"Фантастика 2026-16". Компиляция. Книги 1-30

Глава 1. О жестокости и покаянии

— Ты уверена, что хочешь туда пойти?

Раны на руках Линетты наконец-то зажили настолько, чтобы на них не требовалось накладывать новую повязку, и теперь, когда Ингвар снял старую, девушка усиленно разрабатывала запястья. Хотя присмотревшись, пятна загрубевшей кожи все еще можно было заметить, волшебное мурлыкание демона-кота делало свое дело.

Была надежда, что в скором времени от шрамов, обезображивающих ее руки, не останется и следа.

Со шрамом на душе, увы, справляться тяжелее.

— А что? — шутливо прищурилась принцесса, — Ты стесняешься появиться в моем обществе?

Против её воли ехидный ответ прозвучал откровенно игриво. Её ранение до сих пор делало болезненной нагрузку на руки, что лишало их многих приятных возможностей и в частности, так и не позволяло им перейти к долгожданной обоими супружеской близости. Но Ингвар не был бы собой, если бы упускал возможность поддразнить её. Вот и сейчас, стоило дуновению воздуха похолодить взопревшие под бинтами запястья, как пальцы мужчины мягко прошлись по освобожденной коже, лаская и чуть щекоча.

И Линетта мгновенно почувствовала, как приятная дрожь пробежала по всему её телу. Как будто все её женское естество вопрошало: «Ну когда же? Когда?».

— А что, похоже? — ухмыльнулся кесер.

Впрочем, он почти сразу же стал серьезным. Хоть и не прекращал он ласкать нежный шелк её кожи, в голосе мужчины звучало лишь искреннее беспокойство:

— Просто я подумал, что тебе это может быть неприятно. Когда человек умирает в огне, это страшно. Я знаю.

— Охотно верю, — откликнулась Линетта, — Но кем я буду, если теперь, после всей этой истории, струшу и не решусь увидеть все до конца?

— Ты вправе струсить, — не согласился Ингвар, — От женщины не требуется быть отважной и не дрогнув смотреть на страдания и смерть. Встречать их — обязанность мужчин.

— От женщины не требуется. Но требуется от принцессы.

Она замолчала, прикрыв глаза и наслаждаясь ощущениями. Присев на подлокотник её диванчика, Ингвар мягко массировал её руки, — аккуратно, чтобы не потревожить едва зажившие раны. Под его прикосновением Линетта ощущала себя особенно хрупкой. Казалось ей, что стоит ему приложить немного усилия, и её тонкие кости сломаются в его привыкших к мечу и убийству руках.

Но откуда-то она точно знала, что он будет с ней осторожен.

— Госпожа, ваше платье готово, — нарушил идиллию голос служанки.

Пока Линетта миловалась с мужем, демон-паучиха нечеловечески быстрыми стежками шила для неё наряд, на котором принцесса должна будет появиться на казни хеленда Ар’Бранда.

На казни человека, которого некогда звала другом.

Само платье было подчеркнуто сдержанным, закрытым. Оно надежно скрывало плечи и грудь, хотя все еще подчеркивало талию. Умеренно-пышный подол расширялся книзу, как пирамидка, а по краям черный шелк сменялся темно-багряной бахромой. Украшения на этот раз Линетта предпочла свести к минимуму, ограничившись парой золотых сережек.

Все-таки казнь не была для неё праздником.

Не без сожаления Ингвар остановил массаж и одним движением спрыгнул с подлокотника. Поддержав её под локоть, помог Линетте подняться на ноги. После чего неторопливо развязал полы её домашнего халата. Когда он был рядом, то помогать ей с переодеваниями предпочитал сам, не передоверяя это прислуге.

Забавно, но то, что для служанки было обязанностью, для мужчины было привилегией.

Линетта замерла, ощутив на обнажившейся груди его горячее дыхание. Странное, неуместное, иррациональное смущение захлестнуло её от мысли, что сейчас он невооруженным взглядом видит горящее в ней желание. В какой-то момент она, к своему удивлению, испугалась: не решит ли он, что все, теперь она у него в руках?

Не решит ли, что её желание делает её рабыней.

Ингвар поймал её взгляд, и не только страсть увидела Линетта в демонских глазах, но и понимание. Он чувствовал её страх. Он понимал её страх и не пытался на неё давить.

— Не бойся, — прошептал кесер, — Мое желание ничуть не меньше, чем твое.

После чего, осторожно взяв её руку, мягко уложил на наглядное доказательство своих слов.

Только вот если страх это заставило отступить, то смущение стало сильнее на порядки. Порозовев, как цветок наперстянки, принцесса поспешила слегка отстраниться.

— Мы на казнь собирались, — как бы извиняясь, сказала она.

И казалось ей, что её слова перебивает оглушительный стук её сердца.

— Может быть, я просто хочу уравновесить предстоящее чем-то более приятным? — улыбнулся Ингвар.

Но платье из рук служанки все-таки принял. И даже, помогая Линетте надеть его, почти не распускал руки.

Почти.

Слава героя, одолевшего демона-нетопыря в Великом Соборе, как-то вдруг кончилась на следующий же день после того, как с отца Бернара были сняты все обвинения в заговоре. Когда Ингвар и Линетта ступили на площадь, перед ними расступались. Им кланялись.

Но их скорее боялись, чем уважали.

Ингвару такое отношение явно было привычно. Он шел, гордо расправив плечи, и спокойно встречал взгляды людей. Он привык быть чудовищем, и он принимал эту роль.

То же самое старалась делать и Линетта, но против воли жалась под бок супругу. За прошедшие дни она научилась выставлять невидимую стену на пути человеческой ненависти.

Но это не значило, что она готова с этим смириться.

— Матушка.

Линетта намеренно обратилась к вдовствующей королеве так, как та накануне ей публично разрешила. Властное лицо Вин’Эдиты на секунду дернулось, а губы сжались в тонкую линию, но она прекрасно понимала: отозвать свое разрешение у нее повода нет.

Не всегда удается поспеть за изменением настроений.

— Присядь, дитя мое, — спокойно, но с холодком в голосе ответила женщина, — Сегодня мрачный день.

Для особенно высокоранговых зрителей предстоящей казни по обе стороны от королевского трона было сколочено нечто вроде деревянных трибун, возвышавшихся над толпой. Вин’Эдита уже занимала там одно из привилегированных мест, в вечном окружении «цветника» из изысканных асканийских дам. Кажется, она до сих пор не выбрала замену погибшей Челсее, и место рядом с ней оставалось свободным.

Линетте явно предлагалось сесть туда.

— Благодарю, матушка, — откликнулась принцесса, — Но за время своей болезни я слишком много времени провела без движения, и лекарь настоятельно советовал мне пользоваться любой возможностью, чтобы разрабатывать ноги.

Это была не вполне правда: благодаря магии демона-кота её выздоровление уложилось в считанные дни, на которые к тому же пришлись переезд из дворца в поместье и попытка похищения со стороны Бранда. Но чувствовала она ловушку и не желала следовать тому, что говорит эта женщина.

Вдовствующая королева не была ей другом.

— Прошу простить мою бестактность, — невозмутимо ответила Вин’Эдита, — Я забыла поинтересоваться твоим здоровьем.

— Благодарю, матушка, мне уже лучше, — заверила Линетта, не вдаваясь в дальнейшие подробности.

Здесь, под прицелом множества недружелюбных взглядов, она чувствовала себя крайне неуютно. Приходилось ей напоминать себе, что она не одна.

Что под защитой мужа ей ничто не угрожает.

А между тем, на трибуны поднялся тот, кого она меньше всего хотела видеть здесь. Тот, чье присутствие превращало казнь в сущую насмешку над правосудием.

Отец Бернар почти что не изменился с их прошлой встречи. Если и далась ему тяжело королевская немилость, ничем не выдавал этого священник. Хотя его черное одеяние казалось траурным, Линетта знала, что это свидетельствует лишь о том, что ему не принадлежит основная роль в сопровождающих казнь церемониях. Строго говоря, он даже не обязан был здесь появляться.

Однако все-таки появился.

— Кесер Ингвар. Ваше Высочество.

Предстоятель эормингской Церкви поклонился обоим так, будто и не устраивал совсем недавно заговор, при котором Ингвар должен был погибнуть, а Линетта — быть ославленной как предательница. Следовало ли ей возмутиться бессовестностью подобного поведения или же восхититься умением владеть собой, принцесса не знала ответа.

Но склонялась к первому.

— Отец Бернар! — улыбка Ингвара вызывала неуловимую ассоциацию с волкодавом, — Вы поверите мне, если я скажу, что именно вы — тот человек, которого мне сильнее всего хотелось бы увидеть на этом… мероприятии?

Он бросил демонстративный взгляд в сторону лакированного столба, предназначенного для аутодафе. К тому моменту слуги при городском суде заканчивали последние приготовления.

Священник же благостно улыбнулся, будто не уловил угрожающего намека:

— Я склонен верить, кесер Ингвар, — ответил он, — В конце концов, такова моя работа.

Кесер медленно кивнул.

— Полагаю, я не могу упрекнуть вас в том, что вы плохо справляетесь с ней, святой отец. Говорят, что вера похожа на маковый настой. Как он притупляет боль телесную, так и молитва притупляет боль душевную. Так скажите мне, отец Бернар. Часто ли вы молитесь по ночам, вспоминая тех, кто связан с этим делом?

Слов «тех, кто погиб по вашей вине» он не произнес, но они явно подразумевались.

— Я молюсь за каждого погибшего асканийца, милорд, — с достоинством ответил священник, — И даже данаанские семибожники удостаиваются посмертного слова, хоть и сами выбрали улечься в объятия Зверя.

Он оглянулся на столб для аутодафе.

— Я верю, кесер Ингвар. Верю, что юный Бранд сегодня примет смерть как настоящий хеленд. И тем самым искупит грехи своего отца.

— Ему хоть сообщат, как погиб его сын? — не выдержала Линетта.

От мыслей о том, как примет это известие старый Майрин, её передернуло.

Подобного она не желала никому.

— Разумеется, миледи, — кивнул отец Бернар, — Церковь Эормуна всегда брала на себя обязательство сообщить родственникам о каждом погибшем хеленде. А Ар’Бранд хоть и был отдан в руки правосудия, раскаялся в своих грехах и получит все посмертные почести, подобающие его статусу.

— Не сомневаюсь, что эти почести очень помогут отцу, чьего сына использовали в интриге и отправили на смерть, — хмыкнул Ингвар.

В ответ отец Бернар улыбнулся:

— В этом ему винить некого, кроме себя, семибожника. Тот, кто связывается с силами Зверя, рано или поздно становится его рабом. И в конечном счете его уничтожают.

Кесер кивнул:

— Даже если в какой-то момент его и защищает двор.

Впрочем, Линетта прекрасно видела, что он чувствует себя проигравшим. Невозможность достать виновника заговора, — виновника, о чьей вине прекрасно знал, — терзала её мужа изнутри, повергая в бессилие. Ничего не говоря, девушка украдкой нащупала локоть супруга и чуть сжала его.

Безмолвно выражая поддержку.

Поймав ее взгляд, Ингвар чуть улыбнулся. И странной была эта улыбка, в которой каким-то образом смешалась искренняя благодарность и бессмысленно-бравадное «не дождетесь!».

А между тем, объявили о появлении Его Величества, и собравшиеся поспешили занять свои места. Одетый в алые шелка, король Этельберт прошествовал к трону, и королева Ханна безмолвной тенью следовала за ним.

— Сядьте, прошу вас, — мягким голосом сказал король, поведя руками.

Однако слова, обращенные к страже, звучали гораздо строже:

— Приведите осужденного.

Белый балахон казнимого, представлявший собой, по сути, лишь прямоугольный кусок ткани с прорезями для головы и рук, резко оттенял смуглую кожу, характерную для выходцев из южного Данаана. Бранд выглядел плохо: губы его были разбиты, волосы спутались, а на точеных скулах красовался свежий шрам. Однако шел он самостоятельно и держался прямо.

— Перед вами государственный преступник, — повинуясь жесту короля, провозгласил Эддиф, — Хеленд Ар’Бранд признан виновным в черном колдовстве, злонамеренной клевете, поклонении Зверю, убийствах, покушении на убийство и попытке разрушить мир, заключенный по воле Его Величества. Преступник признал свою вину и за то удостоен права покаяться, прежде чем быть сожженным заживо. Милостью Его Величества, осужденному предоставляется последнее слово.

Бранд будто не замечал копий в руках стражи, нацеленных ему в горло. Поверх голов знати смотрел он в толпу.

И вещал:

— В этот день… Я плачу не о себе. Мне жаль мою страну. Асканию. В тот миг, когда вы пошли на поводу у семибожников, вы позволили им унижать нас. Нашу культуру. Нашу историю. Нашу веру. Сейчас данаанские кони вновь топчут нашу землю. Но вы предпочли откупиться моей жизнью. Что ж, Эормун вам судья. И когда ваших жен заберут данаанские колдуны. Когда ваших детей принесут в жертву. Когда ваши церкви будут осквернены язычниками. Вы вспомните мои слова. И вы поймете, что я был прав. Аскания… Счастливо выбраться!

— Да какие кони, где вы их видели?! — не сдержалась Линетта.

Но к её ужасу, речь возымела отклик в толпе. О, разумеется, никто не смел потребовать милосердия для заговорщика. Но тут и там слышался ропот, сомнения. Простонародье, ничего не знавшее о том, что происходит за пределами родного города, с удовольствием подхватило слова рыцаря.

— О, Аскания в этом нуждается, — громко откликнулась вдовствующая королева, — Но не полукровке и сыну семибожника пытаться ее куда-то вести.

И будто в ответ на ее слова тут и там из толпы послышались проклятья в адрес полукровки. В адрес «гнилой крови», что покусилась на их любимого короля.

Сторонники королевы потихоньку брали верх. Тут и там выкрики толпы сменялись спорами и сварами. Казалось, еще немного, и собравшиеся зеваки начнут бросаться друг на друга.

— Тихо! — поставленным голосом потребовал Эддиф, — К порядку!

Может, толпа и не прислушалась бы к нему, но мерный, ритмичный стук копий городской стражи об мостовую придал его словам дополнительный вес.

Медленно, тяжело, но порядок на главной площади постепенно восстанавливался.

— Исполняйте приговор, — повелел король.

Бранд не сопротивлялся, когда два дюжих стражника привязали его к столбу. Не тратя сил на бессмысленное сопротивление, рыцарь послушно завел руки за спину и лишь болезненно поморщился, когда веревки слишком туго впились в тело. Стража выполняла свою работу не церемонясь, — но и без излишней жестокости.

— Что это? — спросила Линетта, заметив, как толстяк-палач, прежде чем взяться за факел, вешает на шею Бранду небольшой холщовый мешочек.

— Порох, — пояснил Ингвар, — Взрывчатая смесь. Родственники казнимых через сожжение нередко платят палачам, чтобы таким образом дали им умереть без мучений.

Ему достаточно было обменяться с супругой коротким взглядом, чтобы понять её опасения. Не слишком заботясь о протоколе, этикете и приличиях, кесер подошел напрямую к королю.

И хоть неловко она себя чувствовала под осуждающими взглядами людей, Линетта решительно последовала за мужем, прикрывая ему спину.

— Брат, вернись на место, — приказал Этельберт, — Подожди окончания.

Слова «…и не позорь меня» не звучали, но явственно слышались между строк.

— Это срочно, — ответил кесер, — Ваше Величество, остановите казнь и прикажите проверить мешочек.

Его слова вызвали немую сцену, и первым очухался кесер Эсквин.

— Племянник! — воскликнул он, — Ты переходишь черту.

— Дядя, вас послушать, так я перехожу её по десять раз на дню, — поморщился Ингвар, после чего вновь перевел взгляд на короля, — Это серьезно. Проверьте мешочек.

Однако Ар’Эсквин не унимался:

— В тебе говорит кровь Зверя! Ты был жесток с самого рождения, и с годами твоя жестокость становилась все больше! Сейчас ты опустился до того, чтобы отказать поверженному врагу в последнем проявлении милосердия?! Так сильно требует чужой боли наследие проклятых теней?

— Нет, так сильно требуют задать вопрос элементарные мозги, — огрызнулся Ингвар, — Например, такой вопрос: если вся его семья сейчас в Везире, то кто бы мог заплатить палачу?

Этельберт заколебался, задумавшись над вопросом. Эсквин собирался возразить что-то резкое, но замолчал, остановленный взмахом руки. Бернар делал вид, будто его этот разговор не касается, но все-таки, как поняла Линетта, как бы невзначай прислушивался.

Вот только палача никто не останавливал. Поняв, что король не успеет принять решение, Ингвар обернулся и крикнул:

— Остановите казнь!

Но было уже поздно. Весело затрещал, занимаясь ярким пламенем, сухой хворост, и Бранд закричал от нестерпимой боли. Пламя разгоралось стремительно, и пока палач метался, не зная, подчиняться ему кесеру или королю, огонь охватил белый балахон казнимого.

Взвыла от восторга разгоряченная толпа, жадно внимая крикам умирающего рыцаря.

— Видишь? — спросил Эсквин, — Порох оборвет его страдания. Скажи, племянник, разве Зверь в тебе не наслаждается ими?

Ингвар покосился на него и готов был что-то сказать.

Но в этот раз его перебила Линетта.

— Что это?!

Вокруг пылающего столба разгорался свет. Странный свет, не имевший ничего общего с пламенем. Яркое золотистое сияние, казавшееся каким-то неуловимо-чистым.

И постепенно собиравшееся вокруг Бранда.

Глава 2. О том, как много значит цвет

«Что происходит?»

«Как такое возможно?»

«Почему?»

Все это вопросы, которыми лучше задаваться в тишине и покое. Усесться у камина, налеть себе хорошего вина и задумчиво размышлять в тиши кабинета.

В тот же момент, когда волшебное, мистическое сияние превращается во взвесь золотых искр, когда эта взвесь сжимается, подобно змее перед броском, а затем обрушивается на все вокруг ударной волной, — в этот момент место размышления должно занимать действие.

В мгновение ока в руках Ингвара зазмеилось черное лезвие демонического клинка. Сделал он шаг вперед, заслоняя собой брата и жену, — и быстрым взмахом рассек воздух перед собой.

Сила столкнулась с силой, когда взвесь золотых искр обрушилась на окутывавшее лезвие синее пламя. И несмотря на столь разный облик, казалась ему эта сила схожей, чувствовал он резонанс.

Как будто сейчас отражал он атаку могущественного демона.

Рассеялись искры, позволяя вновь видеть происходящее. Тут и там лежали отброшенные волной стражники: кто-то стонал, а кто-то и пугающе молчал. Баюкал поврежденную руку дядя Эсквин.

А золотистое сияние сформировалось в образ длинного копья с широким наконечником из сверкающего белого металла. Оно повисло прямо в воздухе, острием вверх, и как раз в этот момент к нему протягивал руку освободившийся Бранд. Остатки белого балахона-санбенито уже догорали, но на теле рыцаря не осталось ни единого ожога, как будто колдовская сила исцелила его на месте.

И в тот момент, когда пальцы сомкнулись на древке, трубный голос разнесся над площадью:

— Эормун избрал тебя!

Дожидаться реакции толпы Ингвар не стал. В тот момент самым важным было перехватить инициативу.

— Преступник освободился! Защищайте короля!

Крикнув это, кесер резко бросился вперед, на ходу отдавая команду демону-мечу. Десять призрачных клинков возникли над его головой, устремившись в атаку вперед него.

И Бранд отбил их все.

Вертелось в его руках магическое копье, и в воздухе перед ним формировался золотистый купол щита. Достигая его, призрачные лезвия рассеивались во вспышке синего пламени. Мгновение, и Ингвар преодолел незримую границу.

И показалось ему, что он вдруг оказался в Бездне.

Меч и копье столкнулись, высекая искры, — синие искры демонских чар и золотые — той странной энергии, что использовал Бранд. Ингвар наседал, обрушивая удары со всех сторон, но постоянно отступая, Бранд удерживал его на расстоянии. Пользуясь преимуществом длины копья, он пресекал любые попытки кесера приблизиться.

В скором времени Ингвар был вынужден остановить натиск, чтобы немного отдышаться. Секунды вынужденной передышки он употребил на то, чтобы оглядеться и оценить обстановку.

Линетта и Этельберт были целы и невредимы, — это хорошая новость. Увы, на этом хорошие новости заканчивались. Деморализованные услышанным и увиденным, многие стражники не спешили что-то предпринимать. Среди тех немногих, кто остался боеспособен, половина выполняли приказ защищать короля самым очевидным и буквальным способом — выстроившись между ним и источником угрозы, выставив щиты и уперев копья в землю. Другие силились навести порядок в толпе горожан.

Что, пожалуй, было необходимо, поскольку толпа бесновалась все больше.

А между тем, передышка закончилась. Припав на секунду к земле, Бранд сделал далекий выпад копьем, и теперь уже Ингвар вынужден был отступать, парируя как сам удар, так и сопровождавшую его вспышку колдовской энергии. Сила сталкивалась с силой, но не успел пока демонской клинок накопить её достаточно после схватки с демоном-нетопырем.

Раскручиваясь в руках рыцаря, копье походило на длинный столп сияющего золотого света. Силу его, казалось, мог ощутить даже простой человек, наблюдавший за схваткой.

Но едва ли простой человек мог понять, что это была за сила.

Синее пламя демонских чар лишь едва уловимо оттенило золотой свет колдовского копья, но этого хватило, чтобы рассеять ударную волну и сохранить жизнь и здоровье. Отброшенный назад, Ингвар почувствовал, как ноги его скользят по мостовой. Дистанция вновь разорвалась, и самое время было менять тактику.

— Волк!

Проклятая тень покинула кристалл в его четках, незримо скользнув вправо. Одновременно с этим Ингвар начал неторопливо двигаться вокруг противника, обходя его слева. Постепенно стражники начинали приходить в себя, и скоро к нему должно было подойти подкрепление…

Если раньше на него не кинется толпа.

Сгустилась проклятая тень, воплощаясь в форме черного волка с синими глазами. Глухо зарычав, демон бросился на Бранда, и тот сделал ровно то, что сделал бы любой опытный охотник на его месте: упер копье в землю, давая зверю самому насадить себя на острие за счет инерции движения.

В то же самое мгновение Ингвар атаковал. Пока копье Бранда было сковано телом Волка, кесер сократил дистанцию. Одним прыжком перемахнув через древко, он обрушил на противника удар меча…

И в этот момент пространство вокруг как будто подернулось рябью.

Ингвар не в первый раз падал в Бездну и хорошо знал это ощущение, когда будто тысячи мельчайших иголок впиваются в каждую клеточку тела. Однако вот уже пятнадцать лет не бывало с ним такого, чтобы он оказался здесь ненамеренно. Изучавший тайны колдовства, крупицы знания, накопленные различными народами, он мог смело претендовать если и не на то, чтобы тягаться с колдунами времен Правления Зверя, то по крайней мере на то, чтобы не бродить вслепую по лабиринтам Тьмы.

Однако сейчас он провалился туда именно ненамеренно. В тот момент, когда демонской клинок должен был вонзиться в тело Бранда, пространство скрутилось спиралью. Разрыв между тварным миром и Бездной открылся самопроизвольно, затягивая обоих сражавшихся бойцов.

Ингвар поднялся первым. Пустоши Бездны были ему привычны, и миг, пока противник был дезориентирован изменением обстановки, он употребил на то, чтобы сократить дистанцию и нанести смертельный удар.

…точнее, попытался это сделать. Хотя Ингвар и Бранд приземлились всего в трех метрах друг от друга, но как бы ни бежал кесер к своему врагу, дистанция не сокращалась. Не смог, однако, и Бранд, поднявшись на ноги, поразить его копьем.

Несколько секунд, и оба остановились.

— Ворон!

Верный шпион, посланник, проводник, — демон-ворон все еще был очень слаб после недавней схватки с Нетопырем. Ему едва хватало сил на то, чтобы поддерживать физическую форму, и большую часть времени он пассивно отдыхал в реликварии.

Но знания его о структуре Бездны оставались бесценными.

Крошечный сгусток черного тумана сформировался над левым плечом Ингвара, безмолвно ожидая приказов.

— Найди мне дорогу к нему, — приказал кесер, — Немедленно!

Однако медлил демон, и Ингвару показалось, что он покачал бы головой, если бы у тумана была голова.

— Простите, господин. Я не могу этого сделать.

— Что ты имеешь в виду? — недобро сузил глаза Ингвар, — Ты связан заклятьем. Я приказываю тебе!

Бранд не делал ни шага прочь, но несмотря на это, медленно удалялся, все больше теряясь в синем тумане.

— Простите, господин, — повторил Ворон, — Но есть тот, перед чьей волей даже вы бессильны.

Ему не требовалось уточнять, о ком идет речь. Ингвар знал и так.

Тот, чей взор ощущал он на себе с самого рождения.

Чей взор отпечатался на самих узорах его души.

— Ты ведь здесь, да? — вслух спросил он, — Ты наблюдаешь за мной. Покажись!

Зверь не подошел к нему. Не прилетел. Не вылез из-под земли. Он даже не возник из ничего.

Казалось, он был здесь всегда.

Как всегда был и в его судьбе.

— Как тебе моя новая идея? — осведомился бог Хаоса, — Через тысячу лет люди назовут это «ребрендинг».

Ингвар не знал, что значит это слово. Не в первый раз проклятые тени, для которых время и пространство работали не так, как для жителей тварного мира, сыпали словами, что людям только предстояло придумать.

Но он видел достаточно, чтобы сделать выводы:

— Ты обманул всех на площади. Заставил их поверить, что они видят перед собой явление светлой, божественной силы.

— Заставил? — восемь пастей бога Хаоса грянули единодушным хохотом, — Мальчик мой, это не мой метод. Да и зачем? Знаешь, легко заставить человека что-то сделать. Но это ужасно скучно.

Красивое какой-то суровой и строгой красотой, человеческое лицо Зверя вдруг стало серьезным.

— Вас не требуется заставлять. Вы, люди, настолько глупы, что делаете все так, как Я хочу. Мне не требуется обманывать вас, поскольку вы прекрасно обманываете самих себя. Вы столько внимания уделяете символам и именам, что просто глупо было бы этим не пользоваться. Перекрась кровь из красного цвета в черный, и люди поверят, что тому, кто кровоточит, не больно. Объяви добродетель грехом, и люди будут в ней каяться. Назови кого-то злодеем, и люди сами придумают ему грехи. Ты сам прекрасно это знаешь.

Голос бога Хаоса гремел, казалось, со всех сторон. Ингвар, казалось, ослеп и оглох, подавленный его первозданной мощью. Перед ликом божества сложно было мыслить логически.

Но все-таки он выдал:

— То есть, ты выбираешь ту сторону, выбор которой напрашивается? Разве это твоя природа? Природа Хаоса?

Зверь усмехнулся:

— Нет. Это ваша природа. Вы, люди, верите в то, что нужно выбирать одну сторону. Но я открою тебе секрет.

Он сделал паузу, и Ингвар воочию увидел, как на глазах меняется количество голов и ртов.

Так ни разу и не совпав между собой.

— Если поставить на всех лошадей разом, какая-то да придет первой.

— Прости, брат. Я потерял его след.

Этельберт был хмур и мрачен. Сразу же после возвращения Ингвара во дворец он заперся с ним в кабинете, приказав не пускать никого, включая вдовствующую королеву.

И теперь он слушал доклад, и настроение его падало куда-то на уровень глубинных шахт Сварбо.

— Все, что я знаю точно, — продолжал Ингвар, — Это что выход из Бездны, которым он воспользовался, не так уж далеко, в пределах нескольких сотен миль. Он все еще в Аскании; если ты немедленно прикажешь перекрыть границы и разослать патрули по дорогам, он не сможет уйти.

— Я вижу, ты не понимаешь, — прервал его Этельберт.

Несколько секунд братья молчали.

— Ты знаешь, что творилось здесь, когда ты исчез? — спросил король.

— Хаос, — уверенно ответил кесер.

Король невесело усмехнулся.

— Хаос? Хаос был, когда во время битвы за нижний Бойн всадники Ар’Бекана прорвали наш левый фланг. А здесь это полный…

Он замолчал.

— Тебе подсказать слово? — участливо предложил Ингвар.

Благо, за время странствий по миру и восемь лет войны он собрал завидно богатую коллекцию.

Этельберт мотнул головой.

— Не нужно. Я пытаюсь сказать, что ситуация критическая. Сейчас вся королевская гвардия сосредоточена на том, чтобы обеспечить порядок на улицах. Только за сегодняшний вечер я повесил больше народу, чем за последние две луны. Сейчас тех, кто пытался устроить погром или бунт, приструнить удалось. Но я не могу полностью погасить слухи и разговоры. Как думаешь, о чем сейчас говорят в столице?

Ингвар припомнил слова Зверя и сумрачно усмехнулся:

— Скорее всего, они говорят, что сила Ар’Бранда — не колдовство, а свидетельство избранности Эормуном. Что мы чуть не казнили святого.

— Не просто святого, — поправил Этельберт, — Истинного короля.

После этих слов повисло пораженное молчание.

— И их даже не смущает, что он полукровка? — недоверчиво осведомился Ингвар.

— В том-то и дело, — откликнулся король, — Многих смущает. Но истории о том, как он чудесным образом исцелял страждущих, распространяются все больше, и я не могу выяснить их источник.

— Первосвященник? — предположил кесер первое, что пришло на ум.

Но Этельберт покачал головой:

— Отец Бернар обеспокоен этим не меньше меня. Он причастен к побегу Бранда, в этом я не сомневаюсь. Но дальше ситуация вышла из-под его контроля.

— Возьми его под стражу и хорошенько допроси, — посоветовал Ингвар, — Если за ним кто-то стоит, пусть выдаст его. Если он что-то знает, пусть расскажет. Но хватит жевать сопли!

Этельберт поморщился:

— Я не могу этого сделать. Хотел бы, но не могу. И тебе я не позволю. Сейчас мы должны быть максимально осторожны. А ты, братец, этого не умеешь и не желаешь уметь.

Ингвар замер, пораженный.

— Что ты хочешь этим сказать? — осведомился он.

— Вы с Линеттой должны немедленно покинуть столицу. Проведай свои владения в Гиатане, узнай, не происходит ли там чего, чего твой управляющий не доложил в письме. Задержитесь там подольше. Устройте себе настоящую медовую луну.

Король взметнул ладонь, обрывая возражения и давая понять, что еще не закончил.

— Мне нужно, чтобы вы не привлекали к себе внимания хотя бы до празднования святого Бартоломью. За это время я постараюсь успокоить слухи и привести в порядок двор.

— К святому Бартоломью отец Бернар сделает из тебя марионетку, — указал Ингвар, — Если я не буду сдерживать его фракцию.

Светло-зеленые глаза короля полыхнули гневом.

— Не забывайся, брат. Я благодарен за все, что ты сделал, но не думай, что я не могу ступить без тебя и шагу.

— Я не думаю так, — откликнулся Ингвар, — Но я вижу, что своих собственных придворных ты боишься до дрожи. Ты не наведешь порядок в одиночку. Ты дашь им навести их собственный порядок.

И будто в ответ на эти слова слуга за дверью сообщил о прибытии вдовствующей королевы.

Ингвар ничего не сказал по этому поводу. Даже не слез со стола. Лишь молча приподнял брови, ожидая дальнейших действий брата.

С любопытством исследователя, наблюдающего за крыской в лабиринте.

— Скажите ей, что я приму её позже, — крикнул в ответ Этельберт.

— Через пять минут? — негромко осведомился кесер.

На лице короля отразилась искренняя боль. Он несомненно понял, что крылось за этим вопросом.

Но не мог ничего возразить.

— Чего ты хочешь от меня? — вздохнул он.

— Я вижу два варианта, — откликнулся Ингвар, — Вариант первый. Ты можешь наконец перестать бояться вызвать чье-то недовольство, взять яйца в кулак и начать поступать, как сам считаешь правильным. Не оглядываясь ни на кого. Вариант второй. Ты можешь продолжить быть удобным тапочком для собственных подданных. Но по крайней мере не мешать мне поступать так, как считаю правильным Я. Меня устроят оба варианта.

Этельберт страдальчески поморщился:

— Ты думаешь, я делаю все это, потому что мне это нравится? Ингвар, пойми наконец, что помимо твоего «хочу» есть еще и «надо».

— Как было «надо» воевать с Данааном? — как-то коварненько осведомился кесер.

— Возможно, что и так.

Повисло тягостное молчание.

Оба они прекрасно знали, что за этим кроется. Оба они прекрасно знали, что для Ингвара война с Данааном была личным делом.

И того, кто оправдывает её, он не поймет никогда.

— Дай мне время, — попросил Этельберт, — До празднования святого Бартоломью. Если к тому моменту я не смогу уладить ситуацию, то позволю тебе действовать своими методами. Но до тех пор — дай мне попробовать. Пожалуйста.

— Знаешь, в чем твоя проблема? — медленно спросил Ингвар, — Ты говоришь «пожалуйста». Ты просишь. И тех, кто расшатывает ситуацию, ты тоже станешь просить. А они от этого почувствуют свою силу. Почувствуют безнаказанность.

— Я понимаю, что ты пытаешься сказать, — согласился король, — Но скажи мне, брат. Чем твоя философия отличается от разжигателей войны? Разве не то же самое говорят они о данаанцах и семибожниках?

Первым порывом Ингвара было возразить. Возмутиться. Объяснить брату разницу — и заставить принять её.

Но уже через мгновение всплыли в голове слова Зверя. Циничные, глумливые слова, которые, однако, отражали сущность человечества честнее, чем все благостные проповеди эормингов и шестибожников.

В конечном счете, когда ты поднимаешь меч, причины, по которым ты это делаешь, остаются где-то позади.

На любой войне убивают ради крови.

— До праздника святого Бартоломью, — сказал Ингвар, — Затем ты дашь мне право на любые действия, которые я сочту необходимыми в этой ситуации. Вообще на любые.

Этельберт склонил голову:

— Да будет так, брат.

И в этот момент вновь подал голос слуга за дверью:

— Её Величество настаивает, чтобы вы приняли её немедленно.

Глава 3. Об отцах и детях

Летнее солнце обжигало кожу, но несмотря на это, все тело Бранда сотрясала мелкая дрожь. Казалось, тысячи мельчайших игл вонзились ему под кожу, — слишком мелкие, чтобы отворить кровь, они раздражали и причиняли боль. Мышцы одеревенели, как после ночевки на голой земле, а сердце билось подобно зайцу, угодившему в силки.

От первобытного ужаса перед той Бездной, через которую он только что прошел.

Прохладная волна периодически накрывала его ноги, чтобы затем отступить вновь. Сейчас Бранд лежал на морском побережье, у самой линии прибоя. Он понял это еще до того, как зрение вернулось к нему, позволив оценить окружающую местность.

Место, где он оказался, показалось ему смутно знакомым. Безлюдный берег плавно переходил в песчаный пляж. С другой стороны располагалась небольшая кипарисовая роща, каковые были характерны для южных территорий. Да и учитывая высоту солнца, похоже было, что время близилось к полудню, и находился он на южном побережье.

Поднявшись на ноги, Бранд побрел вдоль берега. Смутная догадка стучалась в его голову, наполняя сердце каким-то лихорадочным волнением.

И он почти не удивился, увидев небольшой деревянный домик у моря с побеленной крышей.

Неведомая сила, спасшая его с костра предателей, перенесла его прямиком в Везир.

Первые шаги Ар’Бранд делал спокойно. Даже медленно. Но постепенно, все тяжелее ему было сдерживаться, и в конечном счете он и вовсе перешел на бег.

К порогу родного дома.

Несмотря на рыцарское звание, старик Майрин не получил от Аскании собственного лена, перейдя на службу к королю Беортхельму Суровому. Небольшой участок земли на самом юге королевства, в отдалении от крупных поселений, — вот и все, чем он довольствовался. Однако, жил он неплохо, имел хозяйство, выращивал капусту и редьку. Отойдя от дел, он практически никогда не появлялся в столице, а жители Везира постепенно к нему привыкли и ладили с ним, невзирая на войну.

Вот только никогда Бранд не желал, как он, загнивать в безвестности в этом захолустье.

Уже подбегая к дверям отцовского дома, хеленд замедлил шаг. С запозданием пришли мысли о том, как может он объяснить отцу происходящее.

Во-первых, он должен был быть на службе в столице.

Во-вторых, до Везира могла уже дойти весть о том, что он обвинен в измене и приговорен к казни.

В-третьих, он был совершенно голый.

И будто в ответ на эти мысли он вдруг почувствовал, как нагревается граненый золотой кристалл, что он до сих пор сжимал в ладони. Кристалл, что вдруг лег ему в руку, когда взорвался порох в мешочке на его шее.

Кристалл, что спас его жизнь.

«Негоже представать перед отцом в столь неподобающем виде»

Мягкий, торжественный и какой-то неуловимо-чистый голос звучал, казалось, прямо в его голове.

«Даже если отец семибожник, сын должен сохранять почтительность. Позови меня. И я помогу тебе.»

— Кто ты? — вслух спросил Бранд.

И тут же понял, что сделал это зря. Из дома послышался шум; когда живешь на отшибе, нельзя позволить себе роскошь игнорировать голоса на улице.

«Ты знаешь ответ. В глубине сердца ты его знаешь»

Времени оставалось все меньше.

«Избранный…»

Как будто наяву воскресло в памяти ощущение небесного, нечеловеческого величия, охватившее его, стоило сомкнуть пальцы на священном копье.

Провидение спасло его тогда, — и Провидение не оставило его сейчас.

— Помоги мне, — попросил Бранд.

«Ты был мертв и предан огню», — откликнулся голос, — «Но из пламени ты возродился в новом величии».

Казалось, теплый летний ветер обдул его тело. Бранд не ощутил прикосновения материальной ткани, — но опустив глаза вниз, увидел укрывшие его тело великолепные ало-золотые одеяния.

Одеяния, подобные покрову Эормуна.

Именно они первыми бросились в глаза старику Майрину. Застыл на секунды старый рыцарь, не зная, как реагировать на разнаряженного гостя, но увесистый короткий топорик, равно пригодный и для заготовки дров, и для рукопашной, продолжал он сжимать в руках.

Впрочем, уже через секунды старик узнал сына.

— Бранд? — его глаза удивленно расширились, — Это ты? Что ты здесь делаешь? Почему ты так одет?

Тем не менее, не увидев страха на его лице, Бранд понял, что новость о его осуждении казни еще не достигла этих земель.

— Здравствуй, отец, — склонил голову он, — Прости, что я не смог сообщить о своем прибытии заранее. Я оказался в этих местах из-за тайного задания Церкви Эормуна.

Строго говоря, он даже не соврал. Именно выполняя тайное задание Церкви Эормуна, ради того, чтобы спасти Аскании от унизительного мира с данаанскими семибожниками, он и вступил в тот заговор, за который был приговорен к казни.

Разве виноват он в том, что недостойный король предал своих верных слуг?..

— Ты не будешь против, если я переночую в твоем доме? — спросил рыцарь.

Глянув вниз, на иллюзорные одеяния, он добавил:

— И переоденусь во что-то не столь приметное. Извини, это долгая история, которую я не вправе рассказать во всех деталях. Но с рассветом я снова отправлюсь в путь.

«Куда-нибудь, где меня не будут искать», — мысленно добавил он.

Но не стал озвучивать.

«Прости, отец. Я должен обмануть тебя. Ради Аскании.»

Этого он тоже не сказал.

— Бранд, ты можешь не задавать такой вопрос, — мотнул головой старый Майрин, — Разумеется, в этом доме тебе будут рады всегда.

И стало на душе от этих слов одновременно тепло и неуловимо горько.

К счастью, избежать подробностей удалось без какого-либо труда. Хоть и отошедший от дел, старый воин прекрасно знал цену слова «приказ». Достаточно было сообщить, что отец Бернар не велел распространяться о подробностях дела, и он не стал расспрашивать.

Ведь отец Бернар действительно не велел, более того, предупредил, что если Бранда раскроют, Церковь Эормуна будет все отрицать.

И ему придется взойти на эшафот как предателю.

После ужина рыцарь поднялся в верхнюю комнату. Именно здесь он вырос, здесь провел юные годы своей жизни.

Здесь он был счастлив.

Развалившись на дощатой кровати, Бранд глядел на дощатый потолок. Когда-то он был здесь счастлив. Но именно здесь заронились в его душу горькие семена. Двухэтажный дом риира Майрина был роскошным по меркам простонародья.

Но совершенно не тем, что подобало благородному хеленду.

Когда он был маленьким, деревенские мальчишки принимали его за своего. Он даже был среди них лидером: смелый, сильный, много знавший, с подвешенным языком, никогда он не превращался в изгоя и не оказывался внизу иерархии.

До поры.

Ибо чем лучше дети начинали понимать жизнь, тем сильнее крепла стена отчуждения между ними и Брандом.

«Данаанский выкормыш!»

«Пёс!»

«Полукровка!»

«Семибожник!»

Те, кто ранее восхищался им, начинали его презирать. И Бранд никак не мог понять, почему. Именно тогда между ним и отцом состоялся их первый взрослый разговор. Не все понял мальчишка в отцовских мотивах, не понимал он, зачем предкам склоняться перед воплощенным злом.

Но твердо решил тогда смыть грех своей крови.

И вот, куда привел этот путь. Сюда, обратно в Везир.

Домой.

Скоро по всей Аскании будет объявлено, что хеленд Ар’Бранд осужден на казнь. Для отца это станет страшным ударом. Но сделать с этим Бранд ничего не мог. Не спасло бы его покаяние.

Лишь то, что спасло его тогда с костра.

Разжав ладонь, хеленд смотрелся в сверкающие грани золотого кристалла. Странное ощущение преследовало его. Он никогда не был большим специалистом в геологии или ювелирном деле. Но он четко понял, что камень в его руках был не янтарем, топазом, цитрином или иным известным ему драгоценным камнем похожего цвета. Это было что-то совершенно иное, что-то, отличавшееся от любых вещей Тварного мира.

Что-то неземное.

— Ты слышишь меня? — чувствуя себя идиотом, спросил Бранд.

Не привык он разговаривать с камнями.

И все тот же странно-чистый и благородный голос ответил в его голове:

«Я слышу тебя, Бранд. Я слышу тебя всегда. Даже тогда, когда губы твои не произносят ни слова.»

Обдумав этот ответ, хеленд попробовал обратиться к нему мысленно:

«Ты Эормун?»

Неуловимоя волна тепла прошлась по всему его телу. В этом тепле ощутил он улыбку отца.

Улыбку, какую суровый Майрин никогда себе не позволял.

«Я наблюдал за тобой с самого твоего рождения», — поделился голос, — «Я направлял тебя. Помогал взращивать все то, что поможет тебе идти по Моему пути. И вот, теперь наконец ты готов. Священное Копье подчинилось тебе. Ты готов принять его силу.»

«Я буду достоин её», — пообещал Бранд, — «Но что мне делать теперь? Для всех я — преступник. Изгой. Как я смогу выполнить свою миссию?»

Задавая этот вопрос, он вспомнил историю Эормуна. Ведь когда-то и тот, беглый раб, был изгоем. Приговоренный зверопоклонниками к сожжению заживо, он бежал на север, в Гиатан.

И теперь Бранду предстояло последовать по его стопам?

«Я должен отправиться в Гиатан?» — спросил он прямо.

«Не спеши», — откликнулся голос, — «Ты еще не готов противостоять Тьме. Ты обрел силу, мой мальчик, но силой нужно уметь управлять. Сейчас недостойный принц опережает тебя. Если ты столкнешься с ним раньше, чем обучишься владеть своей силой, ты проиграешь.»

