькнула странная, глупая и неуместная мысль, что свинец, превращаемый в золото, должен чувствовать то же самое, — или должен был бы, если бы свинец вообще что-то чувствовал. Вот к чему это вообще? Ну, кроме попыток не думать о том, что ему...

Страшно умирать.

А затем боль вдруг исчезла. То есть, он все еще чувствовал боль в раненных руке и плече, но в сравнении с тем, что он испытывал только что, это были сущие мелочи. К тому же, магия Владычицы перестала удерживать клинки в воздухе, и гвардеец рухнул на пол.

— Бегите, сэр Адильс! — крикнул Нестор, — Я задержу её!

Старый волшебник стоял на пороге зала, и пламя на лестнице за его спиной уже не горело. Маленький, сгорбленный, опирающийся на палочку, — сейчас он, однако, выглядел неожиданно грозно. Как будто какая-то внутренняя сила переполняла его тело.

Ильмадика фыркнула, — скорее удивленно, чем испуганно. Шесть клинков устремились к старому магу, — и разлетелись вдребезги, наткнувшись на невидимую преграду.

— Говорят, что магия исходит от сердца, — сообщил эжен, — Но сердца-то как раз у тебя и нет.

Глаза богини гневно полыхнули.

— Ты даже не представляешь, на что способна моя магия!

Ослепительно яркий синий луч сверкнул от кончиков её пальцев, очерчивая границы прозрачной полусферы, защищавшей Тэрла и Нестора. Гвардеец хотел было воспользоваться моментом, когда она отвлечена, чтобы атаковать её с фланга... Но дисциплина пересилила.

— Вот только она не твоя, — невозмутимо ответил волшебник, — Думаешь, я не чувствую, как стекается к тебе энергия твоих адептов? Что сказали бы они, если бы поняли, что ты с ними делаешь? Как ты иссушаешь их разум и души, чтобы набить свое ненасытное брюхо?

— Они были бы счастливы! — уверенно ответила богиня, — Счастливы услужить мне — в жизни или в смерти!

Тэрл уже не видел хода поединка, торопливо спускаясь вниз по лестнице. Но когда мощный взрыв сотряс замок, большого труда ему стоило устоять на ногах.

Несколько секунд воин боролся с желанием вернуться и проверить. Быть может, эжен Нестор мог одержать победу над древней чародейкой? А может, даже если и нет, она ослаблена и уязвима?..

Но нельзя было рисковать. Если Ильмадика все еще боеспособна, то армия повстанцев идет прямиком в ловушку. Они не смогут победить её, — по крайней мере, без магической поддержки. Сейчас необходимо выехать навстречу своим солдатам. Предупредить об опасности и развернуть армию в Патру.

Единственное, что оставалось, — это сесть на корабли и срочно плыть в Альбану.

— Какого ты вообще кинулся за мной?!

— Не было времени подумать. Как тебе вообще взбрело в голову разбить кристалл?! Перед использованием его надо настроить, чтобы минимизировать разброс!

— Как хорошо, что ты вовремя об этом рассказал, мистер Конкретика!

— Ага, чтобы ты им тут же воспользовалась? Я же не думал, что тебе хватит глупости все равно это сделать!

— Ну, и на кой черт ты за мной прыгнул?!

— Ты могла погибнуть!

— Хотел погибнуть вместе со мной?!

— Пленные! Молчать вы сейчас!

— А ТЫ ВООБЩЕ ЗАТКНИСЬ!

Последнее Килиан и Лана выкрикнули хором. Они сидели спиной к спине, прикованные друг к другу железными наручниками, и самозабвенно ругались. Кротовая нора, открытая при разрушении кристалла, привела их в точку в нескольких метрах над землей где-то высоко в горах. К счастью, снег смягчил падение, позволив избежать серьезных травм. К сожалению, пока они были дезориентированы перемещением (вестибулярный аппарат от таких издевательств откровенно объявил забастовку), их нашли.

Как оказалось, в Иллирии уже действовал диверсионный отряд черных. Три десятка разбойников во главе с колдуном совершали набеги на деревни в низинах и возвращались обратно в горы. Килиан не знал, были ли в курсе об этом иллирийские дворяне. Но учитывая вторжение из Идаволла, им в любом случае было явно не до того. Тем более что насколько мог судить ученый, эти горы принадлежали к числу спорных территорий между домами Д’Тир и Д’Лавир. Наверняка каждый из них считал усилившуюся активность разбойников проблемой, с которой должен разбираться другой.

Килиан дал себе зарок, если они выберутся отсюда, вернуться с отрядом и выжечь дотла это шпионское гнездо.

В очередной раз он напомнил себе об этом, когда охранник попытался заткнуть его мощным ударом по лицу, и чародей ощутил во рту солоноватый привкус крови. Лану, к счастью, не били, — но о том, что южане заготовили для нее, Килиан старался не думать.

Сама по себе база черных представляла собой самый обыкновенный палаточный лагерь на горном плато. В отличие от тех, с кем Килиан и Лана имели дело в море и на побережье, здешние бандиты носили поверх традиционных одеяний шкуры животных с мехом. Пленникам ничего подобного не выделили, и ледяной ветер пробирал до костей.

И несмотря на обстановку, ученый находил весьма приятным ощущение от жавшейся к нему в поисках тепла девушки.

А тем временем из самой крупной палатки в лагере вышел чернокожий мужчина, в котором по обилию золотых украшений узнавался адепт Лефевра.

— Как вы нашли это место? — сходу спросил он.

— Спасибо, неплохо, — ухмыльнулся Килиан.

Говоря эти слова, он условленным образом два раза сжал руку Ланы. Их сигнал, установленный еще в ту пору, когда они были на одной стороне.

Вместе против всех.

Кристаллы в гроте его сознания потрескались практически все, что отражало глубочайший внутренний раздрай мага. Лана не спрашивала об этом. Она понимала.

«Тянешь время?» — осведомилась она.

«Конечно. Задержи дыхание и беги по моему сигналу. Я использую крайнюю меру: преобразую азот в воздухе в кислород. Концентрированный кислород может при вдыхании вызвать последствия от головокружения до рака. Кроме того, повысится пожароопасность. Но зато будет энергия на то, чтобы освободиться и отвлечь их внимание.»

К счастью, общение через магическую связь занимало гораздо меньше времени, чем попытки сказать все то же самое вслух. Но все-таки, с чернокожим тоже приходилось продолжать говорить:

— Хотя знаешь, на мой вкус, немного холодновато. Если ты хочешь организовать здесь курорт, нужно позаботиться о центральном отоплении.

«Не надо ни во что преобразовывать воздух», — ответила Лана, — «Неужели ты так и не понял? Ильмадике не нужны простые люди. Ты — эжен. Просто нереализованный, не умеющий пользоваться своим даром. Тебе не нужно брать откуда-то силу: сила уже есть в тебе самом.»

«Ну, конечно. Берешь и делаешь, ага. Ты действительно думаешь, что я никогда не пробовал? Или, по-твоему, я, владея магией эжени, не пользуюсь ей из чистого принципа?»

Удар под дых заставил чародея подавиться очередной ехидной репликой.

— Не играй со мной, шакал.

«Ты не пользуешься ею, потому что ты расколот! Твоя душа расколота! Ты не знаешь, куда ты идешь: ты просто следуешь за Владычицей, думая, что ее желания — это твои желания! Черт побери, ты даже свой любимый цвет не знаешь!»

— Ты расскажешь мне, как вам удалось нас обнаружить. Если не хочешь увидеть, как мои люди пустят по кругу твою девчонку.

— У вас что, мода такая?! — возмутился ученый, — Мустафа тоже мне этим угрожал. Знаешь, что с ним случилось потом?!

«Найди то, чего хочешь на самом деле», — закончила Лана свою речь, — «И сила у тебя будет»

После чего разорвала магическую связь. Килиан же внимательно смотрел на адепта, будто видел впервые. И хоть его руки были по-прежнему скованы, под его взглядом черный колдун занервничал.

— Мустафа был вознесен Лефевром в рай, — убежденно сказал адепт.

— Нет, — Килиан покачал головой, — Я убил его. Так же, как убью тебя. И любого, кто ее обидит.

Он вспомнил свое обещанное, данное самому себе тогда, на пути в Патру. Казалось, целую вечность назад. Тогда он еще не думал ни о своем неизбежном предательстве, ни о том, как тяжело бороться с искушениями власти над женщиной, которую любишь.

Один из кристаллов в субреальности его подсознания неожиданно стал целостным и гладким, — будто и не было трещин его сомнений.

— И как же ты это сделаешь? — глумливо осведомился чернокожий.

— Видишь двух охранников справа? — осведомился чародей, — Я задействую магнитокинез, чтобы заставить одного из них рубануть саблей другого. Тот уронит винтовку, которую я притяну к себе тем же магнитокинезом. Ее я и разряжу в тебя в упор, пока Лана прикрывает меня щитом от пуль. Как тебе план?

Колдун глянул на указанного охранника. Как и рассчитывал ученый.

Потому что Лана была права. Сосредоточившись на одной-единственной... даже не мысли, — ощущении, сопровождавшем мысль; он ощутил тлеющий огонек в глубинах своей души. Почти погасший, незначительный, почти незаметный, — но все же, этот огонек скрывал в себе толику силы.

Силы, которая желала защитить ту, кого он любил. Почему в тот момент он даже не задумался, что любил Ильмадику, а не Лану? Килиан не знал ответа. Да и не до того ему было.

Оглянувшись на охранника, черный колдун упустил тот момент, когда Килиан, воспользовавшись свежеосвоенным трюком с переформированием кристаллической решетки, разомкнул пару звеньев наручников. Весь остаток силы он выпустил в одиночном разряде молнии, который противник не успел отвести.

Силы заклинания не хватило, чтобы причинить серьезный вред, но оно на несколько секунд дезориентировало противника. Этого хватило, чтобы, пользуясь скоростью боевой трансформации, нанести серию мощных ударов обрывком цепи по лицу и горлу. Охранники, разумеется, немедленно открыли огонь, но пули ударились в щит, выставленный Ланой.

Эта часть плана была настоящей.

Килиан готов был сразиться со всем лагерем сразу, но он сознавал, что сейчас такой бой, скорее всего, закончится их поражением. Их единственным преимуществом был эффект неожиданности, но вскоре он сойдет на нет.

Сорвав с тела поверженного колдуна первые попавшиеся украшения, ученый поспешил использовать Повышение. В этот раз использование своей внутренней силы не иссушило его, как тогда, в проломе Стефани, но в сравнении с той энергией, что давал распад атома, это были сущие крохи.

— Пусть погода помешает им нас преследовать, — не придумав ничего лучшего, скорректировал вероятность ученый, — Сто процентов или цельная единица. Да будет так!

Он не стал дожидаться результата своего колдовства.

— Туда!

Подхватив магнитокинезом кинжал колдуна, Килиан направил его на расчистку пути. Обычно он предпочитал запускать сразу множество снарядов или один, но тяжелый. Сейчас выбирать было некогда. Лезвие металось от одного противника к другому, метя в глаза. Цели оно достигало редко, но вызывало хаос в рядах черных.

Килиан и Лана пошли на прорыв. Их пытались остановить, но пули снова и снова натыкались на щит и магнитное поле, а перейти в ближний бой солдаты не рисковали.

Пока что.

— Тут обрыв! — воскликнула Лана.

Следующее плато располагалось метров на десять ниже. При хорошем умении приземляться, пожалуй, можно было спуститься и остаться в живых, но риск был очень велик.

— Я знаю! — ответил Килиан, — Верь мне! Прыгай вниз!

Говорят, что человек, хорошо владеющий молотком, везде ищет гвозди. Килиан хорошо владел магнитокинезом, и поэтому везде искал металл. Как правило, находил.

Держа себя и Лану за обрывки цепей, он плавно опускал обоих вниз. При этом они стали бы легкой мишенью для стрелков Халифата, но к счастью, к моменту спуска начал приносить свои плоды контроль вероятностей.

Снежная буря обрушилась на лагерь черных, в считанные секунды сводя видимость к нулю. Первоначально Килиан планировал долететь на магнитокинезе до равнины. Но очень скоро его ноги нащупали снег. И он не был уверен даже, в какой стороне и как далеко спуск еще ниже. Буря мешала ему точно так же, как и его врагам.

И не только в плане видимости. В считанные мгновения он продрог насквозь: костюм для теплого климата Полуострова совершенно не подходил для высокогорных районов.

— Нужно где-то укрыться от ветра! — крикнул чародей.

В ответ на эти слова Лана склонилась к земле, тихонько напевая заклинание, — так что за воем ветра мелодия скорее угадывалась, чем слышалась. Но вот магические энергии, распространившиеся от ее прикосновения по земле, а затем вернувшиеся обратно в ладонь, Килиан ощутил отчетливо.

— За мной! — крикнула Лана.

Не прошло и минуты, как они добрались до цели — небольшой пещеры, скорее даже углубления в скале. Здесь их, по крайней мере, не достанут пробирающие ветра.

Но не холод.

— Обними меня и прижмись крепче! — скомандовал Килиан.

Там было настолько холодно, что Лана даже не стала как-то едко комментировать это. Отчаянно, дрожа в унисон, они прижались друг к другу в попытке сберечь остатки тепла.

В попытке хоть на минуты отсрочить свою смерть.

— Мы умрем, — как-то слишком спокойно сказала чародейка, — Замерзнем насмерть.

— Нет, — упрямо мотнул головой ученый, — Мы не умрем. Не сегодня.

— Да, Кили, да, — поморщилась она, — Не надо, пожалуйста. Не пытайся лгать мне, что все будет хорошо. Этого не нужно. Я не боюсь.

— Я боюсь, — признался Килиан.

Как странно. Он никогда не боялся смерти. В подростковом возрасте он, как и многие, прошел небольшой период нездорового увлечения ею. Впоследствии, как адепт Ильмадики, неоднократно рисковал своей жизнью. И никогда не посещали его сомнения, не посещала мысль поберечь себя. Он отдавал всего себя, — науке, Владычице, идеям, что отстаивал. Он был готов к тому, что если отдавать себя, то рано или поздно его заберут, — Смерть заберет.

Но вот Лану отдать он был не готов. Не был готов отдать ее Смерти. Так же, как не был готов принести ее в жертву науке, идеям и даже Владычице.

Даже ей.

— Нет, — повторил Килиан, — Сегодня мы не умрем. И я не лгу.

— Это просто слова, — поморщилась девушка.

— Нет. Мы не умрем. Потому что я так решил. И этого достаточно. Я не разрешаю нам умереть!

Преобразовав золото в платину, а затем в иридий, чародей сотворил шар раскаленной плазмы, — ту самую рукотворную звезду, что показывал некогда мэтру Бартону, убеждая его в возможностях магии.

Только теперь он в полной мере ощущал их. Ощущал, что магия может не только забирать жизнь, но и спасать ее.

— Не смотри прямо на нее. Очень вредно для глаз.

Пойманная в ловушку магнитного поля, плазма распространяла жар. Тогда, демонстрируя ее мэтру, Килиан чувствительно обжег свои пальцы, а его глаза, как он впоследствии с запозданием осознал, спасли только очки. Сейчас очков у него не было.

Но это было неважно.

Таял снег вокруг них. От воды и пота одежда промокла, но рукотворная звезда походила на натуральную печку. В плане ощущений, разумеется.

— Долго ты так сможешь? — спросила Лана.

— Столько, сколько понадобится, — скрипнул зубами Килиан, — Постарайся отдохнуть. Когда буря утихнет, нам нужно будет отправляться в путь.

Он не сказал «и не отвлекай меня», но Лана и сама прекрасно поняла. Она больше ничего не говорила. Она знала, каково это — часами, не отрываясь, концентрироваться на поддержании чар.

Пять минут спустя иридиевый порошок пришлось дальше Повышать до осмия. С каждым новым Повышением выход энергии становился меньше, интервал также приходилось уменьшать. И уже через полчаса на смену первому из трофейных украшений пришло второе.

За ним — третье.

Через два с половиной часа весь запас золота, отобранный у черного колдуна, превратился в бесполезное железо. Килиану уже неоткуда было брать энергию на поддержание обогрева.

Буря все не прекращалась.