«Ар’Ингвар…»

Одно это имя пробуждало в сердце Бранда пылающий гнев и горечь обиды. Проклятый колдун… Отродье Зверя… Враг, помощник данаанцев в рядах Аскании. Семибожник, который даже не пытался притворяться верующим эормингом, — но которому это сходило с рук из-за его высокого родства! Змея, которую пригрел на груди король Этельберт, — когда следовало безжалостно раздавить ядовитого гада!

А еще — тот, кто забрал у него Линетту. Юноша вспомнил ту ночь, когда предложил принцессе выйти за него замуж. Вспомнил абсурдно-нелепые слова, которыми она обосновала она тогда свой отказ.

И то, каким наглым, хозяйским жестом обнимал её тогда Ар’Ингвар Недостойный.

«Он ведь околдовал её, верно?» — спросил Бранд, — «Принцесса Вин’Линетта пала перед чарами проклятых демонских глаз!»

Голос молчал. Но ему и не требовался ответ. Иначе и быть не могло. Теперь… все вставало на свои места. Её отказ. Её неспособность понять все то, что он пытался до неё донести. Её приверженность семибожию.

И её странная, противоестественная любовь к чудовищу, что звалось её мужем.

«Ты можешь снять чары приворота?» — спросил хеленд.

Впрочем, как могло быть иначе? Эормун — бог.

Он всемогущ.

И лишь от его милости зависит, будет ли он счастлив с женщиной, которую любит.

«ТЫ можешь это сделать», — поправил голос, — «Когда ты овладеешь своей силой, ты сможешь разрушать любые демонские чары. Ты Избранный, Бранд. И ты поведешь этот народ к свету. К моему свету.»

Казалось, эти слова проникают в каждую клеточку его тела. Наполняя его каким-то лихорадочным теплом. Силу, о которой говорил голос, Бранд ощущал каким-то шестым чувством. Она наполняла его изнутри.

Сейчас он казался себе всемогущим.

«А что же Ингвар?» — спросил он, — «Ты сказал, что сейчас он победил бы меня. Значит, Тьма сильнее?»

Голос промедлил, прежде чем ответить.

«Тьма была прежде Света», — сказал он наконец, — «Но в конечном счете, Свет всегда разгоняет Тьму. Верь мне, юный Бранд. Следуй за мной, и ты станешь Светом, что разгонит её окончательно.»

Казалось, слова резонировали с биением его сердца.

«Следуй за мной. И очень скоро Ингвар умрет.»

На следующее утро, надев простую рубашку и бриджи песочно-коричневого цвета, Бранд спустился к завтраку. Кристалл он поместил за пазуху, дав себе зарок при первой возможности подобрать ему более подобающую священной реликвии манеру ношения.

Когда будет возможность остановиться где-то более-менее надолго.

В то утро отец казался ему напряженным. Как-то через силу улыбался старый Майрин, глядя, как единственный сын наворачивает мясную похлебку с овощами, — снедь нехитрую, но приготовленную умело и главное, чрезвычайно сытную.

В послевоенные годы такая еда могла для многих быть роскошью.

— Скажи мне, Бранд, — вдруг нарушил молчание он, — Кто отправил тебя сюда?

На секунду замешкался с ответом молодой хеленд. Почему-то этот вопрос ему не понравился.

Зачем вообще отцу спрашивать об этом?

— Мне выдает поручения лично отец Бернар, — ответил Бранд, — Предстоятель Церкви Святого Эормуна.

Сказав это, он сотворил пальцами знак Копья — и тут же почувствовал, как потеплел золотой кристалл у него под одеждой.

Его единственный союзник в этом мире.

С некоторым промедлением старый Майрин сотворил тот же жест, и почему-то Бранд почувствовал иррациональный гнев. Отец не был верующим эормингом. Несмотря на то, что когда-то он отказался проходить Испытание Очищающего, он все еще поклонялся своему огненному богу. Знал Бранд и что сам был рожден под знаком Провожающей, богини смерти.

Но Семь Богов были не властны над ним.

— К чему такие вопросы, отец? — осведомился Бранд.

— Мне просто любопытно, — признался тот, — Какие дела могут связывать столь могущественного человека с нашим захолустьем.

— Может быть, ты недооцениваешь свою значимость? — предположил хеленд.

В ответ старый Майрин вздохнул:

— Лучше бы это было не так.

Все больше не нравился Бранду этот разговор, а особенно — то, что как бы незначай отец держался у стены, на которой было развешано помнившее его давние подвиги рыцарское оружие.

Как бы невзначай.

— Может, присядешь? — предложил Бранд, — Я же знаю, что твое колено часто ноет на погоду.

— Погода в последние дни ясная, — возразил отец, — Поэтому мое колено не болит. Нужно ловить моменты отсутствия боли, сынок… Потому что рано или поздно они неизбежно уходят.

— Что ты имеешь в виду?..

Взгляд хеленда вдруг упал на крошечное чернильное пятно на руке отца. Неверяще он поднял взгляд и заглянул в холодные серые глаза.

И в то же самое мгновение он услышал шум с улицы. Звон подков, ржание лошадей. Лязг металла. Голоса королевских ловчих.

— Прости, Бранд, — глухо сказал отец.

— Но… почему?

В этот момент не было тут опытного воина, могучего хеленда, Избранного Эормуна и даже просто взрослого мужчины. Растерянный мальчик смотрел на отца, не понимая, почему тот предал его.

— Так будет лучше для всех. Не сопротивляйся. Дай им увести тебя. И предстань с честью перед королевским правосудием. Пожалуйста.

— Ты знал.

Это был не вопрос, это было утверждение.

— Я знал, — согласился Майрин, — Когда ты прибыл, я уже знал о том, что ты был осужден. И знал, за что ты был осужден. Ты пытался развязать войну.

— И ты предал меня!

Крик Бранда явно привлек внимание ловчих, окончательно лишив его шанса скрыть свое присутствие.

— Ты предал меня! Предал родную кровь!

— Родную кровь?!

Старик горько засмеялся:

— Бранд, ты думаешь, мы с тобой единственные в семье? Мой старший брат служит при дворе короля Риардайна. Моя сестра замужем за эдлингом Дарбеем из Бойна. Ты когда-нибудь задумывался об этом?! Ты задумывался, что в войне, которую ты так хотел развязать, брат пошел бы против брата? Ты задумывался, что однажды солдат-асканиец пришел бы за моей племянницей, которой десять лет?!

Если сначала он говорил тихо, то под конец почти кричал. Ошеломленный вспышкой, Бранд не сразу нашелся с ответом.

— Ты сейчас очень мило рассуждаешь. Только вот ты сам когда-то оставил их. И тогда — что-то ты не задумывался над тем, кто у тебя остался по ту сторону.

Майрин страдальчески поморщился.

— Тогда я просто выбрал место, где смогу жить лучше. Не больше и не меньше. Это было за много лет до начала войны, Бранд, и я никогда не мог помыслить, что Аскания вторгнется в мою страну.

Рывком хеленд подскочил с места.

— Думай, что говоришь, отец, — угрожающе процедил он, — Я не позволю говорить такого. Даже тебе.

Ответом ему был взгляд, полный недоумения.

— А что я сказал неправильно? — осведомился старик, — Хоть одно слово?

— Мы не вторгались в Данаан! — возразил Бранд, — Мы пытались освободить его! Данаанцы не белые и пушистые, отец. Ты должен понимать это, как никто. Если бы мы не начали войну, они бы…

— Они бы — что?! — прервал его отец, — Напали на Асканию? Бранд, это даже не смешно. Ты размеры Данаана и Аскании вообще видел? Эта сказочка подходит для безграмотных крестьян, но тебя я сам учил географии.

— Данааном правят зверопоклонники, — напомнил Бранд.

Грустно покачал головой Майрин.

— За свою жизнь я видел лишь одного зверопоклонника, — ответил он, — И он сейчас передо мной.

Хеленд ударил коротко, без замаха. Не ожидал старик, что он поднимет руку на отца, и потому не успел закрыться. Удар кулака рассек старческие губы, и на доски пола пролилась данаанская кровь.

Впрочем, уже в следующее мгновение риир Очищающего сорвал со стены рыцарский клинок, — старый, но остававшийся в прекрасном состоянии.

Ведь в чем-то меч подобен своему хозяину.

Отпрыгнул назад Бранд, уходя из-под удара. Он слышал, как ломятся в дверь королевские ловчие, но сейчас не мог на них отвлечься.

Отец сам учил его владеть оружием и прекрасно знал, на что он способен.

Возможно, на мечах они могли бы потягаться. На стороне Майрина был бы опыт, но у Бранда оставались молодость, сила и выносливость. Однако с голыми руками против меча шансов у него не было. Не прошло и нескольких секунд, как хеленд оказался на земле, и родной отец приставил к его горлу острие клинка.

— Сдавайся, Бранд. Пожалуйста.

Ореховые глаза сына встретились со стальными глазами отца.

— Я Избранный Эормуна, — тихо сказал хеленд, — Я не могу так умереть.

И в следующее мгновение золотистое сияние загорелось в его руке. Сформировав длинное древко, оно воплотилось в образ копья.

Священного копья Эормуна, что пронзило тело семибожника.

Захрипел старик, глядя на священное оружие, вонзившееся ему в грудь. Возможно, еще мог бы он в последнем порыве смерти достать своего убийцу, пронзить его горло старинным клинком. Но как будто лишила его сил чудотворная реликвия. Казалось, враз обескровилось его тело, высушенной мумией оседая на пол.

— Ты… демон… — с трудом выговорил старый Майрин, — Будь… ты… проклят…

Но заглушил его слова величественный трубный глас в голове Бранда:

«Ты прошел Испытание!»

Что это значило, хеленд спросить не успел. Рухнула дверь под ударами топоров, и в дом ворвались трое мужчин в цветах королевского дома Аскании. На мгновение замешкались они, глядя на открывшуюся им картину.

И этого мгновения хватило, чтобы подняться.

Как странно. Трое против одного, — даже для столь умелого бойца, каким был Бранд, это был неудачный расклад. Возможно, он победил бы, но не без труда и не избежав ранений.

Однако священное копье как будто наполняло его силой. Казалось, королевские ловчие двигаются медленно, как будто под водой.

И особенно отчетливо видел Бранд каждую слабость, каждую уязвимость. Каждый момент, где одного из них можно поразить копьем.

Каждую возможность для убийства.

Вся схватка не заняла и нескольких секунд. С копьем Эормуна против топоров и тесаков, — это было даже как-то слишком легко.

Три удара.

Три трупа.

И что теперь?

Бранд не адресовал этот вопрос своему союзнику. Но тот странным образом понял.

«А теперь… время для тебя обзавестись своей собственной армией. Армией, что ты поведешь против недостойного принца и ложного короля.»

Глава 4. О кажущемся затишье

Услышав об устройстве замка Звездный Венец, Линетта не могла сходу определиться, считать ли его создателя гением или безумцем. К концу пути она определилась.

Это был законченный психопат, садист и мучитель.

Ингвар лишь разводил руками и клятвенно заверял, что он тут не при чем. Когда он родился, замок уже был таким. Да и отец его, король Беортхельм Суровый, не строил его, а отбил у мятежного вассала Ар’Одоакра.

Звездный Венец охранял единственный удобный перевал, ведущий в окруженную горами долину Гиатан. На перевале располагались массивные, величественные ворота, украшенные по бокам двумя огромными статуями древних воинов; огороженные стеной, к ним примыкали конюшня и небольшой гарнизон.

Однако основная часть замка располагалась выше. Оставив лошадей в конюшне, путники должны были пешком подняться по извилистой горной тропе, чтобы попасть к основным постройкам. Наверное, с точки зрения возможности оборонять замок против наступающего врага это было разумно.

Но по отношению к ногам гостей — вопиюще немилосердно.

На протяжении пути вверх по горе Ингвар поддерживал Линетту под руку; но к концу не хватило и этого. Через второе кольцо крепостных стен кесер вносил супругу на руках, как полонянку.

И именно в таком несолидном виде она предстала перед подданными.

— Господин, — худощавый и какой-то скользкий мужчина средних лет, одетый в характерную ливрею управляющего, преклонил колено.

— Мы ждали вашего прибытия.

Ингвар ответил надменным кивком.

— Встань, Анлих, ты знаешь, что я этого не люблю, — сказал он.

Управляющий с готовностью поднялся.

— Отчет по финансам подготовлен к вашему прибытию, — он кивнул на папку, которую прижимал к груди, с таким видом, будто ждал, что приехавший господин прямо с дороги станет изучать его отчет.

А потом, прикинув характер мужа, Линетта поняла, что ведь и правда стал бы.

Ингвар бывал милосерден к чужим слабостям, но не к своим собственным.

— Представишь мне его утром, — приказал Ингвар, — Мы с супругой устали с дороги. Надеюсь, покои как следует натоплены?

— Да, господин, — торопливо закивал Анлих, — Прислуга сделала все в лучшем виде.

— В твоих интересах, чтобы было так, — откликнулся кесер, — Пока свободен. Подготовь все к завтрашнему смотру.

Когда Анлих покинул их, Линетта тихонько шепнула на ухо мужу:

— Он мне не нравится.

Ингвар кивнул:

— Мне тоже. Но он хорошо справляется со своими обязанностями. И ворует вполне умеренно.

— Но все-таки ворует?..

Легкая улыбка тронула губы мужчины.

— Лучше знать, что у тебя воруют, чем не знать об этом. Особенно когда на протяжении многих лун не появляешься в своих землях и не можешь держать ситуацию под полным контролем. И в любом случае, от его действий я теряю меньше, чем потерял бы из-за неэффективного управления.

Донжон Звездного Венца был невысоким, приземистым и уходил большей частью в толщу скалы. Жить там постоянно Линетта точно не хотела бы: напоминал он скорее старую гробницу, чем жилое помещение. К счастью, думала так не одна она: прямо над ним был построен палас; деревянное трехэтажное здание с обширными окнами, прихотливыми скатами крыш и искусно расписанными стенами. В случае, если наступавшие враги прорвались бы за внутреннюю стену, его не предполагалось защищать: в этом случае оборонявшиеся организованно спустились бы в донжон, оставив палас на разграбление.

Палас был домом для мирного времени.

— Я завтра же прикажу подновить роспись, — пообещал Ингвар, не дожидаясь комментария супруги.

Потихоньку он привыкал к тому, что ее не устраивало безразличие, которое он проявлял к эстетической стороне своего дома.

Жарко пылал растопленный камин, окрашивая мрачноватый интерьер господской спальни множеством багряных бликов. По приказу Ингвара демон-волк подтащил поближе небольшой диванчик, обитый красным войлоком, и уложенная на него, чувствовала Линетта, как проникает тепло в вытянутые к огню гудящие от усталости ноги.

Лишь на несколько секунд отошел Ингвар, чтобы отложить четки с реликвариями демонов и раздать необходимые приказы. Человеческая свита Линетты не отправилась с ними в Гиатан: Брайан и Гленна должны были помочь хоть как-то держать под наблюдением ситуацию с столице. Но вот демонов кесер предпочел не оставлять без присмотра.

Потрескивание огня в камине и разливавшаяся по телу тяжесть усталости убаюкивали, не хотелось шевелиться. Хотелось просто расслабиться и лежать без движения, прикрыв глаза и отдыхая, — на самой границе между сном и явью.

Сквозь усталую дремоту почувствовала принцесса, как Ингвар снимает туфельки с её ног. Когда же он начал стягивать с неё чулки, Линетта неловко дернулась, чувствуя, как краска приливает к коже.

— Не надо, — пробормотала она, — Я с дороги, наверное… Неприятно пахну…

Она не смотрела на мужа, боясь увидеть насмешку в его глазах, но почему-то почувствовала, что он улыбается.

— Для меня ты всегда пахнешь возбуждающе, — сообщил он.

Слегка щекочущим касанием пройдясь по её ступне, Ингвар чуть надавил двумя пальцами в самый центр. Круговыми движениями он массировал усталые ноги, слегка смещаясь каждые несколько секунд.

В могучих, привыкших к мечу ладонях кесера крошечная ножка принцессы казалась хрупкой, будто цветок, что легко сломается в грубой хватке. Однако каким-то шестым чувством Линетта знала, что никогда он не причинит ей боли. Что все его прикосновения, одновременно сильные и бесконечно нежные, будут служить единственной цели — изгнать усталость и напряжение из её тела.

Не сдержавшись, Линетта слегка застонала. Никогда не задумалась бы она об этом.

Но после дневного перехода массаж ног был именно тем, в чем она нуждалась сильнее всего.

Минуло бесчисленное множество вечностей, когда к прикосновениям пальцев добавилось что-то еще. Иное прикосновение, уже не столько расслаблявшее, сколько будоражившее, возбуждавшее…

— Разве подобает кесеру целовать кому-то ноги? — нашла в себе силы спросить Линетта.

И снова скорее почувствовала она, чем увидела улыбку мужа.

— Любимой женщине — подобает, и еще как, — убежденно ответил Ингвар.

И вновь приложился губами к её ступне.

Теперь за прикоснованиями пальцев неизбежно следовали прикосновения губ. Массаж расслаблял её, но поцелуи не давали погрузиться в сон. Постепенно Ингвар позволял себе все больше. Не глядя вниз, Линетта ощутила, как он касается языком чувствительной кожи между пальцами.

И в этот момент она почувствовала, как внутри неё разгорается пожар.

Стон, что издала принцесса, показался пошлым ей самой. И будто в ответ на это Ингвар стал продвигаться. Аккуратно массируя её икры, он вновь и вновь целовал её, с каждым разом все выше и выше. Против своей воли Линетта согнула ноги в коленях — и не воспротивилась, когда супруг осторожно развел их в стороны.

И покраснела она, понимая, какое наводнение он там сейчас обнаружит.

Из-за подола платья Линетта не могла увидеть, что он делает, но почувствовала в полной мере. Нижняя рубашка, служившая бельем благородной даме, не могла защитить её от наглых, бесцеремонных, но настолько приятных прикосновений.

Сильные мужские руки гладили её бедра, а губы уже приникали к самому потаенному месту её тела. Жадный и долгий поцелуй казался невыразимо пошлым, но ни за что на свете Линетта не попросила бы прекратить.

Она не увидела, но почувствовала, как его язык проникает в её любовную пещерку. Умелыми, уверенными движениями он выводил прихотливые узоры по её внутренним стенкам.

И она принимала эту ласку без остатка.

Линетта стонала уже не переставая. Кажется, иногда она даже кричала, — но поручиться в том не могла. Ощущение какой-то нереальности происходящего заставляло её терять чувство времени. Казалось, что она не видела и не слышала ничего вокруг, казалось, в мире не осталось ничего, кроме болезненно-сладкой ласки где-то там, внизу.

Потому и не успела она заметить, как он вновь изменил положение. Лишь бессознательно отвечая на страстный, жадный поцелуй, она ощутила на языке солоноватый привкус, — и где-то на задворках восприятия мелькнула отстраненная мысль, что это её собственный вкус, вкус её женственности, её желания и её удовольствия.

Вкус, которым наслаждался её мужчина.

Сейчас уже все тело принцессы, казалось, пылало изнутри, бессознательно пытаясь податься навстречу. Развязанное, но так и не снятое до конца платье казалось нелепой, до странности неуместной преградой между двух огней. В какой-то момент пожелала Линетта, чтобы оно просто исчезло.

Впрочем, задранный подол не защищал её ниже. Там, где средоточие его желания пристроилось к её призывно приоткрытым лепесткам.

И от осознания, что сейчас случится, от мысли, что наступил момент, что являлся ей и в мечтах, и в кошмарах, по всему телу пробежала сладкая дрожь.

— Не бойся, — шепнул Ингвар, обдавая жарким дыханием её ушко, — Будет немножко больно. Но это быстро пройдет.

И он соврал, — в первый и последний раз он соврал ей.

Боли не было.

Когда наутро за окном забрезжил рассвет, Линетта открыла глаза. Странно, но несмотря на бессонную ночь, она чувствовала себя бодрой и отдохнувшей. От новых ощущений кровь, казалось, бурлила в венах; хотелось петь и плясать. Как будто мир вокруг обрел новые, доселе незнакомые ей краски.

Прикосновение обнаженных тел будоражило. Линетта помнила, что выходя на второй заход, Ингвар вчера все-таки снял с неё одежду, и теперь, обнимая её сквозь сон, прижимался к ней всем телом, и даже иллюзорная преграда нижней рубашки не разделяла их.

Отброшенное платье лежало прямо на столе, поверх мужниного плаща. Очень неаккуратно.

Но ночью ни Ингвару, ни Линетте не пришло в голову об этом задуматься.

Переведя взгляд, она смогла рассмотреть почти терявшийся на красном войлоке след крови — знак того, что этой ночью она окончательно стала женою — не только перед богами и людьми, но и перед самой собою. Вспомнилось, как в их «первую брачную ночь» Ингвар окрасил простыню своей кровью, чтобы в глазах людей подтвердить консумацию брака. Все потому что тогда она слишком боялась того, что будет.

Какой же дурой она себя чувствовала теперь, вспоминая об этом!

А с другой стороны, кто мог сказать заранее, что все будет прекрасно? От старших подруг Линетта наслушалась самого разного, и если одни рассказывали о первой ночи как о прекраснейшем воспоминании своей жизни, то другие — как о сущем кошмаре.

То, что Ингвар тоже проснулся, она поняла, когда обнимавшие её руки пришли в движение. Пока одна ладонь накрыла её грудь, другая с недвусмысленными намерениями забралась между ног.

— Ах…

Чуть повернув голову, Линетта встретила синий взгляд мужа. Ложью были слухи о том, что его взгляд привораживает женщин, она уже знала; но сейчас ей казалось, что он околдовывает её безо всяких демонских чар.

Что в его объятиях она теряет волю.

— Разве нас не ждут?.. — прошептала принцесса, не пытаясь, однако, сопротивляться.

И улыбнувшись, Ингвар склонился к ней для поцелуя.

— Это моя земля. И ждать нас будут столько, сколько я пожелаю.

На это возразить ей было нечего.

Да и не очень-то хотелось.

К завтраку Ингвар и Линетта спустились счастливые, но голодные как волки. Трапезный зал паласа Звездного Венца был на удивление просторен и светел; сквозь ажурные окна в изобилии проникали солнечные лучи. Широкий стол явно был поставлен при одном из прошлых владельцев замка — из тех, кто любил собираться на трапезу с большим количеством гостей.

В свою очередь, кесер с принцессой завтракали вдвоем, не считая слуг, подносивших блюда и разливавших вино.

Так прошла первая перемена блюд, после которой они единодушно решили сделать небольшую паузу. И чтобы не терять зря времени, Ингвар велел пригласить своих людей.

— Господа, — начал он, — Я представляю вам свою супругу, принцессу Вин’Линетту из Данаана. Вашу госпожу. Служите ей, как служили бы мне, и почитайте её в семь раз сильнее.

Решив не вставать, Линетта изящно склонила голову, приветствуя выстроившихся перед ней четырех человек.

А муж её уже начал представлять их поочередно:

— С Вин’Анлихом ты уже знакома. В его ведении финансы моего лена, налоги и торговля. Рядом — Бей’Ферн. В моих владениях он совмещает функции шерифа, командующего гвардией и инструктора ополчения.

Это был невысокий, но очень крепко сложенный мужчина, весь заросший густой черной бородой. Глядя на него, Линетта на секунду задумалась, так ли уж сильно его рука уступает в обхвате её талии.

— Разве на эти должности нет отдельных людей? — полюбопытствовала она.

Не то чтобы она претендовала, что лучше мужа разбирается в военном деле.

— Этого не требуется, — пояснил Ингвар, — Со второго года войны ополчение Гиатана практически не созывается. В бой я веду демонов, а Ферну приходится только управлять гарнизоном на перевале и изредка собирать отряд, если в долине заведутся разбойники.

Бородач подтверждающе кивнул:

— Иногда я скучаю по возможности размяться с настоящим противником, милорд.

Принцесса могла его понять. Да только после всего, что она видела, не с этим ассоциировалась у неё война.

Третий гость показался ей немного странным. Худощавый, симпатичный парнишка, он казался смуглым даже по меркам южного Данаана. Впрочем, после комментария Ингвара все встало на свои места:

— Это Даул. Не удивляйся, он из Шайтара. Я выкупил его во время одного из своих путешествий. Формально он считается моим рабом; но в науках разбирается, как не всякий придворный ученый.

— Среди придворных ученых мало кто разбирается в науках по-настоящему, моя госпожа, — негромко прокомментировал Даул, поклонившись.

Острота языка восточного раба Линетте понравилась.

— И наконец, последний из моих помощников — пастырь Брук. Напомните, пожалуйста, святой отец, сколько я не исповедовался?..

Сгорбленный длиннобородый старик вздохнул, будто услышал старую и давно надоевшую шутку.

— Двенадцать лет, милорд. И ваша последняя исповедь потрясла своей лаконичностью. Она уместилась всего в два слова.

— В два? — принцесса изрядно удивилась. Она полагала, что уж о чем, а о своих грехах её супруг может разглагольствовать часами.

— И что же это были за слова?..

— «Я родился».

Линетта прыснула от смеха. Она оглянулась на мужа, но тот, кажется, разделял её веселье.

Её любовь приглушала его боль.

— В любом случае, отец Брук играет важную роль в управлении провинцией, — заметил Ингвар, — Даже если я и не верю в Эормуна, в него верят жители Гиатана. Святой отец бдительно следит за тем, чтобы эта вера не создавала… проблем.

— И вы мне в этом совсем не помогаете, милорд, — снова вздохнул священник, — Мне стоило больших усилий объяснить прихожанам приказ, что вы отдали перед своим прибытием.

— Что за приказ? — заинтересовалась Линетта.

Ингвар сдержанно улыбнулся:

— Не портите сюрприз, отец Брук. Я все покажу после завтрака.

И по его сигналу слуги подлили вино.

А после завтрака Ингвар повел Линетту через сад паласа Звездного Венца. Сад казался столь же запущенным, как и сад в его столичном поместье; однако к своему удивлению, Линетта поняла, что здесь недавно проводились какие-то работы.

И лишь ступив на берег горного ручья, она поняла, что именно это были за работы.

— Я ведь чувствовал, что тебе тяжело быть отделенной от своего народа, — сказал Ингвар, как будто желал объясниться и оправдаться, — Своей культуры… Своей веры.

Шесть каменных статуй были сориентированы по сторонам света в полном соответствии с требованиями данаанских жрецов и колдунов. Опустила кончики пальцев в ручей Судьбоносная. Пылал священный огонь на ладонях Очищающего. Возвышался над всеми Незыблемый. Раскинула руки Легкокрылая. Окружен был цветами образ Встречающего, и рыдала Провожающая на круге выжженной земли.

Лишь Зверя здесь не было.

— Ты построил для меня святилище? — медленно переспросила Линетта, — Святилище Шести Богов?

Ингвар молча кивнул. Казалось, он перестал дышать, ожидая её реакции.

— Ты понимаешь, как отнесутся к этому в Аскании, когда узнают? — спросила девушка.

В ответ он безразлично пожал плечами:

— Я и так отродье Зверя. Знаешь, это дает определенную свободу. Можно сделать то, чего хочешь, не оглядываясь на других.

Секунды Линетта молчала, пораженная. Она не могла найти нужных слов.

А потом вдруг поняла, что не словами нужно отвечать.

И их новый поцелуй случился перед образом Встречающего.

Глава 5. О приближении ночи

Древние говорили, что лишь тот побеждает в войне, кто в ней не участвует.

Глядя на живописные пейзажи Гиатана, легко было с этим согласиться. Восемь лет войны, разорившей как Данаан, так и Асканию, для этого края прошли где-то в отдалении. На призыв короля Ингвар являлся с дюжиной демонов, пока его крестьяне и ремесленники продолжали свой каждодневный мирный труд.

И пусть этот труд был тяжелым, местами грязным, порой неблагодарным, — но это была мирная жизнь, которая вела провинцию к процветанию.

Та жизнь, о которой разоренные войной провинции могли только мечтать.

Деревня Купель располагалась полумесяцем на берегах озера Скиавар, в водах которого по легенде Эормун закалил свое копье, не дав ему расплавиться в драконьем огне (каким образом он запихнул плавящееся копье в воду, легенда умалчивала). Точнее, формально это были две деревни: Большая Купель и Малая Купель; однако с годами они разрослись до такой степени, что ныне их околицы располагались в шаговой доступности, и жители обеих деревень ходили друг к другу в гости, как к соседям. Большая Купель была одной из житниц северной Аскании; пшеницы и сахарного тростника, что здесь выращивали, хватало как для нужд Гиатана, так и для торговли с тремя соседними провинциями. Малая Купель была в первую очередь поселением кузнецов и рудокопов: отсюда было рукой подать до горного карьера, где добывали железо, медь и другие металлы. За глаза жители Большой Купели называли жителей Малой «дятлами» (ибо долбят камни, как дятел дерево), а те их — «землеройками» (ибо копаются в земле), но при этом для всех остальных они были одной единой Купелью.

Разумеется, не представлялось возможным собрать вместе всех жителей обеих Купелей: крестьянский труд не терпит праздности, и в каждый момент времени изрядная часть деревни была занята своим каждодневным трудом. Однако по приказу Ингвара Ферн озаботился тем, чтобы на торговую площадь Большой Купели пришло хотя бы по одному человеку от каждого двора обеих деревень.

Столько же, сколько при ином правлении ушло бы на войну.

Ингвар окинул взглядом собравшуюся толпу, безотчетно подумав, насколько привык за время мотаний по приграничью и жизни в столице видеть преобладание женщин и детей над мужчинами. Здесь, в мирном Гиатане, такого не было: сейчас среди собравшейся толпы если и было женщин и детей немного больше, то лишь потому что мужчины в большинстве трудились в полях и забоях. И с непривычки это смотрелось немного странно.

Хоть и было абсолютно правильно.

— Я не буду произносить долгих речей, — начал Ингвар, — Как знают большинство из вас, я не особенно их люблю.

Народ безмолвствовал. В юности недостойный кесер пробовал завоевать сердца людей, но так у него ничего и не вышло.

Ни мудрое правление (а он без ложной скромности считал свое правление мудрым), ни щедрость, милостивость и целенаправленная работа над своим образом не могли перебить эффекта от потустороннего сияния синих глаз.

Родившийся чудовищем чудовищем и умрет.

— Ближайшую луну я проведу с вами, — продолжал Ингвар, — И надеюсь, что в это время не случится никаких… эксцессов вроде тех, которые мой верный Анлих покрывал в своих отчетах в столицу.

Он коротко кивнул в сторону управляющего.

— Кроме того, — продолжил он, — Я хочу представить вам свою супругу, принцессу Вин’Линетту. Я не приказываю вам любить её: если в вас есть хоть капля здоровой оценки действительности, то вы полюбите её и без моего приказа. Но я приказываю вам подчиняться ей и проявлять к ней уважение. Как к единственной и полновластной госпоже этих земель.

Он не ожидал, что его слова немедленно поставят под сомнение, — но как ни странно, это случилось.

— Цена предательства! — раздался выкрик из толпы.

Ингвар не стал приказывать что-либо: ему хватило легкого изменения взгляда, чтобы собравшиеся крестьяне торопливо расступились, отшатываясь, как от чумного, от смельчака. Оставшись без прикрытия толпы, тот изрядно струхнул, но все же посмотрел в демонские глаза.

Это был худощавый светловолосый юноша лет пятнадцати, с выраженными острыми скулами и довольно красивым лицом. Достаточно новая, искусно вышитая одежда выдавала в нем выходца из довольно зажиточной семьи, но кисть правой руки отсутствовала, — насколько помнил Ингвар, еще семь лет назад юный Бей’Эдрик лишился её, отдавив тележным колесом. Из-за этого он был практически непригоден к физической работе, но обладал редким для деревни умением читать, потому бесполезным нахлебником ни в коем случае не считался.

— Пока наши воины сражались в Данаане, — продолжил он, — Вы все прятались, как трусы! Вы сидели в безопасности, пока наши братья проливали кровь! Так мало того! Наш господин вел переговоры с врагом! Он убедил короля заключить мир, предав нашу страну, нашу святую веру, ради женской…

Договорить ему не дали. Повинуясь жесту Ингвара, Ферн собственноручно заткнул ему рот. Не обращая внимания на возмущенное мычание, кесер ответил:

— Любой мужчина, что высказался бы в таком тоне о моей супруге, получил бы от меня немедленный вызов на дуэль. Любой мужчина, что призывал бы к войне, в которой ему заведомо не придется участвовать, заслужил бы мое презрение и насмешки.

Он бросил взгляд сверху вниз на затихшего Эдрика.

— Но сейчас я не вижу перед собой мужчину. Я вижу глупого и дурно воспитанного мальчишку. Поэтому Бей’Ферн, будьте любезны преподать ему урок.

Толпа ворчала и роптала на жестокость, которую кесер проявлял к невинному ребенку, но шериф выполнял приказ без колебаний. По его указанию один из стражников протянул розги, пока другой прижимал дерзкого юнца к деревянной колоде.

— Подождите! — сказала вдруг Линетта.

Все взгляды обратились к ней. Явно играя на публику, принцесса чуть поклонилась мужу, выражая демонстративную покорность, какой никогда не проявляла наедине.

Для всех она просила о милости, — хотя оба знали, что он будет счастлив исполнить её желание.

— Подождите, — повторила она, — Мой супруг, вы правы. Это всего лишь дурно воспитанный мальчишка. Однако, мне кажется, он совсем не глуп, и из него может выйти толк.

Ингвар скептически бросил взгляд на Эдрика. Не казалось ему, что этот юнец хотя бы хочет, чтобы из него вышел толк.

— Ты так считаешь?..

— Мне так кажется, — поправила принцесса, — В любом случае, что я теряю? Разве ваша охрана не защитит меня от однорукого калеки? И разве не стоит дать шанс каждому? Привечая чужака как брата, как велят то Заветы Эормуна?

— И ты предлагаешь оставить без наказания того, кто оскорбил тебя?

От синего пламени демонских глаз мальчишка задрожал против воли. Можно сколько угодно проявлять юношескую храбрость и дерзость, страх перед этим сиянием уходил корнями во времена Правления Зверя.

— Я прошу вас дать его мне в услужение, — пропела девушка, входя в роль покорной супруги, — Поверьте мне, я не дам ему спуску.

Какое-то время Ингвар смотрел на неё. Он не понимал её задумки. С его точки зрения жестоко наказать того, кто оскорбил его женщину, было совершенно естественным решением. Тьма внутри него буквально требовала этого, и он чувствовал, что после последнего разговора со Зверем её влияние на него неуловимо усилилось.

Сейчас он был полностью убежден в том, что проявил неоценимое милосердие уже в том, что не убил наглеца и не покалечил.

Однако небесные глаза Линетты говорили четко: она всем сердцем хочет, чтобы он принял иное решение. Она верит в то, что сможет достучаться до мальчишки, не прибегая к насилию. Рано или поздно он будет служить ей не за страх, а на совесть.

Она верила в это.

И хоть сомневался в этом Ингвар, не мог он помыслить о том, чтобы эту веру разрушить.

Слишком хрупка была она и слишком драгоценна.

— Анлих, — не оборачиваясь, бросил кесер, — Прикажи выдать ему ливрею замкового слуги. И пусть ему объяснят правила.

В глазах мальчишки плескалась искренняя ненависть, но даже когда Ферн отпустил его, он не посмел более дерзить. Казалось, заготовленные слова застряли у него в горле.

— Ты должен быть благодарен прекрасной Вин’Линетте, — заметил Ингвар, — За её милосердие и за то, что сдерживает мою темную натуру.

Судя по гордой позе новоявленного слуги, намека он не понял.

— На колени! — повысил голос кесер.

И сверля господ ненавидящим взглядом, юный Эдрик повиновался.

Оставляя новоявленного слугу в цепких руках супруги, Ингвар немного волновался, но лишь немного. Линетта была доброй, нежной, милосердной. Она казалась мягкосердечной. Но глубоко ошибся бы тот, кто принял бы её доброту за слабость, а нежность за уязвимость.

Под бархатной перчаткой скрывался железный кулак.

Поэтому Ингвар не сомневался, что при необходимости может оставить на неё свой замок и своих подданных: оставаясь милой и обаятельной, она тем не менее не даст никому спуску. А для физической защиты были как Ферн и его стражники, так и присматривавшие за ней проклятые тени.

А причина оставить её была: еще в деревне Ингвар увидел кружащего в небе ворона с синими глазами. Верный шпион и посланник, отправленный еще из столицы с ворохом поручений, вернулся с важными новостями, и что-то подсказывало, что новости те были не из приятных.

— Докладывай, — сказал он, когда Ворон вернулся в реликварий.

Голос демона слышался, казалось, откуда-то изнутри тела, гарантируя, что их никто не подслушает. От слуги-человека Ингвар не стал бы выслушивать тайное донесение на открытой местности.

— Золотые демоны скрываются на самых глубоких слоях Бездны. Они не выходят на охоту в мир смертных, подпитываясь напрямую от Зверя, поэтому люди о них ничего не знают. Пока что их немного, всего около полусотни. Но постепенно их количество будет расти.

— Что-нибудь по поводу их возможностей? — уточнил Ингвар.

— Не отличаются от обычных проклятых теней ничем, кроме цвета. Большинство имеют предметную форму, исключения — Грифон, Лев, Пес, Единорог, Голубь, Бык и Олень. Все они довольно молоды и еще не успели набрать силу; однако благодаря людям они накапливают её стремительными темпами, даже не покидая Бездну. Сейчас в тварном мире находится лишь один из них: золотой демон-Копье.

— Тот самый, реликварий с которым подкинули Бранду во время казни, — задумчиво кивнул Ингвар, — Ты выяснил, где он находится теперь?

В этом состояло второе задание посланника. Отыскать Бранда и его колдовское оружие в тварном мире. Несомненно, поисками его занимались и королевские ловчие. Но только невысокого мнения был о них Ар’Ингвар.

Прежде всего потому что не был уверен в их лояльности.

В ответ на простой, казалось бы, вопрос демон-Ворон явственно замялся.

— Вам не понравится то, что я расскажу вам, мой господин, — отметил он.

— Да говори уже! — поморщился кесер.

Как будто он и без того не знал, что в ближайшее время то, что он услышит о делах во внешнем мире, будет нравиться ему все меньше. Верхушка заговора все еще не обезврежена. Зверь привел в движение невиданные ранее колдовские силы.

А он, вместо того, чтобы со всем этим разбираться, вправляет мозги обнаглевшим юнцам!

— След Копья теряется в южном Везире, — в голосе птицы послышался вздох, — Скорее всего, он там все еще вместе с хелендом Брандом. Но вот соваться в эту провинцию я не рискнул и вам пока что не советую.

— Какова причина? — осведомился Ингвар, удерживая вспышку гнева.

Тьма внутри него не допускала никакого неповинования и непрошенных советов от слуг. Тот, кто позволял себе подобное, должен был быть наказан. Однако сдерживать её Ар’Ингвар Недостойный привык с детских лет.

И несомненно, у того, что фактически бессмертный демон что-то делать «не рискнул», причина должна была быть веской.

— Потому что Везир охвачен нашествием живых мертвецов.

Несколько секунд Ингвар молчал.

— Их контролирует Копье, — уверенно сказал он.

Сидящему в реликварии демону нечем было кивать, но ощущение было вполне явственным.

— Копье направляет их, — поправил он, — Люди превратили его в символ — символ слепого фанатизма. Эти мертвецы отличаются от тех, что подчинялись Костяным Колокольчикам. В их действиях нет гармонии, нет организации, нет структуры. Лишь жажда крови и стремление уничтожать врагов. Так идут за символом Копья живые люди, и так пойдут за демоном Копья немертвые.

Ингвар вспомнил то, что не раз видел и на войне, и после войны. «Он враг! Он не человек! Сожги его!». «Он враг! Он семибожник! Уничтожь его! Разори его деревню!». «Она враг! Она данаанка! Насилуй её! Во имя Эормуна!».

Порой ему казалось, что люди, шедшие за верой Эормуна, превратились в кровожадную нежить еще при жизни. Без всякого колдовства, безо всяких демонов.

Порой ему казалось, что та же Тьма, что грызет его изнутри, поглощает и их души. Что каждый из них — такое же демоническое отродье, как и он сам. Но только на самом деле это было ошибкой. На самом деле все было гораздо проще и одновременно сложнее.

Когда он заменяет совесть, Свет отличается от Тьмы лишь названием.

Ангел, что ненавидит, ничем не отличается от демона.

— Мне нужно, чтобы ты снова отправился в путь, — сказал Ингвар, — Пока что я буду выполнять королевскую волю и оставаться в Гиатане. Но к моменту, когда Этельберт поймет, что не справится без меня, у меня все должно быть готово. Я напишу два письма. Одно для Вин’Элле, другое для Ар’Освира. Первое доставишь лично в руки. Второе ты должен будешь передать через посыльного-человека: велик риск, что демона Освир просто не станет слушать. После того, как передашь оба письма, ты должен будешь снова отправиться в Бездну. Мне нужна информация о тех из золотых демонов, кто тоже имеет предметную форму реликвий Эормуна: я почти уверен, что когда к Бранду начнут приходить сторонники и прихлебатели из числа людей, Копье предложит ему отдать им эти «чудотворные реликвии». Если сомневаешься, что искать, поищи список в замковой библиотеке перед отлетом. По возвращении из Бездны снова навести Элле и Освира и возьми у них ответные письма. Доставишь их мне. На обратном пути очерти границу территории, охваченной нашествием нежити, и по прибытии в Гиатан нанеси на карту. Мне нужно знать, как быстро оно распространяется.

— Будет исполнено, мой господин.

Сгусток энергии в реликварии передал образ поклона. Какое-то время он молчал. А затем все-таки поинтересовался:

— Вы намерены рассказать об этом госпоже Вин’Линетте?

— Чуть позже, — поморщился Ингвар, сдерживая раздражение.

Он никогда не любил, когда в речи Ворона появлялись такие нотки, — заинтересованные, участливые, какие-то покровительственные и даже неуместно-теплые.

Слишком уж явственно напоминали они про слух, что именно этот демон был его настоящим отцом.

— Когда определюсь с дальнейшими действиями. Пока все, что даст ей этот разговор, это ненужные волнения. Да, кстати. Передай Крысе, чтобы следил за Бей’Эдриком. Не нравится он мне. Чувствую я, что не просто так он заявил о себе именно сейчас.

Думал Ингвар над тем, следует ли ему приказать что-то еще. По-хорошему, следовало связаться еще и со своими людьми в столице, но пока что это терпело. Не стоит слишком распыляться. Армия нежити была сейчас главным приоритетом.

— Отправляйся сразу же, как восстановишь силы, — приказал он напоследок.

После чего направился туда, где оставил шерифа.

— Ферн! Необходимо увеличить численность и боеготовность ополчения. Проведи дополнительный набор и учения лучников. Скорее всего, нам придется встречать врага на своей территории.

Глава 6. О мужестве и сомнениях

Этельберт чуть помедлил. Он оставался невозмутимым и держался спокойно и величаво. Но если бы нашелся тот, кто заглянул бы в тот момент в голову королю, тем, что он почувствовал бы, оказался бы дикий страх.

Король боялся. Всегда, что бы он ни делал, за ним стоял кто-то другой. Кто-то сильный, надежный, на кого можно опереться.

Отец.

Мать.

Брат.

Но нынешний бой был должен принять один.

— Господа, — начал он, — Прошу вашего внимания. Уже давно по нашему королевству ходят тревожащие меня слухи, и сейчас, я полагаю, самое время расставить точки.

Сегодня в тронном зале собрались практически все придворные, включая как министров, так и свиту Вдовствующей Королевы. Здесь же была и церковная верхушка во главе с предстоятелем, и почти полный тинг.

Из всех тингванов не было разве что Ингвара.

Как бы ни был ему благодарен за все Этельберт, нельзя было позволить этой ситуации превратиться в настоящий бой. Есть люди для войны, и есть люди для мира. И к сожалению, старший брат принадлежал именно к числу первых. Находил в этом король определенную горькую иронию. Долгие годы и массу усилий положил Ар’Ингвар Недостойный на то, чтобы прекратить войну и добиться прочного мира между Асканией и Данааном.