Ученый посмотрел на облако плазмы, которое с минуты на минуту перестанет гореть. Затем — на Лану, прикорнувшую в тепле. Прижавшуюся к нему, полностью уверенную в том, что он поможет ей выжить. Надеющуюся на него. Он не мог ее подвести.

И он решился. Килиану больше неоткуда было брать энергию, но он продолжал отдавать ее. Поддерживать рукотворную звезду за счет энергии собственного мозга. Ильмадика говорила, что если он будет активно использовать эту энергию, не компенсируя потерь притоком извне, то в скором времени неминуемо погибнет. Но Ильмадика о многом лгала.

Килиан больше не мог ей слепо верить. Да и выбора у него все равно, по большому счету, не было.

Когда Лана проснулась, снежная буря уже утихла. Несмотря на проникающие снаружи солнечные лучи, в пещере было довольно холодно, однако это все же был обычный холод, а не пробирающий до костей мороз. «Профилактически» подлечиться от простуд и воспалений, конечно, нужно будет, но по крайней мере, ей не угрожала смерть здесь и сейчас.

Неловко пошевелившись, девушка позволила себе отстраниться от чародея, к которому жалась на протяжении всего сна. Килиан лежал без сознания. Периодически он подрагивал, будто в лихорадке, и что-то бессвязно бормотал. Его одежда была вся в железном порошке, а пальцы рук покраснели от ожогов. По лицу сплошным потоком струился пот.

— Кили! — позвала Лана, попробовав растормошить его, — Кили, проснись!

Впустую. Как ни старалась она разбудить его, обессиленный чародей не просыпался. Очевидно было, что ему нужно поспать еще несколько часов, не меньше.

Выбравшись наружу, чародейка глянула вниз, на расстилавшуюся под ее ногами равнину. Спуститься с горы будет тяжело, но в целом, вполне реально. Кротовая нора закинула их в Иллирию; Лана не была уверена, но кажется, она опознала деревушку, которую видела сверху.

Там можно будет разжиться лошадью. И уехать на восток. К моменту, когда Килиан очнется, она будет уже далеко.

Она снова будет свободна. Мир дал ей такую возможность. Никто не посмеет назвать ее рабыней. Никто не будет грозить ей изнасилованием. А Килиан — простит. Поймет и простит. Он защищал ее, пока она находилась в Идаволле, но сейчас она больше не нуждалась в его защите.

Не нуждалась в его защите. Он сделал все, что ей было от него нужно. И именно эта мысль заставила чародейку засомневаться.

Если она так поступит, то чем она будет отличаться от Ильмадики? Ильмадика использовала его, когда он был полезен, и готова была выбросить, когда он свою полезность переживет. Разве не то же самое ей хотелось сделать сейчас?

Да, она никогда не пошла бы на такую мерзость, как искалечить чужую психику и превратить человека в живую батарейку, из которой можно выкачивать творческую энергию. Но что это меняло? Нет разницы между одним и другим. Его помощь, его наивное желание защитить её, его вера в то, что он оправдывает свое существование своей полезностью, — это была точно такая же творческая энергия.

Пусть даже идущая не в магию, а в поступки. Ведь поступки — это и есть настоящая магия. Та магия, с помощью которой каждый человек способен изменить мир — силой своей веры в то, что считает правильным. Килиан верил в то, что может помочь ей.

А она верила, что может помочь ему. Это было сложнее, чем помочь Лейле: там было заклинание. Заклинания разрушают заклинания. А травмы лечатся лишь осознанностью.

Девушка вспомнила обещание, которое дала себе и Миру. Если Килиан причинит ей боль, она перестанет пытаться его спасти. Тогда, после того, как раскрыл ее вину в спасении Лейлы, он был к этому максимально близок. Если бы он воспользовался ее телом, как сперва хотел, то она в ту же ночь или сбежала бы, или, если бы не получилось, покончила с собой.

Но он этого не сделал. Как бы ему этого ни хотелось, но осознав, что она того не хочет, юноша сразу пошел на попятный. Значит, влияние Ильмадики в нем не настолько глубоко укоренилось. В мире Ильмадики и ее адептов есть лишь хозяева и рабы. Те, кто используют, и те, кого используют. В ее мире хозяин, желающий воспользоваться телом рабыни, сделал бы это без каких-либо сомнений.

А затем ее вдруг озарило. Она так много внимания уделила тому, как Килиан перенимает мир Ильмадики, что не заметила, как перенимает его она сама. Как для нее самой вопрос встал о том, использует она Килиана или он ее, — как будто нет третьего варианта. Как будто кто-то в любом случае должен быть хозяином, а кто-то рабом.

— Нет, — вслух сказала Лана, — Ты не мой хозяин, Кили. И не инструмент, который я использую, чтобы выбросить, когда в нем отпадет нужда. Ты мой друг. И я останусь с тобой. Слышишь, Кили? Я останусь с тобой. Я знаю, что ты готов освободиться от Ильмадики. И я помогу тебе в этом. Но я могу лишь протянуть тебе руку. Решающий шаг ты должен сделать сам.

Килиан не очнулся. Но девушке показалось, что его дыхание нормализовалось. Да. Она дождется, пока он проснется. Они вместе вернутся в Неатир. И когда он будет готов... Они вместе сбегут от Ильмадики.

— Госпожа.

Король преклонил колено перед Ильмадикой. Его миссия была выполнена успешно. Повстанцы сдали Аттику практически без боев, и теперь Железный Легион, совершив марш-бросок через Миссену, осваивал отстроенную крепость. Крепость, которую Владычица захватила в одиночку.

— Амброус, — кивнула женщина, — С Делауном решили?

— Да, — подтвердил он, — Его тело пронесут по крупнейшим городам Идаволла, после чего над ним будет устроен суд. Мы отрубим ему кисти рук и похороним в безымянной могиле, как предателя. Официально будет объявлено, что он отравил себя из страха перед правосудием.

— Прекрасно, — улыбнулась Владычица, — Я рада, что ты не разочаровал меня.

Говоря эти слова, она положила руку на раненное крыло адепта. Мгновение, и рана исцелилась. Над телами своих адептов Ильмадика обладала практически абсолютной властью.

— Отдай приказ войскам выступать в сторону Патры, — продолжила она, — Если успеем, то с мятежом будет покончено окончательно. Твою жену нашли?

— Нет, Госпожа, — покачал головой король, — Но есть кое-что, о чем ты должна знать.

Ильмадика удивленно приподняла брови. Поднявшись на ноги, Амброус повел её в сторону входа в подземелья.

Здесь, в подвалах Миссены, расположились камеры. Пленник в них был всего один, — мальчишка-эжен из числа учеников Нестора. Во время боя со старым магом Владычица просто отшвырнула его в стену, и от страшного удара он потерял сознание.

Он не мог помочь, когда она серией мощных магических атак разрушила защиту его наставника, а затем, вызвав распад его тела на органический суп, забрала себе всю накопленную силу. Как раньше проделала это с Владыками.

— Зачем мы здесь? — Ильмадика брезгливо поджала губы, глядя на бывшего мага.

Именно бывшего. Ученичок не сломался под пытками. И Амброус воспользовался промыванием мозгов. Эжен, подвергнувшийся этой процедуре, теряет большую часть силы. Его мозг генерирует лишь сущие крохи энергии. А учить пленника пользоваться альтернативными источниками никто, разумеется, не собирался.

— Мы расспросили его после того, как я подчинил его волю, — пояснил Амброус, — И он рассказал кое-что интересное. Кое-что о том, каким образом Лейла избавилась от моих чар.

Адепт заглянул в глаза пленному и приказал:

— Расскажи Госпоже все то, что рассказал мне.

Глава 13. Всё, что было мной

Черные сопротивлялись отчаянно, но недолго.

Как и обещал, Килиан вернулся с отрядом на следующий же день. К чести противников, они грамотно пользовались преимуществами знания горной местности, а также тем, что конница здесь не пройдет.

Но им это не помогало. Когда с помощью магии, когда с помощью винтовки, а когда и вступая в рукопашную, идаволльцы во главе с адептом планомерно вычищали местность. Собственно, как вскоре узнал ученый, вражеский колдун не пережил его внезапной атаки. А без него солдаты Халифата, воспитанные в страхе перед волшебством, не могли ему противостоять.