Лишь в самые темные ночи наедине с собой безмолвно признавая то, что в мире, что он создавал, самому ему места нет.

— Здесь, перед всем цветом знати Аскании и перед ликом Эормуна, я объявляю, что мятежник Ар’Бранд не имеет никаких прав на престол. Он также не имеет отношения к святой церкви Эормуна; он является ересиархом, и вся его колдовская мощь — от Зверя. Если кто-то из присутствующих желает оспорить сказанное, у него есть возможность сделать это здесь и сейчас.

Знать переглядывалась, и хоть знал Этельберт, что многие из присутствующих прислушивались к словам мятежников, выйти и высказать свое мнение открыто никто не рисковал.

И потому он продолжил:

— В таком случае я оглашаю указ. Всякий, кто повторяет слова мятежников и сомневается в божественном праве потомков Эормуна, да будет обвинен в семибожии и казнен, как демонопоклонник. Пусть пламя Эормуна очистит его душу. Я сказал.

Он сказал. Этельберт старался вложить в свою речь все то величие, что когда-то придавало словам отца такой вес, что люди подчинялись ему даже без стражи и палачей.

Только вот почему, говоря это, он сам чувствовал себя не всесильным королем, а лишь напуганным маленьким мальчиком?

— Я полагаю, что ни у кого из присутствующих нет в этом сомнений, — первым нашелся, что сказать, отец Бернар, — Народ Аскании избран Эормуном. И пока им правят Его потомки, Тьме не суждено одержать верх. В каком бы обличье она ни воплощалась.

— Вы интересный человек, отец Бернар.

Эти слова сказал ему Этельберт, прогуливаясь по саду после окончания церемонии. Сейчас они были наедине. И маски можно было приспустить.

По крайней мере, их первый слой.

— Вы помогли Ар’Бранду сбежать с места казни, — продолжил король, — Но сегодня вы поддержали меня против него. Вы также пытались убить моего брата. Но вместе с тем, мне известно, что именно благодаря вам не увидело свет коллективное прошение о его аресте и казни. Боюсь, что в ваши мысли бывает достаточно сложно проникнуть.

Старик улыбнулся улыбкой доброго дедушки. Глаза его подслеповато щурились, и ни за что не признал бы случайный наблюдатель в нем одного из самых опасных людей в стране.

— Мои мысли предельно просты и, я бы даже сказал, примитивны, Ваше Величество. Я служу своей стране и своему богу. И если что-то пойдет им во благо, я сделаю это. Так подобает поступать достойному пастырю.

— Боюсь, я не вполне понимаю вас, отец Бернар, — признался король, — Я не могу понять, что именно вы считаете благом для страны.

— Уж точно не данаанца на троне, — заметил предстоятель, — Ар’Бранд был полезен на определенном этапе. И разумеется, я не мог позволить ему бездарно умереть. Но теперь, когда он принес Хаос в южные земли, все его действия льют воду на мельницу Зверя.

— И вы хотите сказать, что не знали, что он это сделает, когда подбросили ему кристалл? — искоса посмотрел на него Этельберт.

Какое-то время они прогуливались в молчании. Дворцовый сад цвел и благоухал, как будто пытаясь контрастом скрыть то, что происходит за пределами дворца.

Скрыть надвигающуюся бурю.

— Я знал это, — сказал вдруг Бернар, — Я знал, что спасшись с костра, Бранд станет знаменем для недовольных. Все бунтовщики, все семибожники, все предатели будут стекаться под его знамена.

— Иными словами, вы все-таки добились своей войны, — сделал вывод Этельберт.

Священник кивнул:

— Когда вы разгромите предателей, настанет время для ответного удара. Неужели вы думаете, что он действует по собственной инициативе?

— Вы опять про Данаан? — вздохнул король.

— Данаан. Трир. Шайтар. Все они нам не друзья. Таков завет Эормуна: пусть место чужака займет брат твой. Только так мы сможем покончить с семибожниками окончательно.

— Мой брат считает, что единственные семибожники тут — вы сами, — указал Этельберт.

— Простите за прямоту, Ваше Величество, но ваш брат глуп. Он считает, что может контролировать силы, которыми отмечен с детства. Но это ложь. Зверь всегда хитрее. И кесер Ар’Ингвар служит ему, сам о том не подозревая.

Этельберт поморщился. Речи Бернара не казались ему правильными, он видел в них изъян.

Но спорить с ними он не мог.

Он слишком хорошо видел чудовищную сторону своего брата.

— Тогда почему вы помешали прошению? — спросил он вместо этого.

Хотя видит Эормун, хотел он сказать совершенно иное.

— Сейчас оно не имеет смысла, — просто ответил предстоятель, — В нем нет ничего нового. Это всего лишь новое разбирательство, что отняло бы у Вашего Величества время и внимание, — тогда, когда вам следует полностью сосредоточиться на борьбе с семибожниками на юге.

— Иными словами, если бы у них на него что-то было, вы не стали бы им мешать, — сделал вывод Этельберт.

Предстоятель эормингской Церкви покровительственно улыбнулся:

— Ваше Величество, я полагаю, что в данном вопросе сослагательное наклонение до крайности неуместно. С самого рождения ваш брат танцует на лезвии ножа. Но даже самый искусный танцор однажды ошибется, и нож разрежет его плоть. Однажды перед вами неизбежно встанет выбор: ваша братская любовь… или будущее нашего королевства. И я могу лишь молить Эормуна, чтобы когда это случиться, вам достало мужества сделать правильный выбор.

Когда ближе к вечеру двери покоев за ним закрылись, Этельберт чувствовал себя усталым и разбитым. Странно, вроде бы и не занимался он сегодня ничем трудоемким. Ведь доводилось в свое время ему и целыми днями держаться в седле, ночуя в полях, и сутками не спать, вникая в срочные донесения, и размахивать мечом, рубя врагов, пока рука не окажется просто неспособна его удержать. Сегодня он не был занят ни тем, ни другим, ни третьим: по сути, все, что он делал в последние дни, это разговаривал с людьми.

Да только слишком многое стояло на кону. Да только не на кого было ему положиться, кто мог бы подстраховать или хотя бы поддержать.

И постоянный страх сделать что-то не так, допустить фатальную ошибку, выматывал сильнее, чем любая физическая и умственная нагрузка.

Сквозь тяжкие размышления король почувствовал, как на плечи ему легли нежные девичьи руки. Ханна… Он почти забыл о её присутствии, причем далеко не в первый раз. Скромная и молчаливая супруга умудрялась легко затеряться, но вместе с тем всегда была рядом. Она была единственной, кто не пытался давить на него и заставить делать то, что ей было нужно.

И именно поэтому с ней было так легко.

— Мой супруг, вы опечалены, — пропела она, — Оставьте все проблемы там, снаружи. Я здесь. Я с вами.

Её маленькие, изящные руки на удивление умело, проворно и уверенно массировали его плечи, и под их прикосновениями Этельберт чувствовал, как усталость тела постепенно уходит.

Жаль, что разум нельзя расслабить так же легко.

— Вот только жаль, что проблемы останутся снаружи в лучшем случае до утра, — тяжело вздохнул он, — Я могу забыть о них сейчас, но завтра я услышу новое прошение от высшей знати и новый призыв к войне от отца Бернара.

И новый зловещий намек, — этого он не сказал. Слова Первосвященника, дерзкие, жестокие, но исполненные темной мудрости слова до сих пор не желали ни на минуту покидать его голову. Он понимал, тысячу раз понимал, что отец Бернар был по-своему прав.

И Ингвар был по-своему прав. Они оба были по-своему правы. Это самое страшное. Самое страшное, что только может случиться в жизни.

Легко сражаться за Добро против Зла. Но что делать, когда Добра и Зла больше нет?

Когда противостоят друг другу две равно правых стороны, значит ли это, что выбрать любую из них — значит пойти против правды? И значит ли это, что раз ты идешь против правды, значит, в любом случае сражаешься за ложь?

— Но разве вы не заслужили мира? — спросила Ханна, — Ведь вы столько лет сражались. Восемь лет… Вы проливали кровь ради Эормуна. Ради своей страны. Ведь вы устали, мой супруг.

— Устал, — согласился Этельберт, — Устал. Много лет как. Ты представить не можешь, как я устал.

Да только кому и когда это было интересно. Если бы он сказал что-то подобное, пока был жив отец, то услышал бы в ответ лишь презрительное обвинение в слабости. Король не имеет права устать. Король должен нести свое бремя.

Как-то раз, еще в юности, Этельберт спросил у отца, неужели ему не тяжело носить порой часами на голове добрых семь фунтов золота. Какой смысл носить на голове столько металла? Это ведь даже не шлем, способный уберечь от меча или стрелы. Неужели без короны подданные не узнают собственного короля?

В ответ на это король Беортхельм Суровый улыбнулся — холодной, волчьей улыбкой, какая чаще всего посещала его жесткое лицо:

«Если однажды, в минуту помрачения, ты поверишь, что быть королем может быть легко, ты умрешь. Если однажды, в минуту помрачения, ты выберешь легкий путь, ты умрешь. Если однажды, в минуту помрачения, ты предпочтешь облегчить себе жизнь, ты умрешь. Может быть, не сразу. Может быть, твое тело еще проживет пару лун или даже лет. Но твоя судьба будет предрешена в тот момент, когда тебе в голову пришла такая глупость. Для того на самом деле и нужна корона. Как бы к концу церемонии ни болела под её весом твоя шея, ты не должен и помыслить о том, чтобы снять её, пока не станет можно. Это отучает от жалости к себе. А сейчас — марш в библиотеку! Если вечером не ответишь хоть на один вопрос по каноническому праву, останешься без ужина!»

— Я понимаю вас, мой супруг, — прошептала Ханна, прижавшись к нему со спины, — Я понимаю вас, как никто. Вы можете мне довериться. Доверьте мне свои слезы. Доверьте мне свои страхи. Расскажите мне все, что вас гложет.

— А что гложет тебя? — спросил король, — Я ведь никогда не спрашивал тебя. Каково это, уехать из родной страны? Жить на чужбине, выйти замуж за человека почти в полтора раза старше тебя? Думала ли ты когда-нибудь, что возможно, решение выйти за меня замуж было фатальной ошибкой в твоей жизни?

Девушка, кажется, замерла от изумления.

— Я никогда ни о чем подобном не думала. Мой супруг, я люблю вас всем сердцем. Я полюбила вас еще до встречи. Молю, если вы недовольны мной…

— Оставь это, — поморщился Этельберт, — Я тобой доволен. Я очень тобой доволен.

Повернув голову, он слегка поцеловал её запястье.

— И кстати, хотя бы сейчас обращайся ко мне на «ты». Хотя бы когда мы одни, я хочу почувствовать, что я не король, а просто мужчина.

Ханна промедлила с ответом.

— Я постараюсь… Этельберт, — она слегка запнулась перед непривычным асканийским именем.

Или перед столь странным для неё обращением к королю?

— Тогда в эту ночь, — продолжила она, — Забудь, что ты король. Забудь, что должен вести себя как король. Доверься мне.

Доверься мне. Слова, которые не должен слышать ни один король. Слова, которым ни один король не должен верить.

Доверься мне.

Как наяву услышал Этельберт пренебрежительный смех отца. Невозможно было представить, чтобы Беортхельм Суровый позволял себе проявить слабость хоть перед первой супругой Фридесвайд, хоть перед второй супругой Эдитой.

Быть может, потому ни одна из них так и не смогла тронуть его сердце.

Презрительный смех, что слышался из-за Последней Грани, умолк, потонул в тихой ласке девушки. Ханна была здесь, рядом, и каким-то шестым чувством Этельберт понял, что она поддержит его.

Даже если он будет слаб.

— Расскажи мне, Этельберт, — повторила она, — Расскажи мне, что тебя гложет.

И он рассказал. Рассказал ей все. Сначала он рассказал о разговоре с отцом Бернаром. О беспорядках на юге страны и слухах о том, что Ар’Бранд — Избранный Эормуна. О давящем на него дворянском собрании, требующем решительных действий. О своем чувстве вины перед братом — и понимании, что эта вина будет становиться только больше.

Постепенно все меньше говорил о непосредственных делах: не в них была его проблема. Не так важно было для него, чего хотел от него Бернар, чего Ингвар, а чего вдовствующая королева. Гораздо важнее, что для всех для них он всегда был тем, кто должен стать орудием их воли.

И никого не интересовало, чего он сам хочет.

Ингвар хотел мира. Он верил в то, что мирная Аскания будет процветать, а продолжение войн неизбежно ввергнет её в ничтожество. Он требовал, чтобы брат принял его сторону.

Дворяне же хотели войны. Они желали величия. Желали быть достойными своих предков, сокрушивших Правление Зверя. Сражавшихся за свободу. Поэтому им нужно было сражаться. Поэтому им нужны были новые и новые завоевания. Данаан. Трир. Шайтар. Мало кто открыто сказал бы, что заговорщики выражают их волю, но по факту все было именно так.

По факту дворянство требовало, чтобы король прислушался к ним и выполнил их волю.

В выборе между одним человеком и многими… Выбирать следовало многих, это очевидно. Выбирать следовало большинство. Выбирать следовало свой народ, народ, что желал быть достойным величия предков — и что держал мир с семибожниками за позор и малодушие.

Только зачем тогда вообще он был нужен в этой системе? В чем смысл долга выбирать, если выбор уже предрешен? Какому безумному демиургу пришло в голову давать кому-то право выбора, — а затем спрашивать за то, что выбор оказался не тем, каким должен был оказаться?

Неужели роль короля — лишь в том, чтобы быть козлом отпущения за неизбежный исторический процесс?

— Это несправедливо, — сочувственно бормотала Ханна, — Ты не заслужил нести на своих плечах все это, нести ответственность за весь народ. Ты ведь человек. Ты ведь тоже человек. Они не понимают этого, но я понимаю. Не будь сильным сегодня. Позволь себе слабость. Никто не осудит тебя за то, что ты не всемогущ.

— А как же ты?.. — переспросил Этельберт, — Ведь ты моя жена. Разве может позволить себе муж быть слабым перед собственной женой? Разве не должен он быть для неё защитой и опорой?

— Я твоя жена, — серьезно ответила девушка, — Я плоть от твоей плоти и кровь от твоей крови. Твой путь — это мой путь, твой свет — это мой свет. Я буду с тобой — до конца. Пока смерть не разлучит нас. Какое бы решение ты ни принял, я поддержу его.

— Но что, если это решение будет неправильным? — в отчаянии почти возопил он, — Ошибочным? Недостойным? Или даже чудовищным? Если я приму решение, достойное демона, ты все равно поддержишь его?

— Я твоя жена, — повторила она, — И если ты станешь демоном, то все, что мне останется, это последовать за тобой в Ад.

Глава 7. О друзьях и врагах

На фоне живописных пейзажей долины Гиатан, залитых солнечным светом, среди пения птиц и журчания горных ручьев, повешенный на суку разлагающийся труп смотрелся до крайности неуместно.

— Многие назвали бы чудовищным то, как вы поступили, — отметил Ар’Освир, откидывая капюшон.

Как и просил Ингвар в своем письме, он прибыл переодетым, не объявляя о своем путешествии и взяв с собой лишь небольшую свиту, без которой никогда не рискнул бы отправиться в логово отродья Зверя.

— Если бы так поступил кто-то другой, — парировал Ингвар, — Это назвали бы правосудием.

При нем самом свиты не было вовсе. Хотя руку его по-прежнему украшали четки из демонских кристаллов, на перекресток дорог у подъема на перевал кесер пришел в одиночку.

Как и обещал в письме.

Тем временем подъехав к висельнику, Освир всмотрелся в мертвое лицо.

— Я помню этого человека. Во время битвы за Туаммон он был в числе тех, кто первыми прорвались на городские улицы. В том бою его тесак был весь красен от данаанской крови.

— Да, — согласился Ингвар, — А затем война закончилась. И приобретенные там привычки он перенес в мирную жизнь.

Освир вопросительно посмотрел на кесера, и тот с охотой пояснил:

— После того, как война закончилась, этот человек пришел к девице Алконте из деревни Малая Купель. Он сватался к ней, но она ему отказала. Возмутившись высказанным ей пренебрежением к его боевой славе, он попытался взять её силой, и когда её братья выдворяли его из дома, убил одного из них и ранил другого.

— И вы не проявили снисхождения.

По голосу Освира не было понятно, как он относится к такому решению.

— Не проявил, — согласился Ингвар, — Знаете, эдлинг, в годы войны… Каждый раз, отправляясь в бой, я мечтал о том, чтобы война закончилась. Чтобы каждый из нас мог вернуться к мирной жизни.

Он перевел взгляд на повешенный труп.

— Но со временем я понял, что не каждый хочет этого. Для некоторых война — это источник, из которого они питаются. Источник наживы. Удовольствий плоти. И самое главное — источник права чувствовать свою значимость. Костыль для хромой души, что отчаянно завидует душам, способным бегать.

Кесер посмотрел в глаза своему гостю, с удивлением отметив, что тот как будто уже не боится смотреть на демонское пламя.

Не боится вглядываться в Бездну.

И не боится, что Бездна посмотрит в него.

— Эта война для меня — не война Аскании с Данааном, эдлинг Освир. Это война тех, кто хочет мира, против тех, кто желает, чтобы война продолжалась вечно. Сейчас расклад изменился. Изменилось соотношение сил.

— Кесер Эсквин уехал в свою резиденцию, — вдруг без видимого перехода сказал Освир, — Официально это самый обыкновенный объезд своих владений. Но неофициально я знаю, что он собирает войска.

Ингвар кивнул:

— Вопрос в том, кого эти войска поддержат. Короля или мятежников.

— Пока что он выжидает. Злые языки говорят, что… он ждет того, как сложится исход первых масштабных столкновений, чтобы определиться со своей стороной.

Ар’Ингвар вдруг засмеялся:

— Как забавно… Еще совсем недавно вы бы костьми легли, но не позволили звучать подозрениям в его адрес в моем присутствии. Что же случилось с вами?

— Шербур, — коротко ответил Освир, — А затем Великий Собор. Ваше черное колдовство вызывает у меня отвращение, кесер Ингвар, но я умею ценить то, что спасает жизни моих людей и моего короля. И напротив, пусть оружие Ар’Бранда и ПОХОЖЕ на Копье Эормуна, оно обращалось против невиновных. Я не могу это игнорировать.

— Если бы больше людей рассуждали так же, как вы, — вздохнул Ингвар.

После этих слов воцарилось недолгое молчание.

— Так чего же вы хотели, кесер Ингвар? — первым спросил гость.

— Мой брат дал мне обещание, что позволит мне действовать любыми средствами после праздника святого Бартоломью, — издалека начал тот.

Освир ничем не выдал какой-либо реакции на эти слова. Молча, невозмутимо он ожидал продолжения.

— …и поэтому я почти уверен, что действовать понадобится раньше, — закончил Ингвар, — Этельберт не переживет праздник святого Бартоломью. Или вовсе не доживет до него. Тот, кто стоит за нашествием нежити в южных землях, позаботится об этом.

— Вы говорите опасные вещи, кесер Ингвар, — указал Освир, — Кто-то иной мог бы воспринять ваши слова как подстрекательство к измене.

Ингвар искоса посмотрел на него.

— Не сомневаюсь в этом, эдлинг Освир. Но после сказанного вами я полагаю, что вы готовы меня выслушать, и я могу говорить с вами более-менее свободно. У нас с братом было немало разногласий, но я все еще люблю его и не желаю его смерти. Однако сейчас, будучи сосланным в Гиатан, я не могу защитить его. Поэтому я обратился к вам. Я хочу, чтобы вы держали ухо востро. Увеличьте присутствие своих войск в столице, и пусть они все время будут настороже.

— И под каким предлогом я сделаю это, кесер Ингвар? — спросил Освир, — Сейчас все мы ждем указания созвать знамена и выдвинуться на юг. Если сейчас я начну наращивать присутствие в столице, это будет выглядеть как-то, что я пытаюсь воспользоваться ситуацией в своих интересах.

— Я понимаю ваши опасения. Но к сожалению, я не вижу другого пути решения. Мы не знаем, кто участвует в заговоре. Откуда будет нанесен удар и каким образом. Змея полагает, что это будут глобальные беспорядки по всему городу, вызванные трениями между эормингами и шестибожниками, но основания её… не то чтобы жидки, но опираются на странные для человека материи.

— Что вы имеете в виду? — подался вперед Освир.

Ингвар не мог не заметить, что упоминание прекрасной демонессы вызвало у него живой интерес, который праведный эорминг, впрочем, безуспешно пытался скрыть.

— Она объясняет это через множественность миров, — ответил кесер, — И некий «резонанс», связанный с этим праздником. Но её объяснение мне не вполне понятно. Если хотите, спросите у нее сами. Я отправлю её с вами, чтобы она помогла обеспечить безопасность моего брата.

— Мне следует понимать это как намек с вашей стороны? — нахмурился эдлинг.

— А у вас есть такое желание?

Ничего не ответил Освир, лишь отвернулся и покачал головой.

— Вы знаете, кесер Ингвар, общаясь с вами, я все чаще чувствую, что подписываю договор с демоном.

В ответ кесер Ар’Ингвар лишь поморщился:

— Я не прошу вас ничего подписывать, эдлинг Освир. Я лишь предупреждаю вас о событиях, которым вы и сами не захотели бы дать осуществиться.

Подготовка к грядущей буре шла полным ходом. В первый раз за последние годы Ингвар приказал открыть оружейные и начать подготовку ополчения. Теперь раз в несколько дней крестьян выдергивали из полей для занятий на плацу, которые должны были помочь им хоть как-то сохранять согласованность действий в смертоносном хаосе сражений. В кузнях во множестве изготавливались посеребренные наконечники для стрел и копий: хотя серебро и не было по-настоящему эффективным средством против демонов, но оно давало хоть какой-то шанс простому солдату.

Ворон авторитетно заверил, что с золотыми демонами это тоже должно работать.

Готовое оружие при скоплении народа и с большой помпой опускалось в Купель, и среди солдат распространялись слухи, что священное озеро наделит его божественным благословением, как когда-то Копье Эормуна.

Сам Ингвар в это не верил, но и эффект плацебо не стоило игнорировать.

Когда Этельберт даст добро на возвращение, армия Гиатана должна составить почти сто человек, не считая традиционной дюжины демонов. Если же прибавить к этому союзные войска Освира и Элле, то общая численность может даже зайти за тысячу.

И все-таки кесер беспокоился. Казалось ему постоянно, что он упускает нечто важное. Что эта подготовка — именно то, чего от него и ждут.

Чего от него ждет Зверь.

Серьезным недостатком процветающей и мирной провинции было практически полное отсутствие мест, откуда удобно было бы спускаться в Бездну. Единственным таким местом, которое нашел Ингвар, была заброшенная шахта, пользовавшаяся дурной славой. Привычный ритуал. Миг головокружения.

И вот, синие пустоши Бездны вновь простирались перед ним, открывая пути, недоступные людям.

Проклятые тени клубились на грани восприятия, отступая, стоило ему чуть повернуть голову. Не слыша их шепота как обычных звуков Тварного мира, Ингвар как будто кожей чувствовал, как разносятся по Бездне слухи.

Слухи о том, что скоро Бог Хаоса выберет своего фаворита.

Он шел, не оглядываясь, точно зная, куда должна привести его дорога. Оскверненный демоном-Нетопырем, Великий Собор Святого Эормуна больше не был защищенным местом. С тех пор, как там пытали двух невинных девушек, как нежить пожирала там живых людей, в Великом Соборе открыть проход в Бездну было немногим сложнее, чем на городской площади.

И сейчас Ингвар собирался воспользоваться одним принципом, который усвоил еще в детстве. Будучи постоянно под подозрением, терпя жестокие ограничения, и зная, что любой его поступок неизбежно истрактуют наихудшим образом, он часто подвергался наказаниям различной степени суровости. И если в раннем детстве он пытался «быть хорошим», чтобы ничем и никого не прогневить, то постепенно стал мириться с ними как с неизбежным злом.

И именно тогда он осознал для себя простую истину.

Если нарушаешь запреты, то нарушай их так, чтобы в случае чего тебе влетело за все в один прием.

Первый запрет: Этельберт запретил ему возвращаться в столицу до празднования Святого Бартоломью.

Выйдя из Бездны, Ингвар оказался в подвале, куда когда-то стекла сквозь щели в полу кровь из опрокинутой ритуальной чаши. Быстро огляделся, удостоверяясь, что его никто не видел.

И совершенно не скрываясь, направился наверх. Лишь перед тем, как отворить двери, он чуть ниже надвинул капюшон мантии отца Брука, скрывая проклятые демонские глаза.

Второй запрет: немыслимо и даже богохульственно мирянину нацепить мантию священника.

Тем более отродью Зверя.

С видом человека, спешащего по важным делам, лжесвященник прошел во внутренние помещения собора. Просившим благословения он отвечал неопределенным жестом, в котором при богатой фантазии можно было опознать знак Копья.

Его не задерживали: одетый как свой, он воспринимался как свой. Да и мало ли какие дела могут быть у священника? Спешит куда-то — значит, знает, что делает. Ни к чему задерживать занятого человека.

Каждую дверь на втором этаже собора украшал освященный символ, не пропускавший проклятые тени. Именно в этом и заключалась причина, по которой демон-Змея, лучшая из известных ему специалистов в искусстве тайного убийства, не могла проникнуть сюда.

Но Ингвар не был демоном.

Он был человеком.

Хотя вера в Эормуна предписывала скромность в быту духовенству независимо от ранга, фактически кельи иерархов Церкви, располагавшиеся этажом выше, выглядели заметно богаче и роскошнее, чем у рядовых служителей. На этом этаже уже приходилось таиться: здесь не появлялись посторонние, и любой, кто не принадлежит к его обитателям, неизбежно привлек бы к себе внимание.

Дважды приходилось ему прятаться в переплетениях коридоров, дожидаясь, пока пройдут потенциальные свидетели. К счастью, стражи как таковой здесь не было: Великий Собор охраняли не клинки, а священный трепет перед верой в Эормуна.

Ингвар никакого трепета не испытывал.

Найдя нужную келью, кесер остановился справа от двери и застыл, притаившись у стены. В руке его блеснуло лезвие ножа; обычного ножа без каких-либо следов демонических чар.

И едва Первосвященник зашел в келью, как лезвие прижалось к его горлу.

— Не кричите, святой отец. Даже если сюда сбежится весь собор, мне хватит мгновения, чтобы перерезать вам глотку.

К чести отца Бернара, с клинком у горла он оставался спокоен.

— Вы допускаете серьезную ошибку, кесер Ар’Ингвар, — сказал он, — Ваши действия ведут вас прямиком в объятия Зверя.

Ингвар вздохнул:

— Отец Бернар, когда вы это повторяете… Вы искренне верите, что скажете мне что-то новое?

— Я лишь предупреждаю вас о последствиях, — спокойно ответил священник, — Вы всего в одном шаге от того, чтобы переступить черту. Убьете меня, и уже никто не поверит в ваши добрые намерения, и даже Его Величество не сможет защитить вас.

— Вам, святой отец, какая печаль? — огрызнулся Ингвар, — Вы к тому времени будете уже мертвы. Хотите жить, идите за мной. И без глупостей.

Предстоятель эормингской Церкви пожал плечами, но все-таки повиновался. Обратившись к дремавшей внутри демонической силе, Ингвар повел своего пленника туда, где некому будет вмешаться в их беседу.

В Бездну.

В первый раз в жизни он брал кого-то с собой. И теоретические расчеты, и сверхъестественное чутье, и элементарный здравый смысл подсказывали, что не стоит водить за собой пассажиров через темные пути. Не предназначен природой человек для того, чтобы выжить в подобном месте, не защищен от демонических энергий, что пронизывают этот мир.

Даже если очень спешишь, не стоит сокращать дорогу через Ад.

С другой стороны, сам отец Бернар тоже был колдуном. В отличие от Ингвара, он не родился с темной силой, его практики целиком и полностью были результатом его обучения.

Ведь настоящим чудовищем становятся только по собственному выбору.

— Вам нравится это место, отец Бернар? — спросил Ингвар, — Вы так стремились сюда. Вы сделали так много, чтобы соединить с ним свою судьбу.

— Вы надеетесь запугать меня, кесер Ингвар? — спросил священник.

На вид он казался спокойным, но голос его дрожал.

— Эормун защитит меня. Вера моя — оплот. Слово Его — мой щит. Имя Его — мой меч.

— Перед кем вы распинаетесь, святой отец? — поморщился чернокнижник, — Мы оба знаем ваш маленький секрет. А еще лучше его знают ОНИ.

И повинуясь его мысли, эхом отозвались три звонких девичьих голоса. Казалось, волна дрожи прошла по всему телу пленника, когда он понял, что это были за голоса.

— Вы ведь узнали их, отец Бернар? Я услышал их в воспоминаниях демона-коршуна. Демона, которому вы отдали три невинных души!

— Прекратите… — побледнев, почти прошептал предстоятель, — Я не стану слушать эту ложь… Я не стану!

Последнее он выкрикнул, силясь перекрыть укоряющий гомон принесенных в жертву данаанок. Он заткнул уши, но все равно слышал их. Слышал их крики боли и ужаса. Слышал их упреки и проклятья.

Слышал, как отчаянно хотят они утянуть его за собой.

— Ложь? — переспросил Ингвар, — Если это ложь, то почему вы так боитесь? Если это ложь, то почему Эормун не защищает вас? Если это ложь, откуда та власть, что имеют они над вами?

Бернар не отвечал. Силясь унять голоса, вцепился он в свою собственную голову с такой силой, что из-под ногтей потекли струйки крови.

— Знаете, святой отец, — продолжал кесер, — Даже в сказках ни одна ведьма не может проклясть того, кто ей хотя бы не нахамил. Так скажите. Если это ложь, то чем вы заслужили их проклятья?

— Все, что я делал, — выдохнул предстоятель, — Я делал ради Эормуна. Ради Аскании. Ради людей…

Ингвар рассмеялся:

— О, да. Ради людей. Только вот с понятием «человек» вы играли со свойственным вам лицемерием. Легко объявить нелюдем чужака, отец Бернар, но гораздо сложнее смотреть в глаза тому, кого обрек на смерть.

Темная энергия, энергия боли, страдания и жажды мести, кружилась вокруг них, и лишь крошечный круг безопасности радиусом в пару футов удерживала воля чернокнижника.

— Вы хотите знать, что будет, если я перестану сдерживать их? Хотите познакомиться поближе со всей той болью, что пережила каждая из них ради ваших амбиций?

— Я делал это ради других…

Кажется, в первый раз на памяти Ингвара предстоятелю эормингской Церкви изменило его вечное доброжелательное спокойствие и невозмутимость.

— Вы можете считать так, — разрешил кесер, — На здоровье. Но на мои вопросы все-таки ответьте. Я знаю, что не напугаю вас смертью или физической пыткой. Но пытки Бездны гораздо страшнее. И вдвойне страшны они тому, кто сам не признает своих грехов.

Священник не отвечал. Казалось, поблекнул свет его веры в темных глубинах Бездны.

Ибо не было в нем чего-то важного, что должно было питать его силой.

— Кто стоял за вами? — спросил Ингвар, — Кто обучил вас колдовству? Кто дал вам план развязать войну?

С огромным трудом предстоятель разомкнул губы:

— Почему вы… думаете, что за мной кто-то стоял?

— Потому что войны не начинаются из-за идеалов, — твердо сказал Ингвар, — Как костер не разгорается из-за дров. Такие идеалисты, как вы, это топливо для войны. Они легко идут у неё на поводу, потому что она дает им то, чего они так хотят. Но в глубине всегда кроется тот, кто нажал на спуск. И это не борец за веру, отец Бернар. Это тот, кто преследует лишь свои материальные интересы. Тот, кто использует фанатиков вроде вас.

— Я не фанатик, — твердил священник, — Не фанатик… Это все вы! Вы служите Зверю! Семибожник! Карактак!

— Вы говорили это на протяжении двадцати лет, — ответил Ингвар, — А сейчас будьте любезны сказать мне что-то новое. Кто дал вам тайны колдовства и план вашего заговора?

Во взгляде отца Бернара отразился огонь решимости, и странное дело, ничем не отличался он от его собственного демонского пламени.

— Тебе не напугать меня… Карактак. Эормун восторжествует. И Аскания восстанет.

Выскользнул из его рукава короткий, увесистый кинжал. Грузный старик, отец Бернар никак не мог тягаться с опытным воином, лучшим бретером двора.

Но он и не собирался. Неожиданно быстрым движением предстоятель эормингской Церкви поднял клинок — и уверенно вонзил его себе в грудь.

И проклятые тени слетелись на запах крови.

В мгновение ока почувствовал Ингвар, как давят они на барьер, что он создал. Уже не только слепки создания трех невинных жертв: десятки, сотни демонов разного могущества и силы стремились добраться до столь желанной силы, выплеснувшейся из тела старца вместе с жизнью. Держал Ингвар защиту, — но чувствовал, как с каждым мгновением она поддается сильнее.

Кесер попытался потянуться к энергии погибшего колдуна, чтобы впитать её в себя, пропустить через себя его воспоминания, как он делал это с демонами. Но как он ни старался, не мог он разделить свое внимание между удержанием защиты и попыткой уловить ускользающую Тьму.

И казалось ему, что гримаса предсмертной муки на лице отца Бернара чудовищным образом превратилась в победную ухмылку.

Все сильнее становился натиск Тьмы, и постепенно Ингвар почувствовал, что вынужден отступить. С каждым шагом, что он удалялся, натиск ослабевал. Демоны не жаждали сожрать его: здесь, в Бездне, он был своим.

Но едва он сделал три шага назад, как барьер перестал защищать мертвое тело. И волна проклятых теней накрыла труп священника, подобно полчищу муравьев. Пожирали они его на глазах, и даже видавший виды Ингвар, не выдержав этого зрелища, отвернулся.

Потому и не заметил розовый камень, катящийся по земле.

Глава 8. О моментах уязвимости

Руки демона-паучихи были необычайно холодными; холоднее, чем у обычных людей. Вполне возможно, что в этом была еще одна причина, по которой в переодеваниях Линетта предпочитала пользоваться помощью мужа, чем служанки.

Помимо очевидных.

Сейчас, однако, у нее были иные планы. Слушая рассказы служанки о странных мирах, что ведомы демонам, вдохновилась принцесса сделать сюрприз для Ингвара, когда он вернется. И сейчас паучиха, чьему ткаческому искусству по ее уверениям завидовали даже боги, тщательно подгоняла обновку под параметры своей госпожи.

Тонкое почти до прозрачности белое кружево мягко накрыло девичьи формы. Немного скрывая, немного подчеркивая, достигая идеального баланса между притягательностью тайны и чарующей откровенностью. Шелковые ленты, соединявшие вместе кружева, завязывались кокетливым бантиком, безмолвно призывавшим его развязать.

В отличие от привычной нижней рубашки, такое белье прикрывало лишь самые сокровенные места, оставляя открытыми живот, спину и даже ягодицы. До подобного фасона не додумались не то что в «целомудренной» Аскании, а даже и в «развратном» Данаане.

И именно в этом виде принцесса хотела сегодня предстать перед мужем.

— Ему должно понравиться, — решила она, осматривая обновку перед зеркалом.

Демон-паучиха слегка поправила ленты, при этом холодные руки её скользнули по плечам девушки.

— Ему несомненно понравится, — пообещала она, — Госпожа, господину очень повезло с вами.

Линетта слегка улыбнулась. В мотивах демонов она так и не смогла разобраться до конца. Часто ей казалось, что служат они не за страх, а на совесть. Что проклятые тени искренне любят своего господина, — а вслед за ним и её.

Но только не настолько глупа она была, чтобы доверять впечатлению, создаваемому мастерами обмана. Знала она, что Ингвар неустанно поддерживает тонкую паутину заклятий, подчиняющую демонских слуг его воле.

И что если однажды он допустит ошибку, это может стоить ему жизни.

— Скажи, — вновь подала голос принцесса, — Кто я для вас? Для демонов? Сейчас вы все называете меня госпожой. Но помнится, Кот говорил, что у него один господин.

— Противоречие кажущееся, госпожа, — ответила паучиха, — Наш господин — ваш супруг. Но муж и жена — единая плоть, так ведь говорят люди? Пока вы часть его судьбы, вам суждено нами править. Владыка — это не один человек, госпожа Вин’Линетта. Это вы вместе.

— Владыка, — повторила Линетта, — Новый Карактак?

В отражении в зеркале она увидела, как демоница моргнула, как будто сперва одной парой век, а потом другой. Выглядело это слегка пугающе.

По крайней мере, нечеловечески.

— Люди слишком много внимания уделяют словам и именам, — ответила она, — Причем настолько много, что слова и имена лишаются всякого смысла. Карактак был лишь один. Ингвар лишь один. Бранд лишь один. Но люди так любят знакомые имена, что хотят думать, будто это не так.

— При чем тут Бранд? — нахмурилась Линетта.

Воспоминание о друге, предавшем её, до сих пор отзывалось болью в сердце.

А мысли о том, что этот бывший друг может сейчас готовить в южных землях, сковывали сердце ужасом.

— Этот человек может стать Владыкой Демонов, как и господин Ингвар, — пояснила демонесса, — Бог Хаоса хитер, моя госпожа. Он не выбирает лучший путь, как это делают люди. Вместо этого Он поступает так, чтобы какой путь вы ни выбрали, в итоге он приведет вас в Его руки.

— А как поступаете вы сами? — спросила Линетта, — Если Бранд победит, что станет с тобой, Котом, Вороном и остальными?

Демон-Паучиха пожала плечами и просто ответила:

— Бездна не слышит молитв проигравших.

Шелковый халат насыщенно-синего цвета скрыл «сюрприз» до поры. Только после этого Линетта позволила слуге Бей’Эдрику зайти в её будуар.

— Госпожа, — поклонился он, не поднимая глаз.

Будучи взятым в замок, он больше не позволял себе смелых, крамольных речей, как перед толпой. Была слабенькая надежда на то, что он начал понимать, что ошибался в данаанской принцессе.

Но скорее просто понимал, что здесь за него заступиться некому. Стоит ей пожелать, и не сносить ему головы.

— Подними глаза, — приказала Вин’Линетта.

Несмотря на всю свою ненависть, не мог слуга удержаться от вполне естественного мужского интереса при взгляде на облегавший ее плечи тонкий шелк. Принцесса чуть улыбнулась, давая понять, что его реакция эта не осталась незамеченной, — но пока он не переходит границ дозволенного, она не имеет ничего против.

— Через час вернется мой супруг, — сказала она, — К тому моменту спальня должна быть в идеальном состоянии, чисто убрана, а камин хорошо натоплен. И чтобы не чадил, как с утра, за этим проследи особенно. Кроме того, расставь заблаговременно ароматические свечи, зажжешь, когда прикажу. И еще, не позволяй остыть воде вон в том кувшине. Если остынет, замени.

— Я все сделаю, госпожа, — заверил слуга.

И лишь напряженная поза выдавала его ненависть.

— Я верю, — ответила Линетта, величаво прошествовав мимо.

Не заметив при этом, как длинная пола халата смахнула со столика на пол незапечатанное письмо.

— Сейчас я выйду на балкон подышать свежим воздухом. Начни тем временем с уборки. Когда придет мой супруг, не беспокой нас.

Вечерний ветерок задувал под тонкий халат, заставляя нежную кожу покрываться мурашками. Опершись об перила балкона, Линетта наблюдала, как живет своей нехитрой жизнью вечерний Гиатан.

Земля, которой правил её супруг.

— Госпожа, этот слуга подслушивал наш разговор, — шепнула ей на ухо Паучиха, неслышно подкравшись сзади.

В этот раз принцесса не дрогнула. К пугающим местами привычкам проклятых теней она успела за последнее время привыкнуть.

В минуты особенно хулиганского настроения представляя себя Владычицей демонов.

— Да, я знаю, — сказала она, — Хотя будь его воля, он наверняка предпочел бы подглядеть.

Она улыбнулась.

Демонесса же какое-то время осмысливала сказанное — и увиденное.

— Госпожа, — сказала она несмело, — Если вы позволите недостойной рабыне задать вопрос…

— Говори уже без этого, — поморщилась Линетта.

Этих демонов порой кидало то в дерзость, то в подобострастие, и лишь немногим удавалось найти золотой баланс.

— Что было в том письме, что вы сбросили со стола?

Довольная собой, принцесса хихикнула:

— Как что? Зловещие планы, конечно!

Когда Ингвар вернулся из тайной вылазки в Великий Собор, Линетта сразу поняла, что путешествие вышло не особенно удачным. Супруг был мрачен и хмур; хотя он держался спокойно, каким-то шестым чувством принцесса ощущала, что он подавлен. Она не спрашивала его, что случилось.

В вопросах не было нужды. Ведь оба они знали, что он может ей довериться.

— Наша главная ниточка оборвана, — признался он наконец, — Первосвященник мертв, и я лишь надеюсь, что не оставил следов, которые смогут подтвердить обвинение в мой адрес.

Линетта улыбнулась в ответ и прильнула к нему. И это движение, это ощущение тепла безмолвно говорило о том, что не требовалось озвучивать вслух.

«Я в тебя верю»

Восемь лет он в одиночку боролся за мир между странами. Пятнадцать лет он боролся за остатки света в собственной душе. Но сейчас… он больше не был одинок.

И не то было главным, что она старалась помочь ему. Не то было главным, что уже сегодня они получат свою вторую ниточку.

Важнее было то, что он знал: что бы ни случилось, Линетта будет в него верить.

Ведь мужчина, в которого верят как в бога, и вправду становится немножко богом.

— Ты добился мира, — шепнула девушка, — Ты раскрыл заговор. И ты непременно найдешь виновного.

— МЫ это сделали, — поправил Ингвар, склоняясь к ней, — Вместе.

Чуть прикрыв глаза, Линетта ответила на поцелуй. Она вспомнила, с каким ужасом когда-то услышала о своем браке. Как шла она к алтарю, будто к эшафоту. Интересно, если бы не хватило сил ей тогда идти до конца?

Ведь таки не узнала бы она, что судьба свела её не с чудовищем, а с героем.

— Сними наконец свою маскировку, — попросила Линетта, проведя ладонью по грубой ткани церковной мантии, — Иначе я начну тебе исповедоваться.

В хитро прищуренных глазах полыхнуло синее демонское пламя. Сейчас оно не казалось пугающим.

Линетта чувствовала, что сейчас в этом пламени нет ничего, кроме страсти.

— А что? — осведомился супруг, — Ты так грешна, моя принцесса?

— Конечно, — заверила она, — Я ведь шестибожница, ты не забыл? Язычница и вообще…

Что «вообще», она не договорила: дыхание её сбилось, когда Ингвар чувственно поцеловал её шею. Будто в неосознанности принцесса выгнулась ему навстречу, подставляясь под ласку.

— Как это ужасно, — ужаса в голосе мужчины точно не слышалось, — И какую же епитимью тебе назначить, маленькая грешница?

— О, я приму любое наказание, — горячо заверила девушка, — Но когда будешь его назначать, учти… что я намерена соблазнить исповедника. Это ведь особо тяжелый грех?

Вывернувшись из объятий, она отстранилась, — но лишь затем, чтобы ему было отчетливо видно, что произойдет дальше. Мягко скользнув по плечами, опустился на пол шелк халата, обнажая те прекрасные картины, что готовила она к его приходу.

Эффект превзошел все ожидания. На прикрытое прозрачным кружевом девичье тело Ингвар смотрел взглядом безумца. Все ярче разгоралось демонское пламя, но Линетта не боялась.

Она знала, что может ему доверять.

Не уловила она момента, когда служившая ему маскировкой мантия пастыря Брука отлетела в сторону; от церковного одеяния Ингвар избавился столь же стремительно, как и от каждого, кто становился преградой на пути к вожделеемой им цели. Шагнув к Линетте, он вновь привлек её к себе, — и жар соприкасающихся тел казался почти невыносимым.

Отвечая на поцелуй, Линетта чувствовала, как горячие руки ласкают её обнаженную спину. Постепенно они спускались ниже, позволяя себе все больше неподобающего, — но столь приятного и столь желанного.

Однако сегодня у принцессы была другая идея.

— Дай мне кое-что попробовать, — шепнула она на ухо мужу.

Слабая девичья ладонь уперлась ему в грудь и слегка оттолкнула его назад. Хоть никогда и не хватило бы ей сил сдвинуть с места сильного и тяжелого мужчину, но Ингвар охотно «подчинился» этому жесту.

Улегшись на спину на кровать, он наблюдал за дальнейшим развитием событий.

«Я, наверное, выгляжу смешно», — мелькнула паническая мысль в голове девушки, — «Как глупая девчонка, пытающаяся изобразить роковую соблазнительницу»

Но она отбросила сомнения единым взмахом белого золота волос.

Более быстрым и порывистым движением, чем собиралась, принцесса склонилась к мужу и поцеловала его в живот. Подняла глаза, силясь уловить реакцию.

И наткнулась на взгляд, исполненный нежности.

— Не бойся, — шепнул Ингвар, — Ты не на экзамене, а я не строгий ментор.

Новый поцелуй вышел куда длиннее и чувственнее предыдущего. Ласкающе, дразняще Линетта касалась губами кожи супруга, — и по проходившей через его тело сладкой дрожи понимала, что делает все правильно. Это радовало. Это воодушевляло. Мысль об ошибке, о его разочаровании пугала её.

Хоть она и не на экзамене.

Спустившись чуть ниже, принцесса увидела прямо перед собой то, что благородной даме вовсе видеть так близко не подобало. Мягко коснулась её волос ладонь Ингвара, не позволяя им упасть на лицо, закрыть ей глаза, забраться в рот или еще как-нибудь помешать.

Помешать тому, что она задумала.

Линетта опасалась, что коснувшись его языком, почувствует отвращение. Что делать, если это случится? Как сказать о подобном? Так, чтобы и не предать себя, и не ранить его?

Но её опасения оказались напрасны. Казалось, отголоском отозвалось в ней удовольствие мужчины, пробежав через все тело подобно разряду тока. Перехватило у неё дыхание, когда каким-то шестым чувством Линетта почувствовала наслаждение мужа.

Наслаждение, что дарила ему она.

После первого несмелого прикосновения она начала действовать все активнее. Её язык исследовал все линии и изгибы, ощущая его собственный вкус, — странно опьяняющий, заставлявший её терять голову.

И забывать о своих сомнениях.

«Это пошло», — мелькнула безжалостная мысль, — «Принцесса Данаана сейчас выглядит и ведет себя, как портовая шлюха!»

Но откуда-то Линетта точно знала: уж для кого, а для Ингвара она никогда не будет шлюхой. И все те пошлые для кого-то вещи, что они творят сейчас, для него останутся выражением любви и нежности.

Священным и возвышенным во всей своей развратности.

Уже не думая о своих сомнениях, принцесса приоткрыла рот, и чувственные губы сомкнулись вокруг его плоти. Застонал Ингвар от болезненно-сладких ощущений, — и этот стон прозвучал для Линетты как музыка.

Её губы скользили вперед и назад, то лаская самый кончик, то позволяя ему погрузиться немного глубже. Движения её были страстными, но недостаток опыта делал свое дело, и постепенно она начала уставать.

«И что теперь делать?» — мелькнула паническая мысль, — «Если я остановлюсь, он не решит, что мне не нравится?»

Впрочем, пока принцесса раздумывала над этим, Ингвар, дыхание которого становилось все чаще, сбивчиво предупредил её:

— Я близко…

Он сдерживал себя, давая ей время остановиться и отстраниться. Но она решила идти до конца.

И когда его тело выгнулось дугой, она приняла без остатка все то, что излилось ей в рот.

Странное дело: хотя сама Линетта не получила в этот раз никакой стимуляции, как будто передался ей экстаз её мужа. Ошеломленная странным ощущением где-то за гранью физического наслаждения, Линетта даже не сразу ощутила, как Ингвар привлекает её к себе.

И как страстно целует он её в губы, безмолвно благодаря за подаренное удовольствие.

Когда поцелуй закончился, Линетта приоткрыла глаза, купаясь в теплом демонском пламени. Сейчас для неё оно не было зловещим, пугающим. Оно не обжигало, оно согревало. Оно не убивало, оно защищало.

Если бы сейчас кто-то попросил принцессу описать одним словом, что она чувствует, то словом этим стало бы «единение». Сейчас, глядя в демонские глаза мужа, она как никогда чувствовала себя и его единым целым. Его наслаждение было её наслаждением. Её страсть была его страстью. Нежность, забота, любовь, — все это было одно на двоих.

Навсегда.

Поглощенные друг другом, Ингвар и Линетта могли бы забыть обо всем. Счастливы были бы они, не думая ни о чем, кроме тех удовольствий, что могли подарить друг другу. Оставив жестокий и уродливый мир где-то за окном, укрыться в собственном личном раю для двоих.

Однако и он, и она помнили о своем долге. Пусть мир уродлив и жесток, лишь они сами могли сделать что-то, чтобы изменить его хоть немного. Ради Аскании, ради Данаана. Ради всех людей, что рассчитывали на них, — даже если сами о том не подозревали. Что надеялись на мир между королевствами.

И именно поэтому по важным вопросам демонам-слугам было приказано приходить, не боясь потревожить их.

Запрещалось только являться внезапно: даже проклятым теням приходилось, как простым людям, пользоваться дверью и уведомлять о своем прибытии, чтобы не ворваться в самый интимный момент.

Целомудренно прикрывшись простыней, Линетта устроилась под боком у мужа, не спеша покидать его объятий. Ингвар — тот вовсе не стеснялся проклятых теней.

Впрочем, он и людям-то порой демонстрировал больше, чем это можно бы было назвать приличным; одна лишь памятная дуэль чего стоила…

— Заходи, — повелел кесер.

Демон-Крыса в своем человеческом обличье вошел в господские покои и склонился в глубоком, подобострастном поклоне.

— Повелитель, — начал он, — Ваша мудрость граничит с предвидением, ибо…

— Прокрути, — прервал его Ингвар, — И давай сразу к делу.

И Линетта четко почувствовала, что её присутствие не добавляет ему терпения для выслушивания долгих речей слуги.

Не то чтобы у дорогого мужа этого терпения было в избытке в остальное время.

— Вы были правы, мой господин, — сообщил Крыса, снова поклонившись, — Юный Бей’Эдрик действительно не так прост. Сделав копию письма госпожи, он отправил её с птицей.

Ингвар улыбнулся, и улыбка эта не предвещала ничего хорошего.

— Замечательно…

Линетта вздохнула. В каком-то смысле это действительно было замечательно, но порадоваться в полной мере ей не удавалось. Хотя она с самого начала допускала такую возможность и охотно помогала мужу проверить эту ниточку… Хотя то, что Эдрик оказался шпионом, помогало им продвинуться в расследовании… Но часть её все равно сожалела, что это оказалось правдой.

Часть её хотела, чтобы вера в лучшее в людях оправдалась без обмана.

— Ворон взял след? — уточнил кесер.

— Да, господин. Он следует за письмом, держа связь через Кота. Сказал, что может перехватить его, и велел справиться о вашей воле в этом вопросе.

— Ни в коем случае не перехватывать! — воскликнул Ингвар, — Напротив. Я хочу, чтобы письмо достигло адресата. Я хочу, чтобы Ворон проследил его путь до самого конца и доложил мне. С точностью до конкретного двора и конкретного получателя. Пока же скажи мне: в каком направлении он послал это письмо?

Синие глаза слуги бегали из стороны в сторону, и этот жест выдавал его истинную сущность лучше, чем любые крысиные черты во внешности.

— В Данаан, мой господин. Он направил его в Данаан.

И Ингвар расхохотался.

Глава 9. О том, что происходит на юге

Вновь и вновь армии восставших мертвецов бросались на ряды еретиков эдлинга Ар’Кенвала. И если сперва Бранд еще пытался держать их в узде, взывать к дисциплине и использовать тактические ходы, то со временем он понял, что это было бесполезно. Священная ярость охватывала жертв войны, стоило им завидеть врага.

Завидеть тех, кто исказил и извратил учение Эормуна.

К счастью, после каждой битвы сил у армии Избранного лишь прибавлялось. Даже врагам, сраженным солдатами истинной веры, в прозрении смерти открывалась Истина. И когда свет священного Копья давал им второй шанс, поднимались они и обращались против бывших товарищей, что до сих пор сражались под знаменами темной ереси.

Вот и сейчас неустанный натиск восставших сломал строй копьеносцев, открывая дорогу самому Бранду. Восседающий на священном единороге, ворвался он в ряды врагов, поразив священным копьем сразу пятерых. Золотое пламя Эормуна сияло у него в руках, и казалось, никто не может ему противостоять.

— Не отступать! — кричал Ар’Кенвал, — Держать строй! Биться до последнего!

Но слишком явственно слышалась паника в его голосе. Бранд знал этого человека: он был хорошим воином.

Но против воли самого Эормуна он был бессилен.

Два всадника схлестнулись на поле у верескового холма. Одетый в великолепную бригантину, Кенвал имел явное преимущество перед бездоспешным Брандом, но несмотря на это, испытывал явный страх.

Может быть, потому что отчетливо видел он золотое пламя. Пламя, что готово испепелить недостойных.

К чести Кенвала, первую сшибку он успешно пережил. Не надеясь, что доспехи уберегут его от священного пламени, он отклонился немного в сторону, копье Эормуна прошло рядом с телом. Проскочив мимо противника, эдлинг заложил крутой вираж, выходя на разгон для новой сшибки.

Однако Бранд не собирался давать ему такой возможности. Его единорог, священный скакун, посланный ему самим Эормуном, казалось, презирал ограничения обычных лошадей. Будто не ведая инерции, он сделал резкий разворот, взмахом рога рассыпая золотые искры. Конвульсивно дернулась, заржав от боли, лошадь эдлинга Кенвала.

И пока тот пытался удержаться в седле, Бранд нанес решающий удар.

В замок Делейн, родовое гнездо маршала Ар’Кенвала, хеленд Ар’Бранд въезжал победителем и триумфатором. Это был первый из замков Аскании, павший перед его армией, и знаменательная веха в его крестовом походе. Этот день должен был стать символом его высокого предназначения.

Предназначения Избранного Эормуна и истинного короля Аскании.

Огорчало лишь отсутствие подобающей свиты. Охваченные праведным гневом восставшие мертвецы могли не нападать на людей, когда он того требовал, но совершенно не умели выполнять сложные приказы. Максимум, на что хватило их понимания, это выстроиться почетным караулом, когда их святой въезжал в захваченный палас.

Лишь десять человек составляли его свиту, — величественные, сияющие воины, посланники Эормуна, сошедшие с Небес, чтобы служить ему и защищать.

Чтобы принести этому королевству новую Истину.

В главном зале захваченного паласа его уже ждала семья поверженного врага. Его супруга, величественная светловолосая женщина лет сорока, немного располневшая, но еще сохраняющая красоту, и двое сыновей. Старший, лет шестнадцати, был светловолос, как мать, младший же, едва перешагнувший десятилетний рубеж, унаследовал огненно-рыжие волосы отца.

И во взглядах всех троих Бранд видел лишь незаслуженную, несправедливую ненависть.

Ненависть, что окружала его с рождения.

Несмотря на это, поклон, что выполнила женщина перед победителем, в точности соответствовал всем правилам этикета. Сыновья её не отличались таким самообладанием: хоть и склонили они головы, но не было сомнений, что будь у них хоть малейший шанс, они бы прямо сейчас набросились на захватчика.

Будь у них хоть малейший шанс.

— По праву благородной крови, — заговорила женщина, — Я прошу вас об уважении и подобающем обращении. В ответ я и мои сыновья готовы принести клятву, что будучи в плену, не попытаемся сбежать и не прикоснемся к оружию.

На секунду Бранд задумался над ее предложением. Для членов знатных семей, угодивших в плен во время междоусобиц, такой вариант был самым типичным и ожидаемым. В конечном счете их отпускали за выкуп. Нарушать клятву было для них столь же бессмысленно, как и для пленителя — издеваться над своими пленниками и бросать их в темницу.

Вот только эта война была ничем не похожа на обычную феодальную свару.

Они не воевали за территории и привилегии, они воевали за то, чтобы не допустить нового Правления Зверя.

— Боюсь, что я не могу удовлетвориться вашим предложением, миледи, — покачал головой хеленд.

И без того бледное, лицо женщины побелело, как фарфор.

— Что вы имеете в виду, хеленд Бранд? — против ее воли, в голос проник испуг.

На несколько секунд Бранд сделал паузу, любуясь игрой заходящего солнца на окнах паласа.

— Вы благородного происхождения, леди Бей’Демельза. Ваш племянник — эдлинг Бей’Кутер, советник по финансам и один из тингванов королевства. Поэтому вот мои требования. Вы открыто признаете, что я, хеленд Ар’Бранд, несу волю Эормуна. Вы напишете письмо своему племяннику, чтобы он сделал то же самое. Наконец, ваши сыновья присягнут мне на верность, как будущему королю этой страны.

Воцарилась пораженная тишина. Демельзу услышанное шокировало настолько, что она не нашлась даже, что ответить. Кажется, только сейчас она начала понимать, с чем имеет дело.

И увы, не могла принять верное решение.

Первым опомнился от шока старший сын. Юный Ар’Квинси поднял глаза и воскликнул:

— Присягнуть вам? Вам, предателю, изменнику, данаанскому отродью? Как королю Аскании? Никогда! Этого никогда не будет. Убейте нас, если хотите, но мы не склоним перед вами коленей!

Бранд дернулся, как от удара. Проклятый мальчишка ударил в самое уязвимое место.

— Данаанское отродье, говорите? — угрожающе сузив глаза, повторил он.

Но молодой Квинси то ли не понял его угрозы, то ли был слишком ослеплен яростью, чтобы обратить на неё внимание.

Он продолжал говорить:

— Полукровка! Сын еретика и семибожника! Вот кто вы такой! И если вы думаете, что асканийская знать готова склониться перед таким, как вы, ради спасения своей жизни, то…

Договорить он не успел. Болезненно обожженный ненавистными словами, Бранд почти не осознал, как почти что вопреки его воле рука вонзила золотистое копье в грудь юноши. Как и всегда, почувствовал он, как священное оружие выпивает все соки из тела поверженного семибожника.

Как наполняет силой его самого.

— Это ложь! — провозгласил Бранд, — Во мне нет ни капли данаанской крови! Ни капли! Лишь священная кровь потомков Эормуна! Любой же, кто сомневается в этом, служит Зверю и подлежит уничтожению!

Резко выдернув копье, он отшвырнул высохшее, мумифицированное тело, в котором едва узнавались прижизненные благородные черты.

— Бросьте семибожника на поживу воронам.

Переведя взгляд на Демельзу, он отметил, что она пятится назад, напуганная праведным гневом в его глазах.

— Так что же скажете вы, миледи? — осведомился Бранд, — Согласитесь ли со словами своего язычника сына? Или прислушаетесь к голосу разума и примете истинную веру?

Она медлила с ответом, оглядываясь в поисках спасения. Но никто из замковых слуг не смел выступить против воинов Эормуна.

— Подождите, — подал голос младший сын.

Рыжеволосый Бей’Торлоу сделал шаг вперед, как бы невзначай заступая дорогу к матери.

— Подождите. Вы правы, хеленд Бранд… Ваше Величество. Мне нелегко это признавать, но вы правы. За последние годы вера в Эормуна исказилась. Это уже не та святая вера, что вела наш народ со времен Правления Зверя.

— Торлоу! — ахнула леди Демельза, — Что ты такое говоришь?!

— Не вмешивайся, мама! Я принял решение.

Мальчишка перевел взгляд на Бранда, твердо глядя в золотистые глаза Избранного.

— Я присягну вам на верность, Ваше Величество. Вам и Истинной вере в Эормуна.

— Бей’Торлоу! — грозно кричала вдова, — Не смей! Слышишь меня, не смей! Если ты сделаешь это, то… ты не сын мне больше!

— Я принял решение, матушка.

Подойдя ближе к Бранду, наследник эдлинга Кенвала опустился на оба колена. Холодный металл золотистого копья коснулся его лба, и Бранд почувствовал, как странная сила откликается на это прикосновение. Как будто нечто за гранью людского восприятия наблюдало сейчас за происходящим.

Наблюдало и ждало.

— Я, эдлинг Бей’Торлоу, — напряженно, сбивчиво говорил мальчишка, — Второй сын… Клянусь кровью своего отца и десятью поколениями своего рода… Клянусь светом Солнца и Истинной Верой… Клянусь Эормуном и собственной честью… Клянусь…

Он неожиданно поднял глаза, и ни капли покорности не отразилось в них.

— …клянусь, что отправлю тебя обратно в Бездну, Карактак!

Маленький, смешной кинжальчик скользнул в его руку из рукава. Неожиданно быстрым движением мальчишка полоснул Бранда по предплечью. Рыцарь подался назад, уходя от нового удара.

А проклятый семибожник уже вскочил, занося кинжал для нового удара! Два движения слились в одно. Неудобное на ближней дистанции копье плохо подходило для защиты от кинжала, но Бранд все-таки был гораздо опытнее в поединках.

Мгновением же позже к схватке подключились небесные воины Эормуна. Их стрелы, похожие на золотые лучи, прошили тело семибожника насквозь. Так и не успев ничего сделать, юный Бей’Турлоу рухнул в пыль.

— Это было смело, — признал Бранд, — Жаль немного. Мне пригодился бы столь отважный человек.

Неожиданно Бей’Демельза рассмеялась. Страшный это был смех: истерический, безумный, противоестественный, хриплый и болезненно-надрывный. Только так и может смеяться женщина, только что потерявшая обоих сыновей.

— Отважный человек? Отважный человек, хеленд Бранд? Ни один человек, в ком есть хоть капля отваги, никогда не протянет руку такому, как вы. Вы могущественны. Демоны, что вам служат, смогли сокрушить армию моего мужа. Но верных соратников они не принесут вам. Лишь крысы, черви и ядовитые гады будут окружать вас. Те же, в ком осталась хоть капля чести, отвернутся от вас в отвращении. Возможно, в ответ вы убьете их всех, с вашей новообретенной демонической мощью вам это вполне по силам. Но это ничего не изменит. За самой темной ночью всегда следует рассвет, а вслед за новым Карактаком всегда рождается новый Эормун.

С ненаигранной жалостью смотрел Ар’Бранд, на женщину, что искренне верила тем бредням, что несла.

— Вы безумны, леди Демельза, — откликнулся он, — Зверь исказил ваш разум. Вы сами не понимаете, о чем говорите.

— Безумна? — она вновь хрипло рассмеялась, — Несомненно, хеленд Бранд, несомненно. Только безумие и остается мне после того, как вы лишили меня всего, что было мне дорого в жизни. Но знаете, что? Мое безумие открывает мне истину. И когда адово пламя испепелит маски, и когда под величием собора проступят черты цитадели Тьмы, вы вспомните мои слова.

— Уведите её, — приказал в ответ Ар’Бранд, — И бросьте в самую глубокую темницу, что есть в этом замке. Пусть доживает там свой век, не видя никогда больше света Солнца.

Коротко оглянувшись на труп Бей’Торлоу, он добавил:

— Ведь именно тем поклялся её сын.

Бранд ужинал в одиночестве, когда в трапезную завоеванного замка Делейн влетел белоснежный голубь. Озарив помещение золотистым светом, обернулась птица прекрасной небесной златоволосой девой.

— Господин, — поклонилась она, — Сюда направляется человек. Один. По виду гонец.

— Гонец?..

Бранд поднял взгляд, отвлекаясь от своих невеселых мыслей.

— Ко мне или к Кенвалу?

— Не могу знать, господин, — покачала головой небесная дева, — Но он только что пересек границу лена и сейчас направляется к замку.

— Откройте ворота, — решил Избранный, — Я послушаю, что он скажет.

Гонец оказался сухопарым мужчиной-простолюдином средних лет, одетым в синее и пурпурное — цвета кесера Эсквина. Подъезжая к замку Делейн, он размахивал белым флагом и явно опасался, что мятежники не станут с ним разговаривать и просто прикажут пристрелить на подходе. Не внушали ему доверия и нестройные ряды восставших воинов, жаждущих мести прислужникам узурпатора, — но к счастью, повинуясь свету Копья, они не трогали его.

По крайней мере, без разрешения своего господина.

Представ перед Избранным Эормуна, гонец поспешил опуститься на колени:

— Мой господин Ар’Эсквин из Танварта, кесер Аскании и потомок Святого Эормуна, шлет вам свои приветствия и заверения в дружбе и поддержке… Ваше Величество.

И от этих слов сердце Бранда радостно забилось. Признали… Его признали! Чистокровные. Потомок самого Эормуна признал его, полукровки, высокое предназначение!

Казалось, еще немного, и от этого известия у него за спиной вырастут крылья.

— Передайте своему господину…

Сперва Бранд хотел сказать «мою благодарность», но почти сразу же понял, что это будет неуместно. Король этой страны, Избранный Эормуна не должен благодарить. Напротив, это его должны благодарить за проявленную великую милость.

— …мои поздравления с осознанием истины. Теперь, когда его глаза открыты, а сердце очищено от скверны Зверя, он может ступить бок о бок со мной в новый мир, что творит Копье Эормуна.

Гонец слегка смешался; кажется, эти слова не были тем, что он ожидал услышать. Но почти сразу же он справился с собой:

— Я… передам ему это, Ваше Величество.

Он не проникся величием. Он не был истинным верующим в Эормуна. На мгновение Бранду захотелось наказать его за это. Сокрушить. Уничтожить. Продемонстрировать воочию свою мощь. Мощь истинной веры.

Но Избранный сдержал себя. Пусть, пусть его. Этот человек — всего лишь жалкий червь. Главное, что истинную веру разделяет его хозяин.

Последний потомок Эормуна, до сих пор не захваченный скверной Зверя.

Последний из них, кто сохранил еще способность ясно мыслить.

— Новый Карактак воплотился в этом мире, — продолжал Бранд, — Сетями своего колдовства он оплел всю Асканию, всех тех, кто должен был защищать мир от Зверя. Данаанцы помогают ему. Король Этельберт доверяет ему, давно утратив всякое видение реального мира. Асканийская знать боится сказать и слово ему вопреки. В эту темную ночь лишь мне дарована сила бросить вызов Злу. Лишь я могу спасти мир.

— Это правда, Ваше Величество, — послушно подтвердил гонец, — Вы должны знать еще кое-что. Мой господин велел передать вам это. Первосвященник Бернар, предстоятель эормингской Церкви, был подло убит кесером Ар’Ингваром Недостойным.

Бранд застыл, ошеломленный известием. Отец Бернар был его наставником, его покровителем, одним из немногих, кто верил в его, полукровки, потенциал. Кто верил, что полукровка может истово служить Эормуну.

И все-таки, отец Бернар предал его. До последнего Бранд надеялся, что предстоятель поможет ему. Спасет его с костра.

Но силой, что спасла его с костра, оказалось нечто совсем иное.

— Миг малодушия стоил ему небесной защиты, — сказал Бранд то ли гонцу, то ли самому себе.

Да. Дело было именно в этом, и никак иначе.

Это был лишь миг малодушия.

Малодушия, побудившего отца Бернара из страха за свою жизнь отправить на костер самого верного из своих людей.

Лишь тот достоин милости Эормуна, кто готов отдать всего себя своей стране. Бернар не справился с испытанием, но он, Бранд, принесет любые жертвы.

— Мой господин велел передать, — продолжал гонец, — Что он уже созвал вам в помощь армию в три тысячи копий. Настало время, когда отродие Зверя должно поплатиться за все, и если это значит пойти против родной крови и принесенной клятвы, быть посему: любой ценой Ар’Ингвара необходимо остановить.

Против своей воли Бранд улыбнулся. Да… Ар’Ингвара нужно остановить. Ингвар Недостойный должен за все ответить. За все те годы, что он наслаждался безнаказанностью, прячась от возмездия за защитой своего вельможного родства. За всю пролитую им кровь и за все смущенные умы. За всех убитых мужчин и за обесчещенных женщин. За войну с Данааном и за предательство Аскании.

И особенно — за то, что забрал у него Линетту. Опутал своими чарами и превратил в свою игрушку и трофей единственную женщину, которую Бранд любил.

Женщину, которую жаждал он освободить любой ценой.

— Передайте своему господину, — велел хеленд, — Что мои войска сегодня же выдвинутся в сторону столицы. Если кесер Эсквин хочет помочь мне сокрушить Тьму, мы должны соединиться возле границ Тивона. Сразу после сражения с войсками эдлинга Иммеда я приму его клятву верности.

Верности Аскании, верности Эормуну и верности высокой миссии спасения мира от Зла.

Глава 10. О безвыходных ситуациях и тяжелом выборе

Король Этельберт сидел в своем кабинете, уронив голову на руки. Стучала в его голове мысль, что решение нужно принимать срочно, что промедлив, он потеряет все. Однако волны отчаяния захлестывали его, и тексты трех документов, лежавших перед ним на столе, расплывались перед глазами.

Трех документов, загонявших его в западню.

«Не смей плакать, щенок», — звучал в его голове голос отца, короля Беортхельма Сурового, — «Не смей плакать! Слезы — удел простонародья. Удел слабаков. Ты будущий король! Ты должен быть сильным — всегда! Проявишь слабость, и тебя просто сожрут. Тебя и твою страну!»

Да. Не сметь плакать. Быть сильным. Демонстрировать всем и каждому, что в любой ситуации ты можешь найти выход.

Если бы еще это как-то помогало и вправду это сделать!

На левом краю стола лежало официальное послание от короля Трирского Ар’Зигфрида Непоколебимого. В этом послании король решительно осуждал агрессию Аскании в адрес Данаана, многочисленные жертвы среди мирного населения при захвате Исцены и в ходе рейдов по столице, нарушения договоренностей и атаки во время перемирий в священные дни. В то время, когда Аскания была сильна, когда по всей стране праздновали победу над Данааном, Трир не смел высказывать что-то подобное. Победителей не судят. Ради Истинной Веры, ради победы над семибожниками допустимы любые средства.

Но сейчас ситуация изменилась, и добрые соседи более не желали знаться с завоевателем, утратившим силу. Как по волшебству благородная решимость обратилась звериной жестокостью, а военная хитрость и стратегический ум — немыслимой, шокирующей подлостью.

Причину тому описывал документ, лежавший по центру стола. Эдлинг Ар’Иммед, владетель Тивона, рассказывал о разгроме войск маршала Ар’Кенвала, о предательстве кесера Ар’Эсквина, — и о том, что его собственный замок взят в осаду многотысячной армией мятежников. В своей депеше эдлинг заверял Этельберта в своей решимости сражаться до последнего вздоха, но между строк так и сквозило понимание безнадежности этой борьбы. Бессмысленно держать оборону, когда каждый убитый пополняет армию врага. С каждым сражением, независимо от исхода, победа мятежников приближалась, если только не уничтожить их всех одним ударом. Сил же на это Иммеду бы совершенно точно не хватило. Именно поэтому он просил короля о спасении. Он просил созвать знамена и бросить на подавление мятежа объединенную армию королевства.

И вот здесь взгляд короля падал на третий документ. Официальное прошение королю, первому среди равных, заверенное печатями тридцати четырех из сорока шести владетелей исконных земель. Высшая знать Аскании, её основа и костяк, просила призвать к ответу кесера Ар’Ингвара Недостойного, лишить его земель, заключить в темницу и предать справедливому суду за его преступления.

И хоть звучало это как нижайшая просьба, но между строк читал Этельберт:

«Если вы не выполните наши требования, то войск для борьбы с мятежниками мы не дадим».

Королевский домен и те из феодалов, кто не поставили свою печать на прошении, в общей сложности могли выставить на поле боя едва ли шесть тысяч человек. Один из трех маршалов страны уже пал в сражении, а другой перешел на сторону мятежников, оставшийся же эдлинг Вин’Элле уступал им и в опыте, и в мастерстве, но даже командуй армией Аскании Святой Эормун собственной персоной, расклад был бы аховый.

И вывод из этого получался печально очевидный.

«Жизнь?» — звучало в голове его отцовское напутствие, — «Ты говоришь о жизни? Простые люди ценят жизнь, Этельберт, но для короля она ничего не стоит. Король должен стоять выше жизней отдельных людей. Он должен быть готов казнить неугодных. Избавляться от опасных. Готов развязать войну, где люди будут гибнуть тысячами, и готов бросать на прорыв самых верных своих солдат, зная, что почти все они погибнут. Он должен быть готов к тому, что жена его умрет родами, — и если она подарит ему наследника, то он должен считать это выгодным разменом. Он должен быть готов узнать, что даже родной брат однажды может позариться на его корону, — и тогда один из них должен будет умереть, дабы другой мог править. Если ты не можешь помыслить о чем-то из этого, то какое право ты имеешь звать себя королем?!»

Этельберт тяжело вздохнул. Уроки отца, жестокие, безжалостные, но столь правдивые, плотно отпечатались в его памяти. Он знал, что нужно делать. Знал, как поступить правильно.

Но это не значило, что так поступить легко.

От тяжких раздумий его оторвал голос слуги:

— Ваше Величество, патриций Бей’Кутред просит вас о неофициальной аудиенции.

Король почувствовал, что ему хочется высказаться совершенно несоответствующе дипломатическому протоколу. Как наяву увидел он ехидную ухмылку брата, предлагающего подсказать подходящие слова.

Возможно, в последний раз в жизни.

— Передайте ему, что я занят государственными делами и не могу уделить ему время, — сказал он вместо этого.

Однако вернуться к своим делам надолго ему так и не удалось. Посетитель оказался на удивление упорным.

— Ваше Величество, патриций Бей’Кутред утверждает, что вы захотите его выслушать. Он говорит, что его дело касается дипломатических взаимоотношений Аскании с Торговым Альянсом и возможного решения ваших проблем.

Подобные слова совсем не внушали ни доверия, ни оптимизма. И все-таки…

— Пригласите его, — вздохнул король.

Надо хотя бы выслушать.

Едва Кутред вошел в кабинет, как Этельберт ощутил исходящую от него неуловимую ауру уверенности. Что-то изменилось в том, как патриций держался, как говорил. То тонкое ощущение, что сопровождает людей, знающих, что полностью контролируют ситуацию. Что у них на руках все козыри.

На этом фоне то, что он осмелился не снять шляпу перед королем, как-то даже немного терялось.

— Ваше Величество, — поклонился патриций.

— Давайте пропустим церемонии, — поморщился Этельберт, — Если вам есть что сказать по делу, говорите сразу.

— Я вижу, вы опечалены, Ваше Величество.

Только вот по легкой улыбке патриция совершенно невозможно было даже на секунду предположить, что королевские печали его хоть сколько-нибудь расстраивают.

— Я могу понять вас, Ваше Величество. Ваше положение действительно… крайне тяжело.

Кутред выразительно покосился на три государственных документа на столе. Несомненно, приходя сюда, он уже знал содержание всех трех.

В конце концов, Голос Короля был его младшим братом. Кстати, даже странно, что его печать не стояла на прошении дворян.

И король Этельберт не испытывал по этому поводу ложного оптимизма.

— Если вы пришли, чтобы выразить сочувствие, вы можете сделать это в письменном виде, — холодно ответил он, — И не тратить ни мое, ни ваше время.

— Ну что вы, Ваше Величество! — взмахнул руками патриций, — Я ни за что не посмел бы тратить ваше время на подобную ерунду. Я пришел с чем-то более… материальным.

Он вновь посмотрел на прошение дворян и депешу от Ар’Иммеда.

— Вы ведь разрываетесь, правда? Вы не можете сделать выбор. Не знаете, как поступить правильно. Страх потерять поддержку знати и страх осудить человека без должных оснований вступают в конфликт, заставляя вас колебаться.

Такая постановка вопроса показалась немного нетипичной, но странно успокаивающей.

— Допустим, — ответил Этельберт, — А теперь вы постараетесь склонить мое мнение в сторону выгодного вам варианта? Не так ли?

— Склонить?..

Бей’Кутред задумался.

— В каком-то смысле, и да, и нет. Я не собираюсь убеждать вас в чем-либо, Ваше Величество; хоть Торговый Альянс и заинтересован в исходе борьбы за власть в Аскании, но официально я не уполномочен влиять на внутреннюю политику чужого для меня государства. Однако что я намерен сделать, так это представить вам кое-какие детали головоломки, которые вам необходимо увидеть для правильного её решения.

— Вы говорите загадками, — поморщился Этельберт, как будто от речей патриция у него заболели зубы.

— Ах, простите. Торговля вырабатывает привычку к определенной деликатности, которой не приемлет война. Вот. Взгляните.

Жестом фокусника достав из широкого рукава небольшой розовый камень, Бей’Кутред положил его на стол перед королем.

— Что это? — любопытство пересилило осторожность, и король склонился над диковинкой.

— Чудотворная реликвия, принадлежавшая когда-то самому Эормуну, — пояснил Бей’Кутред, — Некогда покойный отец Бернар вел с нами переговоры о передаче этой реликвии асканийской Церкви; однако все, до чего ему удалось договориться и сойтись в цене, это временная аренда. Этот камень был при нем в момент его смерти. Он хранит в себе картины… Образы… Воспоминания…

— Откуда он у вас? — спросил Этельберт несмелым голосом мальчишки, завороженного сказкой.

За последнее время он слишком много видел чудес от Зверя, чудес демонского колдовства.

И очень хотел поверить, что в мире есть и светлые чудеса.

— Позвольте мне не раскрывать всех секретов того, как Торговый Альянс добывает уникальные находки, — тонко улыбнулся Кутред, — Скажу лишь, что за полторы сотни лет, прошедшие со времен Правления Зверя, эта реликвия проделала долгое и причудливое путешествие, сменив множество хозяев, прежде чем оказаться в наших руках.

Молчал Бей’Этельберт, глядя на вещь, принадлежавшую его предку. Его богу.

И гадая, считать ли её появление сейчас милостью Эормуна или же проклятьем, которое разрушит все окончательно, ввергнув его королевство во мрак.

— Возьмите этот камень, Ваше Величество, — сказал Кутред, — Он принадлежит вам по праву, как единственному истинному потомку Эормуна.

— Я не единственный, — вяло возразил король, — Священная кровь Эормуна течет также в моем дяде и старшем брате.

— Ваше Величество… — мягко ответил патриций, — При всем моем несомненном уважении к асканийской знати… Не может зваться потомком бога тот, кто рушит его наследие. Примкнув к мятежникам, желающим уничтожить Асканию, Ар’Эсквин отрекся от своей божественной крови. И когда его голову насадят на пику, это не будет голова потомка Эормуна или особы королевского рода. Это будет просто голова еще одного мятежника.

Этельберт постарался не выдать, насколько четко патриций попал в то, что он хотел услышать. Против своей воли король слегка смягчился, — но разумом понимал, что опытный в интригах собеседник мог не думать искренне того, что говорил от расчета.

Тех слов, что были ключиком к нехитрому замку его души.

— А что же Ингвар? — спросил он.

В ответ Бей’Кутред печально улыбнулся:

— Сожмите этот камень в ладони, Ваше Величество. И сами получите все вожделенные ответы.

И чуть помедлив, король так и сделал.

Золотистое сияние, озарившее полумрак кабинета, неприятно напомнило о происшествии на казни Ар’Бранда. Прекрасное, величественное, оно казалось каким-то странно теплым. Оно побуждало довериться ему — и в то же время покориться ему.

А затем оно будто раскрылось, открывая глазу картины совершенно иного помещения. Келья в одном из храмов Эормуна; по мелким деталям Этельберт мог понять, что принадлежит она священнику высокого ранга, — впрочем, имеющему определенный стыд и не предающему обеты нестяжательства открыто.

Когда изображение немного сфокусировалось, Этельберт увидел двух человек. В одном из них несомненно узнавался бесследно исчезнувший недавно отец Бернар. Второй стоял к нему спиной и был одет в поношенную мантию священника с капюшоном…

Но почему-то глядя на него, король терзался самыми недобрыми предчувствиями.

К сожалению, камень передавал лишь образы, но не звук, и о чем говорили Бернар с темным гостем, разобрать не представлялось возможным. Однако глядя на кинжал, приставленный к горлу предстоятеля, сложно было предположить, что они заняты светской беседой.

Вскоре кадр сменился. Перешагнув порог кельи, предстоятель и его гость оказались в совершенно незнакомом королю месте.

Месте, один взгляд на которое наводил ужас.

Бескрайние синие пустоши. Темное небо, на котором не светит Солнце, — и почему-то Этельберт точно знал, что никогда оно там не светило. Вихри темного дыма, кружащиеся вокруг, искажая перспективу.

И явно намеренно собирающиеся вокруг смертной плоти.

Темный гость уже не держал кинжал у горла отца Бернара, но кажется, слова его причиняли ему не меньше боли. Старик вцепился обеими руками в свою голову, и из-под ногтей потекли струйки крови. Казалось, эта кровь привлекает темный туман еще сильнее; в его извивах можно было различить омерзительные щупальца и алчущие пасти проклятых теней.

Проклятых теней, которых что-то не подпускало к святому отцу.

— Что вы показываете мне, Бей’Кутред? — хрипло спросил Этельберт, — Что вы хотите, чтобы я увидел во всем этом?

Но в глубине души он уже знал ответ.

Знал, но не хотел признаваться в этом даже самому себе.

— Терпение, Ваше Величество, — улыбнулся патриций, и как он ни старался сделать эту улыбку мягкой и доброжелательной, в голосе слышались победные нотки, — Скоро вы все увидите. Скоро все станет кристалльно ясно.

Отец Бернар и его гость продолжали разговор, и впервые в жизни Этельберт пожалел, что не умеет читать по губам.

Может быть, понимание, о чем они говорят и что происходит, сделало бы не таким мучительным ожидание неизбежного финала.

Вот поднял глаза предстоятель эормингской Церкви, и огонь отчаянной решимости отразился в них. Смотрел он на собеседника, и не был это взгляд человека, верящего в божественную защиту, человека, убежденного в своей победе.

Это был взгляд человека, готового умереть за то, во что верит.

Сверкнуло в его ладони лезвие клинка, до поры до времени прятавшееся в рукаве, и король понял, что сейчас произойдет, за мгновение до того, как предстоятель эормингской Церкви вонзил кинжал себе в грудь. И тут же как будто взбесились проклятые тени. Со всей отчаянной, истинно демонической яростью и жаждой крови обрушивались они на барьер, окружавший двух людей, сошедших в Бездну.

Их становилось все больше, и очень скоро барьер не выдержал. Проклятые тени хлынули сквозь него неостановимым потоком. Они обрушивались на еще теплое тело, из которого изливалась столь желанная ими смертная кровь. Это было ужасное зрелище.

Но только Этельберт смотрел отнюдь не на него. В тот момент, когда демонов стало слишком много, не сумевший остановить их лжесвященник, жестокий безумец, что осмелился притащить живого человека за грань Бездны, не удержал слетевший капюшон. С болезненной четкостью священная реликвия отражала его лицо.

Знакомое лицо.

Слишком хорошо знакомое лицо.

— Что же ты наделал, брат… — прошептал Этельберт, чувствуя, как рвется последняя ниточка надежды.

Ниточка надежды, разрубленная демонским клинком.

Закончилось видение, наведенной священным камнем Эормуна. Развеялся божественный золотой свет. А король все так же невидящим взглядом смотрел перед собой.

Как будто часть его надеялась, что сейчас бог-предок Эормун лично явится и скажет: «Я пошутил».

— Надеюсь, теперь вы все понимаете, Ваше Величество, — подал голос Кутред, — Я понимаю, как вам тяжело, мне не хуже вас известно, что такое братская любовь. Я знаю, что такое боль потери. Но у короля есть долг, и вам придется исполнить его до конца.

— Не забывайтесь, Бей’Кутред, — холодно ответил Этельберт, — Не вам говорить мне о долге короля. Не вам.

— Простите, Ваше Величество, я забылся, — склонил голову патриций, — Просто среди знати давно ходят слухи… что ваше попустительство к действиям вашего брата выходит за рамки допустимого. Что вы не в силах контролировать его. Я никогда не верил этим слухам, Ваше Величество. Вы сильнее, чем думают ваши придворные. Я верю в вас.

— Я поступлю так, как сам сочту правильным, — процедил король, — И не нуждаюсь в советах Торгового Альянса, как мне править моей страной.

«Я поступлю правильно», — мысленно повторил он, — «Как бы ни было больно».

— В таком случае, не смею больше отнимать ваше время, Ваше Величество, — ответил патриций, — Я оставлю вас наедине с вашими думами.

Он спрятал священный камень обратно в рукав, и в этом жесте Этельберт уловил еще один намек. Хотя это видение они смотрели наедине, он не был единственным, кто его видел. Наверняка он не был даже первым. Даже если прямо сейчас он набросится на патриция вопреки законам гостеприимства и отберет реликвию, это ничего не изменит.

Разговоры о том, как Ингвар затащил отца Бернара в Бездну и там скормил демонам, будут множиться и распространяться, обрастая все новыми и новыми подробностями. И попытки пресечь их, объявить их ложью, будут смотреться нелепо и жалко.

В этот раз брат пересек черту.

— Что же ты наделал, Ингвар… — повторил Этельберт.

В иной ситуации можно было бы выкрутиться. Они бы вместе подумали, как решить проблему.

Но не сейчас. Сейчас и время, и обстоятельства загоняли их в западню.

Выход из которой был лишь один.

— Приказ короля. Немедленно отправьте людей в Гиатан. И арестуйте кесера Ар’Ингвара Недостойного.

Глава 11. О том, как рушатся Небеса

Представая перед королем Ар’Риардайном, Ингвар не чувствовал себя, как дворянин перед монархом чужой страны.

Он не чувствовал себя, как победитель в войне перед проигравшим.

Он даже не чувствовал себя, как верный союзник, принесший бесценные сведения.

А чувствовал он себя, как зять перед тестем; как человек, который предстал перед отцом своей жены.

И сейчас испытывает инстинктивный трепет, выработанный поколениями предков.

— Встань, дорогой зять. Не к лицу герою преклонять колена.

Непривычно для уха Ингвара было то, что его вдруг назвали героем. С запозданием догадался кесер, что о его роли в окончании войны Линетта наверняка написала отцу. Да только знал он людскую натуру и сильно сомневался, что для кого-либо такая мелочь, как спасение всей страны, могла значить больше, чем демонское пламя в его глазах.

— Ваше Величество, — ответил Ингвар, поднимаясь, — Я прибыл к вашему двору не как зять и не как герой. Я прибыл как союзник, что разоблачил змеиное гнездо под самым вашим носом.

Он повел рукой в сторону, и трое пленных у него за спиной как по команде заговорили:

— Ваше Величество, мы невиновны!

— Это интрига асканийцев!

— Я клянусь Шестью Богами!

— Тихо! — перебил их всех король Риардайн.

После чего вновь перевел взгляд на зятя.

— Объяснитесь, кесер.

Ингвар чуть кивнул и начал рассказывать:

— Мне удалось узнать, что культ Седьмого, недавно уже подменивший риира Ар’Джейлеса тысячелетним демоном-нетопырем, продолжал свою деятельность на территории Аскании. Он направил своего шпиона в провинцию Гиатан, что находится под моей рукой. Вместе с вашей дочерью мы использовали этого шпиона для отправки дезинформации — и проследили, куда она попадет. Расследование привело меня на тайное собрание. Перед вами — трое выживших его участников: эдлинг Ар’Ниалл, риир Ар’Руари и риир Ар’Десун. Ваше Величество, я прошу вас допросить их.