По подсчетам ученого, судя по увиденному в плену, по горам еще прятались человек шесть. Его люди широкой цепью прочесывали местность, держа друг друга под наблюдением, чтобы не позволить перебить себя поодиночке, а сам Килиан шел позади и думал о своем.

Он думал о том, как позволил загнать себя в подобную западню. И под западней он имел в виду не плен у Халифата: это дело житейское. Но ситуация, сложившаяся с Ланой... и с Ильмадикой... Это была западня, из которой он не видел выхода.

Килиан прекрасно разбирался во всех свободных науках. В химии. В физике. В географии. В истории. В лингвистике. В магии. Но вот в чем он разбирался из рук вон плохо, так это в человеческих отношениях. Он допускал, что обычный человек просто посмеялся бы над его проблемами. Что из этой ситуации существовал какой-то невыносимо простой выход.

Вот только он его не видел.

Нельзя любить двоих. Мужчина, который думает, что он любит двух разных женщин, просто не знает самого себя. Если бы речь шла о ком-то другом, Килиан посоветовал бы тщательнее подумать о том, что побуждает его считать, что он любит каждую из них.

Все мы умные, когда речь идет о ком-то другом.

Но ведь в данном случае дело касалось не только эфемерных, субъективных чувств? Ильмадика была женщиной всей его жизни. Она подняла его душу со дна, придала его жизни смысл. Именно она понимала его, как никто иной, именно она давала ему надежду на то, чтобы изменить мир к лучшему.

Лана ничего подобного предложить не могла. Все, что она делала с тех пор, как он спас ее с костра, прекрасно ложилось в попытки улучшить собственное положение за счет благосклонности «хозяина». Одна стремится к высшей справедливости, другая преследует шкурные интересы. Вывод очевиден.

Да только почему-то не укладывалась такая картина в его голове. Не позволяло что-то смотреть на Лану настолько примитивно.

Быть может, дело было всего лишь в том, что будь ее подход таким, как казалось, она отдалась бы ему тогда, когда он рассказал, что ради нее обманул Владычицу?..

Нет. Это все рационализация. Причина в чем-то другом. Как ни тяжело это признавать, но настоящая причина где-то на столь «нежно любимой» им территории человеческих чувств.

Звук выстрела показался почти благословением, отвлекающим от тяжелых мыслей. Один из солдат впереди рухнул наземь, — к счастью, не замертво, а оступившись под действием измененных вероятностей. Пуля просвистела у него над головой, и солдаты Халифата укрылись за камнями от ответного огня.

— Гранату! — скомандовал Килиан.

Расстояние было великовато для броска, но он компенсировал это за счет магнитокинеза. Долетев до вражеского укрытия, фосфорная граната взорвалась, воспламеняя все, что не успело убежать. Единственный вовремя сориентировавшийся солдат выскочил наружу — прямо под пули.

И все стихло.

— Иди проверь, — скомандовал ученый одному из своих людей, — Вы двое, прикрывайте!

Быстро добежав до разнесенного взрывом укрытия, солдат обернулся и показал три пальца.

Оставались еще трое.

Трое — и мысли о тупике, в который он себя загнал. Итак, почему же он не мог просто выбросить из головы нелепые слова Ланы о том, что делает Ильмадика с ним и остальными? Не от обиды и ревности же, право слово. Да, конечно, после захвата власти в Идаволле Ильмадика изрядно отдалилась от него. Но мужчина, который любит женщину лишь тогда, когда у них все гладко, не заслуживает зваться мужчиной. Слизняк он, самый обыкновенный.

Себя Килиан слизняком не считал. И никогда не винил Владычицу в том, что порой ему от нее доставалось. Тем более, что как ни крути, виноват он был сам. Он сам упустил предательские настроения среди ансарров. Он сам создал проблему с промыванием мозгов, для прикрытия которой пришлось легализовать рабство. Он сам заступился за Лану, пойдя против Владычицы и спровоцировав ситуацию, приведшую в итоге к освобождению Леинары.

В свете всего этого гнев Ильмадики был полностью оправдан.

Но не гнев беспокоил его. Нечто совсем иное. Килиан считал ложь очень важным инструментом. В отличие от Ланы, он не считал её чем-то плохим. Но вот любовь с ложью несовместима.

А сейчас выходило так, что одна из женщин, которых он любил, лгала ему напропалую.

— Впереди, на десять часов!

Снова очередь пуль, вбивающая в грунт прячущихся черных. Это было легко. Слишком легко. Убивать не должно быть легко.

Минус двое.

Мысли путались. О чем он вообще думал? Так просто все было, пока не вмешалась Лана. Так просто и так прекрасно. Ильмадика была богиней. Самым светлым, самым чистым, самым совершенным существом во Вселенной. А он... он был ее рыцарем. Неся ее знамя, претворяя в жизнь ее планы, он был...

Счастлив.

«А чего ты сам хочешь?»

Как бесил его этот вопрос! Он просто хотел быть нужным! Хотел почувствовать, что имеет право существовать! Когда отец не пожелал даже увидеть его... Когда мать гнобили за его рождение... Как легко было принять на веру то, что его существование приносит лишь боль и разочарование! Как он хотел, чтобы хоть кто-нибудь дал ему причину, почему это не так!

«И ты думаешь, Ильмадика не видела, что ты этого хочешь?»

Владычица не могла этого не знать. Она понимала его, как никто иной. Она понимала, что его гложет. Даже в Лане она с самого начала почувствовала угрозу, — еще до того, как ее почувствовал Килиан.

С Ильмадикой он чувствовал, что его понимают. Чувствовал, что он не одинок. С Ильмадикой... и с Ланой. Это было разное чувство, но он не мог отказаться ни от одного, ни от другого.

Вот только одно из них было ложным. Одна из них лишь использовала его.

«Или обе?» — мелькнула предательская мысль, и виски сжало острой болью. Возникло ощущение неизбежной смерти, как от яда медузы ируканджи.

Именно спасаясь от этого чувства, чародей приказал своим солдатам не стрелять, когда они наконец обнаружили последнего из халифатских разбойников. Подправленные триггеры вероятностей привели в негодность винтовку, из которой тот пытался отстреливаться. А Килиан уже приближался со шпагой наперевес.

Он думал, что хоть поединок поможет привести в порядок мысли. Но он не помог. Всего лишь серия механических движений. Боевой клич, в котором не было ни капли жизни. Несколько соударений клинков.

Дзинь.

Дзинь.

Хрусть.

— Возвращаемся в Неатир.

Только после их с Кили приключения в горах Лана поняла, как глубоко проникло рабство в ее мышление. Как глубоко, как незаметно и главное — как бессмысленно!

Вот, например, учитывая ее положение, Килиан запрещал ей покидать пределы крепости. В принципе, можно понять, учитывая все обстоятельства. Но вот что заставило ее решить, будто бы «не покидать пределов крепости» означало «сидеть целыми днями в своей комнате»?!

Сперва Иоланта стала бродить по донжону, как-то незаметно начав наводить тут свои порядки. Несмотря на то, что с момента взятия Неатира прошло уже порядочно времени, местами последствия штурма до сих пор бросались в глаза. Казалось, Кили исправил только то, что всерьез мешало функционалу. Об эстетике и атмосфере ученый даже не задумывался.

Иными словами, крепость остро нуждалась в женской руке. Не в рабыне, а в той, кто превратит оборонительное сооружение в уютный дом. Кили согласился с тем, чтобы она этим занялась, хотя особого внимания вопросу не уделил. Все свое время он посвящал то исследованию двух оставшихся магических кристаллов, то подготовке карательного рейда против черных.

Именно в тот день, когда он уехал, Иоланта сделала следующий шаг: выбралась за пределы донжона. Начав с того, что встретила рассвет на крепостной стене, она бродила по улочкам всю первую половину дня. Несмотря на войну, жизнь приграничной крепости потихоньку входила в мирное русло. И хотя она мало походила на большой город, тут тоже было на что посмотреть. Интересно, видел ли сам Кили, чем он вообще управлял? Или ему было достаточно цифр: кузницы — две штуки, продовольственный склад — одна штука...

По улочкам сновали люди. И как того ни опасалась чародейка, она не увидела в их глазах ненависти или презрения. Они не считали ее предательницей. Они не считали ее рабыней. Не вдаваясь в тонкости в отношениях вышестоящих, они просто видели в ней женщину, приближенную к их господину. Конечно, они не относились к ней, как к равной: она все-таки принадлежала к аристократии. Но на высокую политику, обращавшую даже близких против друг друга, им было по большому счету плевать.

Именно по этим улочкам Лана прогуливалась, жуя купленное у уличного торговца яблоко, в тот момент, когда в крепость приехали нежданные визитеры. Семь всадников-ансарров в белых мундирах Железного Легиона, они остановились во внутреннем дворе, не тратя времени на то, чтобы поставить лошадей в конюшню.

Смотрелись они очень угрожающе, и почему-то Лана почувствовала, что ей не следует попадаться ей на глаза. Увы, только подумав об этом, она выдала себя резким движением, и ансарры как по команде обернулись к ней.

— Эжени Иоланта Д’Исса.

Их бритоголовый командир вышел вперед, и чародейка смутно припомнила, что его звали Хади.

— Вам придется поехать с нами.

И глядя в его холодные, пустые глаза, Лана твердо решила, что никуда с ними не поедет.

— Благодарю за приглашение, — дипломатично ответила она, — Но я, как вы могли заметить, несвободна в своих перемещениях. Чтобы забрать меня куда-либо, вам придется договориться с Кили... с бароном Ремменом. Он сейчас в отъезде, но сегодня должен вернуться. Если хотите, можете дождаться его в крепости, только умоляю, расседлайте сперва лошадей. Им же неудобно так стоять.

Время. Сейчас главное — выиграть время.

— Вам придется пойти с нами, эжени, — повторил Хади, — И мнение вашего хозяина уже не имеет здесь никакого значения.

Что-то неприятно шевельнулось в душе девушки на этих словах.

— А в чем, собственно, дело? — решила уточнить она.

Говоря эти слова, чародейка на всякий случай сосредоточилась на огрызке яблока в своей руке, наполняя его своей энергией. Если чему эта война и научила ее, то это всегда иметь план «Б».

— Приказом Его Величества, благословленным Госпожой Ильмадикой, вы признаны виновной в измене и черном колдовстве.

И на улице резко стало тихо. Как будто зловещие слова разом заставили жителей оторваться от своих повседневных дел, во все глаза уставившись на преступницу.

— В чем заключается то и другое? — спросила Лана хриплым голосом. В горле у нее пересохло от внезапной догадки.

Лейла. Конечно же, Лейла.

— Вы обманом втерлись в доверие к королеве Леинаре Иллирийской, — в голосе легионера не звучало никаких эмоций, — После чего своей магией принудили ее покинуть мужа и бежать к повстанцам.

— Что за бред?!

Возмущение в ее голосе звучало совершенно искренне. Принудила? Серьезно?! А ничего, что она всего лишь развеяла чары, которыми Лейле промыл мозги тот самый драгоценный муж?!

Но об этом говорить было бесполезно, более того, вредно.

— Я никуда не пойду по такому бредовому обвинению! — решительно заявила девушка.

В ответ легионеры взяли копья наизготовку.

— Мне приказано доставить вас в любом случае, — сообщил Хади, — Живой или мертвой.

— Я предпочла бы живой... — начала было Лана, но не закончив фразу, начала действовать. Резко, без замаха, чародейка бросила ему в лицо огрызком яблока.

Ансарр среагировал мгновенно, подставив под «снаряд» древко копья. И тут-то сработали чары, заложенные в огрызок. Наверное, Килиан назвал бы это чем-нибудь вроде высвобождения фотонов. Лана называла это просто вспышкой света.

Легионеры отшатнулись, пряча глаза. А чародейка уже бежала прочь. Дорога к донжону ей была закрыта, но можно было попробовать подняться на крепостную стену, убежать по ней и запутать следы. Только бы стража не подключилась к погоне: Лана не была уверена, кого поддержат люди Килиана при отсутствии прямого приказа...

От удара по затылку из ее глаз посыпались звезды. Не удержав равновесия, чародейка рухнула на землю. Она пыталась сопротивляться, но силы были неравны: слишком быстрые, слишком выносливые, бойцы Железного Легиона без малейшего труда догнали ее и придавили к земле. Руки и ноги стянули тугие веревки, не позволившие Иоланте даже брыкаться.

— Вы поедете с нами, эжени, — невозмутимо припечатал Хади, — И это не обсуждается.

Стоя на палубе корабля, Тэрл смотрел, как медленно удаляются берега Миссены. Его земли, так и не ставшей ему домом.

Отсюда, издалека, земли южного Идаволла казались почти мирными. Лишь вглядевшись в даль, можно было различить дым далеких пожаров. Армия Владычицы жгла, грабила, насиловала и вешала. Богиня желала, чтобы люди, поддержавшие восставших, хорошо запомнили цену неповиновения.

Тэрл оглянулся на свое войско. Имея в распоряжении весь герцогский флот, они могли не опасаться преследования со стороны королевских сил. И все-таки, та многотысячная армия, с которой он выступил против короля, изрядно поредела. Не столько даже от ран, сколько от дезертирства.

Слишком уж неудачно совпало одно с другим. Поражение при Кеф и гибель претендента на престол. Ильмадика прекрасно разыграла выпавшие ей карты. Труп Арно Делауна показывали на улицах, как диковинный охотничий трофей. Издевались над телом, превращая его в символ унижения мятежа. Про «доблестную» армию повстанцев, сдавшую Аттику практически без боя, сочиняли анекдоты, — и как-то забылось на этом фоне, что в первый раз королю и Первому Адепту пустили кровь. Те, кто был там, при Кефе, теперь знали точно, что Амброус Идаволльский простой человек, — но другие все еще видели в нем небожителя. Не ошибающегося, непобедимого и непорочного.

Наместника Бога на Земле. Да, медленно, со скрипом, но идея, что Владычица Ильмадика — это и есть Господь Бог, все-таки приживалась в народе.

И все-таки, среди пепла разгоралась новая надежда. Накануне отплытия Фирс получил тайную депешу от Рогана. В ней иллирийский посол сообщал, что перебрался в Альбану вместе с Леинарой. Князь Альбаны принял их и укрыл. Он готов был поддерживать мятеж против Ильмадики.

У мятежа было новое знамя. Вот ирония судьбы: несколько поворотов колеса войны, и Тэрл обнаружил себя сражающимся под знаменем иллирийской Герцогини против Амброуса. Он продолжал исполнять волю своего истинного сюзерена и свой истинный долг. Идаволл — хранители памяти о Закате. Эта страна не должна была поддаться власти Владык. Только не их. Только не она. И этот закон был важнее любых герцогов и королей. Любых престолов, любых богов.

То, что произошло тысячелетия назад, не должно повториться вновь.

Скоро армия повстанцев присоединится к Герцогине Иллирийской, и тогда она официально раскроет, что сделал с ней Первый Адепт. И все благодаря Лане. Благодаря девушке, которую Тэрл так и не смог защитить.

Девушке, которую казнят, как только вскроется ее роль в произошедшем. Девушке, которая обречена. Что ж. Быть может, в том и состояло ее Предназначение.

И освободив Герцогиню, она оправдала свою смерть.

— Что это значит?!

Как был, весь в дорожной пыли, Килиан ворвался в покои Ильмадики. Он прибыл в столицу пять минут назад, в одиночку. Причина для такой спешки была самая веская. Как только он со своим отрядом вернулся в Неатир, ему немедленно сообщили об аресте Иоланты. Выяснилось, что легионеры связали ее, перекинули через седло и повезли в столицу, чтобы там «передать в руки правосудия». Пуще того: примчавшись туда, ученый обнаружил, что стража не пускает его в подвалы, ссылаясь на прямой приказ от самой Владычицы.

— Так было нужно, — пожала плечами Ильмадика.

На этот раз она не стала делать вид, будто не понимает, о чем речь. Завораживающий голос богини сегодня звучал тихо и печально. Против воли Килиан подумал о том, насколько тяжело ей было отдать такой приказ.

И все же он задал вопрос:

— Нужно — кому? И почему?

— Всем нам. Килиан, мне очень неприятно тебе это говорить. Но Иоланта предала нас. Она предала ТЕБЯ.

Последняя фраза эхом отдавалась в его голове.

«Она предала тебя».

«Они все всегда предают».

«Кроме Меня».