— Ваше Величество, это клевета! — вновь подал голос Ниалл.

— Это демонское отродье ворвалось на нашу встречу и убило наших друзей! — нашелся Руари, — Прошу вас о правосудии!

Король Риардайн оглядел Ингвара, затем пленников, и сделал знак придворным:

— Оставьте нас.

Наедине с зятем он немного расслабился.

— Вы поставили меня в неудобное положение, кесер Ингвар. Многие из моих подданных недовольны условиями мира с Асканией. Они полагают, что мне следовало бороться до конца. Если сейчас я пойду у вас на поводу, это даст им повод говорить о том, что я испытываю страх перед асканийцами.

Он бросил мимолетный взгляд на пленных.

— Не сомневаюсь, что и здесь мы имеем дело с той же категорией людей.

— Ваше Величество, это все ложь! — почти что хором вскричали Ниалл и Руари, — Мы верны вам!

А вот Десун поднял на правителя гордый взгляд:

— Это правда, Ваше Величество. И ваши предположения о наших мотивах — тоже правда. Мирный договор с Асканией был позором. Позором для всей нашей великой страны. Сотни поколений предков стенают в могилах, глядя на то, каких трусов они породили!

Ингвар хмыкнул:

— И вы решили, что лучший способ проявить храбрость — это подставить других под удар.

Взгляды всех четверых устремились на него.

— Объяснитесь, кесер.

— В замке Шербур, — продолжил асканиец, — Я не видел никого из этой святой троицы. Я также не видел и никого из тех, кого убил на собрании. Нежить пожирала людей, — пожирала по вашей вине. А вы сидели себе в безопасности и ждали результатов.

— Не людей, — не глядя на него, сказал Ниалл, — Асканийцев.

В ответ на это кесер Ар’Ингвар искренне рассмеялся.

— О Шестеро и Седьмой, как это очаровательно! Поставить бы вас перед фанатиками-эормингами и заглушить чем-нибудь пару слов. Найдет ли тогда хоть кто-нибудь разницу в ваших речах?

— Да как вы!..

— Тихо!

В первый раз король Риардайн повысил голос.

— Риир Ар’Десун. Раз уж вы решили ответить за свои поступки, как подобает рыцарю, я предлагаю вам шанс объясниться. Может быть, вы сумеете убедить меня в справедливости вашей позиции. А если нет, то по крайней мере, представ перед Провожающей, сможете гордо сказать, что умерли с честью. Итак?

Несколько раз данаанский рыцарь сглотнул, собираясь с решимостью. Был это высокий, начинающий уже седеть мужчина средних лет с висячими усами и породистым лицом. Когда Ингвар пришел на их собрание, он отчаяннее всех пытался остановить его.

Но перед демоническим клинком был бессилен.

— Тысячи людей, — начал он, — Тысячи людей погибли от рук асканийских ублюдков. Все эти годы, что шла война. Они убивали нас без счета. Они забивали нас, как скот! Охотились на нас, как на диких зверей! И теперь мы должны простить их?! Забыть всю пролитую кровь?!

— Нет, конечно же, нужно пролить еще больше, — прокомментировал Ингвар.

Десун перевел взгляд на него, и презрительная усмешка искривила губы рыцаря:

— Вам не понять этого. Для вас, асканийцев, нет ничего дороже собственной жизни. Вы не знаете, что такое честь! Вы пришли на нашу землю грабить, насиловать и убивать. И теперь вы вдруг захотели мира?!

— Только вот жизни, которые спасает этот мир, отнюдь не наши, — возразил кесер, — Заключив мир, мы спасаем жизни вашего же народа. Так кто же сейчас убивает их? Я, что пытаюсь сохранить мир, или вы, что его расшатываете?

Рефлекторно риир положил руку на рукоять меча, но обнажить его не посмел. Клятва не обнажать оружие удерживала урожденного дворянина надежнее, чем самые крепкие оковы.

— Вы столь пренебрежительно смотрите на наш народ? — спросил он, — Вы полагаете, мы неспособны защищаться?

— Десун! — подал голос король, — Ты знаешь не хуже меня. Война с Асканией была проиграна. Все, что мы могли…

— Это было не все, что мы могли! — вскричал рыцарь, — Не все! Как вы не понимаете, Ваше Величество?! У нас был шанс! Шанс, который вы… побоялись использовать!

На несколько секунд воцарилась ошеломленная тишина. И в этой тишине присвист Ингвара прозвучал как-то даже неуместно.

Сказать такое в лицо своему королю — это даже для него было смело.

— И что же это за шанс?..

По голосу короля Риардайна было заметно, что он прекрасно знает, что услышит.

Но предпочел бы ошибиться.

— Асканийцы говорят, что все данаанцы служат Зверю, — в глазах рыцаря горел яростный огонь.

Безо всякого волшебства похожий на адово пламя.

— …так почему бы не дать им то, чего они так хотят? Если мы прислужники Зверя, то пусть так! Пусть они и вправду столкнутся с колдовством Зверя, с которым столь «героически» сражаются!

— И тем оправдать их войну? — спросил Риардайн.

— Они УЖЕ считают её оправданной! Они УЖЕ считают нас абсолютным злом! И как бы вы ни старались, этого не изменишь! Вы купили нам несколько лет мира, продав свою дочь асканийскому отродью, но рано или поздно кого-то из них не станет, и этот мир подойдет к концу. И что будет тогда?

Король отвернулся.

— Я не знаю, — признался он, — Я не знаю, как гарантировать мир на долгие века.

— А я знаю, — настаивал Десун, — Необходимо уничтожить Асканию. Уничтожить культ Эормуна. Только тогда мы сможем чувствовать себя в безопасности.

— И точно так же, — хмыкнул Ингвар, — Точно так же считают и фанатики-эорминги. Они считают, что Аскания сможет чувствовать себя в безопасности, только уничтожив Данаан и веру Шести Богов… которую они, в силу прискорбного знания математики, не отличают от семибожия, но не суть. В общем, они хотят уничтожить вас, вы хотите уничтожить их, а тем временем некто третий смеется над идиотами с обеих сторон и собирает все сливки. Вопрос, кто.

Риардайн в упор посмотрел на него.

— Вы полагаете, что кто-то подстегивает обе стороны?

— Я уверен в этом, — поправил Ингвар, — И теперь я уверен в этом вдвойне. Именно поэтому я хотел бы, чтобы вы задали вопрос этим троим… Откуда они узнали о ритуалах Седьмого?

Наверное, минуты пленные переглядывались между собой. Король Риардайн не звал палача, но едва ли кто-то сомневался, что рано или поздно он это сделает.

И Руари не выдержал первым.

— Это был Вин’Конхобар, — отвел глаза он, — Посланник от Торгового Альянса при дворе Вашего Величества.

— Снова Торговый Альянс, — задумчиво отметил Ингвар.

Риардайн кивнул.

— Ваш брат должен узнать об этом. Прошу вас, кесер, вернитесь в Асканию как можно скорее. Я опасаюсь, что они могут попытаться сыграть на опережение.

— Что вы будете делать с полученной информацией? — осведомился асканиец.

— Сейчас, когда страна слаба, все, что я могу, это выразить им свой протест. Влияние Альянса сильно возросло в годы войны; корона не в состоянии противостоять ему. Однако в ближайшие дни я спишусь с королем Этельбертом. И я надеюсь на вашу помощь, дорогой зять.

— Вы можете на неё рассчитывать, — заверил Ингвар, — Я даю слово: я сделаю все возможное, чтобы убедить брата. Однако у меня будет к вам просьба. Вы знаете о восстании на юге Аскании. Его ведет человек, пытавшийся похитить вашу дочь.

— Мою дочь?..

Король Риардайн как будто окаменел.

— Она не писала ничего об этом.

— Возможно, что она не сочла необходимым беспокоить вас, — предположил Ингвар, — Поскольку мне удалось помешать ему, это не стало угрозой. Однако сейчас ситуация изменилась. Ар’Бранд силен, Ваше Величество. Ему помогают демоны, и он уже разгромил одного из маршалов Аскании. После праздника Святого Бартоломью Этельберт даст мне разрешение направить свои войска на подавление мятежа. И я прошу вас оказать мне помощь в этом деле.

— Вы полагаете, что не справитесь сами? — приподнял брови данаанец.

Несомненно, оба прекрасно помнили, с каким ужасом его солдаты рассказывали истории об Ар’Ингваре Недостойном и его дюжине черных всадников.

— Нет, — ответил Ингвар, — Но я хочу создать прецедент. Я хочу, чтобы Аскания и Данаан сражались бок о бок.

Возможность сокращать дорогу через Бездну позволяла преодолевать за часы путь, что у обычных людей занял бы недели. Но несмотря на это, вернувшись из короткого путешествия в Данаан, Ингвар обнаружил, что за время его отсутствия ситуация в Гиатане разительно изменилась.

Вывешенные над замком Звездный Венец знамена свидетельствовали, что в провинцию прибыл эдлинг Вин’Элле со своей дружиной. Они не стояли здесь осадным лагерем; напротив, Линетта пустила гостей в замок и настояла на преломлении хлеба, связывая их тем самым законами гостеприимства.

И тем не менее, встретившись воочию с хозяином, гость был мрачен.

— Кесер Ингвар. Жаль, что мы встречаемся в таких обстоятельствах. Я здесь по поручению Его Величества.

Ингвар медленно кивнул, и безотчетная тревога тронула его сердце.

— Чего хочет брат?

Казалось, что маршал королевства не может заставить себя посмотреть в его глаза. Не сказать чтобы для колдуна это было чем-то необычным.

Но только на этот раз отводить глаза заставлял не страх, а скорее стыд.

— Вас обвиняют в убийстве, кесер Ингвар. В убийстве, святотстве и государственной измене.

Воцарилась тишина. Ни Элле не стал продолжать, ни Ингвар не спешил отвечать, и даже слуги и стража старались не привлекать к себе внимание.

Первой нашла слова Вин’Линетта, стоявшая рядом с мужем:

— Это абсурд! Мой супруг был со мной все последнее время. Кого он мог убить здесь, кроме бандитов, что чинили бесчинства в его владениях?!

— Лин, — одернул её кесер, неотрывно глядя на старого друга.

После чего коротко спросил:

— От кого исходит обвинение?

— Я исполняю личный приказ Его Величества, — заявил маршал, — Поэтому вы не вправе называть эти слова абсурдом. Против вас есть доказательства. Прошу вас, не усложняйте мне жизнь.

— Или что? — сузил глаза Ингвар, — Если я откажусь признавать обвинения. Что случится тогда?

— Вы прекрасно знаете, — ответил Элле, — Если вы откажетесь поехать со мной для дачи объяснений, вы будете признаны мятежником. В этом случае нам придется сражаться. Я не сомневаюсь, что вам по силам победить меня, кесер Ингвар. Но после этого вы уже не сможете оправдаться перед королем.

— Вы знаете закон! — возмутилась Линетта, — Дворянин не обязан оправдываться по обвинениям, которые ничем не обоснованы! Его кровь служит доказательством его невиновности.

Элле чуть поклонился:

— Миледи, прошу вас. Это не мое решение. Я лишь посланник. Это приказ Его Величества.

— Что конкретно брат приказал вам? — спросил Ингвар.

Как оно часто бывало, он ненавязчиво занял позицию человека, принимащего решения, — и Элле охотно подстроился под него.

— Доставить вас в столицу для дачи объяснений по поводу гибели предстоятеля Церкви Святого Эормуна, отца Бернара.

Ингвар и Линетта быстро переглянулись. Оба прекрасно понимали.

Если кто-то посмел обвинить его открыто, значит, чем-то он выдал себя.

— Я позволю вам исполнить это поручение, — медленно сказал кесер, — Но у меня будут два условия.

Вин’Элле низко поклонился:

— Благодарю вас за понимание. Я сделаю все, что в моих силах.

— Условие первое, — ответил Ингвар, — Я прибуду в столицу как гость. Не как пленник. По крайней мере, до той поры, пока брат не вынесет решение о моей виновности.

— Тем не менее, вы должны будете отправиться без свиты и принести клятву, что не попытаетесь сбежать по дороге, — быстро внес коррективы маршал.

— Я дам ее, если потребуется, — заверил кесер, — На время путешествия я даже могу отдать вам на хранение свои четки.

— Хорошо. А второе условие?

Ингвар оглянулся на супругу и вздохнул:

— Ваши люди должны обеспечить безопасность Лин. Никто не должен причинить ей вред в мое отсутствие. Если разбирательство в столице пройдет неудачно для меня, вы должны взять личную ответственность за то, чтобы безопасно переправить её в Данаан. Если же вы не выполните своих обязательств, то даже после смерти я вернусь за вами мстительным духом.

Элле воспринял угрозу предельно серьезно. Он побледнел и не нашелся сходу, что ответить.

И инициативу в разговоре немедленно перехватила принцесса:

— Ингвар, никому не нужно будет обеспечивать мою безопасность в твое отсутствие. Я поеду с тобой.

— Лин…

На секунду кесер запнулся, не зная, как сказать ей об опасности, чтобы это не укрепило ее решимость еще сильнее.

Впрочем, Линетта и так упрямо тряхнула головой:

— Не спорь со мной. В этом вопросе я покорной не буду. Ты мой муж, а я твоя жена. Мы вместе. Навсегда.

И так странно было это слышать, что не смог Ингвар ответить ничего более умного, чем простой повтор:

— Навсегда…

До самого вечера отряд Вин’Элле шел без привалов, торопясь покинуть Гиатан. Казалось, несмотря на прошедший сравнительно спокойно разговор со старым другом, маршал все еще опасался какого-то подвоха.

Опасался, что стоит зайти солнцу, и проклятые тени растерзают его отряд.

Лишь когда люди и лошади едва уже держались на ногах, Элле велел остановиться. Если ничего не случится, то в таком темпе они достигнут столицы уже через пару дней. Если ничего не случится, можно будет успеть переговорить с Этельбертом до того, как дворянское собрание соберет свои армии, свой главный аргумент в пользу суда.

Если.

И вот, под вечер последний маршал Аскании и его пленник беседовали в командирском шатре за бокалом вина.

— В сущности, все настолько просто, что даже пошло, — рассказывал Ингвар о выясненном, — Пока эорминги, шестибожники, семибожники, сколько-нибудь-ещебожники озабочены вопросами веры, души, заветов своих богов, — другие люди банально зарабатывают деньги.

— Деньги? — приподнял брови Элле.

— Разумеется. Война между Асканией и Данааном разорила обе страны. Но были и те, кто остался после неё в плюсе. Те, кто в ней не участвовал, зато предоставлял кредиты обеим сторонам, загоняя их все глубже в долги. Затем оказывалось, что страны не могли выплатить свои долги полностью в срок. Торговый Альянс «великодушно» давал им послабления. Побуждая их все больше увязать в обязательствах. Обязательствах, из которых ныне не могут полностью выпутаться ни Этельберт, ни Риардайн.

— Звучит чудовищно, — отметил маршал.

— И даже более того. Культы семибожников и эормингские радикалы равно выгодны им. Восстание Ар’Бранда — тоже. Если мои предположения верны, то следующей целью станет Трир. Мне уже доводилось слышать разговоры о том, что Аскания должна «очистить» его от скверны Зверя. И я боюсь, брак между Этельбертом и Бей’Ханной отсрочит это ненадолго.

— Вы полагаете, что сразу после подавления восстания нас ждет новая война.

Это был не вопрос, это было утверждение.

— Я уверен, что сразу после подавления восстания нас ждет новая война. При успехе восстания, впрочем, тоже. В том и состоит коварство Зверя, друг мой. Его устраивает победа любой стороны, потому что любая сторона, победив, будет продолжать играть по его правилам.

Вин’Элле непонимающе нахмурился.

— Но вы ведь только что сказали, что за этим стоит не Зверь, а Торговый Альянс.

— Разве я это сказал, юноша?

Ингвар хитро ухмыльнулся.

— Я сказал, что за этим стоят не семибожники, и это действительно не они. Какое дело богу до символов? По-вашему, он закомплексованный придурок, озабоченный тем, славят ли его напрямую? Все стороны в этом конфликте служат его пешками. Торговый Альянс может считать, что не вдаваясь в вопросы религии, стоит выше остальных. Но на самом деле он ничем не отличается от Церкви Эормуна. Или это Церковь Эормуна ничем не отличается от Торгового Альянса? Интересный вопрос, между прочим, вы не находите?

— Осторожнее, кесер, — предупредил Элле, — Ваши слова можно воспринять как богохульство. А учитывая то, в чем вас обвиняют…

— Да, убийство отца Бернара, — закивал кесер и пригубил вино.

На какое-то время в шатре воцарилось молчание. Каждый из них напряженно обдумывал свои мысли.

Ингвар знал Элле не первый день.

И знал, когда тот пытается что-то скрыть.

— Торговый Альянс предоставил Его Величеству железные доказательства против вас, — не глядя на собеседника, вдруг сказал маршал, — Чудотворная реликвия Эормуна подтвердит вашу вину… Не отрицайте, мы оба знаем, что вы виновны. На этот раз вам не выпутаться.

— Не беспокойтесь, эдлинг, — усмехнулся Ингвар, — У меня есть план. У меня всегда есть план.

Но Элле печально покачал головой.

— Ваши планы всегда восхищали меня, друг мой. Жаль, что на этот раз увидеть их в действии мне не суждено.

— Что вы имеете в виду?..

Ингвар попытался подняться, но ноги не держали его. Холодное онемение постепенно распространялось вверх по икрам.

И все-таки, даже зная, что пленник уже не сможет сражаться, Вин’Элле рефлекторно положил ладонь на рукоять меча.

— Ваш брат не сможет убить вас, кесер Ингвар. Даже зная о вашей виновности. Даже имея на руках доказательства. Даже зная, что лишь ваша смерть позволит Аскании сохранить единство перед нашествием золотых демонов. Даже зная все это, король Этельберт все равно поставит братскую любовь выше интересов государства.

Маршал покачал головой.

— Я не могу этого позволить. Просто не могу. Я последний из трех маршалов страны. Я несу ответственность за её защиту. Я делаю это ради Аскании. Мне не стыдно.

И несмотря на это, одинокая слеза скатилась по его лицу.

Ингвар молчал, чувствуя, как онемение продолжает разливаться по телу.

— У меня не было другого выбора, понимаете? — не выдержал Элле синего взгляда демонских глаз, — Вы должны умереть. Только так можно сохранить Асканию единой. Только так можно остановить Ар’Бранда и золотых демонов.

— Я не сказал вам ни слова обвинения, эдлинг.

Говорить было тяжело. Голова нестерпимо кружилась. Начинала подкатывать тошнота. И с каждой секундой все сильнее.

— А должны! Вы должны обвинять меня, кесер Ингвар! Вы должны ненавидеть меня! Ведь я предал вас! Я вас предал!

Не выдержав демонского взгляда, эдлинг Вин’Элле разрыдался. Он плакал тихо, почти беззвучно. Боясь, что кто-то услышит. Что кто-то заинтересуется, что происходит.

Боясь, что кто-то увидит его предательство.

Ингвар же прислушался к ощущениям. И кривая усмешка тронула его губы.

— Кониин, правильно?

На секунды Элле промедлил с ответом.

— Да. Вы когда-то учили меня ядам, кесер. Я помню, что вы говорили, что этот яд убивает почти безболезненно. Поэтому я выбрал его. В конце концов, мы были друзьями.

И из последних сил Ингвар улыбнулся.

— Да… мы были друзьями.

Глава 12. О короле и королеве

«Не плакать… Во имя святого Эормуна, только не плакать! Не должны видеть плачущим!»

Снова и снова повторял себе эти слова Этельберт. Не может полководец, ведущий в поход многотысячное войско, рыдать, как девчонка.

Не может король плакать над смертью государственного преступника. Не может наследник святого Эормуна рыдать над смертью отродья Зверя.

И никому нет дела, что он не только полководец, не только потомок бога, не только король, но еще и брат, потерявший брата.

Что он, Зверь побери, всего лишь человек!

«Не плакать! Не плакать! Что бы ни случилось, не плакать!»

В пути у него совершенно не было возможности остаться наедине с собой. Наедине с собой он мог бы выплакаться. Но приходилось демонстрировать уверенность. Приходилось произносить заученно возвышенные речи, вздымать над головой священное копье и провозглашать фамильные девизы перед толпой солдат и праздными зеваками. Приходилось вести светские беседы с вассалами, слушать их похвальбы, бравады и насквозь лицемерные заверения в их неизбывной преданности.

«Если вы такие верные, то почему же не готовы были предоставить войска без условий? Почему готовы были оставить меня один на один с мятежниками?»

Король Этельберт слегка улыбнулся, отдавая должное шутке эдлинга Ар’Кенвала, и улыбаться оказалось почти физически больно. Как будто выдавливал он из своего лица улыбку в то время, как больше всего хотелось рыдать.

Оплакивать брата, сослужившего последнюю службу своей стране.

И никто вокруг не замечал его боли. Они торжествовали. Они готовились покрыть себя неувядаемой славой в битве с демонами.

Как будто эта слава была для них всем.

Как будто этого хотел божественный прародитель: вечной войны без начала, конца и смысла.

— Эормун с нами, Ваше Величество! Не сомневайтесь, нечестивцам-семибожникам и данаанскому полукровке не по силам противостоять нам! Мы поднимем Асканию с колен и сделаем её вновь великой!

Соединенная в единый кулак, армия Аскании составляла чуть больше восемнадцати тысяч человек, среди которых почти тысяча конных. В сравнении с теми силами, что водил в бой Этельберт во время войны с Данааном, это была лишь жалкая горстка, но чтобы набрать больше войск, потребовалось бы время, — за которое мятежники подошли бы еще ближе к столице и набрали бы в свои ряды еще больше живых мертвецов.

Этельберт не мог этого допустить. У него была лишь одна попытка, одна возможность победить. Необходимо было как можно быстрее навязать предателю Ар’Бранду генеральное сражение — и обезглавить восставших одним ударом. Очистить скверну мятежа раз и навсегда.

Только тогда он сможет сказать, что Ингвар погиб не напрасно.

Еще десять тысяч человек должны будут присоединиться у самых полей Леован. В последнем письме король Ар’Риардайн Данаанский обещал по просьбе зятя и в знак вечной дружбы прислать подкрепление, что поможет одолеть золотых демонов, общего врага обоих королевств. И хоть роптала асканийская знать, роптали верующие эорминги, но Этельберт своей властью решил, что ему понадобится любая помощь, какую он только сможет заполучить.

И грызла сердце бритвенно-острая мысль.

«Даже в последний день своей жизни Ингвар сделал все, чтобы помочь тебе удержаться на троне»

И казалось ему в тот момент, что стоило лишь чуть повернуть голову, и он бы увидел Ингвара едущим бок о бок с ним. Живой и здоровый, старший брат улыбнулся бы своей непередаваемо-нахальной самоуверенной улыбкой и философски заметил, попивая любимое красное вино:

— Любой танец однажды заканчивается. И иногда все, что мы можем, это выбрать, под чьи фанфары нам умирать. Я выбрал твои, так что не подведи меня, братец.

Но разумеется, оглянувшись, Этельберт наткнулся лишь на пустоту.

Он остался один. Один против всех.

И казалось, смеялся ехидно в фамильном склепе отец, прекрасно зная, что он не справится. Что идти против всех мог старший сын, но не младший. Старший, но не младший умел танцевать на лезвии, с улыбкой смакуя и кровь врагов, и яд предательства, и порчу Бездны.

Этельберт же никогда не оправдывал его ожиданий. В конечном счете, это он, а вовсе не Ингвар, был в действительности недостойным наследником. Именно его, а не Ингвара, следовало лишить трона и сослать в Гиатан. Почему же не сделал этого отец?

Почему же Ар’Беортхельм Суровый поверил злым слухам?

Почему они все верят слухам?

Почему ради этих слухов все они готовы убивать?

Вопросы стучали в голове, не получая ответа. Почему… Почему… Что толку от всех этих «почему»? Все, что мог сейчас делать Бей’Этельберт, это плыть по течению, идти на поводу у знати, чтобы не обречь королевство на гибель. Вновь и вновь ублажать чужую жажду крови, чтобы следующей кровью не стала его собственная.

Его прозвали Милосердным, так почему же не дали ему шанса проявить милосердие к родному брату?

Измученный тяжелыми мыслями, король не смог сдержать вздоха облегчения, когда настало время останавливаться на ночлег. Поля Леован, столь ровные, открытые и удобные для тяжелой конницы, начинались в двадцати милях южнее. Завтра армии Аскании и Данаана достигнут их и соединятся между собой.

Завтра они вступят в решительный бой с мятежниками.

А пока настало время отдыхать. Им не приходилось разбивать лагерь и расправлять шатры: захолустная деревня стала им приютом. И хоть брошенная жителями, бежавшими в страхе перед живыми мертвецами, она казалась мертвой, пустые дома защищали и от холодного ветра, и от накрапывавшего унылого дождя.

От скупой слезы, что проливало Небо.

Скрывшись в самом большом доме, принадлежавшем наверняка деревенскому старосте, Этельберт отослал от себя всех слуг. Даже сейчас, наедине с собой, он не смел плакать. Нельзя. Вдруг кто-то войдет, придет со срочным делом или же с глупой попыткой завоевать его расположение. Вдруг кто-то услышит сдавленный звук рыданий. Вдруг заметит кто-то завтра его покрасневшие глаза.

В преддверие генерального сражения с лже-Избранным нельзя было допустить даже малейшего ослабления боевого духа, даже малейшей тени сомнения в душах верных асканийцев.

Потомок Эормуна должен был быть великим, непоколебимым героем. Даже когда сам он себя героем не чувствовал совсем.

Даже когда он был всего лишь человеком.

Послышались шаги в сенях. Кто-то пришел. Кто? Это точно не был Голос Короля: Вин’Эддиф прекрасно знал своего правителя и ни за что не посмел бы беспокоить его в такое время. Слишком хорошо он понимал, что любой, кто связан с Торговым Альянсом, поминутно рискует пробудить в Этельберте не короля, прозванного Милосердным, но истинного потомка Беортхельма Сурового.

Того, кто никогда не позволил бы посторонним обречь на смерть члена своей семьи.

Невысокий и субтильный воин был одет в зеленое сюрко, скрадывающее фигуру, и закрытый шлем с маской-личиной. Кто перед ним, Этельберт не знал, но не сомневался, что этот воин был очень молод, едва ли шестнадцати лет от роду.

Кто-то из вассалов не посмел явиться лично и прислал вместо себя оруженосца или пажа?

«Оруженосец» снял шлем, и со все возрастающим удивлением Этельберт увидел перед собой… собственную жену.

— Ханна? Что ты тут делаешь?

— Прости меня, Этельберт, — повинилась девушка, — Я не могла оставаться в стороне. Я должна была последовать за тобой.

Юноше лицо её было бледным, как мел, но в глазах пылала отчаянная решимость с легким оттенком безумия.

— Уходи, — немедленно откликнулся король, — Тебе не место на войне. Ты не должна рисковать собой.

— Мое место рядом с тобой, — серьезно возразила Ханна, — В жизни или в смерти, но я должна разделить твой путь.

Король покачал головой.

— Не надо, Ханна. Пожалуйста. Я не хочу чтобы еще кто-то умирал. И так слишком много…

Он замолчал, не в силах продолжать. Горло скрутило болезненным спазмом. И шагнув к нему ближе, королева положила руку ему на плечо. В мягком, ненавязчивом жесте нежности и поддержки.

— Ты скорбишь по нему.

Это был не вопрос, это было утверждение. Все-таки она понимала его лучше, чем кто бы то ни было в этом мире.

Лучше, чем кто-либо из оставшихся в живых.

— Скорблю, — послушно подтвердил Этельберт, — Он был моим братом. И моим другом. Он защищал меня всегда. А я… я не смог защитить его, когда ему потребовалась моя защита. Какой из меня король? Какой король, Ханна? Я слаб. Я слишком слаб. Поэтому уходи, Ханна. Пожалуйста. Я… я боюсь, что не смогу защитить тебя. Ингвар защищал Вин’Линетту даже перед всем двором. Но я не он.

Серьезно смотрела на него девушка.

— Ты боишься, что меня схватят мятежники? — спросила она наконец, — Или же боишься своих собственных людей?

Этельберт задумался над ответом. На вопрос, которым он не задавался толком, но который терзал его долгие годы.

Кто худший враг? Тот, кто потворствует демонам? Или тот, по чьей вине подобным демону становишься ты сам?

— И того, и другого, — признался он наконец, — Но больше всего я боюсь нашей судьбы. Предопределенности. Бессилия. Я боюсь, что уже не могу ни на что повлиять. Ни на мятежников. Ни на своих людей. Я не смогу удержать их в узде, контролировать их. И потому не смогу защитить тебя.

На какое-то время воцарилось неловкое молчание. За окном послышался раскат грома; мелкий моросящий дождь все-таки перешел в настоящую грозу.

Как будто предвещающую грядущие трагедии.

— Защитить меня, — повторила королева, невидящим взором глядя в стену, — А как насчет других? Ты король, Этельберт. В твоих руках абсолютная власть над всем твоим королевством. Только ты определяешь его будущее. Разве не так?

В ответ он лишь тяжело вздохнул. И признался:

— Не так. Совсем не так. Совершенно не так. Быть королем — не значит иметь абсолютную власть, Ханна. Это значит иметь сорок шесть человек, в девяносто две руки держащих удавку, обхватывающую мою шею. Сорок шесть человек, с которыми я вынужден постоянно считаться, чтобы сохранить стабильность королевства.

По лицу его все-таки скатилась одинокая слеза. Как ни пытался он сдержаться, но сил его уже не хватало.

Слишком тяжело дались ему события последних дней.

— Даже если они потребовали от меня принести в жертву их интересам собственного брата.

— Они все хотят новой войны, — сказала вдруг Ханна, заглядывая в глаза мужа, — Они ведь не удовлетворятся кровью Ар’Ингвара, верно? Они не удовлетворятся кровью мятежников. Их жажда, жажда войны ненасытна. И ты по-прежнему будешь с ними считаться, ведь так?..

Этельберт кивнул. Глупо было теперь пытаться казаться перед ней сильнее, чем он был на самом деле. Теперь, когда она видела его слабым.

Теперь, когда факты говорили яснее ясного, кто он есть.

— Да. Я ничего не могу с этим поделать. Я не могу изменить их. Я не могу подавить их. Все, что я могу, это балансировать на грани… пока хватает сил.

Ханна кивнула в ответ. С грустью, с печалью. С отчаянием.

Неожиданным порывистым жестом прильнула она к мужу, обнимая его так крепко, как только могло её слабое тело.

Как будто в последний раз.

— Я понимаю тебя. Пойми и ты меня… мой супруг. Пойми меня, пожалуйста, и прости.

— За что?..

Король Этельберт недоуменно посмотрел на неё, — и в следующее мгновение почувствовал, как острая сталь вонзилась в его тело. Глаза его расширились от боли и удивления.

А четырехгранный кинжал в изящной руке королевы повернулся, расширяя глубокую рану в его боку. Отворяя кровь и лишая жизни.

— Прости меня, мой супруг, — повторила Ханна, — Я почти полюбила тебя. Почти полюбила тебя, Этельберт. Но… это не имеет значения. Мы с тобой не люди, Этельберт. Мы король и королева. И мы с тобой обязаны приносить жертвы. Приносить на алтарь короны и других, и самих себя.

— По… почему? — с трудом выговорил король, чувствуя, как из уголка губ стекает струйка крови.

Он не сопротивлялся и не пытался даже дотянуться до меча, в последнем смертном порыве покарать своего убийцу. В глазах его не было гнева, лишь детская обида на преданное доверие.

Горечь предательства — и какое-то тихое смирение с его неизбежностью.

— Ради Трира, — печально ответила девушка, борясь с подступающими рыданиями, — Ради своего королевства. Ведь вы не остановились бы. Ты сам это сказал. Даже если и захотел бы ты остановить завоевания Аскании, ваша знать не позволила бы тебе этого. И ты, ты один не смог бы пойти против неё. Ты подчинился бы её воле, — как подчинился в этот раз. Поэтому после подавления мятежа… вашей следующей жертвой стала бы моя страна. Все то, что случилось в Данаане, повторилось бы и в Трире.

Ручьем стекали слезы по её юному лицу. Рыдания сотрясали её тело. Голос её дрожал, но все-таки, заставила себя королева смотреть не отрываясь, как постепенно покидает жизнь светло-зеленые глаза её супруга.

Глаза мужчины, которого она почти полюбила.

— Я надеялась. Я правда надеялась, Этельберт. Я мечтала, что мы, мы вместе, найдем выход. Но выхода нет. Ты сам это признал. Мы король и королева, Этельберт, и мы обязаны приносить жертвы.

Бей’Ханна склонилась к супругу, чувствуя, как постепенно затихает биение его сердца. Это было её первое убийство, — как до того это был её первый мужчина. Но она готовилась, тщательно готовилась и к тому, и к другому.

Она готовилась к тому, чтобы идеально исполнить свою роль.

Исполнить роль жены. Исполнить роль убийцы.

— Прости меня, мой супруг… Этельберт. Прости меня и прощай. Я хотела бы, чтобы мы встретились в других обстоятельствах. Чтобы мы были не королем и королевой, а просто мужчиной и женщиной. Тогда бы мы просто любили друг друга. Вдали от политики. От власти. От трижды проклятой войны. От жертв, что мы приносим, и от выбора, что мы делаем. Может быть, в другой жизни?..

Королева невесело рассмеялась, глядя в мертвое лицо. Казалось, что-то в ней погибло вместо с этим человеком.

— Если Провожающая позволит нам с тобой родиться опять. Если даст она нам второй шанс любить друг друга в новой жизни, примешь ли ты меня? Поверишь ли ты в то, что я тебя почти любила? Или неосознанно почувствуешь памятью прежних жизней, что я совершила в этой? Осудишь ли? Забудешь? Или простишь? Мне страшно проверять это. Мне страшно. Но я проверю.

Послышались за стенами шум и голоса, короля не оставляли одного надолго. И весть о странном госте, что пришел без доклада, давно уж разошлась среди тех, кто сам жаждал воспользоваться шансом укрепить свое положение. Разумеется, верные вассалы желали знать, кто пришел к нему в столь опасный час.

Жаль, что слишком поздно.

Отправляясь совершать цареубийство, Бей’Ханна не готовила путь к безопасному отступлению. Она не готовила план спасения. В этом просто не было никакого смысла.

Она знала заранее, чем все кончится.

Когда асканийские солдаты ворвались в дом, на секунды они опешили, увидев женщину над мертвым королем. Медленно, неспешно королева Бей’Ханна извлекла кинжал из постепенно остывавшего тела супруга. Искоса посмотрела на асканийцев, на тех, на чьих душах уже оставила свою метку война. Застав её в такой момент, лишенные сдерживающего приказа Этельберта, едва ли стали бы они проявлять рыцарское отношение к убийце. Едва ли могла она рассчитывать на благородный плен или хотя бы на быструю смерть без пыток.

Но это было уже неважно.

Все было неважно.

— Куда бы ты ни отправился, я пойду за тобой, мой супруг, — вслух сказала королева, глядя в его мертвые глаза, — Как и обещала тебе. Куда бы ты ни отправился. Даже в Ад.

И одним быстрым, решительным движением вонзила она кинжал себе в грудь по самую рукоять.

Отправляясь следом за мужем на суд Провожающей.

Глава 13. О победе со вкусом пепла

Эпического сражения не случилось.

Столь неожиданно лишившиеся своего короля, асканийские феодалы не знали, что им делать. Кому присягать. За кого сражаться.

Ведь не могло же быть так, что истинный король, потомок самого Эормуна, погиб позорной смертью, не достигнув даже поля боя.

Просто не могло.

Некоторые сохраняли верность погибшему королю, — даже зная, что род его прервался окончательно. Другие бежали, дезертировали, надеясь переждать бурю в своих владениях.

Но много было и тех, чьи глаза вдруг открылись. И когда пришла с Брандом армия посланников Небес, обратили они оружие на бывших товарищей.

В считанные минуты те, кто еще сражался, оказались смяты и пленены. А Бранд уже вел свою многократно увеличившуюся армию против настоящего врага.

Против данаанских семибожников, что вероломно перешли границу королевств.

Ар’Бранд не стал высылать парламентеров, не стал предлагать противникам разойтись миром. С семибожниками не может быть мира. На священном единороге он возглавил атакующий клин тяжелой конницы, и жаждущие славы рыцари Аскании следовали за ним.

Данаанцы сделали то, что и велела сделать военная наука: навстречу коннице они выставили плотные ряды ощетинившейся копьями пехоты. Принять кавалерийский натиск на лес копий, обернуть силу противника против него самого, — так поступил бы любой командир.

Так поступил и король Риардайн.

И в тот момент, когда Бранд смог разглядеть белки глаз воинов Зверя, обрушился на них с Небес величественный грифон. Волны золотого света распространялись от него, сбивая с ног язычников, ломая их строй, калеча и убивая.

А в образовавшиеся бреши врезалась конница асканийских рыцарей. Наконец-то хеленды Святого Эормуна исполняли цель своего существования. Не мириться с врагом.

Уничтожать его.

Бранд рвался вперед, и золотистое сияние священной силы сопровождало каждый его удар. Рог единорога, копье Эормуна, — наделенный этой мощью, он чувствовал себя непобедимым. Лишь на минуты завяз клин его конницы во вражеских рядах, — а затем данаанцы обратились в бегство.

Никакие демоны не помогли им.

Вот он! Король! Ар’Риардайн пытался организовать своих людей, навести порядок. За восемь лет войны Бранду так и не довелось столкнуться с ним лично на поле боя.

Сегодня он собирался это исправить.

Священный единорог развернулся на ходу, закладывая маневр, что никогда не смогла бы выполнить обычная лошадь. Разгон. Копье вниз. Одетый в лучшие доспехи, король несется навстречу. Сшибка. Миг столкновения.

И святое копье Эормуна проходит сквозь сталь, как горячий нож через масло.

После гибели короля боевой дух армии рассыпался окончательно. Уже некому было пытаться собрать разбегающуюся армию. Беспорядочно, отчаянно данаанские язычники бежали прочь перед воинами Света. И восставшие приверженцы Эормуна преследовали их; не ведающие усталости, они догоняли убегающих врагов.

Догоняли — и безжалостно уничтожали.

Развернув единорога, Бранд оглядел свое войско. Двенадцать асканийских феодалов со своими копьями ждали его приказы. Покрытые кровью врага, причащенные ею, они признавали его как Избранного Эормуна.

Они признавали его королем.

— Сегодня день нашей великой Победы!

Бранд начал свою речь, и святая сила небесного Копья доносила его голос до каждого уголка поля боя.

— Сегодня мы сделали то, о чем так мечтал Святой Эормун! Мы сделали то, чего одурманенный Зверем король Бей’Этельберт сделать так и не смог: мы поразили Тьму в самое её сердце! Скоро Данаан падет окончательно! Скоро чужаки будут полностью уничтожены, — как и велят заветы Эормуна!

И радостные овации встретили эти слова.

Столица сдалась без боя. Весть о победе Избранного над вторгшейся армией семибожников разнеслась подобно пожару, и никто уже не помышлял о верности прежнему королю. Сквозь открытые ворота въехал Бранд в город на белоснежном единороге, и толпа приветствовала его.

Как никогда прежде не стала бы приветствовать данаанского полукровку.

Кидали горожане лепестки роз под копыта лошадей. Славили со всех сторон нового короля, нового Избранного. И падали люди ниц пред золотым сиянием Эормуна.

Перед сиянием его величия.

— Господин, — шептал Вин’Эддиф, когда они въезжали в королевский дворец, — Мой брат нижайше просит вас принять его.

Бывший Голос Короля старался все время держаться рядом с новым правителем. Раболепствовал он сверх всякой меры, и у Бранда вызывал в основном брезгливость. Однако приходилось терпеть.

Эдлинг Вин’Эддиф и его связи были по-настоящему полезны для новой власти.

— Торговый Альянс давно наблюдает за вашими успехами, Ваше Величество, — продолжал он, — Мы ждали благоприятной возможности, чтобы предложить вам взаимовыгодное сотрудничество.

«Только почему-то вам не приходило в голову это сделать, когда я сражался в одиночку», — мысленно вознегодовал Избранный.

Но не озвучил, разумеется.

Патриций Бей’Кутред ждал его в приемной, еще недавно принадлежавшей королю Этельберту. Когда-то Бранд уже был здесь, когда он пользовался доверием короля.

Когда-то король Этельберт посвятил его в рыцари.

Но все осталось в прошлом. Король Этельберт предал свой народ. Продавшись отродью Зверя, звавшемуся его братом, он утратил право занимать престол.

И тогда Небеса послали нового короля.

— Давайте пропустим словоблудие, Бей’Кутред, — сходу заговорил Бранд, — Я прекрасно понимаю, что Торговый Альянс не разделяет нашей святой веры. Ваш единственный бог — это звонкая монета.

Посланник не обиделся на это заявление.

— Ваше Величество, мы лишь скромные торговцы. Мы не претендуем на то, чтобы решать судьбы мира. Однако кто-то должен и этим заниматься, вы не находите?

— Нахожу, — без тени улыбки ответил король, — И только по этой причине вы до сих пор живы.

Вежливая мина на лице Кутреда смотрелась довольно вымученно.

— Ваше Величество, вы ставите меня в крайне непростое положение. Ваш предшественник умер, оставив большие долги. На протяжении многих лет Аскания пользовалась поддержкой нашего альянса. Мы помогали вам, надеясь, что однажды за эту помощь нам воздастся сторицей. Однако теперь…

— Я не наследую долгов короля Этельберта, — жестко ответил Бранд, — Король Этельберт был еретиком. Его разум помутился от колдовства.

— Это было по-настоящему чудовищно, Ваше Величество, — согласился Кутред, — К счастью, мы успешно решили проблему.

Избранный непонимающе нахмурился:

— Что вы имеете в виду?..

— Накануне кесер Ар’Ингвар Недостойный, известный как новый Карактак, был при наше помощи уличен в черном колдовстве, ереси зверопоклонничества и жестоком убийстве Первосвященника Аскании отца Бернара. Взятый под арест, он попытался сбежать и был сражен в поединке эдлингом Вин’Элле.

Взмах копья Эормуна разрубил надвое дубовый стол. Рев, исполненный негодования, огласил приемную. Отброшенный пинком, упавший стул врезался в каменную стену.

Со страхом и непониманием смотрел посланник Торгового Альянса на короля, чья реакция столь сильно отличалась от ожидаемой.

— Я должен был его убить! — кричал Ар’Бранд, вымещая свой гнев на чем попало, — Только я! Я должен был сразить его в поединке! Только так… Только так я мог доказать всему миру мощь Эормуна! Навсегда показать, что Святой Эормун торжествует над Зверем! Мы должны были закончить наш поединок, что состоялся тогда на площади! А теперь… Теперь вашими стараниями, этого не случится никогда!

Бей’Кутред торопливо пал на колени.

— Простите меня, Ваше Величество! Я не понимал этого… Я простой торговец! Мне непонятны идеалы веры и рыцарской чести! Простите меня!

Острие копья коснулось его горла. Казалось, жаждала священная реликвия крови безбожника.

Жаждала, когда он будет принесен в жертву.

— Тебе это непонятно, — ледяным тоном повторил Бранд, — И именно поэтому… Из-за таких, как ты… Вновь и вновь силы Зверя прорываются в мир. Вы забыли честь… забыли совесть… забыли веру…

Он резко отвернулся. Развеялось копье, возвращаясь в чудесный камень.

Щадя в этот раз жизнь торговца.

— Где его жена? — спросил вдруг король.

И видя, что Кутред растерялся с ответом, повысил голос:

— Где Вин’Линетта?!