«Ты не можешь доверять никому».

«Кроме Меня».

«Никто не будет к тебе добр».

«Кроме Меня».

«Ты не нужен никому».

«Кроме Меня».

Килиан тряхнул головой и спросил:

— Что конкретно она сделала?

Цепляясь за остатки логики, он старался сделать что-то с захлестывавшей его болью и пустотой.

— Прости, но ты пострадал вместо нее. Один из иллирийских эжени признался нам, что она развеяла чары короля на королеве.

Килиан выдохнул. Об этом он знал. Да, ему было тяжело обманывать Владычицу, скрывая это от нее. Но эта боль была ему привычна. За прошедшее время он успел с ней сжиться.

— Я догадывался, — коротко произнес ученый, не уточняя, когда именно догадался. Не сообщая, что соврал ей на совете. Не раскрывая, что сам мог с тем же успехом называться предателем.

Ильмадика искоса глянула на него и продолжила:

— Она использовала тебя с самого начала. Втиралась к тебе в доверие. Манипулировала тобой. Теперь, оглядываясь назад, ты видишь? Она убедила тебя в своей безобидности, чтобы ты дал ей волю. Скажи, от кого исходила инициатива по ее участию в подготовке бала?

— От нее, — хрипло ответил маг.

«Дурак, дурак, дурак».

Всю свою жизнь Килиан Реммен старался действовать разумно. Быть умнее и хитрее других. Через свой разум доказывать свое право на жизнь. И разумеется, каждый раз, как он оказывался наивным дураком, принять это было крайне тяжело. Даже то, что он проглядел предательские настроения в рядах ансарров, до сих пор вызывало у него приступы самобичевания.

И Ильмадика об этом прекрасно знала.

— Извини, Килиан, — сказала она, — Но ты не справился с тем, что взвалил на себя. Я не виню тебя. Ты просто переоценил свои возможности. Ты хотел открыть ей глаза силой дипломатии, но в этом деле она гораздо сильнее тебя. Она не только смогла проворачивать свои интриги у тебя под носом, но и зародила зерна сомнений в твою собственную душу. Скажешь, это не так?

— Это так, — быстро кивнул чародей.

— Пойми. Каждый должен заниматься тем, что ему удается. Ты отличный исследователь. Открытые тобой заклинания могут принести нам не одну победу. Воин ты тоже неплохой. Но вот в людях ты не разбираешься совершенно. Оставь это тем, кто учился именно этому. Таким, как, к примеру, твой брат.

Килиан снова кивнул, и на этот раз даже упоминание достоинств его брата почти не задело его.

— Что будет с Ланой? — спросил он.

Богиня покачала головой:

— Лучше не называй ее сокращенным именем. Приучив тебя называть ее так и в свою очередь придумав сокращенное имя для тебя, она создала привязку. Чтобы казаться тебе дружелюбной и безобидной. Называя ее Ланой, ты каждый раз заново подставляешься под ее чары.

— И все-таки, — нахмурился ученый, — Что с ней будет?

Какое-то время Ильмадика смотрела на него. А потом ответила:

— Мы не станем казнить ее. Не теперь, когда она вступила в контакт с иллирийским подпольем. Вместо этого мы используем на ней твою разработку. Посмотрим, сможет ли она развеять чары на себе самой.

Чародей и так понимал, что не сможет. А даже если и сможет — не захочет. В том и коварство промывания мозгов. Даже понимая, что с тобой что-то не так, ты считаешь то, что происходит, абсолютно правильным.

— Ты позволишь мне самому привести приговор в исполнение? — спросил вдруг чародей.

Ильмадика приподняла брови:

— Вот как? Хочешь отомстить ей?

— Не люблю двуличных сволочей, играющих чужими чувствами, — дернул плечом мужчина.

— Мне жаль, — ответила богиня, — Если бы ты попросил меня раньше, я бы с радостью позволила тебе это сделать. Я понимаю, насколько для тебя это важно. Но в данный момент этим уже занимается Йоргис.

Ученый вспомнил этого «мачо» и заклятого врага покойной Эрвин, но ни взгляд, ни голос не выдали какого-либо сожаления о судьбе прекрасной чародейки. Казалось, что та, кто предала его, манипулировала им, более не имела права ни на его сочувствие, ни на его любовь.

— Ты могла бы сказать мне заранее, — укорил он Владычицу.

— Не могла, — покачала головой та, — В таких вопросах откладывания неуместны: если бы до Иоланты дошли вести о гибели Делауна, она наверняка бы попыталась сбежать. Кто знает, возможно, именно из-за этого она устроила тот фокус с телепортационным кристаллом.

— Возможно... — протянул чародей.

Против воли в его голосе промелькнуло сожаление.

— Утешься тем, что я оставлю ее в твоем распоряжении, — добавила Владычица, — Уже как безвольная рабыня, она будет полностью принадлежать тебе, душой и телом. Разве это не подходящая кара для... как ты выразился? Двуличных сволочей, играющих чужими чувствами?..

Ильмадика склонила голову набок, с интересом изучая реакцию адепта на такое предложение.

— Ты права, — ответил Килиан, — Самая подходящая. А теперь извини, у меня есть кое-какие срочные дела. Разрешишь идти?

— Иди, Килиан. И помни, что несмотря на твои ошибки, я все еще рада, что ты со мной.

— Я помню все, что ты мне говорила, — кивнул адепт, — Спасибо, Ильмадика. Я очень многому у тебя научился.

— Так-так. Ну и что у нас здесь?

Дверь отворилась, и в камеру к Лане вошел незнакомый ей человек, одетый в роскошные алые шелка. Высокий, загорелый, широкоплечий мужчина, он казался бы довольно симпатичным, если бы не взгляд и выражение лица. Наглое, самоуверенное лицо провинциального красавчика, убежденного в собственной неотразимости; из тех, для кого и придумали выражение «первый парень на деревне, да деревня в два двора». А взгляд такой, что против воли чародейка поправила свое бежевое платье, чтобы закрывало чуть побольше. Подол у нее и так был длинным, а вот декольте вдруг резко стало казаться чересчур глубоким.

— Пожалуйста, расскажите барону Реммену, что я здесь, — попросила девушка, — Он разберется с этим недоразумением, я уверена.

Мужчина покачал головой:

— Килиан не станет с этим разбираться. Ты больше не его забота...

Оглядев ее с головы до ног, он добавил:

— ...а моя.

— Что вы имеете в виду? — переспросила Лана.

— Госпожа Ильмадика приняла решение на твой счет.

Мужчина продемонстрировал средний и указательный пальцы, и между ними проскочила голубоватая электрическая искра.

— Знаешь, что это значит? О, судя по твоей перепуганной мордашке, знаешь, и еще как!

Только наткнувшись спиной на каменную стену, Иоланта обнаружил, что неосознанно отступала назад от колдуна. Теперь отступать было некуда. Ничто вокруг неспособно было защитить ее от той участи, что уготовила ей лже-богиня.

От промывания мозгов.

— Приблизишься, и я оторву тебе яйца и запихаю в глотку, — заявила она, стараясь звучать при этом настолько угрожающе, насколько вообще может безоружная девушка в пятьдесят килограммов весом.

Адепта не впечатлило.

— Твой милый ротик не подходит для таких слов, — заявил он, неторопливо подходя к девушке, — Не бойся, когда я с тобой закончу, ты начнешь использовать его по прямому назначению. Я лично сниму первую пробу.

От такой перспективы Лану чуть на стошнило.

— Что же ты молчишь? Проглотила свой дерзкий язычок? Или уже представляешь себе вкус настоящего мужчины?

Лана не стала отвечать на подначку. Рот ей действительно был нужен для другого, — но вовсе не для того, о чем подумал этот ублюдок.

Чародейка негромко запела, и мужчина грязно выругался, наткнувшись на прозрачный силовой барьер, разделивший камеру пополам.

— Ах, вот так, значит?! Хочешь по-плохому?!

Колдун развеял пылью массивные золотые перстни на своих пальцах, и с обеих его рук сорвались молнии. Он бил не прицельно, «куда-то в сторону врага», но каждый разряд попадал в магический барьер. И каждый удар отдавался в теле Иоланты, как будто она обычным деревянным щитом пыталась отражать удары тяжелых палиц.

— Тебе все равно некуда бежать! Сдавайся, пока я не разозлился!

Здесь он был прав. Бежать было некуда. Сколько бы Лана ни держалась, рано или поздно ее щит падет. Так есть ли смысл откладывать неизбежное?..

Всего на секунду ее посетила эта мысль, но этого хватило, чтобы ее уверенность дала слабину. Приняв очередной разряд молнии, защитный барьер треснул и распался.

Колдун был уже рядом. Со всего размаха ударив чародейку по щеке, он опрокинул ее на пол. Удар ногой, и живот девушки скрутило болью.

— Пора преподать тебе урок, сучка, — дрожащим от ярости голосом заявил он.

Лана попыталась оттолкнуть его, но силы были неравны. Несколько секунд борьбы, и мужчина навалился сверху, прижимая ее к полу и удерживая за обе руки.

— Роскошно, — проворковал адепт, склонившись к самому ее уху, после чего провел языком по ее шее.

Чародейка попыталась пнуть его коленом, но из неудобного положения удар вышел смазанным и почти никак не помешал ее мучителю.

— Обожаю гордячек, — поделился он, — Вас так приятно ломать... Спасибо, что дала мне повод поразвлечься с тобой до подчинения. Кстати, я Йоргис. Запомни это, чтобы кричать мое имя во время оргазма.

Перехватив оба её запястья одной рукой, колдун нащупал край подола, после чего его ладонь поползла вверх по ноге девушки, как омерзительный паук. Чародейка горестно взвыла в бессильной ярости.

— Не бойся, крошка... Тебе понравится...

Лана даже не поняла, почему в тот момент подумала о Кили. Возможно, из-за контраста: даже будучи на грани того, чтобы изнасиловать ее, ученый был с ней нежен и осторожен. Он — возможно, и вправду смог бы сделать так, чтобы по крайней мере ее тело получило капельку удовольствия. Это самоуверенное быдло — точно нет.

А может, она просто подсознательно чувствовала, что должна думать о том, кто мог бы спасти ее. Что есть человек, который спасал ее не раз и не два, человек, на которого можно положиться. Что Мир откликается на желания людей.

Что как раз когда пальцы насильника достигнут ее трусиков, неожиданно лязгнет выхваченная шпага.

К чести Йоргиса, каким-то шестым чувством заметив угрозу, он успел среагировать. Мужчина развернулся, и клинок, нацеленный ему в горло, пробил выставленную в защитном жесте левую руку.

— Ты какого черта, дебил, творишь?! — воскликнул адепт.

Килиан, одетый в дорожную куртку с оттопыренными карманами и вооруженный двумя обнаженными шпагами, стоял посреди камеры, уставившись на Йоргиса холодным, угрожающим взглядом.

— Убери. От нее. Свои. Лапы, — раздельно проговорил ученый.

— Да ладно тебе, от нее не убудет, — примирительно развел руками тот, вставая, однако, с девушки. Лана поспешила одернуть платье.

Кили ничего не сказал, но выражение лица было в духе «он умел матом смотреть».

— Я сейчас с ней закончу, — уже менее нагло добавил Йоргис, — После этого она вся твоя.

— Ты ее не тронешь, — покачал головой Кили, — Владычица изменила решение. Иди к ней и получи новые распоряжения.

— С чего бы ей передавать это через тебя? — подозрительно нахмурился насильник, — Ведь гораздо проще сообщить по мыслесвязи.

Ученый пожал плечами:

— Хочешь сказать, что знаешь все помыслы Ильмадики?..

— Тоже верно.

Кажется, Йоргис поверил ему. Адепт сделал шаг в сторону двери...

А, нет, не поверил. Выбросив руку в сторону Килиана, Йоргис выпустил разряд молнии. К счастью, Килиан был к этому готов: молниеносным движением ученый упер острие шпаги в пол, одновременно формируя заклятье. Собираясь в рукоятку, молнии по клинку уходили в землю.

— Предатель, — прошипел Йоргис.

А затем его тело начало меняться. Кожа насильника посерела. Лицо как будто расплылось. Из складок одежды появились длинные и цепкие щупальца. Глаза загорелись алым.

На ходу принимая боевую трансформацию, Килиан выступил ему навстречу.

«Рано или поздно наступает момент, когда уже невозможно отворачиваться от того, на что не можешь смотреть. Когда накопившиеся противоречия прорывают плотины твоего разума, неостановимым селевым потоком обрушиваясь на твою жизнь. Смывая все то, что ты строил, надеясь, что того, на что ты не станешь смотреть, не посмеет существовать.»

Килиан не стал спорить с решением Владычицы. Это было бесполезно. Да, она давно уже вложила в его голову такую установку: не спорь с божеством, божество знает лучше. Вот только сейчас ученый считал это бесполезным совсем по иной причине.

Не спорь с божеством. Божество все решило.

«Я слишком хотел быть причастным к великому. Бастард. Одиночка. Отверженный. Я так хотел быть чем-то большим, что дал обмануть себя. Даже нет, не так. Я так хотел быть чем-то большим, что обманул сам себя. Ты лишь дала мне яд, но выпил его я сам.»

В тот самый момент, когда Ильмадика рассказала о своем решении, сквозь пелену слепого обожания прорвался отголосок возмущения. Возмущения тем жестоким, бессмысленно-жестоким приговором, который Владычица вынесла своей сопернице.

Сопернице. Его разум вцепился в это слово, как вцепляется в мачту матрос на корабле, подхваченном штормом. Островок стабильности, позволяющий сохранить рассудок.

Или скорее — найти его.

«За тысячи лет в качестве божества ты так и не поняла, что значит быть божеством. У божеств нет соперников. Зато для лжеца соперником будет любой, кто пытается разоблачить его обман. Как Лана, героическая Лана, в которой истинной силы больше, чем в тебе со всем твоим богоподобным могуществом. Потому что в отличие от тебя, интриганки с божественными силами, она понимает, что такое достоинство, честь... и любовь.»

Он не стал спорить с богиней. Он не стал даже лгать ей снова. Воспользовавшись неоднозначными формулировками, Килиан скрыл свой внутренний мятеж. Но в душе своей он уже знал, какое решение правильное.

И знал, что пойдет до конца, чего бы ему это ни стоило.

«Любовь не приемлет рабства. Но слишком часто рабство принимают за любовь. Именно на этом попался и я. Тогда, в Проломе Стефани, я искал того, кто объяснит мне, как жить в этом мире. Для тебя, для той, кому нужен был слуга и источник творческой энергии, это было настоящим подарком Судьбы... Или, быть может, результатом твоей ворожбы. Тебе не составило труда нащупать нехитрые струнки моей души. И сделать так, что я не просто стал твоим рабом: что я был рад стать твоим рабом.»

От Ильмадики Килиан направился прямиком в темницу. У него было мало времени. С минуты на минуту Владычица догадается о подвохе. А кроме того, зная Йоргиса... Ученый слишком боялся, что если он промедлит, случится непоправимое.

«Но кое-чего не поняли ни ты, ни я. Мы сами строим мир вокруг себя. Мы сами решаем, каким он будет. Нам не нужны Боги, — потому что каждый из нас и так немножко Бог. Это главное, чему научила меня Лана. Ты построила мир, в котором есть лишь хозяева и рабы. И я принял его, потому что выстроил мир, где могу надеяться лишь на помощь извне. Возможно, ты счастлива в том мире, что построила вокруг себя. Но мне он больше не нужен. Я отвергаю его.»

«Я отвергаю тебя».

Стражники у ворот темницы скрестили алебарды:

— Извините, господин барон, но Госпожа Ильмадика велела не пускать вас к пленникам...

Сдвоенные молнии с двух рук заставили их заткнуться, отшвырнув к стенам. Не смертельно, но в строй они встанут нескоро. Даже не глянув на поверженных противников, чародей двинулся дальше.

«Мне не нужны Владыки. Мне нужно лишь делать то, что я считаю правильным. Я считал правильным высказаться против рабства. Но я промолчал. Я считал правильным спасти Хади. Но я промолчал. Я считал правильным не допустить бессмысленной войны за веру. И тогда я снова промолчал. Но сейчас я знаю, что будет правильным и как мне следует поступить.»

«Я не позволю причинить вред Лане».