— Ваше Величество, принцессу данаанскую доставили в столицу вместе с телом ее супруга, — ответил посланник Торгового Альянса, — Она немного не в себе; покойный король Этельберт велел выделить ей покои в королевском дворце и присматривать за ней. Тем не менее, она не пыталась сбежать и не доставляла проблем.

Не в себе?.. Липкий, болезненный страх коснулся его сердца.

Что, если он опоздал.

— Я хочу видеть её…

И видя, что посланник медлит, Бранд перешел на крик:

— Прикажите доставить сюда принцессу Вин’Линетту! Немедленно!

Всего несколько дней прошло с их прошлой встречи, но едва взглянув на принцессу, поразился Бранд, насколько она изменилась. Одежда и прическа, всегда безупречные, сейчас казались неряшливыми. Жесты заторможенные, скованные. Взгляд, отстраненный и как будто обращенный в никуда. И даже глаза её, прекрасные глаза цвета пасмурного неба, сейчас казались покрасневшими.

Как будто она недавно плакала.

— Линетта… — прошептал Бранд, — Посмотри на меня. Я пришел. Я пришел за тобой.

Она не ответила. Не сказала ни слова. Не удостоила его даже взглядом.

— Пожалуйста. Посмотри на меня.

Протянув руку, он мягко коснулся её щеки.

В ответ на что принцесса дернулась всем телом и отстранилась.

Как будто вдруг прикоснулся к ней ядовитый паук.

— Не бойся меня, — взмолился Бранд, — Я не причиню тебе вреда. Я хочу тебе помочь.

Однако подобно напуганному животному, отступала она назад, пока не уперлась спиной в закрытую дверь. Она не пыталась напасть, не пыталась спастись.

Но смотрела на него так, будто видела перед собой демона.

— Прошу тебя, Линетта… Вспомни, пожалуйста. Он ведь околдовал тебя. Борись с ним! Я знаю, что ты можешь!

Но ни капли осознания не отразилось в покрасневших от слез глазах. И показалось в какой-то момент, что она действительно оплакивала человека, что взял ее замуж насильно.

Действительно оплакивала отродье Зверя.

«Ингвар, за то, что ты сделал с нею… Ты не расплатишься со мною никогда!»

В отчаяние Бранд достал из-за пазухи золотой кристалл, что носил у самого сердца. Священная реликвия Эормуна, что не раз спасала ему жизнь в последние дни, в этот раз она должна была спасти женщину, которую он любил.

— Пожалуйста… Очисти её разум. Освободи её.

Золотистое сияние, подобное солнцу, озарило полумрак королевской приемной. Подобно туману, стелилось оно к земле, расползаясь по помещению.

А затем воля Бранда, воля Избранного придала ему цель и направление. Окутало, окружило оно Вин’Линетту, оплетая подобно золотистому свадебному одеянию.

И когда туман подобно двум щупальцам проник ей в виски, девушка закричала, как будто от нестерпимой боли.

Демонские чары темного колдуна отчаянно сопротивлялись.

— Потерпи, Линетта, — взмолился Бранд, — Сейчас станет легче. Ты освободишься. И все поймешь.

Так должно произойти. Она должна все понять. Пусть и была она воспитана семибожницей, но Эормун, он сердце судит. А в сердце Линетты не было настоящего Зла.

Она должна была понять, что сделал с нею её супруг.

Она должна была.

Казалось, что силы пришли в равновесие. Со всей своей мощью Избранного Эормуна не мог Бранд преодолеть влияние нового Карактака. Как будто даже после смерти сохранял Ар’Ингвар Недостойный всю свою мерзейшую колдовскую мощь. Как будто не желал он отпускать жертву из своей паутины.

Пытаясь унести её за собой в могилу.

А затем случилось вдруг то, чего Ар’Бранд совершенно не ожидал. В противостояние двух Избранных вдруг вмешалась третья сила. Сформировавшись где-то внизу живота девушки, она в считанные мгновения распространилась, ураганным ветром сдувая всю мощь священной реликвии. Это не была зловеще-синяя, пахнущая серой колдовская сила Зверя. Другой она была; зеленой, как свежескошенная трава. Веяло от неё весной, обещанием возрождения.

Обещанием новой надежды.

Бранд не смог устоять на ногах, когда волна колдовской силы ударила ему в грудь. Опрокинувшись навзничь, рыцарь выставил руки перед собой, готовясь защищаться от нового удара, но его не последовало.

Зеленое сияние пропало так же внезапно, как появилось.

— Отпустите меня, хеленд Бранд, — впервые подала голос Линетта.

И не было понятно, знает ли она, откуда та сила, которой она воспользовалась, или просто, одурманенная колдовством Ингвара, она не в силах удивляться.

— Отпустите меня, если в вас осталась хоть капля человеческого. Хоть малейшие следы вашей любви ко мне. Вы отняли все, что у меня было. Все. Так позвольте мне хотя бы тихо дожить свой век вдали от вас и… от всего этого.

Голос её дрогнул. В какой-то момент показалось Бранду, что она сейчас расплачется.

«За каждую её слезинку», — мысленно пообещал он, — «Ты пройдешь через десять тысяч мук Бездны! Слышишь меня, Ингвар?!»

— Ты видишь, что я был прав с самого начала, Линетта? — спросил Бранд.

— Те самые Шесть Богов, которым поклоняется Данаан, действуют заодно с Седьмым. Они поддерживают его колдовство. И они не позволяют тебе освободиться от него.

Линетта не ответила. Казалось, у неё не было сил спорить.

Колдовство Ар’Ингвара превратило её в безвольную куклу.

— Уведите её. И присматривайте за ней как следует.

После того, как Вин’Линетта вернулась в свои покои, Бранд подозвал к себе верного Эддифа.

— Передай мою волю каждому из вассалов.

Он замешкался. Решение, к которому он пришел, было тяжелым. Он знал, что у многих оно вызовет сопротивление. Они не поймут.

Не поймут, что сам Эормун заверил в его правильности.

— Какова же ваша воля, Ваше Величество? — почтительно поклонился Голос Короля.

С этого момента он мог зваться этим титулом, как прежде звался при Этельберте.

— Каждый лен должен отправить трех человек, — обтекаемо сформулировал Бранд, — И в каждой тройке как минимум один должен иметь благородное происхождение. И как минимум одна быть невинной девицей.

Не стоит раньше времени говорить, что именно их всех ждет.

О том, что гласит отныне завет Эормуна: «Да будешь ты готов пожертвовать жизнь свою во имя величия Его».

— Это мудро, Ваше Величество, — вновь поклонился Эддиф, — Заложник благородного происхождения сможет обеспечить преданность эдлингов в период нестабильности новой династии. Что до слуг обоих полов…

— Да, да, — отмахнулся Бранд, — Но суть не в том. Все эти люди должны прибыть к моему двору в ближайшие дни. Это очень важно: они должны сыграть свою роль в предстоящих празднествах.

— Вы говорите про праздник Святого Бартоломью, Ваше Величество? — осведомился Голос Короля.

И кажется, с каждым новым словом все меньше он понимал, что происходит.

Все меньше понимал — и все больше беспокоился.

— Думаю, я приурочу предстоящие события к празднованию Святого Бартоломью, — чуть подумав, согласился Бранд, — Но главный повод для праздневств будет совсем другой. Это будет церемония, исполненная священной силы, что сокрушит навсегда влияние Семи Богов.

Против воли своей он повысил голос, будто желал, чтобы там, в Бездне, Семь Богов услышали, что их ждет.

Услышали — и устрашились. Потому что Эормун когда-то изгнал их в Бездну, он же, Бранд, освободит от них людей окончательно.

Не понимавший величия его замыслов Вин’Эддиф склонился еще ниже:

— Ваше Величество, будет ли мне позволено узнать, что именно за церемонию вы запланировали?..

Бранд полюбовался игрой света на гранях кристалла, что подсказал ему решение.

— Церемония моей свадьбы с принцессой Вин’Линеттой.

Глава 14. О монологах Зверя

Ты верил в то, что поступал правильно. Ты верил в то, что допускал ошибки.

Ты верил в то, что знал, куда идешь.

И как бы ни называл ты себя злодеем. Как бы ни кичился своей репутацией. Как бы ни говорил о своей порочности, жестокости, опасности.

В душе своей ты всегда верил в то, что кто-то увидит в тебе добро.

Увидит — и оценит.

К чему это привело тебя, Ар’Ингвар Недостойный? Двадцать два года мы с тобой сражались, и к чему это привело? Я как был Князем Мира Сего… Не спрашивай, это из другого мира. Я как был Князем Мира Сего, так и остался. Ты же ныне в моих руках, скованный цепями из твоей же собственной души.

Навеки.

И вот, в моем мире те, кем ты быть не желал, подбирают тот дар, что ты с негодованием отверг. Ар’Бранд. Торговый Альянс. Кто из них подберет у ног своих все царства земные?

Кто из них станет тобой?

Да, друг мой, тобой. Тем, кем ты должен был стать. Для чего был рожден. Ты думал, что сражаясь против своего предназначения, изменишь судьбу. Но это невозможно. Судьбу не изменить, можно лишь направить по другому пути.

Но в конечном счете реки Судьбоносной все равно вольются в то русло, что предназначено им.

Ты удивлен? Ты удивлен, что я заговорил об этом? Ты удивлен, что я не проклинаю своих братьев и сестер? О нет, я люблю их. Я ненавижу их. Я завидую им. Я желаю им смерти. И я люблю их всем сердцем, искренне и бескорыстно.

Я Бог Хаоса, мне можно.

Потому что в конечном счете, дихотомия ненависти и любви — лишь человеческий концепт.

Богам она не нужна.

Мирозданию она не нужна.

Вы, люди, так желаете превратить все в людей. Вы говорите о том, что сердце вам подсказывает, — как будто орган может говорить! Вы говорите, что удача улыбается вам, — при том, что ей элементарно нечем!

И по иронии, вы привносите везде то, от чего сами хотели бы избавиться. Вы, люди, начали войну между богами, — наделив богов свойствами людей.

А в ответ боги наделили людей свойствами богов, начав войну между людьми. Где было начало? Где будет конец?

Это не имеет значения.

Ты не понимаешь? Неудивительно. Даже сейчас ты отчаянно цепляешься за логику тварного мира. Ты цепляешься за свою человечность, как будто принесла она тебе что-то кроме боли и ненависти. Ты, рожденный править, выбрал служить.

Ты был верен своему брату, слабому и безвольному человеку, и что за награду ты получил?

Осуждение. Предательство. Презрение. Смерть. Всего этого можно было избежать, если бы ты сделал то, чего ждали от тебя. Если бы взял то, что предназначалось тебе. Если бы вместо своего ослиного упрямства ты сделал то, к чему толкало тебя буквально все.

Может, сделать из тебя демона-осла? Я могу.

Кстати, это очень смешная шутка — учитывая то, что я задумал для твоей души. Не старайся понять её. Ты не поймешь. Даже когда будущее сложится так, как я его спланировал, тебе все равно не хватит знаний других миров. Зачем же я это тебе говорю? Так я не для тебя. Я для них.

Но — ты прав. Продолжим нашу беседу?

Как будто у тебя есть выбор.

Как будто можешь ты не услышать меня здесь, в Бездне.

На чем мы остановились? Ах, да.

Ты желал позаботиться о своей супруге. Так мило защищал ты её чувства, когда я предлагал тебе принять мой дар. Так боялся ты её разочаровать.

И что в итоге? Она убита горем. Да, мой брат защищает её… до поры. Потому что скоро она уже не будет твоей. Ты знал? Ты знал, что скоро твоей женщиной будет обладать другой мужчина? Без меня ты оказался слишком слаб, чтобы защитить её.

И время пожинать плоды.

Это ведь основа работы тварного мира, разве не так? Карма, так это иногда называют. Ты принимаешь решение. Ошибаешься, как правило. И пожинаешь плоды. Иногда ты принимаешь верное решение и тоже пожинаешь плоды, но это не так интересно.

Вся соль — в ошибках.

Ты никогда не задумывался об этом? Никогда не задумывался, почему людей никогда не устраивает белое и чистое? Их волнует смерть, разрушение. Болезнь и страдания. Обман и предательство. Они могут говорить о том, что ненавидят это, но в действительности они все это обожают.

Именно тем и сделали они меня тем, кто я есть сейчас.

Ты удивлен? Ведь Хаос — это не зло, мой дорогой друг. Добро и Зло — понятия людские, лишь вы назначили их богам. Хаос — это возможности. Так чья же вина в том, что любое богатство возможностей человек всегда рассматривает с позиции возможностей для зла, страдания и смерти? Чья вина, что даже то, что не было оружием, вы обращаете против друг друга?

Сделал ли ты что-то правильно, Ар’Ингвар? О, сделал. По иронии, именно решения, что ты сам почитал недостойными, могут стать искуплением этого мира. Это смешно, разве нет? О, тебе, разумеется, не смешно. В Бездне нельзя смеяться, — по крайней мере, пока ты её пленник.

Мне можно.

Я Бог Хаоса.

Так, о чем мы говорили? Ах, да. Бей’Сина. Помнишь это имя? Имя-то ты, конечно, помнишь, но помнишь ли ты саму эту женщину? Жертву твоих чар. Ой, не надо про ложность слухов. Магия или нет, — на самом деле разница исключительно человеческая. Нет разницы, сразил ты врага мечом или испепелил синим адовым пламенем. Нет разницы, ведешь ли ты в бой армию кровожадных мертвецов или людей, одержимых высокой идеей.

Идея, что ведет на войну, даже живого человека сделает подобным мертвецу.

И точно так же, нет разницы, пали её бастионы перед колдовским пламенем синих глаз — или просто пред взглядом, под которым она чувствовала себя желанной. Чары демона или чары мужчины — результат один.

Бастионы ее веры пали пред тобой.

И вот, сейчас та, кто истово верила в Эормуна, приехала в Гиатан. Знаешь, зачем? Прослышала о святилище, что ты построил. Смешно, правда? Не знаю, мне смешно. Пока такие, как она, твердят о ненависти к Семи Богам, она молится Встречающему и Провожающей, — не зная точно, кто должен откликнуться на её молитву. Один встречает тех, кто приходит, другая провожает тех, кто уходит, — кто из них ей нужен, как сам думаешь?

А я скажу тебе, кто.

Я.

Очень скоро она обратится ко мне. Проклятые тени нашепчут ей, что делать. Да она и сама уже догадалась. Иначе не прихватила бы с собой простыню.

Что за простыня? А это еще одно решение, которым ты не гордился, — хотя будем честны, напрасно. Ты презирал себя за слабость, но будем честны, разве Линетте не понравилось? Вот то-то и оно.

И сейчас твое решение станет еще одним кусочком мозаики, еще одним камешком на дне рек Судьбоносной.

Смешно, но Сина была единственной, кто распознал твой обман. Как? Не поверишь.

По запаху.

Остался лишь последний шажочек, Ар’Ингвар Недостойный. Последний дар.

Мой дар — это жизнь за жизнь.

Глава 15. О том, что придает волю к жизни

Оглушенная новостями последних дней, Линетта никак не могла поверить в случившееся.

Сперва муж.

Затем отец.

Казалось ей, что все это происходит не на самом деле. Казалось ей, что все это происходит не с ней.

Денно и нощно умоляла себя принцесса проснуться. Проснуться — и обнять Ингвара, прижаться к его груди, в уюте безопасности рассказывая о том, что видела во сне, и чувствуя, как нежные руки любящего мужчины изгоняют любой кошмар. Написать отцу, — написать, поделиться, какой нелепо-страшный сон приснился ей.

Вот только это был не сон.

И каждый раз, как она пыталась проснуться, жестокая реальность вставала перед ней во всей своей омерзительной красе.

Ингвар мертв.

Отец мертв.

Неспособная справиться с этими известиями, Линетта целыми днями сидела в своих покоях и бессмысленным, мутным взором смотрела в одну точку. Благо, верная Гленна все время была рядом с ней. Умывала её, одевала и даже кормила с ложечки. Все время приговаривала какие-то успокаивающие глупости о том, что все наладится.

Как будто хоть что-то еще могло наладиться!

Взгляд девушки все чаще падал на кинжал. С болезненной, какой-то одержимой ясностью смотрела она на холодную сталь с полосой серебра. Она не надеялась, что сможет убить Ар’Бранда: рыцарь на много порядков превосходил её в боевых навыках и все время был настороже. Но она могла…

Покончить навсегда с той болью, что терзала её сердце.

С жестокой пустотой, что терзает каждого, кто потерял любимых.

Что же остановило её тогда? Сперва — обыкновенный страх. Затем — едва уловимое чувство шевеления внутри.

Но окончательно в своих подозрениях она утвердилась после того, как знакомые, теплые энергии пришли ей на помощь против темного колдовства Бранда. Похожие одновременно на те, что исходили от Ингвара — и на те, что ощущала она в святилищах Встречающего.

Тогда, в святилище Шести Богов, что выстроил Ингвар на своих землях вопреки вере своих людей, им с мужем все-таки удалось открыть дорогу для новой жизни. И именно потому теперь Линетта должна была продолжать жить.

Чтобы сохранить последнее, что оставил после себя мужчина, которого она любила.

Принцесса знала, что когда её состояние станет заметно, её уже не должно быть здесь. Бранд никогда не позволит жить ребенку своего врага. Она должна была сбежать…

Но она не представляла, как.

Дни и ночи сливались воедино. Линетта не знала, сколько прошло времени, казалось ей, что время остановилось. Солнце восходило и заходило — сколько раз? Какая разница?

Что толку от дней и ночей, когда любимого человека нет ни в тех, ни в других?

В один из очередных безликих дней пришел Вин’Эддиф. Когда-то, как будто целую вечность назад, именно он сообщил ей в этом самом дворце, что предстоит ей выйти замуж за Ингвара. Тогда она была в ярости.

Сейчас сил на ярость ей не хватало.

— Приказ Его Величества, — сообщил Голос Короля, — Принцесса Вин’Линетта из Данаана, вам оказана великая честь стать супругой короля Аскании Ар’Бранда Эормуна. Свадьба состоится завтра в Великом Соборе. В связи с этим вам предписывается преждевременно завершить свой траур по вашему супругу кесеру Ар’Ингвару Недостойному.

Линетта бросила на него лишь короткий взгляд. Завершить траур… Можно прекратить носить черные одежды, но изгонит ли это пустоту из сердца?

Впрочем, секунды спустя она все-таки нашла в себе силы ответить. На мгновение её глаза блеснули дерзко, как встарь.

— Передайте Его Величеству, что я отказываюсь от этой чести.

Последние остатки благородного воспитания не позволили ей сказать прямо, куда Его Величество свою честь может засунуть.

— Боюсь, что вы не вполне поняли, Ваше Высочество, — ответил Эддиф, — Его Величество не делает вам предложений. Он уведомляет вас о вашем будущем. Вы не вправе отказаться. Помнится, когда-то вы сказали мне, что вас прислали в Асканию не как рабыню или пленницу. Полагаю, теперь, после предательства вашего отца, вы должны были избавиться от иллюзий на сей счет. Я неправ?..

Он посмотрел ей в глаза, как никогда не посмел бы смотреть при живом кесере. И против своей воли Линетта дрогнула.

— Вы правы, — холодно сказала она, — Я избавилась от иллюзий.

Когда на следующий день Вин’Эддиф пришел в её покои, золотистое платье королевской невесты валялось на кровати в беспорядке, какого во дворце не должно быть в принципе. Все так же одетая в глухую черную хламиду девы в трауре, Линетта не удостоила мужчину и взглядом.

— Ваше Высочество, — укоризненно сказал Голос Короля, — Вы должны готовиться к вашей свадьбе.

Линетта не обернулась. Не подхватилась. Даже не подняла глаз.

— Должна — кому? — просто спросила она.

Эддиф тяжело вздохнул:

— Ваше Высочество, не усложняйте мне жизнь. Мы оба знаем, что такова воля короля Ар’Бранда, Избранного Эормуна. Она непререкаема. Нарушить её не вправе ни вы, ни я.

Вот теперь девушка посмотрела на него:

— А если я все-таки её нарушу. Что тогда? Вам приказано убить меня? Или переодеть силой? Уверены, что если сделаете это, вам не придется уже самому отвечать за недостойное поведение с королевской невестой?..

— Недостойное поведение? — переспросил Эддиф.

Сперва его лицо отражало крайнюю степень изумления.

Но затем его глаза опасно сузились.

— Оставьте нас, — приказал он своей свите, не оборачиваясь.

И стоило дверям покоев закрыться, как асканийский эдлинг сделал то, что никогда не посмел бы, будь живы кесер Ингвар или король Риардайн.

Шагнув навстречу принцессе Данаана, он грубо сжал пальцами её горло.

— Ты все еще не понимаешь ситуацию? — в голосе его звучала холодная ярость, а глаза смотрели подобно двум темным провалам в Бездну.

Безо всякого адового пламени взгляд его был взглядом демона.

— Тебя больше некому защитить. Ты никто. Грязь. Вещь. Трофей из побежденной нации. Вдова уничтоженного отродья.

— Эдлинг, держите себя в руках! — возмутилась верная Гленна, пытаясь ухватить его за руку.

Однако даже не оборачиваясь в её сторону, одной мощной оплеухой Голос Короля смел служанку на пол.

— Смотри мне в глаза, — продолжал он, окончательно утратив маску вежливости и приличия, — Ты ведь была такой гордой. Такой надменной. И что теперь? Кто теперь встанет на твою защиту? Данаанцы? Кесер? Семь Богов?

Его хватка слегка ослабла, давая принцессе возможность вдохнуть немножко воздуха.

— А что скажет об этом Ар’Бранд? — с трудом выговорила девушка.

— Кому он поверит? — парировал Эддиф, — Верным людям? Или данаанской шлюхе, что уже не раз обманывала его и использовала?

Взгляд его упал ниже, — на то, как натянувшаяся черная ткань обрисовывает женственные формы.

— И которая даже не выполняет его приказы! Вам четко приказано было, Ваше Высочество: снять траур!

Ухватившись второй рукой, он резко рванул траурное одеяние, разрывая его у неё на груди. Взвыла от горечи Гленна, бессильная помочь своей госпоже.

Линетта же просто смотрела на него, как будто то, что её тело обнажено перед посторонним мужчиной, ни капельки не беспокоило её сейчас.

— Ар’Бранд пожелал меня для себя, — напомнила она, — Вы посмеете забрать у своего короля его трофей? Это измена, эдлинг.

— Тебе уже нечего терять, принцесса, — возразил Эддиф, — Ты вдова. Уже оскверненная отродьем Зверя. Была такой до меня и останешься после.

Без малейших сомнений он протянул руку, и его пальцы впились в нежную девичью плоть. Линетта морщилась от боли, но упрямо смотрела ему в глаза. Казалось, что этот взгляд приводил асканийского эдлинга в большее бешенство: хотелось ему увидеть в её глазах страх, отвращение, ярость, мольбу о пощаде.

Но не это холодное, отстраненное презрение.

Он сжимал её все сильнее, оставляя синяки на коже. Ища в ее взгляде малейшие признаки хоть чего-то кроме презрения. Стенала Гленна, силясь убедить его остановиться и вспомнить о чести. Но все впустую.

О чести не вспоминают, когда не видят в жертве человека.

А затем глаза Эддифа вдруг удивленно расширились, лицо его дернулось от боли. От боли и от страха. Ладонь его все еще лежала на груди девушки, но кажется, сейчас ему было не до тех ощущений, что она дарила.

Он попытался повернуть голову, но не смог: будто внезапной судорогой свело все его мышцы. Все, на что его хватило, это скосить глаза вниз, на свою левую ногу. Может быть, успел он понять, что происходит, а может быть, и нет.

Безжизненным телом Голос Короля осел на пол гостевых покоев.

Первое, что сделала Линетта, чудом освободившись от насильника, было поступком не самым практичным, но продиктованным инстинктом. Принцесса поспешила запахнуть разорванное платье, прикрыв пострадавшую грудь, — как будто жалкий кусок ткани мог защитить её.

А там, где только что стоял Вин’Эддиф, на глазах вырастал совершенно другой гость. Точнее, гостья: худощавая и невероятно гибкая рыжеволосая девушка с глазами характерного насыщенно-синего оттенка.

Характерного для демонов.

— Змея! — воскликнула Линетта, — Что ты здесь делаешь? Разве вы все не вернулись в Бездну, когда…

Она запнулась, так и неспособная закончить фразу. Воспоминание о том, что должно было прозвучать в конце, мигом погасило любую радость и от спасения, и от встречи с бывшей служанкой. Казалось, рыдания, на которые больше не было сил, душили её не меньше, чем недавняя хватка асканийкого эдлинга.

А демон-Змея уже спешила взять её за руку.

— Да, да, но не совсем, — сказала она, — Послушайте меня, госпожа. Времени мало. Если вы задержитесь здесь, то умрете. И вы… и ваш ребенок.

И эти слова отозвались дрожью во всем теле. Дрожью, в которой причудливым образом переплетали радость, предвкушение и страх.

— Значит, это правда, — ответила Линетта, — Я не ошиблась… И не принимаю желаемое за действительное. Я действительно…

Она выдохнула:

— Но как мы сбежим? В руках Бранда вся власть. Асканийская знать покорилась ему и славит как бога. Стоит ему заметить мое отсутствие, и вся Аскания будет рыть землю носом, но найдет меня. Нам не уйти далеко.

Демонесса лишь чуть улыбнулась:

— Не беспокойтесь, госпожа. Нас не догонят. У Аскании скоро… будут более серьезные проблемы. Но нам нужно выбираться отсюда сейчас же. Только оденьтесь сперва для дороги.

Это никак не отвечало на её вопрос. Но Линетта решила, что выбора у неё все равно нет.

— Гленна! Костюм для верховой езды. Сейчас же!

Растерянная служанка поспешила исполнить приказ своей госпожи, — но тут же вынуждена была прерваться, чтобы сдержать рвотные позывы от того, что происходило дальше.

Склонившись над мертвым Эддифом, демон-Змея протянула руку к его лицу. Длинный ноготь девушки надрезал кожу, будто острейший нож. Выверенным движением опытного скорняка демонесса срезала лицо асканийского эдлинга, оставив обнаженные, кровавые мышцы.

Срезала — и надела на себя, как маску.

Стоило ей сделать это, и изменились не только её лицо, но и тело, и даже одежда. Неотличимый от настоящего эдлинг Вин’Эддиф перевел взгляд на девушек, и даже сладко-лицемерная улыбочка у него оказалась такой же, как и у оригинала.

— Надеюсь, он не слишком сильно преувеличил свой статус, — отметил он.

Линетта сглотнула, напоминая себе, что это лишь иллюзия. Что под ней скрывается женщина, что долгие годы служила её мужу.

Её мужу и ей самой.

— Гленна, костюм, — напомнила она.

Слуги и придворные провожали данаанку заинтересованными взглядами, но вид Голоса Короля, спешившего куда-то по несомненно важному делу, служил ей лучшим пропуском и защитой от неуместных вопросов. К удивлению Линетты, демон-Змея повела её не к выходу из дворца, а напротив, вглубь его. Спускались они по лестнице в подвалы дворца, где, насколько могла припомнить девушка, располагалось зернохранилище.

Здесь и возникли первые проблемы. Зернохранилище в королевском дворце охранялось строго, и стража не полагалась на впечатления.

— Вам нельзя сюда, — двое стражников положили руки на кинжалы, преградив дорогу беглецам, — Никому не позволено входить без разрешения. Тем более…

Один из них кинул выразительный взгляд на Линетту. Он не стал заканчивать фразу, но и так понятно было, что от чужеземки и шестибожницы ждут беды.

— У меня срочное дело, — ответил «Эддиф», — Приказ самого короля. Будете чинить препятствия — распрощаетесь с головой.

Стражники нервно переглянулись, однако после небольшой заминки один из них твердо заявил:

— Господин, простите, но это только ваши слова. Если бы вы подтвердили их бумагой с королевской печатью…

И здесь Линетта решила, что пора вмешаться.

— Кто ты такой, чтобы требовать этого?

Она сделала шаг вперед, и хоть и были ее глаза красны от слез, властный взгляд урожденной принцессы заставил простолюдинов вытянуться по струнке.

— Я задала вопрос, — продолжила девушка, — Что за смельчак рискует требовать подтверждающих бумаг от исполнителей воли Его Величества? Как твое имя? Откуда ты? Из какой семьи?

Стражник сглотнул.

— Бей’Эдвард… Ваше Высочество. Я местный, столичный. Мой отец — Вин’Ослак, горшечник…

— Я запомню это, — откликнулась принцесса, — И непременно передам своему жениху. Он должен знать, кто из его стражников настолько… скрупулезен к исполнению своего долга. Полагаю даже, что вместе с бумагой с королевской печатью он даст также приказ наградить вас за рвение. Как вы полагаете?

Бей’Эдвард отвел глаза.

— Ваше Высочество, я не заслуживаю награды.

— Это будет решать мой жених, — холодно ответила принцесса, — Кого наградить, а кого покарать в этом королевстве, решает только он. Идемте, эдлинг Вин’Эддиф. Нам нужно поторопиться. И без того король Ар’Бранд Эормун будет в ярости, узнав, что выполнение его приказов задерживается.

Она развернулась, якобы чтобы уйти. Стражники испытывали нервозность, — нужно было лишь дать ей перерасти в страх.

— Стойте! — воскликнул Эдвард, когда она почти дошла до порога.

— Мы должны верить будущей королеве нашей страны и правой руке Его Величества. Пожалуйста, простите нас.

— Я вас прощаю, — безразлично откликнулась Линетта, — Но впредь не вставайте у нас на пути.

В самом дальнем закоулке зернохранилища обнаружился массивный деревянный ящик. На вид он казался тяжелым, и чтобы сдвинуть его, потребовалось бы человека три, но демон-Змея прекрасно управилась в одиночку.

И свет факела выхватил за ней искусно скрытую в стене деревянную дверь.

— Очень многое можно узнать, когда легко проползаешь в любые щели, — прокомментировала демонесса, — Этот ход был прорыт еще при первых королях. Специально для того, чтобы легко сбежать в случае осады.

Темный и узкий туннель давил, вызывая неосознанную мысль то о могиле, то о глотке какого-то неведомого чудовища. Гленна жалась к госпоже, из последних сил стараясь не стенать. Линетта же…

С удивлением поняла она, что не боялась.

Испугалась она лишь тогда, когда, выбравшись из туннеля на какой-то холм, обнаружила себя в окружении солдат-асканийцев. Нос к носу столкнулась она с эдлингом Ар’Освиром, героем минувшей войны и известным фанатиком-эормингом.

Линетта схватилась за кинжал, прекрасно сознавая, что шансов нет. Справиться с рыцарем даже один на один ей было не по силам, а уж с десятками солдат…

Демон-Змея была могущественна, но не настолько, чтобы защитить её в одиночку.

— Спасибо, что поверил мне, — подала голос демонесса, и звучали эти слова как-то на удивление по-человечески.

— Ты… знала, что он будет здесь?

Во все глаза Линетта смотрела на бывшую служанку своего мужа. Освир же поспешил прояснить ситуацию:

— Ваше Высочество, я здесь не чтобы причинить вам вред. Я выполняю обещание, данное своему собрату по оружию на случай его гибели.

— Собрату по оружию? — не поняла девушка.

— Вашему мужу.

Как раз после этих слов через ряды солдат протолкался еще один человек.

— Госпожа! Какая радость, что вы в порядке!

— Риир Брайан!

Вот ему Линетта обрадовалась, — насколько в принципе была она способна радоваться в тот момент.

Ей казалось, что радоваться всем сердцем разучилась она навсегда.

Холм, на котором располагался выход из туннеля, находился, наверное, в полумиле от городских стен. Слишком далеко, чтобы пустить стрелу даже из лучшего лука, но благодаря высокой позиции отсюда удобно было обозревать город.

И видела отсюда Линетта, как сбывается предсказание демоницы.

Оглушительный грохот, рев, раскаты грома прервали разговор. Ни риир Брайан, ни эдлинг Освир не ожидали того, что произошло. Все взгляды обернулись в сторону столицы.

Каменные стены пылали. Пылали, как не пылало бы даже идеально-сухое дерево. Пылали темным, насыщенно-синим демонским огнем, — огнем, что пожирал все на своем пути, не делая различий между деревом и камнем, металлом и плотью людской. Колоссальный пожар торжествовал над священным городом.

А над громадой Великого Собора развернулись исполинские крылья.

Глава 16. О том, как открываются глаза

На белом священном единороге объехал Бранд ряды столбов, расположенные в шахматном порядке. Сто восемь человек. Меньше, чем он требовал. Необходимо будет разобраться с теми из вассалов, чья вера оказалась столь слаба, что они осмелились нарушить приказ наместника Небес.

Потом.

После того, как он навсегда покончит с семибожниками. Исполнит свое предназначение и спасет мир.

Сто восемь человек были привязаны к столбам на площади перед Великим Собором. Несмотря на то, что предстоящий им акт веры был высшим долгом любого праведного эорминга, многие из них боялись. Кто-то плакал. Кто-то просил о милосердии. Кто-то даже пытался вырваться. Малодушно сбежать от своей судьбы.

Но восставшие воины Эормуна, безмолвный и устрашающий почетный караул, легко пресекали их попытки.

— Люди Аскании, — провозгласил Бранд, и благодаря его священной силе голос его разносился над всей площадью, — Эорминги! Герои! Сегодня вам всем выпала честь совершить подвиг, достойный ваших великих предков. Предки ваши положили жизнь на то, чтобы спасти эту землю от Правления Зверя, — и теперь их память взывает к вам, призывая к той же жертве! Ибо гласит Завет Эормуна: до будешь ты готов принести любую жертву во имя торжества Света!

Казалось, слышал он, как бьются их сердца. Священное копье в его руке чувствовало, как по их жилам струится сила, — живая сила праведных людей, сила ста восьми душ, что способна превозмочь любое демонское колдовство.

Сила, что спасет мир.

Сила, что отправит проклятые тени назад в Преисподнюю.

Сила, что навсегда запечатает её врата.

Сила, что освободит Линетту от опутывающих разум чар Ингвара.

— Вам придется претерпеть боль. Вам придется пожертвовать своей жизнью. Но знайте, что ваша жертва не будет напрасна. Знайте, что вся Аскания, весь эормингский мир смотрит на вас. Что лишь вы способны спасти его от скверны Зверя. И я, Избранный Эормуна, воплощение Его, обещаю вам, клянусь вам своей душой: за вашу отвагу вы все попадете в Рай!

Взметнулось святое копье над головой короля, и грянула толпа одобрительным, восторженным гулом. Каждый из зрителей в тот момент был вместе со ста восемью героями, что готовы принять смерть за свою страну и свою веру.

Каждый чувствовал себя сопричастным жертве.

Сопричастным подвигу.

— Поджигайте, — коротко приказал Бранд.

Прошлись между столбами люди с факелами, — не профессиональные палачи, не поборники Правосудия, а лишь обычные люди, вызвавшиеся исполнить свой долг. И в их рвении, в их готовности разжечь пламя находил он подтверждение своей правоты, находил то, что развеивало его собственные сомнения, разрушало последнюю преграду перед принятием своей божественности.

Обычные люди верили в него.

И тем помогали поверить в себя.

— Того хочет Эормун! — закричал кто-то.

— Мы с вами!

— Вы герои!

— Все ради Аскании!

Восторженные возгласы толпы легко перекрыли крики боли и смертной агонии жертв. Сто восемь человек сгорали на кострах пред Великим Собором, — и в их предсмертных криках Ар’Бранд чувствовал силу. Первозданную духовную силу, что исполнит его мечты.

Эта сила струилась по воздуху, струилась по площади, стелилась, подобно утреннему туману, и сверкала как бриллиантовая пыль в лучах полуденного солнца. Вливалась она в древко священного копья, — а через него и в собственное тело Избранного. Золотое сияние уже заметно было невооруженным глазом.

Как и много веков назад, стоял пред толпой воплощенный бог, готовый сокрушить зверопоклонников. Дабы больше не пришлось простым людям жить в страхе перед пламенем жертвенников Зверя.

Дабы навсегда изгнать Тьму семибожия.

Немигающим взглядом смотрел Бранд на то, как догорали остатки тел ста восьми жертв. Как последние искры сгорающих душ вливались в священное копье. А затем…

А затем вдруг послышался смех.

Смех это был негромкий, горький, язвительный. По всем законам тварного мира должен он был потонуть в голосах толпы, как извечно тонет в толпе одинокий голос. Но не тонул; одинокий негромкий голос звучал вопреки всему.

Он был слышен повсюду, как будто смеявшийся стоял над самым ухом у всех и каждого одновременно.

Смотрел на их единство — и выносил им всем единый приговор.

— Кто это? Кто здесь?

Против своей воли Бранд почувствовал страх и беспокойство. Да и толпа вокруг враз перешла от экстатического восторга к откровенной нервозности. Оглядывались люди по сторонам, с подозрением посматривали на соседей, но вновь и вновь понимали они, что ни один из соседей не мог быть источником богохульного смеха.

— Посмотри вверх, риир Бранд. Я не настолько мал, чтобы меня можно было не заметить.

— Я хеленд, — машинально поправил Бранд, невольно подумав о той, кому отвечал так обычно.

Но неуместно-болезненная ассоциация вылетела у него из головы, когда темная тень накрыла храмовую площадь. Тень огромных кожистых крыльев, простиравшихся над столицей.

Темных крыльев беды.

Колоссальный, размерами с целый замок, черный дракон парил в вышине. Бранд не мог даже представить, как, каким образом такая громада могла подобраться незамеченной. Наверняка не обошлось здесь без какого-то темного колдовства.

Синее пламя глаз, выдававшее демона, не оставляло в том ни малейших сомнений.

— О, ты риир, — ухмылялся дракон, и почему-то казалась эта ухмылка странно знакомой, — Знаешь, в чем разница между хелендом и рииром?

Дракон сложил крылья, устраиваясь поудобнее на крышах четырех домов. Крошилась и рассыпалась черепица под могучими лапами, но его это, кажется, не волновало вовсе.

Что за дело демону до людского жилья.

Что за дело до людских жизней.

— Рииры служат Семи Богам, — пояснил он, — Каждый из них несет волю одного из семерки. И ты, риир Ар’Бранд, прекрасно исполнил волю Седьмого. Волю Зверя.

— Объяснись, — холодно потребовал Бранд, незаметно примериваясь для броска.

Бросать обычное копье с такого расстояния он даже не стал бы и пытаться: даже столь огромную цель оно, растеряв всю силу броска, не сумело бы поразить. Но священная реликвия Эормуна… она должна была уничтожить даже самого могущественного демона.

Она должна была!

Демон-Дракон не удостоил его ответных слов. Лишь чуть повел он кожистым крылом, — и будто слились воедино два пейзажа. Как будто проступили сквозь улицы города синие пустоши Бездны, что до сих пор являлись Бранду в кошмарах с того единственного раза, как довелось ему побывать там.

И будто не разделяла два мира завеса Эормуна, соткались из темного марева десятки, сотни, тысячи проклятых теней, окружая площадь. В обличье зверей или в человеческом обступали они собравшуюся толпу.

Бранд понял, что сейчас произойдет, за мгновения до того, как началась резня.

— К оружию! — закричал он, — Сомкнуть ряды! Сражайтесь…

Но голос его потонул в реве демонических тварей и исполненных ужаса криках людей. Немногие из асканийских рыцарей и солдат вняли его приказу; куда как больше было тех, кто при виде проклятых теней побросал клинки и обратился в беспорядочное бегство.

И демоны были безжалостны к тем, кто показывал им спину.

Посланники Небес и павшие герои, напротив, без малейших колебаний собрались вокруг Избранного. Как и тогда, в начале его восстания, они защищали его от любой угрозы, и только на них он мог положиться. Оружием и священной силой встречали они наступление Тьмы.

Демон-Дракон же, казалось, не обращал внимания. Не удостоив взглядом ту жуткую бойню, что прямо сейчас творили его демонские слуги, он перевел ненавидящий взгляд на Великий Собор.

И чудовищный поток ярко-синего пламени исторгся из его пасти. Пламя это пожирало камень стен, оплавляло его…

Изменяло. Преобразовывало.

Менялся на глазах священный собор, обращаясь своим искаженным подобием. Темные стены, неуловимо похожие на обугленную кость. Искаженные, неправильные формы. И даже барельефы, изображавшие ныне жертвенные костры, муки и страдания истязаемых грешников.

Как будто адово пламя смывало с Великого Собора образ всего божественного.

Сколько людей умирало там, в Соборе, — умирало страшной смертью, сгорая заживо в темном пламени! Бранд почувствовал, как гнев закипает в самом его сердце. Уже не сомневаясь, он взвесил на ладони копье Эормуна — и бросил в дракона, почти не целясь.

Презирая законы тварного мира, священное оружие взмыло в воздух по прихотливо изогнутому пути. Золотой молнией взмыв над городом, прямо в полете оно разделилось на шесть частей, обрушившихся на врага с шести разных сторон. Лишь в последний момент поднял голову дракон, — и темная энергия его мерзейшей мощи схлестнулась с божественной силой Эормуна. Тьма и Свет кружились единым сверкающим вихрем, и сквозь него не мог рассмотреть Бранд, достигли ли цели его атаки. Лишь грохот рушащихся строений давал понять, что проникло копье сквозь барьеры демонской силы.

А сражение на площади разгоралось все сильнее. Светлая сила посланников Небес схлестнулась с темной силой проклятых теней. Хоть сквозь разорванную завесу демоны и рвались неостановимым потоком, но павшие герои держали строй, — и каждый из погибших присоединялся к ним. Несмотря на отчаянное положение, Бранд был уверен в победе…

До поры. Ибо с очередной волной теней донес ветер размеренный звон костяных колокольчиков. Казалось, незримые нити оплетали павших воинов, захватывая их, искажая и извращая. Как обычная нежить, верные воины Эормуна обратились против бывших соратников, бросаясь на них, разрывая их когтями и пожирая.

В считанные секунды колдовство тысячелетнего демона-Нетопыря внесло хаос в ряды защитников.

Посланники Небес продолжали сражаться. Но мало их было, чудовищно мало. Демоны и живые мертвецы просто-напросто сминали их числом. Из воинов-людей сражаться продолжал, кажется, уже лишь сам Бранд; священный единорог и вернувшееся в руку копье Эормуна помогали ему держаться. Прочие же…

Преследуя разбегающихся людей, проклятые тени не делали различий между рыцарем и мирным горожанином.

Город пылал. Пылал колдовским, нечестивым синим огнем. Повсюду слышались крики боли и ужаса, сменявшиеся вскоре отвратительным чавканьем множества тварей, пировавших телами и душами жертв. Затихали без следа отголоски молитв, неслышимых безразличными Небесами. Некогда священный Великий Собор Эормуна возвышался ныне темной громадой, подобно цитадели Владыки Демонов, подобно символу нового Правления Зверя.

А из руин разрушенных домов уже поднимался чудовищный демон-Дракон.

На его чешуе, подобной доспеху, не осталось ни вмятины, ни трещины, ни скола. Лишь слегка закоптилась она, когда удар священной реликвии разрушил дома под его ногами. Теперь дракон стоял на мостовой, и улицы асканийской столицы были слишком тесными для его исполинского тела.

— Вам всем вынесен приговор, — провозгласил демон-Дракон, — Вы верили, что убивать за чужие грехи справедливо. Вы верили в сопричастность и к грехам, и к воздаянию. Что ж… Получайте же ныне по вере вашей. Платите вашу цену ненависти.

В синих пылающих глазах отражалось безумие сломленной души и Бездна нестерпимых адских мук.

Ведь в конечном счете, лишь из жертв рождаются палачи.

— Вы сами создали мир, что должен ныне закончиться так! Вы сами придумали страшный суд, что ныне должен вынести приговор вам всем!