Отчаянный женский крик заставил его ускориться еще больше. Стражники у камеры даже не успели понять, что произошло. А уж увидев навалившегося на девушку Йоргиса, Килиан и вовсе ощутил приближение неконтролируемой трансформации.

«Забавно. Я ненавидел их. Амброуса, Йоргиса, Эрвин. Я ненавидел их, потому что ты того хотела. Я верил, что все зло, что мы несем, исходит от них, а ты — жертва, которую понимаю лишь я. Каждый из нас верил, что понимает тебя только он. Но только это тоже ложь. Мы все были лишь рабами. Рабами, которых ты использовала, чтобы контролировать других рабов.»

Удар. Ранение. Негодующий крик Йоргиса. Жесткие слова. Так. Нет времени драться. Нужно вспомнить начальный план.

— Владычица изменила решение. Иди к ней и получи новые распоряжения.

— С чего бы ей передавать это через тебя? Ведь гораздо удобнее сообщить по мыслесвязи.

К счастью, ответ пришел сходу. Ильмадика никому не позволяла полностью проникнуть в ее планы. Слишком она, как понимал сейчас ученый, боялась того, что рабы могут выйти из-под контроля. Правильно, как оказалось, боялась.

«Я больше не твой раб».

— Хочешь сказать, что знаешь все помысли Ильмадики?

— Тоже верно.

И тут, в самый неподходящий момент, по мыслесвязи пришло «широковещательное» сообщение:

«Всем адептам! Киллиан Реммен нам больше не друг! Он предал нас, соблазненный пленной чародейкой Иолантой Д’Исса! В данный момент он штурмует тюрьму, пытаясь освободить ее! Все, кто в столице — идите на помощь!»

Понимая, что сейчас произойдет, Килиан сосредоточил магнитное поле на рукояти шпаги, отводя выпускаемые Йоргисом разряды молний через клинок в землю.

— Предатель.

Но почему-то эти слова ни капли не поколебали решимости бывшего адепта.

Трансформация Йоргиса не была прекрасной и величественной, как у Амброуса. Не была она и пугающей, как у самого Килиана, или брутальной, как у Эрвин. Скорее она была... довольно противной. Но вместе с тем, весьма и весьма эффективной.

Адепт походил на антропоморфного спрута. Необычайно длинные щупальца позволяли ему атаковать со всех сторон одновременно. Аморфное, рыхлое тело было почти неуязвимо для поверхностных повреждений. Широкая акулья челюсть могла перекусить практически любой металл.

«Все мы во что-то играли. Ты поощряла нас в этом: достаточно было диктовать правила игры, чтобы мы плясали под твою дудку. Йоргис играл в покорителя женских сердец. Эрвин играла в защитника угнетенных. Амброус играл в короля. Я играл в героя.»

Позволив, наконец, телу перейти в боевую трансформацию, Килиан выступил навстречу щупальцам. Шесть стремительных взмахов клинков. Четыре яркие вспышки электрических разрядов, доставляемых через лезвия. Четыре раны на теле спрута.

«Но сейчас я созрел до того, чтобы перестать играть. Прости, Владычица. Мальчик повзрослел.»

Два клинка плясали, рассекая воздух и выводя затейливую мелодию. Наверняка со стороны это было красиво. Но Килиан не видел этого. Он продолжал держать оборону.

Не подпуская чудовище к женщине, которую любил.

Поднявшись на ноги, Лана отступила назад, к стене. Молодец, девочка. Поняла, что сейчас будет лучшим, что она может сделать. Обеспечила Килиану свободу маневра.

Поднырнуть под удар. И с размаху вогнать шпагу в основание щупальца. Йоргис взревел от боли; три других щупальца конвульсивно дернулись, ударяя по стенам, от чего темница заходила ходуном.

Килиан выпустил шпагу, оставляя ее в ране, и освободившейся рукой начертал в воздухе полукруг. Догадавшись, что сейчас он атакует магией, Йоргис попытался перехватить удар магнитным полем...

И притянул практически к самым рукам сгусток раскаленной плазмы. Конвекция — страшная штука.

Разумеется, так как плазменный шар находился все-таки на некотором расстоянии, его жара не хватило, чтобы причинить серьезные повреждения адепту. И все же, руки ему хорошо обожгло. А главное — отвлекло его внимание, позволяя ученому вложить остаток воли в решающую атаку.

Прыжок. Щупальца пытаются перехватить его, но слишком поздно. Замах. Колющий удар в грудь. Шпага вонзается на несколько сантиметров ниже сердца. Ничего. Заклятье изменения кристаллической решетки. Прямо в теле Йоргиса клинок изменил свою форму, в буквальном смысле находя сердце.

И поворот напоследок.

«Я больше не один из вас».

— Кили! — воскликнула Лана, — Ты все-таки пришел! Я...

— Нет времени! — рявкнул Килиан, — Замри!

Неуклюжим движением достав из кармана куртки телепортационный кристалл Альбаны, ученый бросил его в сторону девушки. Немного не добросил.

— Прыгай в «нору»! Я прямо за тобой!

Окружавший «кротовую нору» фиолетовый свет скрыл от девушки его лицо. Скрыл от нее обман.

Потому что еще в разгар боя Килиан почувствовал нарастающую ломку — ту самую, какую испытывал всегда, когда чувствовал, что подвел Ильмадику. Во время боя он худо-бедно держался на адреналине.

Теперь же понимал, что едва может шевелиться, а о том, чтобы сделать шаг, и речи не идет.

Чародейка исчезла, и гипертуннель закрылся за ней. А Килиан уже мог думать лишь о непереносимой боли, ломавшей и выкручивавшей его тело.

Вскоре за ним пришли. Разряд молнии на фоне ломавшей его боли практически не ощущался. Последовал удар, от которого мужчина не смог уклониться. Он опрокинулся на пол, роняя шпагу. А удары сыпались и сыпались. Левый глаз уже ничего не видел. Судя по хрусту, сломаны ребра. Боль от ударов потихоньку начала перекрывать боль от ломки. Но Килиан твердо решил, что не закричит от боли.

Он знал, что сегодня умрет. И хотел умереть с достоинством.

Наконец, избиение закончилось. Схватив ученого за обе руки, его грубо подняли с пола и поставили на колени. Он не сопротивлялся: не было смысла.

— Посмотри на меня, — раздался знакомый властный женский голос.

Владычица Ильмадика была изумительна, как всегда. Одетая в роскошное платье из закатно-багряного бархата с открытыми плечами и со вкусом подобранные золотые украшения, она смотрелась соблазнительно, но не пошло. Против своей воли Килиан почувствовал вполне очевидную — и до крайности неуместную — реакцию в теле.

В душе же он испытывал лишь отвращение.

— Вот как, значит? — спросила Ильмадика, — Я дала тебе все, о чем ты мечтал, и о чем даже мечтать не смел, и вот как ты мне отплатил? Ты помнишь, где ты был, когда я тебя нашла? Ты помнишь, кем ты был?

«В смысле, когда ты была заточена в Темнице Богов?» — хотел было спросить ученый, но язык не слушался. Челюсти все еще были сведены судорогой; ломка не прекращалась.

И возникало смутное впечатление, что она не прекратится никогда.

— Отвечай, когда я к тебе обращаюсь!

Повинуясь жесту Владычицы, один из младших адептов, державших Килиана на прицеле винтовок, подошел и ударил его прикладом по лицу. Ученый даже не вскрикнул.

— Я доверяла тебе, Килиан! — патетически взмахнув руками, воскликнула Ильмадика, — Я доверяла тебе, а ты меня предал!

Здесь тоже явно предполагался ответ, который ученый не мог дать. Последовал новый удар.

— Так посмотри же, чем ты стал! Ничтожество, погубившее себя по своей глупости! Развалина, неспособная позаботиться даже о самом себе! Бастард, возомнивший себя чем-то большим, чем он есть!

На этот раз удара не последовало.

— Посмотри на себя. Все, взгляните на него! Вот что бывает с теми, кто предает своего Бога!

И в этот момент Килиан вдруг нашел в себе силы разжать челюсти.

— Ты... не Бог... — прохрипел он, — Ты... паразит...

Прекрасное лицо Ильмадики исказилось бешеным, неконтролируемым гневом.

— Убить его!

Когда в его тело ударили первые пули, Килиан все-таки закричал.