Бранд понял, что у него есть всего один шанс. Сразить дракона. Обезглавить вражескую армию. Совершить подвиг, — даже ценой своей жизни. Вернется ли тогда орда демонов обратно в Бездну? Или же останется и разорвет его? Он не знал ответа.

Но другого выхода не было.

Одним могучим прыжком белый священный единорог перемахнул через ряды атаковавших проклятых теней. На секунды взвился он на дыбы, передними копытами рассыпая искры и расчищая путь. Отлетел куда-то в сторону демон-шакал, отброшенный ударом. Шарахнулись прочь сгустки темного дыма, будто уносимые ураганным ветром.

А Бранд уже несся вперед. Не обращая внимания на остальных врагов, он прильнул к шее своего скакуна, нацелив копье в грудь единственному противнику, — как будто на турнире. Он несся вперед с такой скоростью, какой никогда б не развил на обычном коне.

Демон-Дракон не стал уходить из-под удара. Поймав взгляд противника, он набрал в грудь воздуха, — и выпустил ему навстречу тугой поток синего пламени, смешанного с энергией Бездны.

Золотая энергия священного копья поднялась щитом, куполом, защищавшим Бранда от удара спереди. Щит Эормуна сталкивался с пламенем Зверя, — и казалось, что время замедлилось, что замерло мгновение равновесия двух предначальных сил.

И в это мгновение сознание Бранда как будто раздвоилось. Он продолжал прорываться сквозь драконий огонь, опираясь на силы копья и единорога. И в то же самое время там, в Бездне, сошелся он в поединке с врагом.

Поединке, который как будто не прекращался уже много дней, — с того самого момента, как ладонь его впервые коснулась священной реликвии.

Все так же прорывался всадник через синее драконье пламя, — и в то же самое время сражались в Бездне два непримиримых врага. Противник его, окутанный Тьмою, бился черным мечом, — тогда как Бранд все так же сжимал в руках золотое копье Эормуна. Шаг. Уклонение. Выпад. Темное пламя сталкивается с золотым сиянием Света.

Шаг назад по синим пустошам Бездны, попытка разорвать дистанцию, — одновременно с неуклонным сближением в тварном мире. Удар мечом по древку копья, — и сполох пламени, расплескавшегося по золотому куполу. Энергии сталкиваются, переплетаясь. Сливаясь воедино, смазывая различия.

Тьма. Свет. Зверь. Эормун.

Всего лишь две силы, что столкнулись между собой, две силы, что сплетались в единый вечный вихрь Хаоса и Войны.

Бранд мотнул головой, отгоняя неуместные мысли. Неважно! Ничто неважно, кроме победы! Убить врага, не дать ему убить тебя, — в этом суть любой войны!

Убить врага. Убить. Убить. Убить.

— Эормун!

В последнем, отчаянном рывке он бросился вперед. В тварном мире он прильнул к шее единорога и вонзил шпоры в его бока, отчаянно выжимая из него скорость, недоступную даже демону. В Бездне умелый удар отводит клинок дальше вверх, создавая брешь в обороне.

Копье почти что достигает груди дракона.

Копье почти что обходит защиту меча.

Бранд даже не понял в первый момент, что случилось. Проиграл ли он в Бездне — или в тварном мире? Рассыпалась ли священная защита под драконьим огнем, — или же могучий удар демонского меча расколол древко золотого копья? А может быть, не то и не другое?

Быть может, просто не хватило силы его веры, чтобы справиться с чудовищной силой демонской ярости? Быть может, миг сомнения стоил ему победы, — а проиграл ли он огню или мечу, уже не так важно?

Устремилось драконье пламя ему навстречу, уже не сдерживаемое щитом. Оставив его безоружным, черный клинок коротким, жалящим жестом вонзился в грудь рыцаря. Темная сила, лишившись противовеса, нахлынула на него, накрывая собой все, поглощая и подавляя, — как несметные орды проклятых теней накрыли собой людей асканийской столицы. Казалось, на мгновение развеялась завеса мрака, скрывавшая контуры его врага. Казалось, в чешуйчатой морде дракона вдруг на мгновение проступили черты человеческого лица.

Знакомого лица.

Ненавистного лица.

— Это не можешь быть ты… — прошептал Бранд, отчаянно не веря в то, кому проиграл.

— Судьбу не изменить… И твоя судьба завершается здесь.

Черный клинок повернулся в его сердце, и адское пламя, пламя Хаоса и пламя осознаний, поглотило его тело.

Поглотило его тело и его душу.

Вверяя их Седьмому Богу.

Ведь больше никому он не нужен.

Глава 17. О том, как примиряются враги

Отряд, приведенный Ар’Освиром на освобождение Линетты, насчитывал всего сорок шесть человек, плюс еще десяток, приведенный рииром Брайаном. Однако к концу первого дня группа путешественников разрослась почти до трех сотен.

Причиной тому были многочисленные беженцы. Когда столица была разрушена колдовским огнем, немногие выжившие бежали прочь. Преследуемые проклятыми тенями, голодные, израненные, оборванные, — те, кому удавалось оторваться от погони, объединялись в группы, не обращая внимания ни на сословия, ни на нацию, ни на религию, ни на прошлые противоречия.

Страх перед демоном-Драконом уравнивал их всех.

Забавно, но во многом помогли организации выживших караваны, стараниями Ингвара регулярно курсировавшие между столицей и Гиатаном. Прежде вывозившие выкупленных и освобожденных рабов-данаанцев, сейчас они взяли под свою опеку всех, кто нуждался в ней.

Когда же хозяева караванов встречались с отрядом Освира, то не задумываясь склонялись перед вдовой своего господина.

Как узнала Линетта, подслушав один разговор, сами они за глаза называли свою работу «свадебным подарком» кесера данаанской принцессе.

Близился к закату второй день пути, когда в очередной вливавшейся в отряд группе беженцев Линетта вдруг заметила знакомое лицо. Знакомое, даже несмотря на непривычно-изможденный вид, на толстый слой дорожной грязи и на уродливый ожог на левой щеке.

— Хочешь посмеяться надо мной? — а вот стальной, властный тон её речи остался практически неизменным, несмотря ни на что.

— И в мыслях не было, — ответила Линетта, — Матушка.

Вдовствующая Королева Вин’Эдита с любопытством посмотрела на невестку. От некогда роскошного красного платья после двух суток пути через бездорожье остались лишь нищенские лохмотья, но даже в таком виде она сохраняла поистине королевское достоинство.

— Ты все еще зовешь меня так? — спросила она, — После всего, что случилось?

— А как же иначе? — пожала плечами принцесса, — Как бы вы ни относились к моему мужу, вы все еще часть его семьи. Последняя, кто остался после того, как…

Её голос все-таки дрогнул. Боль, что как будто бы улеглась в глубине сердца, по-прежнему поднималась от малейшего напоминания; не спала она там, а лишь дремала в полглаза, как будто зверь, готовый подкинуться на любой шорох.

И тогда Вин’Эдита сделала то, чего никто и никогда не стал бы ожидать от этой суровой и холодной женщины. Шагнув навстречу невестке, она заключила её в крепкие объятия.

— Не плачь, — шепнула она, — Держись. На тебя смотрят. На тебя надеются. Именно на тебя. Не на меня. Поэтому ты должна быть сильной. Или хотя бы выглядеть такой.

— Но почему? — протянула девушка, — Почему так? Почему я? Я не сильная. Я никогда не была сильной. Я не воин, не лидер. Так почему они надеются на меня?!

Эдита тяжело вздохнула:

— Я не знаю. Не знаю, почему так. Почему именно на наш век это выпало. Почему именно тебе уготована такая судьба. Но я знаю одно. Людям нужен символ. Я на эту роль не подхожу, уже давно не подхожу. Единственная, кто может повести их за собой… это ты.

«Никто из нас не выбирал, кем рождаться. Где рождаться. В какую эпоху», — вспомнились Линетте слова отца.

Слова, что сказал он ей в последние дни перед тем, как попрощаться, — как оказалось впоследствии, навсегда.

«Нам с тобой выпало ужасное время — и роли, в которых мы вынуждены нести ответственность не только за себя, но и за тысячи других людей.»

И только теперь поняла она в полной мере, что крылось за этими словами. В тот момент злилась она на него, что так легко решил распорядиться её судьбой.

И лишь теперь понимала, какой груз нес на себе король Ар’Риардайн.

Отец…

— Но как я могу повести их за собой? — спросила она, отчаянно силясь удержать слезы, — Как я могу, если я сама не знаю, куда идти?

— Никто не знает, — ответила Вдовствующая Королева, — Но кто-то должен. Сейчас им нужно идти хоть куда-то. Идти, просто чтобы не ждать, пока их настигнет смерть.

Им нужно идти хоть куда-то. Они, еще недавно видевшие в них чужеземку, трофей, врага, — надеялись на неё. Так легко было бы сейчас отвернуться. Бросить им, как кость, презрительные слова. Напомнить, как издевались они над ней, над её народом.

И стать тем самым не лучше их.

— Расскажите мне о драконе, — вдруг попросила девушка, — Ведь вы видели его, матушка. Ведь это он оставил вам этот след.

Вин’Эдита молчала, рассеянно поглаживая ожог, ныне уродовавший её лицо. Хоть и был в асканийском отряде лекарь не хуже, чем жрецы Встречающего, но…

Едва ли даже демон-Кот смог бы исцелить эту рану так, чтобы не осталось и следа.

— Я многое видела в своей жизни, — начала наконец женщина, — Много страшного. Ужасного. Чудовищного. Я видела войну с Данааном с самого её начала. Я видела, что осталось от человека, принесенного в жертву сектантами Зверя. Я видела, как мой супруг десятками казнил людей, сдирал с них кожу, варил в кипятке, сажал на кол и распиливал заживо. Я видела…

Она перевела дух. И показалось Линетте, что самой королеве почему-то важно высказать то, что терзало ее долгие годы.

— Я видела, как умирала королева Фридесвайд. Я ведь была её компаньонкой, Линетта. Её придворной дамой. Нас даже можно было назвать подругами; сейчас в это сложно поверить, но когда-то это было так. И когда-то я просила Беортхельма пощадить её. Он ведь любил её, — любил, как так и не смог полюбить меня. Но её измены он ей так и не простил. И когда она дала жизнь Ингвару, Беортхельм велел врачам не вмешиваться. Превратил её трудные роды в суд Эормуна. Суд, что приговорил её к смерти.

— Зачем вы мне все это рассказываете? — спросила принцесса, скривившись от отвращения.

Любил он, как же… Если бы любил, то не поступил бы так. В этом она была убеждена полностью. Когда любишь, то можешь злиться. Можешь ругаться. Можешь не простить. Можешь даже ненавидеть. Но если уж твоей любимой что-то угрожает, ты придешь ей на помощь, даже не прощая. Будешь ненавидеть её дальше, — но даже если так, позаботишься о том, чтобы тебе было кого ненавидеть. Оставишь эту ненависть между вами двоими и никому не позволишь вмешиваться в неё.

Король Беортхельм, отец Ингвара и Этельберта, не умел любить — по-настоящему любить, искренне и беззаветно. Как знать, быть может, именно это и искалечило жизни его сыновей. Быть может, именно это и привело ко всему, что произошло в итоге.

Быть может, что именно нелюбовь его приговорила весь этот мир.

— Я видела много ужасного, — повторила Вдовствующая Королева, — И вот когда я взглянула в глаза дракона, все эти картины как будто воскресли в моей памяти. И даже более того. Я как будто почувствовала боль каждого, кто умирал, — на войне ли или на плахе. Кто сгорал на костре или задыхался в петле. Я чувствовала боль, что испытывала Фридесвайд, когда демонской плод разрывал её чрево.

— Не говорите так об Ингваре, — попросила Линетта.

Но как-то отрешенно; слишком уж явственно она представила себе услышанное.

И к её удивлению, Вин’Эдита потупилась:

— Прости. Я… понимаю. Я знаю, что была несправедлива к сыну Фридесвайд. Он был достоин трона, — возможно, больше, чем Этельберт. Возможно, будь он здесь сейчас, он бы смог найти способ нас всех спасти.

От этих слов Линетту как будто прорвало. Горечь, боль, обида на несправедливость, — все это облеклось в столь дерзкие, грубые, неподобающие, — но такие правильные и необходимые слова:

— Да! Он мог бы вас спасти! Как он спасал вас все это время! Когда вы ненавидели его, презирали, клеймили демоном и предателем, считали Злом всего мира, — он до последнего делал все ради вашей гребанной страны! Пока вы разжигали войну, он её гасил! Пока вы призывали к убийствам, он спасал жизни! Пока вы строили новое Правление Зверя, он единственный был искуплением этого мира! И теперь, когда вы — вы все! — добились его смерти, вы хнычете, что вас некому спасти?! Что ваши поступки, — вот сюрприз-то! — имеют последствия, за которые вам же приходится отвечать?!

Она кричала на свекровь, уже не сдерживаясь. Слезы, что прятала она все эти дни, лились неприкрытым потоком. И Вдовствующая Королева смотрела на неё глазами, широко раскрытыми от изумления и легкого страха.

— Благородной даме не подобает выражаться подобным образом, — только и сказала она.

— Да мне плевать! — пуще прежнего разозлилась Линетта, — Неужели вы до сих пор не видите ситуации?! Бездна открыта! Аскания пала! Данаан пал! Весь этот гребанный мир скоро падет! А вас до сих пор волнуют правила этикета?!

Эдита выдохнула и отвернулась. Впервые на памяти любого из живущих эта женщина показала нечто похожее на стыд.

— Ты права, — глухо сказала Вдовствующая Королева, — И даже больше, чем ты думаешь. Демон-Дракон… Это вестник конца света, Линетта. Не больше и не меньше. Я смотрела в его глаза и видела лишь безумие Бездны и жажду крови. Он убивает. Он создан, чтобы убивать. Он не щадит ни сдающихся, ни раненых, ни молящих о пощаде. Тех, кто не успел сбежать из города, он испепелил. После разрушения столицы, я достоверно знаю, он напал на несколько близлежащих замков и деревень. И убивал там всех без разбора.

— Но все-таки вам удалось выжить, — отметила чуть успокоившаяся принцесса, — Как?

Но Эдита лишь помотала головой:

— Я не знаю. Поток его пламени прошел рядом с самым моим лицом. Но почему-то он не нацелил его прямо на меня. Мое лицо опалило горячим воздухом, и даже это изуродовало его навсегда. Коснись же я самого пламени, и сгорела бы насмерть на месте.

Линетта задумчиво кивнула. Вдовствующая Королева не сказала ей ничего полезного, — но сама она даже и придумать не могла, что могло бы быть полезно в их ситуации.

Что может спасти жизнь, когда умирает сам мир?

— Змея!

Глаза Вин’Эдиты гневно сузились, когда она подумала, что обращаются к ней. Однако уже через мгновение за левым плечом Линетты вырос силуэт рыжеволосой демоницы.

Почему из всех слуг мужа именно она продолжала помогать принцессе? Этого не могла объяснить даже сама Змея. В тот вечер, когда Ингвар погиб, Вин’Элле разбил браслет, составленный из кровавых кристаллов-реликвариев. После этого все демоны, что служили Ингвару, вернулись обратно в Бездну, и обещание, что он дал Линетте на случай своей смерти, ему не удалось сдержать. Сейчас, оглядываясь назад, Линетта понимала, что демон-Змея вернулась к ней сразу же, как завеса между тварным миром и Бездной начала ослабевать. За считанные минуты до того, как демон-Дракон явился, чтобы судить этот мир.

Она была не единственной, кто вернулся. От выживших до принцессы доходили рассказы о кровожадном демоне-Волке, что разрывал останки своих жертв. Верный оруженосец Ингвара ныне превратился в кровожадного хищника. В другой охотнице, рассказы о ком повторялись шепотом, Линетта опознала Паучиху, — и каждый раз, как слышала она о её «подвигах», сплетенная служанкой одежда начинала как будто физически обжигать тело. Рассказывали и о странной, нечеловеческой музыке, в которой Линетта подозревала стиль демона-Гитары.

— Госпожа, — поклонилась Змея.

— Ты можешь что-то сказать об этом? — поинтересовалась принцесса, — Матушка осталась в живых, потому что демон-Дракон промахнулся? Или же он намеренно сохранил ей жизнь?

— Он сохранил ей жизнь, — ответила демоница, — И промахнулся.

Линетта молча смотрела на служанку, ожидая, что та немного пояснит свою мысль.

— Демоны, моя госпожа, лишь отражение веры людской. Мы разумное воплощение безличного механизма мироздания. Такая роль отведена богу Хаоса с начала времен.

Краем глаза Линетта заметила, как Вдовствующая Королева украдкой сотворила знак Копья. Упоминание всуе Седьмого Бога беспокоило её, несмотря ни на что.

— …демон-Дракон родился потому, что цикл должен быть завершен. Когда-то, в Правление Зверя, предки нынешних данаанцев приносили жертвы Седьмому. Затем асканийцы приняли веру в то, что все данаанцы несут коллективную ответственность за грехи того времени. И тем самым приняли то, что сами несут такую же коллективную ответственность за каждого, кто убивал из этой веры. Демон-Дракон — лишь последнее звено; разумное воплощение воздаяния каждому по вере его.

Безразличие, с которым демон-Змея пожала плечами, странным образом дисгармонировало со смыслом её слов:

— И это воздаяние означает уничтожение всего мира.

— Я понимаю, — ответила Линетта, — Но это не отвечает на мой вопрос. Если демон-Дракон лишь исполняет функцию палача для всего человечества… то почему же он пощадил королеву Вин’Эдиту?

На этот вопрос ответить Змея не успела. Стоило ей раскрыть рот, как послышался звук рогов, и дозорный прокричал:

— Опасность с воздуха!

В первые разы, когда такое происходило, в лагере беженцев начиналась паника. Запуганные увиденным в столице, люди первым делом думали, что сам демон-Дракон прилетел по их души.

Однако человек привыкает ко всему. И ко второму дню путешествия в ответ на сигнал воздушной тревоги люди прятались по укрытиям уже хоть немного организованно. Когда в небе загорались синие огни проклятых теней, беженцы укрывались под навесами, не давая просто подхватить себя и унести.

Несколько горожан по крепче, включая и мужчин, и женщин, заняли свои позиции рядом с ведрами воды. Их задачей было тушить пожары, что разгорались тут и там, когда демоны обстреливали лагерь с воздуха.

Что до солдат, то следуя указаниям Ингвара, Освир заранее включил в свой отряд многочисленных лучников, вооруженных серебряными стрелами. Он готовил их к противостоянию золотым демонам Ар’Бранда, — и никак не ожидал, что истинная угроза, с которой они столкнутся, будет куда страшнее.

Первый залп серебряных стрел оказался выпущен слишком рано. Слишком велико было расстояние, и если кого-то из демонов и задело, то лишь слегка, на излете.

Против проклятых теней этого не было достаточно.

Зато уже второй залп отозвался криками боли и ревом адского пламени. Прячась под навесом, Линетта не могла видеть, скольких поразили серебряные стрелы, но каждый крик внушал ей надежды, что сейчас демоны отступят.

После следующего залпа. Или после еще одного.

Опустился до земли летучий отряд темных тварей, — прямо на копья солдат Ар’Освира. Кто-то сражался прямо в звериной форме, иные же обернулись людьми, вооруженные изогнутыми клинками, напоминающими лезвие косы.

Сейчас Линетта видела атаку, но в хаосе сражения, среди звона стали и криков умирающих, ориентироваться могла не лучше, чем безлунной ночью в темной могиле.

Тут и там солдаты, ломая строй, бросали копья и луки и брались за кинжалы. Тех, кто бросался в бегство, оставлял товарищей, почти уже не попадалось.

Трусы погибли в первый же день.

— Отступаем! Сюда!

Это значило, что укрытия уже неспособны выполнять свою функцию безопасного места. Под прикрытием солдат мирным жителям предстояло сбежать вниз, в долину, пользуясь тем, что проклятые тени уже не высматривали их с воздуха.

Вместе с Гленной и Эдитой Линетта бежала, выбиваясь из сил. У принцессы кололо в груди, но ни жаловаться не было смысла, ни замедлиться и остановиться она не могла себе позволить. Где-то справа спиной к спине сражались Ар’Освир и демон-Змея; эта парочка была сейчас их главной ударной силой.

Верующий эорминг и проклятая тень вдвоем брали на себя десятки врагов.

Вспыхивало синее пламя, когда колдовская энергия Змеи сталкивалась с энергиями наступавших демонов. Разносилась, не затихая, молитва рыцаря, укрепляя боевой дух солдат. Звучали отрывистые команды сержантов, организовывавших отступление беженцев. До сих пор прорезали вечернее небо серебрянные стрелы, вновь и вновь находя очередную цель.

А королева и принцесса бежали вниз по склону холма. Немного отделились они от основной группы, будто в неосознанности держась в отдалении. Вот скрылись за деревьями сполохи синего пламени.

А затем Вин’Эдита вдруг рухнула, споткнувшись об какой-то корень, и покатилась кубарем вниз по склону.

— Госпожа! Бегите, не останавливайтесь! — закричала Гленна.

Но Вин’Линетта подбежала к свекрови, склонившись над ней.

Даже помня, сколько зла причинила ей эта женщина, она не собиралась бросать ее на смерть.

— Беги, — подтвердила Вдовствующая Королева, — Вместе же погибнем.

— Значит, погибнем вместе, — упрямо мотнула головой принцесса.

Разорвав мешающий подол, она торопливо вспомнила все, чему когда-то учил её жрец Встречающего. Благо, травма оказалась легкой. Вдовствующая Королева подвернула ногу. Всего-то.

Только вот не бывает легких травм, когда тебя преследуют проклятые тени.

Огромный, окутанный синим адовым пламенем демон вырос будто из-под земли, едва лишь Линетта помогла подняться свекрови, подставляя плечо для опоры. Взметнулись копыта, молотя по воздуху и рассыпая искры. Жаркий воздух волной полыхнул в лицо девушки, и против воли она отстранилась.

Демон вновь опустился на четвереньки, и случайный взгляд на черную, лоснящуюся конскую морду пробудил, всколыхнул в сердце столь дорогие и столь болезненные образы. О том, как уютно и тепло было в вышине, несмотря на все ветра, что должны были продувать. Как простиралась далеко внизу чужая страна, — и казалось, что весь мир у её ног. Как смотрела она за горизонт, — исполненная надежд, всем сердцем верящая в то, что они построят новый, лучший мир.

Они с Ингваром.

«Наверное, умереть от копыт того, с кем связаны счастливые воспоминания, — не самая худшая смерть», — подумала вдруг Линетта.

И в этот самый момент демон-Конь отступил. Вновь взвившись на дыбы, он прыгнул вверх, — и взмыл в небеса, оставляя своих жертв живыми.

Покидая поле боя.

— Миледи, вы целы?..

Освир и Змея уже спешили на помощь. Рыцарь был ранен; рука его висела на перевязи. Демоница провожала взглядом улетающего собрата, — того, с кем вместе служила покойному господину.

И с кем нынче была по разные стороны баррикад.

— Её Величество ранена, — сообщила Линетта, — Со мной все в порядке.

И странное дело, из всех тех раз, что говорила она эти слова в последние дни, сегодня кривила она душой чуть меньше.

Глава 18. О том, что видят проклятые глаза

Тьма накрыла ненавидимый демоном город. Казалось, что краски дня погасли навсегда, сожранные, поглощенные властью Зверя и Избранного Его.

Тень исполинских крыльев простиралась, казалось, до горизонта, и каждого, кого она касалась, охватывала паника.

Охватывала паника, — а затем пожирали проклятые тени.

Когда в поединке пал Ар’Бранд, — неудавшийся Владыка Демонов, что больше не был нужен Седьмому Богу, — противостоять истинному Владыке Демонов не мог уже больше никто. Демон-Дракон гордо реял над своими несметными армиями, — и выносил приговоры тем, кто еще остался.

Ты дрожишь, эдлинг Вин’Элле? Ты всегда так робел перед теми, кто старше и выше по положению. Даже войдя в Совет Десяти Тингванов, ты всегда был ведомым, шел за другими, даже зная, что их путь неверен. Ты искал того, за кем можешь идти, не рассуждая и не выбирая.

И не остановился, когда этот человек привел тебя к предательству.

Ты предал того, кто звал тебя другом. Ты предал того, кого звал учителем. Зная о том, что твои действия лишь усугубят ситуацию, ты все равно совершил их. Ты приблизил поражение пред силами Бездны. Ты разбил реликварии, лишив женщину единственной защиты. Ты проявил малодушие и подлость. Ты виновен.

Приговор: смерть.

И синий поток демонского пламени поглотил рыцаря вместе со свитой. Никакая поставленная разведка, никакие хитрые планы не спасли его от мучительной смерти.

Хитрость беспомощна пред лицом Конца Времен.

Последний маршал Аскании пытался еще как-то сопротивляться. Продолжал сражаться, десятками убивая демонов. Пытался организовать вокруг себя людей, если и не удержать столицу против несметных полчищ теней, то хотя бы обеспечить себе безопасный коридор из города, отступить и перегруппироваться. Но все впустую.

Демон-Дракон приземлился прямо на его пути. Встретились глаза последнего потомка Эормуна с синими глазами отродия Зверя.

Ты боишься, кесер Ар’Эсквин? Ты был так горд еще недавно. Твои силы, твоя власть, — ты мог соперничать с самим королем. И лишь родственная любовь удерживала тебя, — до поры.

Потому что когда страну охватила смута войны, даже родственная любовь пала перед её омерзительным величием. Присягнув ложному Мессии, ты предал свою кровь. Ты объяснял себе, что сражаешься за веру, но это все было ложью. Ты сражался лишь за себя.

И предал племянника ради себя.

Приговор: смерть.

И десятки людей погибают в драконьем пламени, вместе с последним из несших в себе кровь Эормуна.

Последним наследием того, кто сверг Правление Зверя.

Кровь Эормуна… Как много значения придавали они ей. Вся Аскания была построена на этом. Проклятая страна. Страна, что возвела на знамя эормингскую веру, что посвятила себя борьбе со Зверем, — и тем самым возвеличила его.

Победитель дракона, что стал драконом, — и что погиб в драконьем пламени.

Невесело смеялся демон-Дракон над горькой иронией. Смеялся и плакал, глядя на Великий Собор, что ныне явил свой истинный облик цитадели Тьмы.

Оплакивал то, во что верил когда-то.

А могучие крылья уже несли его дальше. Он не сомневался. Он не сожалел. Его сожаления сгорели в адовом пламени, сожженные множеством вечностей мучений Бездны.

Отринутые одним-единственным «Да».

Новая жертва уже ждала его. Посольство Торгового Альянса казалось вымершим; его посланник пытался сбежать, переодетый в простое платье. Почти достиг он городских ворот.

Почти.

Демоны не делали различий между знатью и простонародьем; они убивали всех. Вновь горела возрожденная «Пляшущая Форель». Едва ли луна прошла с её нового открытия, и вот, пламя вновь пожирало её.

На этот раз — навсегда.

Ты боишься, патриций Бей’Кутред? Ты приложил столько усилий к тому, чтобы все сложилось именно так. Ты был ближе всего к роли Владыки Демонов, — ты, казалось бы простой торговец, был ближе к тому, чем все колдуны и оккультисты. Потому что не в ритуалах Правление Зверя, не в песнопениях, что призывают неназываемые имена.

Для вас Седьмой Бог был в звонкой монете.

Ради своей жажды наживы вы принесли тысячи жертв Войне. Используя как орудия и Асканию, и Данаан, вы разорвали завесу Бездны.

Приговор: смерть.

Смерть, смерть, смерть, смерть, смерть. Каждый в этом городе был виновен. Каждый в этой стране был виновен. Каждый в этом мире был виновен. Демон-Дракон вновь и вновь выносил приговор. Вновь и вновь приводил его в исполнении.

Обильно пировали проклятые тени, заживо пожирая народ, что слишком поверил в собственную святость.

Ты боишься, Аскания? Ты верила в то, что каждый несет ответственность не только за свои грехи, но и за чужие. Что за Правление Зверя можно и нужно убивать тех, кто к Правлению Зверя отношения никогда не имел. Убивать. Порабощать. Развязывать войны. Ненавидеть.

Плати цену ненависти, Аскания. Столкнись с изнанкой своей верой.

Прими тот приговор, что с такой легкостью выносила другим.

Приговор: смерть.

Армия проклятых теней занимала разрушенный город. Демонам — им многого не надо. Им не нужна провизия, им не нужна защита от непогоды.

Лишь кровь и смерть — вот все, что им нужно.

Небольшие мобильные отряды демон-Дракон посылал на охоту за выжившими, а основные силы уже выстраивались для похода на север.

К городам Торгового Альянса.

Как боялись купцы неизбежного. Много лет как нашли они, казалось бы, самый лучший вид завоевания. Вместо того, чтобы воевать самим, они лишь подкармливали идеи, что зрели в обществе, как спорынья. Обиды Данаана за утраченное былое величие. Преданность Эормуну Аскании — и отчаянное желание тысяч людей написать манифест этой преданности чужой кровью.

И ненависть. Ненависть, что крылась за всем этим.

Ненависть, что была извечной любовницей страха.

«Они ненавидят нас! Они хотят нас уничтожить! Уничтожим их первыми!»

Если каждый будет это говорить, — то другой неизбежно получит подтверждение своим словам.

Просто, как все гениальное.

Торговому Альянсу никогда не было важно, кто победит. Чем больше воевали другие, — тем больше выгоды получали те, кто сами оставались в стороне. Каждый займ, каждый долг, каждая «милостивая помощь» одной из сторон все больше затягивала войну. На год. На три года. На восемь лет.

На Вечность.

Могли люди Данаана и Аскании справиться с этим сами, сами распутать паутину лжи? Могли ли они, отринув все противоречия, войну и ненависть, понять, кто их настоящий враг? Вместо того, чтобы жаждать победить в войне, могли ли они стремиться её закончить?

Демон-Дракон не знал ответа. Может быть, могли. Может быть, некогда у человечества был шанс.

Но оно само упустило его.

Потому и пала завеса Бездны. Поступок Ар’Бранда был лишь последним шагом в длинной череде ошибок и поражений. Принеся человеческие жертвы ради могущества, он извратил последний Завет, что еще оставался в силе.

Привечай чужака как брата.

Убей чужака ради своей страны.

Да не обратишься к колдовству.

Веди в бой армию мертвецов.

Да не принесешь человеческой жертвы.

Пусть сто восемь человек умрут ради торжества твоей веры.

Рыдал Эормун там, за Гранью. Хохотал Зверь среди синих пустошей Бездны.

А демон-Дракон просто делал свою работу.

К чести короля Ар’Зигфрида Непоколебимого, трирцы не пытались отсидеться в своих границах, когда сопредельные страны сотрясала катастрофа. Как поводом для интервенции, король воспользовался загадочной смертью своей дочери, — как будто в эпоху, когда мир погибает, кого-то до сих пор волновали дипломатия и политика!

Сорокатысячное войско схлестнулось с армией демона-Дракона у северных границ. Несомненно, то, что он собрал его в столь короткий срок, говорило о том, что Торговый Альянс запустил свои щупальца и в Трир. Прошло бы немного времени, и уже Трир сошелся бы в войне с Асканией, и жертва Бей’Ханны могла лишь отсрочить это, но не предотвратить.

Теперь же эта армия была последней преградой на пути Правления Зверя.

Пускали лучники серебряные стрелы. Героически держали оборону пикинеры, заставляя откатываться волны демонических чудовищ. Заходили с флангов эормингские хеленды в одном строю с риирами-шестибожниками. Ар’Зигфрид проделал большую работу, найдя среди жрецов последних, кто владел еще колдовской силой.

Но только было её недостаточно. Спустился демон-Дракон, и его тень накрыла ряды сражавшихся солдат. По приказу Зигфрида лучники сосредоточили огонь на нем, — но серебряные стрелы лишь бесполезно отскакивали от чешуи, неспособные пробить её.

Не могло оружие поразить того, кто порожден был самой войной.

Синее адово пламя вырвалось из исполинской пасти, обрушиваясь на ряды солдат, но не оно было главным оружием. Тысячи темных клинков и стрел разили без промаха, направляемые колдовством. Избранный Зверя легко одолел все чары колдунов Шести Богов.

Седьмой не был величайшим среди богов, — но человечество само выбрало его владыкой мира сего.

Человечество выбрало свой конец.

Клинки и чары, направляемые колдовством, подобно армии обрушились на ряды солдат. Сломался строй, когда исполненные паники, пикинеры один за другим бросали оружие, что мешало им бежать.

И уже не могли противостоять яростному натиску проклятых теней.

Трирские рыцари еще сражались. Сражались отчаянно. Многих из демонов поразили они.

Но слишком много темной силы породили годы прошедших войн, чтобы демонов можно было уничтожить.

Когда последние очаги сопротивления были подавлены, Избранный Зверя кивнул демону-Нетопырю и Золотому Копью Эормуна. Оба они когда-то были его врагами, — и оба ныне служили ему.

Полилась неторопливая, размеренная музыка костяных колокольчиков, обещавшая покой, — но столь же лживая, как и все остальное.

Столь же лживая, как и все в этом мире.

И поднимались мертвецы. Десятками. Сотнями. Тысячами.

Сорокатысячная армия мертвых поднялась, вставая под знамена демона-Дракона. А затем направилась на Трир.

Ибо вернувшийся мертвец всегда первым делом приходит за близкими.

Как удалось Торговому Альянсу привлечь на свою сторону халифов Шайтара? Вин’Элле в свое время говорил, что столь далеко на юге не имеет он интересов.

Но видимо, Вин’Элле ошибался. Да и можно ли доверять суждению разведчика, чье чутье подвело и его, и весь мир?

Всадники пустыни ударили в тыл наступавшей на торговые города армии демонов. По всем законам военного дела, подобный удар должен был нанести ей огромный ущерб. Вот только демонам плевать было на потери.

Проклятые тени были лишь отражением человечества, — а человечество давно привыкло жертвовать собой в войне.

Проскакали всадники пустыни сквозь ряды демонических тварей, срубая их клинками и запечатывая колдовскими амулетами. Развоплотился под очередным ударом демон-Ворон, — почему он был важнее остальных?

Казалось демону-Дракону, что когда-то он это помнил. Что помнила то человеческая его часть. Казалось ему, что подумав как следует, вспомнит он это и теперь.

Но когда разгорается война, человеческое умирает, и ты забываешь обо всем остальном. Такое правило установило для себя человечество, — и отражением в темном зеркале следовали ему демоны. Уже не мог, физически не мог думать Избранный Зверя ни о чем ином, кроме того, как победить врага.

Как его уничтожить.

И вот, стоило всадникам выйти на новый заход, как ловушка захлопнулась. Плотные ряды демонических тварей зажали их в клещи, — и прорваться сквозь них уже не удавалось. Спустившись ниже, демон-Дракон полыхнул огнем.

И шайтарские конные лучники смогли его ранить не лучше, чем их коллеги из Трира. Считанные секунды прошли, прежде чем лишились они всякой воли к сопротивлению и стали легкою добычей для проклятых теней.

Бездна не слышит молитв побежденных. Из конного войска, что пыталось остановить Конец Времен, не выжил никто. Их кровь стала пищей демонов, а тела восстали под знаком Копья полчищем яростных мертвецов.

Скоро, очень скоро Шайтар падет пред армиями проклятых теней, пред новым Правлением Зверя. Но не сейчас.

Сейчас его ждали торговые города.

Процветавшие еще недавно города Торгового Альянса смогли оказать на удивление неплохое сопротивление. Никогда ни с кем не воевавшие, они тем не менее были готовы к тому, что однажды их ручной зверь, имя которому Война, вырвется из-под их контроля. В оружейных торговых городов тысячами хранились тяжелые арбалеты, что могли поразить рыцаря в доспехах с двух сотен метров, и все мужское население уделяло хоть сколько-то времени тренировкам во владении этим оружием.

Темные всадники, коих было уже не дюжина, а тысячекратно больше, падали под их стрелами один за другим. Демон-Дракон велел им отступить; остатки прежней памяти, той жизни, где он знал военную стратегию, подсказали ему, что не так побеждают арбалетчиков.

Что в прежней жизни своей поступил бы он по-другому.

И вот, несметные армии живых мертвецов волной бросились на крепостные стены. Ополченцы торговых городов продолжали стрелять, — но что толку от одной стрелы в минуту, когда врагов пред тобой многие тысячи? Даже тогда, когда силы выстрела хватало, чтобы пригвоздить мертвеца к земле, чтобы лишить его конечности или сбросить со стены, — это было лишь каплей в море.

В море, что смертносным приливом накрывало торговые города.

Казалось, что проклятые тени превратились в новый Всемирный Потоп. Повсюду, куда ни глянь, накрывали они человеческие города, накрывали дома и дворцы. Ни знать, ни люди божьи, ни простонародье, ни даже женщины и дети, — демоны не щадили никого.

Это было ужасно. Это было чудовищно.

Но это по-своему завораживало.

Демон-Дракон смотрел на них сверху вниз и чувствовал глухую тоску. Тоску по чему-то, что сам он не мог вспомнить. Почему-то, что существовало когда-то.

Что когда-то существовало, но было уничтожено, втоптано в грязь этими людьми.

И стоило оформиться этой мысли, как тоска куда-то исчезла, растворилась во Тьме. Во Тьме, что ныне заполняла его душу, вытесняя все воспоминания, что таили в себе остатки слабости, остатки сомнений и ограничений. Яростно билось пламя Бездны в изуродованном сердце, облекаясь единой мыслью:

«Отомстить».

Отомстить им всем. Всем тем, кто сделал этот мир таким. Кто привел его к такому концу.

Всем тем, кто сделал из него палача.

Вам нужен палач? Так получите его! Платите свою цену ненависти!

Эти слова повторял он снова и снова.

Платите свою цену ненависти.

Платите свою цену ненависти.

Платите свою цену ненависти.

Как он платил свою цену безумия. Свою цену боли. Свою цену верности. Свою цену идеалов. Свою цену наивности.

Всему на свете своя цена.

И смеялся в бессолнечном небе демон-Дракон. Смеялся, без остатка отдаваясь безумию и ярости, — отдаваясь бессильной слепой ненависти, что делала мир таким простым и понятным. Смеялся отчаянным, истерическим смехом. Смеялся над самим собой, собой-прежним. Слишком человечным. Слишком доверчивым. Слишком слабым.

Слишком наивным.

Верность, правда, любовь, принципы, долг и честь. Человеческое, слишком человеческое. Но сейчас все человеческое отринуто, сгорело в пламени пыточных Бездны. Ведь человечество уродливо по своей природе и само вынесло себе смертный приговор.

Все, что осталось, это привести его в исполнение. Для чего и был создан демон-Дракон, Завершитель Цикла.

Для чего и должен он был пройти через страдания смертного существа.

Ты боишься, мир? Мир, что разрушал себя до основания век от века? Мир, что не вынес никакого урока даже из первого Правления Зверя? Прекрасный мир, созданный богами — и обезображенный людьми? Мир, что славил войну и убийства, — не веря, что однажды за все придется платить?

Ты боишься? Правильно боишься.

Потому что твой приговор — смерть.

Глава 19. О колесе истории

К удивлению Линетты, хоть никому она и не рассказывала свою историю, слухи о том, что демон-Конь пощадил её, стремительно распространились. Более того, в массовых пересказах перемешивались они с еще одной деталью, что интересовала людей даже больше.

Захватывая и опустошая Асканию, проклятые тени ни разу не атаковали Гиатан.

По мере того, как эта весть распространялась по разрушенным землям, все больше групп выживших стекались в горную долину. Асканийцы, данаанцы, трирцы и даже шайтарцы, — все искали убежища под крылом Вин’Линетты, во владениях её покойного мужа. Даже выходцам из вольных торговых городов не отказывала она: казалось, что сейчас все прежние грехи и вся вражда были забыты.

Сейчас речь пред нею были лишь люди.

Притом, что за пределами горной долины царило запустение, в самом Гиатане никогда не было столько людей, как сейчас. Полностью заполнены были и гостевые покои в паласе Звездного Венца, и убежище в донжоне, и бараки внешнего гарнизона. Практически каждая крестьянская семья в обеих Купелях принимала у себя кого-то из беженцев. Однако даже этого не хватало: пока что за околицей Большой Купели был разбит временный лагерь для тех, кому не нашлось жилья, но очевидно было, что это временное решение.

В этой ситуации из всех помощников Ингвара самым ценным оказался Даул. Знавший несколько языков, шайтарский раб прикладывал огромные усилия к тому, чтобы наладить контакт между выходцами из разных стран и культур.

А также передавать им приказы Вин’Линетты.

Внутренне девушка билась в истерике, вновь и вновь вопрошая себя, как может она командовать всем этим, как может сохранить под своим контролем последние остатки человеческой цивилизации. Но не позволяла она проявиться сомнениям, страхам и слабости на своем лице. Она должна была.

Принцесса Данаана.

Дочь короля Риардайна.

Жена кесера Ингвара.

Единственная госпожа этих мест.

Их последняя надежда.

К счастью, люди её мужа даже после его смерти продолжали служить ей, не ставя под сомнение её авторитет. Что до данаанцев, то с радостью в сердце узнала Линетта, что группу выживших ведет принц Бей’Коннор, её старший брат.

Он же привел ей и двух последних во всем мире обученных жрецов Встречающего.

— Поздравляю вас, Ваше Высочество, — дежурным тоном сказал старик, завершив осмотр.

— Плод развивается прекрасно; его и ваше здоровье вне опасности. Пока что срок еще слишком ранний, чтобы говорить с уверенностью, но четыре из пяти, что это будет мальчик.

Мальчик. Сын. Наследник. Наследник, которого его отец так и не увидит. До рождения которого его отец не дожил каких-то восьми лун.

На глаза навернулись слезы, но Линетта поспешила сморгнуть их.

— Спасибо. И… пожалуйста, не говорите пока никому об этом. Я не хочу, чтобы мой ребенок раньше времени оказался в центре интриг.

— Как пожелаете, Ваше Высочество, — поклонился жрец.

— И… если я… не переживу родов… Запишите, что я желаю, чтобы если у меня родится сын, его назвали Диармайд, а если дочь, то Сирше.

Оба имени, хоть и звучали по-разному, несли в себе одно и то же значение. Свобода — свобода от Тьмы, обид, горестей и сожалений. То, чего не хватало при жизни Ингвару, вечно несшему на себе бремя, данное ему рождением.

Обреченному с первых лет жизни вести бесконечную войну за собственную душу.

— Я непременно сохраню вашу волю, Ваше Высочество, — откликнулся жрец, — Но уверяю вас, этого не потребуется. Ваш организм силен, и родовых сил в вас много. Вы непременно успешно выносите и родите это дитя. Все, что вам требуется, это воздерживаться от стрессов и нагрузок.

Линетта не удержалась от истерического смешка, настолько нелепо звучали эти слова.

— Воздерживаться от стрессов? Серьезно? Вокруг происходит конец света! Человечество доживает последние дни! Вы серьезно думаете, что в этой ситуации я смогу воздерживаться от стрессов?..

Вопрос был риторический. Немного помолчав, принцесса спросила:

— Вам известно, что случилось с королевой Фридесвайд?

— Это известно всем, — ответил старик, — Королева Фридесвайд умерла, давая жизнь вашему супругу. Несмотря на то, что она слыла здоровой и сильной женщиной, роды были тяжелыми, и она не перенесла их. Одни называют причиной ненадлежащее исполнение придворными лекарями Аскании своих обязанностей. Другие же…

Он запнулся.

— Договаривайте, — повелела Линетта.

— Другие утверждают, что её тело не выдержало той колдовской силы, которой от рождения обладало её дитя.

— Той же силой будет обладать и мой ребенок, — ответила девушка, — Я не сомневаюсь в этом. Поэтому я должна позаботиться о том, что будет, если мое тело точно так же не выдержит её. Если это случится, вы обязаны найти ему наставника, — который не только научит его управлять своей силой, но и будет искренне уважать его; который покажет ему светлую сторону жизни и расскажет, как я и его отец всем сердцем любили друг друга.

Она посмотрела в глаза жреца с лихорадочной решимостью.

— Порочный круг должен быть разорван.

Когда, оправляя юбки, Линетта вышла из комнаты, выделенной жрецу Встречающего под лекарню, то почти сразу же столкнулась в коридоре со слугой Бей’Эдриком. Странное дело, только конец света позволил этому мальчишке избавиться от ненависти к данаанской принцессе.

Только осознание того, к чему привели в том числе и его собственные действия.

— Госпожа, — он поклонился, — Её Величество Вдовствующая Королева Вин’Эдита велела передать, что настоятельно просит вас явиться во внутренний двор по важному делу.

Внутренний двор Звездного Венца был вынужденно приспособлен для крупных собраний. К сожалению, у Ингвара не было настоящего тронного зала; большинство дел решалось в узком кругу в тиши кабинетов, но для глобальных вопросов Вдовствующая Королева предложила созывать по старой традиции полный тинг.

Линетта ненавидела это, но ничего лучшего предложить не могла.

Небольшое возвышение перед входом в палас служило в качестве своеобразной трибуны, где наиболее высокопоставленные лица вещали перед толпой. Толпа уже собралась; в её рядах были и местные жители, и беженцы. Кажется, по приказу Вин’Эдиты народ созвали со всей долины, оставив лишь стражу внешних гарнизонов, что бдительно высматривала передовые силы демонов.

Сама Вдовствующая Королева ожидала на возвышении. Сопровождали её Коннор, Освир, Бардальф, трирский хеленд Бей’Альбрехт и незнакомый Линетте молодой шайтарский эмир, не знавший языка и общавшийся с остальными через Даула. Были здесь и представители духовенства — составлявшие странный и немыслимый когда-то контраст верховный жрец Незыблемого и епископ, чудом выживший при сожжении Великого Собора Эормуна.

— Господа.

Принцесса сделала книксен, оглядывая собравшихся. Как правило, столько людей не созывалось в одном месте. В столь отчаянные времена решения должны были приниматься быстро, а обсуждение большой толпой без четкой иерархии неизбежно приводило к бардаку и затягиванию.

— Вы искали меня, матушка? — спросила Линетта официальным тоном.

— Невестка, — откликнулась Вдовствующая Королева, — Я говорила со всеми знатными лицами Гиатана. И мы пришли к единодушному решению.

— То есть, я в это число уже не вхожу? — не удержалась от вопроса девушка.

Что-то сомневалась она, что решение это ей понравится.

Вин’Эдита не стала отвечать на этот вопрос. Она просто привычным царственным жестом вытянула руку в сторону, и эдлинг Бардальф с поклоном вложил в нее массивную корону.

Точнее, как вдруг поняла Линетта, это были две короны, соединенные и спаянные воедино искусными руками кузнеца. Причем обе эти короны были ей хорошо знакомы. Золотой венец с изумрудом принадлежал её отцу: принцесса знала, что брат спас корону во время отступления из битвы с золотыми демонами.

Как последний символ величия королевского дома Данаана.

Что до более крупной, зубчатой и украшенной сапфирами, то эту корону она видела на официальных церемониях, — начиная с собственной свадьбы и после неё. Её всегда носил король Этельберт.

Как символ власти в Аскании.

— В этот день, — заговорила Эдита, — Человечество стоит на пороге уничтожения. Проклятые тени захватили эту землю, и мы, жители Данаана, Аскании, Трира и Шайтара, — последняя надежда, что этот мир останется миром людей. В этот день как никогда нам нужен тот, кто даст нам надежду.

Теперь Линетта уже не сомневалась, что решение ей не понравится.

— Пред ликом Зверя, — продолжала Вдовствующая Королева, — Пали все границы. Нет больше ни данаанца, ни асканийца, ни трирца, ни шайтарца, ни эорминга, ни шестибожника. Есть лишь люди. И если реки Судьбоносной приведут к того, что мы переживем нынешние долгие ночи…

Упоминание Судьбоносной в устах женщины, известной своей верой в Эормуна, впечатляло само по себе.

— …тогда все мы, выжившие и собравшиеся в Гиатане, вокруг священного озера Скиавар, станем началом нового королевства. Королевства, которым должен править единый король.

Линетта бросила взгляд на Коннора, но брат лишь покачал головой. Он никогда не готовился править: наследовать королю Риардайну должен был старший. Второй принц должен был командовать войсками, — и это получалось у него прекрасно.

Вот только третье дитя по традиции и вовсе жило свою жизнь в праздности и увеселениях.

До тех пор, пока в страну не пришла война.

— Вдовствующая Королева Вин’Линетта.

Девушка вздрогнула от непривычного титула.

Это когда это она стала Вдовствующей Королевой? Ингвар умер кесером, а не королем.

Однако сейчас, по-видимому, об этом решили забыть.

— Сейчас вы носите под сердцем единственного человека, что наследует королевским династиям как Аскании, так и Данаана. Единственного, в чьих жилах будет течь как священная кровь потомков Эормуна, так и древняя кровь данаанских королей Белого Золота.

«А что ж вы проклятую кровь Зверя не упомянули?» — негодующе подумала принцесса.

И будто желая добить её, Эдита продолжала:

— …сына героя, что умер ради нашего спасения…

«Вы хотите сказать, — которого ВЫ убили из страха за свои шкуры?!»

От возмущения принцесса даже и не подумала о том, что осматривавший её жрец Встречающего не исключал полностью возможности того, что родится девочка. На фоне сказанных слов казалось то сейчас совершенно незначительной мелочью.

А между тем, Вдовствующая Королева наконец перешла к сути:

— В эти темные дни мы полагаем, что лишь ваш ребенок может быть достоин править объединенным человечеством. Так решили первые люди всех четырех бывших королевств, и так решили представители обеих господствующих религий.

И по её сигналу жрец и епископ высказались почти что хором:

— Эормун благословил юного короля на царствие.

— Все стихии поют в унисон: сын принцессы Вин’Линетты — наша надежда на будущее.

Вин’Эдита довольно кивнула:

— Посему желание Неба ясно для нас. Ваш ребенок, невестка, станет нашим общим королем. Королем-Фениксом. И пусть под его владычеством человечество возродится, как феникс из пепла.

— Он еще не успел даже родиться… — медленно ответила Линетта, — А вы уже придумали, как использовать его?

Однако в ответе Вдовствующей Королевы не было и тени стыда:

— Такова судьба каждого, кто рождается в королевской семье.

Воцарилось молчание, но ненадолго.

— Общим решением малого тинга, — подал голос Коннор, — В который вошли я, эдлинг Ар’Освир, эдлинг Ар’Бардальф, хеленд Бей’Альбрехт, эмир Вин’Ибрагим, старейшина Конхобар и отец Эйзелстан…

«Когда вы успели сформировать тинг?..»

— …мы объявляем вас регентом вплоть до момента, когда Королю-Фениксу исполнится шестнадцать лет. Поздравляю, сестра.

То, что он воспользуется любой возможностью, чтобы увильнуть от обязанностей короля, сюрпризом, в общем-то, не стало. Но вот того, что другие поддержат подобное решение, Линетта никак не ожидала. Особенно от Вдовствующей Королевы, которая приложила столько усилить, чтобы сосредоточить власть над Асканией в своих руках.

Вот только сомнительное удовольствие — править страной, что находится на грани гибели.

Не нужно было и самой Линетте. И несмотря на это, без возражений она слегка присела, позволяя возложить двойную корону на свою голову.

И толпа взорвалась ликующими криками. Те, кто еще недавно презирал её как чужестранку из побежденной нации; клеймил семибожницей или по крайней мере боялся как женщину, что пользовалась фавором ужасного Ар’Ингвара Недостойного; все они ныне видели в ней почти что святую.

Свой символ надежды.

Один за другим преклонили колени уцелевшие дворяне четырех королевств. Рукоплескала, глядя на неё снизу вверх, толпа простонародья. Сплетались в причудливый, но странно гармоничный узор священные речи жреца-шестибожника и епископа-эорминга.

Не чувствовала удовольствия, упоения Линетта, купаясь в людском обожании. Мрачно смотрела она не людей и думала лишь о том, что когда-то, почти два столетия назад, то же самое чувствовал Эормун, провозглашаемый живым богом в час, когда Тьма сгущается над страной.

Цикл начинался снова. И думая об этом, могла она лишь надеяться, что спустя века её собственные слова, мечты и идеалы не обратят их полной противоположностью.

А еще — что у человечества будут эти века.

— Я понимаю, что это было внезапно, — повинилась Эдита, когда они остались одни, — Но ты должна понять меня, невестка. Это был единственный вариант, который устраивал бы всех. Асканийская и данаанская знать не позволили бы друг другу занять лидирующие позиции, а трирцы и шайтарцы обладают здесь слишком слабой поддержкой, поэтому только ребенок асканийского кесера и данаанской принцессы мог подойти. Наверное, мне следовало предупредить тебя заранее, но я… побоялась, что тогда придется тратить время на то, чтобы убедить тебя.

Две женщины, ныне носившие общий титул Вдовствующей Королевы, прогуливались по берегу озера Скиавар, беседуя о том, что произошло совсем недавно.

Об историческом событии, что будет многократно переврано летописями и хрониками, — если, конечно, их будет кому писать.

— Я не злюсь на вас, матушка, — ответила Линетта, насильно отводя взгляд от беседки, с которой связаны были столь сладостно-болезненные воспоминания.

Таких мест в Гиатане было очень много; Ингвар был человек затейливый и спальней никогда не ограничивался. Казалось, на каждом шагу в его владениях встречалось что-то, что напоминало девушке о том, как были они счастливы еще недавно.

Как приятная память обращается пыткой, когда думаешь о том, что прошлого не вернуть.

— Я не злюсь на вас, — повторила она, — И вам не пришлось бы меня уговаривать. Это мой долг и моя ответственность. Я сделала свой выбор в тот момент, когда согласилась выйти замуж за вашего пасынка.

— Я рада, что ты понимаешь долг королевы, — кивнула Эдита, — И признаюсь, немного удивлена. Когда я впервые услышала о тебе, то считала всего лишь взбалмошной и избалованной девчонкой. И первые твои поступки после приезда в Асканию лишь углубляли меня в этом мнении. Как тот же сожженный трактир…

— Так вы знали, что это я?..

Тень слабой улыбки тронула губы девушки. Как давно это все было! Хотя с тех пор прошло всего несколько лун, казалось, те времена и нынешние разделяла не одна Вечность.

— Все знали, — ответила Эдита, — Если бы Бей’Кутред хотел подвести тебя под ложное обвинение, он уж точно придумал бы что-то более убедительное и менее курьезное. Все знали, что это ты. И лишь помалкивали из страха перед твоим мужем.

Несколько шагов прошли они в молчании. Солнце постепенно заходила, и Линетта надеялась вернуться в палас до того, как наступит ночь.

Звезды в горах всегда крупные и прекрасные, но ей казалось, что любоваться ими спокойно она не сможет больше никогда.

— Я лишь хочу сказать, — продолжила Вин’Эдита, — Что ты очень выросла с тех пор. Повзрослела. Изменилась.

— Потери и испытания порой заставляют нас измениться сильнее, чем нам бы хотелось, — холодно ответила принцесса.

И женщина дрогнула от этих слов.

— Ты права, — согласилась она, — Я тоже не была такой… жесткой и суровой до смерти королевы Фридесвайд. Наверное, сейчас в это сложно поверить.

— Сложно, — кивнула в ответ Линетта, — Но я вам верю, матушка. И… королю Диармайду или королеве Сирше понадобится бабушка, которая еще помнит, что такое душевное тепло.

Вдовствующая Королева застыла от этих слов. Кажется, впервые смогла она почувствовать в полной мере, что этот нерожденный ребенок был не только компромиссной фигурой для знати четырех королевств, но и её названным внуком.

Пусть он и не нес в себе её крови, он все же был частью её семьи.

Впрочем, почти сразу же место бабушки Эдиты вновь заняла Вдовствующая Королева.

— Лучше будет, если это будет король. Для знати четырех королевств непривычно будет подчиняться женщине.

— Поэтому вы не стали претендовать на место в тинге, — догадалась принцесса.

— Конечно. По традиции место тингвана предназначено лишь для мужчин. Я никогда не претендовала на него при Этельберте и не собираюсь делать этого сейчас. Даже несмотря на то, что очень многие сейчас делают то, что для них непривычно. Вот, например, ты знаешь о том, чем сейчас занят эдлинг Ар’Освир — и главное С КЕМ?..

Переход был настолько неожиданным, что в первый момент Линетта слегка растерялась. Впрочем, почти сразу она поняла, о чем идет речь.

— Похоже, что сражаясь спиной к спине с демоном-Змеей, благородный эдлинг слегка смягчился в своей непримиримости к демонам и черной магии.

Прозвучало это немного глухо. Линетта была рада чужому счастью, рада, что рыцарь и демоница нашли друг друга. Рада, что им было хорошо вместе. Она не завидовала.

Но это не отменяло того, что от мыслей об этом болело сердце и хотелось жалеть себя.

Проклиная несправедливый мир.

— Прости, — повинилась Эдита, верно истолковав её реакцию.

— Ничего, — мотнула головой Линетта, — В любом случае, нужно будет придумать ей человеческое имя. Негоже, чтобы возлюбленная эдлинга звалась просто Змеей.

Эдита искоса посмотрела на неё.

— В столь щекотливой ситуации… Это действительно главное, что тебя волнует?

Разумеется, принцесса прекрасно поняла, что кроется за этим вопросом. Но ответила совершенно не то, чего ждала от неё свекровь:

— Моя служанка, демон-Паучиха, как-то сказала, что люди слишком много внимания уделяют именам. Что имена отвлекают от сути. Но я не согласна с ней. Имя — это якорь. Якорь для воспоминаний, прекрасных или болезненных. Ты называешь имя своей Родины — и вспоминаешь, как росла там. Ты называешь имя человека — и вспоминаешь все связанные с ним моменты. У демонов нет собственных имен, лишь природа или функции. Меч, Ворон, Гитара… Дракон. Но люди… С людьми все совсем иначе.

Девушка отвернулась, уставившись невидящим взглядом на священное озеро Скиавар.

— Здесь, в Гиатане, я поняла это особенно четко. Теперь, когда только воспоминания у меня и остались. Мне постоянно кажется, что сами стены, сами горы, сами звезды шепчут мне на ухо его имя. Ингвар. Ингвар. Ингвар.

— Ты грустишь по нему, — понимающе сказала Эдита, — И твой разум пытается справиться с этим как может.

Линетта вдруг обернулась к ней, и небесно-серые глаза блестели теперь не только от слез, но и от лихорадочной решимости.

— Это не грусть, матушка. Это не грусть! Это ответ. Это надежда. Это то, что спасет всех нас.

Не отвечая на недоуменные вопросы Вдовствующей Королевы, она громко позвала:

— Гленна! Иди сюда! Немедленно!

Верная служанка, казалось, выросла из-под земли, как проклятая тень.

— Да, госпожа?

— Сейчас немедленно беги к старейшине Конхобару, — начала распоряжаться принцесса, — Скажи ему, пусть собирает всех жрецов в святилище. У нас не хватает жрецов Очищающего и Легкокрылой; пусть посвятит Коннора и… не знаю, кто у нас родился под знаком Легкокрылой, пусть проверит все население долины, если потребуется. Кто-то да должен найтись. Данаанец, асканиец, трирец или шайтарец, неважно; неважно даже, шестибожник или эорминг: пусть не верит в Легкокрылую, если не хочет, главное, чтобы он мог полноценно выполнять свою роль в обрядах.

— В обрядах, Ваше Высочество? — удивленно переспросила Гленна.

— Да…

Линетта перевела дух. Если все ее догадки верны, то задуманное ею спасет их.

Если же нет, то погубит.

— Передай старейшине Конхобару, что жрецы должны вспомнить все, что им известно об обрядах имперских времен. Мне нужно…

Она вздохнула:

— Мне нужно, чтобы они были готовы проводить обряды Семерых.

Глава 20. О последних песчинках в часах Судного Дня

Шайтар горел.

Горел он в синем драконьем пламени с того самого момента, как пустынное войско уступило проклятым теням. Обычно, проигрывая сражения, шайтарцы отступали в пустыни, где легко изматывали одоспешенных жителей «зеленой земли».

Но демонам и мертвецам было все равно.

Их невозможно было измотать. От них нельзя было убежать.

Их нельзя было победить.

Горел Шайтар. Горел Трир. Горел Данаан. Горели земли, чьих имен демон-Дракон в своей смертной жизни даже не знал.

Но сейчас он знал достаточно. Ему не были важны их особенности, экзотические обычаи и даже названия стран.

Он знал их вину.

И выносил приговор.

Энергия сотен тысяч погубленных жизней кружилась все нарастающим ураганом, накрывающим весь мир. Но что же было в его сердце? Что за земля обетованная оставалась незатронутой ураганом разрушения мира? К своему удивлению, не раз и не два демон-Дракон ловил себя на мысли о том, что не помнил этого.

Не помнил, пока это знание само не вторглось в его разум.

Очередная горстка выживших собрала отряд, чтобы противостоять ему. Стояли они отважно, — но безнадежно. Он даже не стал бросать в бой пехоту: множество демонских клинков пронзили новоявленных спасителей мира подобно иголкам, и армия человечества рассеялась подобно лопнувшему мыльному пузырю.

Назвав этот сброд армией, демон-Дракон оказал ему последние почести.

Он вел все дальше свое войско проклятых теней, когда вдруг настиг его Зов. Этот Зов он не слышал ушами; он не видел его глазами и не читал в письме. Он просто чувствовал его, чувствовал чем-то глубже, чем дух, чем-то таким, чему нет названия ни в одном из языков тварного мира.

Он чувствовал, что по древнему закону должен откликнуться. Что сейчас ему нужно лететь совершенно в другую сторону. Что где-то там, вдалеке, круг собирается. Шесть жрецов, слуги шести богов, начали ритуал, произнеся слова, что не звучали под этим небом уже сто шестьдесят лет.

И он, Избранный Зверя, обязан был стать седьмым.

Зов не прекращался, осаждая его разум с тем упорством, с каким влюбленный юноша нарушает покой возлюбоенной. Этот Зов буквально принуждал Дракона развернуться и лететь, — но только куда? Эта мысль отозвалась раскалывающей болью в висках. Казалось, места, куда вел его Зов, просто не существовало, не существовало в его реальности.

Потому что что-то внутри демона-Дракона не желало его найти.

Противоречивые чувства, природы которых он не понимал, рвали его сознание на части. Вот пробилась сквозь черную броню демонского разума неостановимая сила колдовского Зова, — и на какие-то мгновения захлестнувший его поток образов и воспоминаний заставил демона-Дракона принять человеческий облик.

В то же самое мгновение он начал Видеть. Видения и образы, что накрыли его разум, не имели отношения к тому, что происходило сейчас вокруг него и даже что происходило в далеких землях. Откуда-то знал он несомненно: то, что он видит, это его будущее.

Его Судьба.

Демон-Дракон увидел черный собор, с которого все началось. С которого началось его возвращение. С которого началось его рождение.

С которого началась смерть этого мира, его Путь Всех Бедствий.

Кто-то из людей сказал бы, что это когда-то это был священный собор, который он осквернил своим пламенем и колдовской силой, изуродовав, исказив и обратив в пристанище Тьмы. Но только это была бы ложь. Собор стал таким задолго до него, в тот самый момент, когда первый эорминг пожелал воевать и убивать во славу того, кто боролся за мир. Столетие с тех пор под внешней святостью и величием Света зрела и крепла Тьма.

И пламя Дракона лишь придало Великому Собору его истинный облик.

Лишь вывело Истину на свет.

Ныне маски были сброшены. Ложная вера догорала углями священных росписей. И Собор Тьмы возвышался мрачной, гнетущей цитаделью, являвшей собой апофеоз мира, ныне принадлежавшего Седьмому Богу.

Ведь именно его, сами того не подозревая, славили в сердце своем эорминги последнего столетия.

В видении Дракона под сень Собора входил человек. И глядя на его оружие, с удивлением обратился Избранный Зверя к собственному клинку:

— Ты предашь меня? Обернешься против моей воли?

Это было невозможно. Все проклятые тени, все демоны, будь то синие или золотые, — все они были подвластны ему по своей природе. Ни одно существо не может противиться ей.

Они могли нарушить его приказ, но никто из них не мог и подумать нарушить его волю. Никто из них не смог бы предать его, даже если бы захотел.

И все-таки, он видел то, что видел. Человек, что входил в ворота Собора Тьмы, нес в руке его собственный демонской клинок. Пылало лезвие синим пламенем, и пламя мягким светом это разгоняло мрак.

И в том была определенная ирония.

Мрак Бездны разгоняло демонское пламя.

В видении своем демон-Дракон различил лицо странного гостя. Совсем еще мальчишка, лет шестнадцати, не более того, худощавый и смазливый, одетый в королевский плащ с гербом в виде феникса. У него были длинные волосы фамильного для данаанской королевской семьи цвета белого золота, но в глазах его билось синее демонское пламя.

Синее пламя, что было ему слишком хорошо знакомо.

Демон-Дракон смотрел в синие глаза юноши, и боль и ярость терзали его изнутри. Он вспоминал человека, которого не желал вспоминать, которого желал похоронить навсегда на самом дне первозданной пустоты забвения.

Слабого дурака, что желал в одиночку идти против человеческой природы.

Наивного героя, что обрек на смерть и самого себя, и всех тех, кого желал защитить.

Человека, который был рожден с предназначением, — и в итоге сам все разрушил!

Того, кого никогда не должно было существовать на свете.

Жалкого дурака, от которого не должно было остаться даже памяти!

Оглушительный рев боли и муки раздался над выжженной землей. Могучий удар демонского хвоста раздробил камни, из которых был выстроен старинный замок. Бились крылья, поднимая ураганный ветер, что будет уносить дома и распространять разрушение все дальше и дальше.

Но только разрушение не притупит надолго боль, что терзает изнутри почерневшее сердце.

Набрав воздуха в грудь, демон-Дракон выдохнул самую мощную струю огня, на какую только был он способен. Но только выдохнул он её внутрь себя самого. Это демоническое пламя не сжигало плоть, оно не сжигало дерево, оно не сжигало камни, оно не сжигало ничего в тварном мире.

Оно сжигало лишь воспоминания.

Сжигало все то, что Зверь приучил его снова и снова сжигать. Всю ту слабость, что держала его в пыточных Бездны крепче даже, чем цепи из собственной души. В тех пыточных, в которые угодил он по своей глупости.

Человеческое, слишком человеческое.

И в то же мгновение все вдруг стало просто. Всегда проще всего, когда есть враг, которого нужно уничтожить; для того ведь люди и вечно ищут или создают себе врагов. Беловолосый мальчишка с гербом в виде феникса не имел к нему отношения, определенно не имел. Он был ему чужим. Это был просто какой-то мальчишка.

Который, однако, может вырасти и стать однажды угрозой. К счастью, угрозу эту можно устранить в зародыше.

К тому ведь и вел его этот трижды распроклятый Зов.

Горная долина, что оставалась слепым пятном в глазах демона-Дракона, готовилась к обороне. Хоть и не вспоминал он еще недавно о её существовании, но сейчас, следуя Зову, видел это ясно и четко. Возвышались безмолвным запретом колоссальные врата, что подпирались двумя величественными статуями. Два кольца крепостных стен охраняли тысячи воинов. В холодном свете бледной луны хищно поблескивали серебряные наконечники стрел.

Стрел, освященных в озере Скиавар, благословленных Очищающим и способных ранить или отогнать даже проклятые тени.

Демон-Дракон не сомневался ни на мгновение, что оба кольца стен преодолеет он в одиночку. Сокрушавший целые армии, не боялся он и на этот раз. Серебряные стрелы угрожали ему не сильнее, чем укусы москитов, а священное пламя Очищающего было бессильно пред колдовским пламенем Зверя.

И все-таки, что-то заставляло его медлить. Почему-то, глядя с ночных небес на ощетинившиеся клинками и стрелами вершины крепостных стен, на дерзкий вызов Концу Времен, что выстроили люди в слепом пятне его взора, не спешил он спуститься и обрушить на них всю свою колдовскую мощь. Не спешил он бросить в бой свое войско проклятых теней, что могло бы просто подавить числом последний оплот людей, невзирая на потери и ранения.

Ожидание затягивалось, и все сильнее давило напряжение надвигающейся бури. Несметные полчища проклятых теней темным морем простирались до горизонта, и от окутывавшего их синего адского пламени было в ночи светло, как днем. Равнины у подножия гор, наполненные ордами демонов, походили на продолжение Бездны, — хоть в действительности и оставались частью тварного мира.

Пока что.

Даже отсюда демон-Дракон мог почувствовать охватывавший их липкий, удушливый ужас. Доведенное до совершенства отражение того ужаса, что испытывал каждый, кто думал о том, что война придет в его дом; кто думал о том, что бессилен защитить своих близких. Сейчас даже опытные воины чувствовали это бессилие, — ведь они прекрасно знали, что положение их безнадежно.

Что проклятые тени не победить.

И несмотря на это, никто не бросал оружие, не пытался сбежать и покинуть свое место в строю, оказавшись подальше от неизбежной смерти. Почему так? Неужели понимали они, что им больше некуда бежать, что последний оплот человечества скоро падет под натиском армий Седьмого Бога?

Или просто устали бояться? За дни наступающего Конца Времен, — или за годы войны, что ему предшествовала?

Демон-Дракон не знал ответа, — и точно так же не знал по-прежнему, что заставляло его медлить с началом атаки. Проклятый Зов туманил разум, побуждал бросить все и лететь туда, вглубь долины. Люди на стенах не смогут ему помешать; их серебряные стрелы могут ранить его, но убить его им не по силам.

Невозможно убить Конец Времен.

Даже освященной стрелой.

Глухо зарычав, наперекор подчиняющему Зову демон-Дракон решил прощупать оборону. Немногочисленный отряд летающих демонов атаковал внешнее кольцо стен, — но отступил после первых же потерь. За прошедшие дни уцелевшие люди поднаторели в защите неба: уже не вызывало паники хлопание сотен крыльев, рев и стрекотанье проклятых теней. Атаку с воздуха встретил залп серебряных стрел, — а следом за ним еще один.

Среди тысяч защитников горной долины синий взор демона-Дракона выделил того, кто командовал лучниками. Этот высокий и могучий человек показался ему смутно знакомым; это не был тот мальчишка из его недавнего видения, но у него были точно такие же длинные волосы цвета белого золота.

Такие же, как у мальчишки из видения, — и у кого-то еще.

У кого?

У кого?

У кого?

Виски сдавило нестерпимой болью при малейшей попытке вспомнить. Демон-Дракон взревел, и яростный рев его отразился раскатами грома, сходом горной лавины, завыванием ураганного ветра, завыванием самой Бездны. Казалось в то мгновение, что все проклятые тени, сколько их было, приняли его боль, разделяя её между собой.

Зато еще через секунды сквозь темную, тяжелую пелену забвения вдруг проник отголосок воспоминания, — воспоминания, к счастью, легкого и сравнительно безопасного. Он вспомнил, что уже встречался с этим человеком. Он уже сражался с ним.

Сражался — и проиграл.

Демон-Дракон оглушительно расхохотался. Беловолосый воин когда-то победил его-прежнего. Слабого, глупого, уязвимого человека, не обладавшего и тысячной долей нынешней колдовской силы.

Резко вдруг захотелось ему принять человеческое обличье и штурмовать стену, как простой воин. Сразить колдовским клинком беловолосого человека — и тысячи других врагов.

Врагов.

Врагов.

Врагов.

Тех, кто самим своим существованием делает жизнь в десятки, в тысячи раз проще.

Позволяя не отвечать на жестокие вопросы, что беспокоят разум из-за завесы Бездны, которая скрывает за собой отрезанную память.

Однако все сильнее становился Зов. Все меньше оставалось времени. Обряд начинался, и Избранный Зверя обязан был в нем участвовать. Что это был за обряд? Какова была его цель? Демон-Дракон не знал этого.

Но знал, что со времен Правления Зверя полный круг должен был замкнуться впервые.

Для мироздания это важно.

— Вы так боитесь встретиться с последствиями своих поступков, — прогремел над горами громоподобный голос Дракона, — Вы так отчаянно цепляетесь за жизнь, — хотя сами превратили её в ад! Вы стоите бок о бок на стене, хотя еще недавно объявляли друг друга злом во плоти, клялись именами своих богов, что не позволите друг другу жить! Даже сейчас, пред лицом Последнего Суда, вы продолжаете лицемерить.

По его безмолвной команде демон-Нетопырь шевельнул рамой костяных колокольчиков, и повинуясь колдовской музыке, полчища ходячих мертвецов устремились к крепостным стенам. Они не несли осадных лестниц, не строили штурмовых башен. Вместо этого задние ряды карабкались на спины передним, образуя немертвые пирамиды, достигавшие вершины стены. Для обычных людей подобная тактика была бы мучительна.

Немертвые воины исполняли приказ.

— Багры к бою, — распорядился беловолосый воин, — Сталкивайте их вниз. Лучники, весь огонь по нежити, стрелять по готовности.

Отдав же эти приказы, он вдруг обратился к демону-Дракону. И хоть и не должна была быть слышна его речь на таком расстоянии, но колдовская сила позволила Избранному Седьмого Бога услышать каждое слово.

— Ты ошибаешься, Дракон. Ты ошибаешься. Да, многие из нас желали друг другу смерти. Шли на войну, веря в то, что совершают благое дело. Но во все времена были и те, кто желал иного. Кто желал мира для всех людей. Кто стремился к нему.

— Кто был жалким дураком! — громыхнул демон-Дракон, — Кто пытался отрицать человеческую природу и вашу Судьбу!

— Пусть так, — пожал плечами беловолосый, — Пусть они были слабы. Пусть многие из них не добились того, чего хотели. Но до тех пор, пока память о них жива, их поступки не будут напрасны. И мы будем помнить о них, — помнить и жить. Жить, благодарные за каждый миг, что подарили нам эти люди.

— Недолго…

Синее адово пламя никого не опалило. Лишь легким сполохом ушло оно в небо, когда демон-Дракон старался справиться с болью, которой отразились в нем эти слова.

Слова врага. Разум цеплялся за эту формулировку.

Слова врага.

Их не следует слышать.

Врага нужно уничтожать.

— Ты храбрец… принц, — откуда-то он вспомнил титул своего врага, — И ты верен памяти, — в отличие от остальных. В отличие от тех, кто искажает память в угоду тщеславию. Я дам тебе шанс. Из уважения к твоей верности. Один выстрел. А затем я уничтожу и тебя, и всех твоих людей.

Дракон окинул взглядом крепость.

— Возьми лук, принц. И стреляй. У тебя один шанс. Убей меня, и тени отступят.

Однако принц Бей’Коннор лишь покачал головой:

— Я не собираюсь сражаться с тобой, демон. Ты слышишь Зов? Шесть жрецов уже откликнулись на него. Даже мне пришлось в этом поучаствовать. Теперь там не хватает лишь тебя. И мои люди не собираются задерживать тебя, не собираются препятствовать ритуалу. Лети. Лети в святилище.

К удивлению Дракона, он улыбнулся:

— Тебя там ждут.

И уже не глядя в небо, выпустил стрелу в ходячего мертвеца. В этот момент так легко было нанести удар. Уничтожить дурака, что считал, что вправе командовать Избранным Седьмого Бога. Разрушить навсегда последний оплот человечества.

Но вместо этого демон-Дракон обернулся туда, куда вел его Зов.

Туда, где все должно закончиться.

Где должна закончиться история мира.

Глава 21. О том, как кончилась война

Один за другим верховные жрецы Шести Богов исполняли свою часть ритуала и покидали святилище. Коннор отправился на внешние стены, где вскоре последним солдатам четырех королевств под его началом предстояло принять бой с полчищами проклятых теней. Жрец Встречающего должен был подготовить лекарню к приему раненых, а жрецам Провожающей предстояла особенно тяжелая и печальная работа, когда стены не смогут сдерживать натиск, и многие из защитников Гиатана погибнут. Свои обязанности в осажденной долине были и у жрецов Судьбоносной, Легкокрылой и Незыблемого: каждый из них исполнял свою роль, как исполнял её в Мироздании его бог.

Каждый из них делал все, что было в его силах, лишь ради того, чтобы человечество прожило еще один день.

В скором времени Линетта осталась одна в последнем святилище Шести Богов. Хоть и предлагали Гленна и демон-Змея остаться с ней, принцесса отослала их прочь; отослала она и стражей, приставленных Ферном, что должны были усилить внешние гарнизоны.

Предстоящая встреча была лишь между нею и демоном-Драконом.

В тяжелом, болезненном, томительном ожидании прохаживалась данаанка меж священных статуй. По единственному святилищу Шести Богов, выстроенному в Аскании со времен самого Эормуна. Выстроенному Ингваром специально ради неё одной, — и казалось, до сих пор хранившему в себе его душу.

Как материальное воплощение той любви и заботы, что при жизни чувствовал кесер к супруге-иноверке. Воплощение, что останется на руинах этого мира даже тогда, когда её собственный пепел смешают с землей.

Линетта вспоминала, как самозабвенно целовались они тогда под статуей Встречающего, — бога Рождения, благословляющего каждую новую жизнь. Возможно, что где-то здесь же, прямо в этом святилище, и был зачат их ребенок, — ребенок, который еще не родился, и которому уже предстояло быть королем оставшихся людей.

Как счастливы были они тогда, — и как изменилось все с той поры!

Как изменились с той поры они сами.

И казалось Линетте, что тень былого, тень светлых, счастливых воспоминаний безмолвно поддерживает её. Не давая рухнуть без сил, не давая впасть в отчаяние, не давая поддаться той Тьме, что поглощает ныне весь мир. Казалось ей, что в этот момент где-то рядом с нею стоит безмолвно её муж, — надежный, заботливый и вечно готовый защищать её от всего на свете.

Даже от того, кто всю жизнь был его самым страшным, самым жестоким, самым непримиримым, самым ненавидящим его врагом.

Самым жутким его кошмаром.

Со стороны могло показаться, что лунный свет скрылся за облаками, но Линетта прекрасно знала, что это не так. Не облака то были и не тучи, а темные крылья беды, крылья, что несли ныне лишь бедствия и погибель.

Ибо их обладатель просто не помнил о том, кем был он когда-то и что он нес в этот мир.

Демон-Дракон опустился на землю у входа в святилище, и от исторгнутого им смрадного, удушливого дыма принцесса почувствовала, как к горлу её подкатывает тошнота.

— Ты все-таки пришел, — сказала она, оборачиваясь к потустороннему гостю.

Все тело её дрожало от страха, но смотрела она, не отрываясь, в синие демонские глаза.

Так ведь уже было не так давно.

— Я верила, что ты придешь. Придешь на мой Зов. Я верила, что я права. Это ведь всегда было самой раздражающей моей чертой, ведь правда? Я всегда верила, что я права.

Не ответил демон-Дракон. Смотрел он на неё не мигая. Взгляд его гипнотизировал, — как гипнотизирует взгляд в бездонную пропасть, пробуждающую болезненное, неестественное желание прыгнуть вниз — и убедиться в последние мгновения жизни, что где-то за пределами видимого глазами там все-таки есть дно.

Что Бездна не бесконечна.

А в глубинах чудовищной пасти уже зарождалось синее адово пламя. Адово пламя, что было горячее самых яростных пожаров и самых свирепых вулканов, что могло в одно мгновение испепелить её плоть, даже краем не коснувшись кожи.

— Ты убьешь меня? — спросила Линетта прямо, и на удивление, её голос почти не дрожал, — Ты действительно сможешь меня убить?

Пересилив себя, она сделала шаг навстречу. Превозмогая страх, шагнула она навстречу чудовищу, демону, которому предрекали стать вестником Конца Времен.

Так ведь тоже уже было.

Не так уж давно.

— Ты сможешь убить меня…

Принцесса глубоко вздохнула, ставя все на кон, ставя всю судьбу самого человечества на одно-единственное произнесенное слово.

— …Ингвар?

В то же самое мгновение все тело Дракона содрогнулось в болезненном спазме. Услышанное им ненавистное имя эхом отдавалось во всем его теле, вонзалось в каждую его клетку десятками тысяч незримых кинжалов.

Ненавистное имя.

Человеческое имя.

Собственное имя.

Имя, которое он заставил себя забыть.

— Это ты…

На глазах Линетты выступили слезы. Боль и облегчение, отчаяние и надежда, горесть и радость — все перемешалось в её сердце невозможным, немыслимым ведьминским варевом. Мужчина, которого она любила всем сердцем, тот, по кому рыдала она темнейшими ночами, по кому до сих пор носила траур, — стоял сейчас перед ней.

В таком чудовищном обличье.

В такой чудовищной роли.

— Это правда ты!

Вновь и вновь содрогался Дракон, когда переполнявшая его темная сила Зверя сталкивалась с какой-то другой, неведомой богам силой, не имевшей никакого отношения к колдовству.

Не имевшей отношения к колдовству, но имевшей больше власти над ними, чем любой из Семи Богов.

А затем, оглушительно взревев от боли, демон-Дракон выдохнул тугой поток колдовского пламени. Закрыла глаза Линетта, зная, что не сможет она ни уклониться, ни защититься. Нестерпимый жар, от которого плавились камни и песок обращался в стекло, обрушился на принцессу, погребальным саваном окутывая её тело…

…и схлынул прочь, не причинив вреда. Тем самым окончательно подтверждая её догадку.

Ведь в какое бы чудовище он ни превратился, никогда бы Ингвар не причинил ей вреда.

Полумертвая от страха, выдохнула девушка. Посмотрела она на жалкие сгоревшие останки своего траурного одеяния, — на траур, что был ей более не нужен.

И вновь подала голос:

— Ты ведь помнишь меня. Пожалуйста, скажи мне, Ингвар. Скажи, что ты помнишь меня.

Еще шаг. Еще ближе. Даже если адское пламя вновь не тронет её, пред когтями и клыками девушка столь же бессильна. Да и будь она умелым воином, едва ли смогла бы она противостоять тому, кто был сотворен, чтобы разрушить этот мир. Даже будь она вооружена, не хватило бы ей сил даже ранить его.

И вместо того, чтобы бить, принцесса протянула к нему раскрытую ладонь.

Вновь разверзлась исполинская пасть. Сверкнули в лунном свете клыки, подобные десяткам мечей, окутанных темным пламенем. И низкий, рокочущий голос демона произнес всего одно слово:

— Линетта…

Как будто в одном этом слове было больше силы, чем во всех его колдовских заклятьях. Силы странной, непонятной даже Седьмому Богу, — но вместе с тем имевшей немыслимую власть над его судьбой. Незримая волна прошла через драконье тело.

И истерзанный всеми муками Ада обнаженный мужчина рухнул на колени пред входом в святилище. Иссиня-черные волосы скрыли лицо, но сквозь печать муки в демонских глазах мелькнула тень осознанности.

— Не подходи ко мне! — отчаянно предупредил Ингвар подхватившуюся девушку, — Я опасен! На этот раз по-настоящему опасен.

И грустная улыбка тронула её лицо.

— Ингвар, — ответила Линетта, — Я вспомнила.

Наперекор наказу мужа принцесса решительно шагнула вперед. И снова. И снова.

Все ближе и ближе к нему. К тому, кто гнал её прочь, — и кто в ней нуждался сейчас сильнее, чем когда бы то ни было.

Кто желал защитить её от всего, но сейчас сам нуждался в спасении.

— Я помню нашу первую встречу, — горячо рассказывала девушка, — Теперь я помню, что тогда… тогда ты сказал то же самое.

Принцесса смотрела, как все тело её мужа содрогается от боли во множестве вновь открывшихся ран и от едва удерживаемой внутри переполняющей колдовской мощи.

Разрушительной темной силы, адского пламени, что текло в его жилах с самого рождения — и стало лишь могущественнее после смерти.

— Тогда я не отвернулась от тебя и не испугалась. Не испугаюсь и сейчас. Я обещаю тебе.

Линетта протянула руку, но он отшатнулся.

— На нашей свадьбе я поклялась, что стану твоим Солнцем, — продолжала говорить она, — Что буду всегда и навеки освещать твою жизнь своим светом. Но я ведь была уже им все предшествующие пятнадцать лет. И буду впредь. Навечно. Навсегда.

— С тех пор все изменилось, — сдавленно ответил мужчина, — Я не смог… Не справился… Линетта, уходи, пожалуйста! Уходи, пока я могу это сдерживать. Я не могу… Я не хочу… Я не хочу причинить тебе вреда!

Однако девушка лишь мягко улыбнулась, — в первый раз за последние дни она улыбнулась искренне:

— Если не хочешь, то и не причинишь. Я ведь знаю тебя, Ингвар. Я знаю тебя лучше, чем кто бы то ни было. Я знаю твою силу, твою настоящую силу. Не силу колдовства Зверя, не силу Владыки Демонов, не силу нового Карактака. А силу того, кто всегда был верен себе и заботился о других. Кто хранил в себе честь и совесть даже в окружении ненависти и войны.

Дрожь, сотрясавшая его тело, стала еще сильнее. Казалось, что ураган темных сил, окружавший долину, был лишь бледной тенью того, что терзает его изнутри.

— Это никому не нужно, — голос, что говорил из груди мужчины, казался чужим, — Я верил, что смогу. Смогу пойти против природы — своей и людской. Смогу изменить Судьбу — свою и мира. Но только все это с самого начала было никому не нужно. Человечество выбрало путь ненависти и войны. А я… мои идеалы с самого начала были пустыми. Лишними в этом мире. Глупым сном, что с рассветом развеялся, как дым.

— Ингвар…

Ладонь Линетты коснулась его щеки. Кожа Ингвара горела, как в лихорадке, но нежное прикосновение девушки успокаивало его.

Как всегда оно успокаивало Тьму, что его обуревала.

— Как минимум, в этом мире есть я. Мне нужны твои идеалы. Мне нужен ты. Мне нужно все, что ты делал, за что боролся и что оставил после себя. Мне это нужно. Разве этого мало?

Она вдруг поняла, что нашла правильные слова.

— Неважно, сколько людей, которым нужно то, что ты делаешь. Пока на свете существует хоть один, ты нужен в этом мире.

Склонившись ближе к Ингвару, Линетта прошептала:

— Ты нужен мне.

Нежным, ласковым жестом убрала она спутанные иссиня-черные волосы с его лица.

— Пятнадцать лет ты был добрым для себя… Как я тебя просила. Теперь же побудь еще немного для меня. Пожалуйста, Ингвар. Контролируй это. Ты ведь можешь. Я знаю.

Адово пламя глаз Ингвара встретилось с облачным небом глаз Линетты. Смотрели дракон и принцесса, не отрываясь, в глаза друг другу. И оба видели пред собою одно и то же, как будто разделенное мгновение взгляда соединяло их воедино.

Они оба видели, как боялась она его в первые дни. Как видела и чувствовала бившееся в нем безумие Бездны и каждое мгновение боялась, что обрушится оно на неё; что демонический супруг вот-вот сбросит маску и потребует свое.

А затем страх ушел. Поняла Линетта, первой из всех людей поняла, что не была Тьма Зверя его природой.

Что настоящим был тот Ингвар, что заботился о ней и её народе.

И верила, что и сейчас именно он остается настоящим.

— Я верю в тебя, Ингвар, — тихо прошептала Линетта, — Даже не так: я знаю, какой ты.

Пред их общим взглядом продолжали проноситься мгновения их прошлого. Абсурдная первая брачная ночь, блеск ножа в лунном свете. Темно-вишневая кровь на простыне. Их споры, противостояние, за которым скрывалась безмолвная благодарность. Колдовской взгляд, что пугал до дрожи — и неуклюжие извинения за свою природу. Столь смешное, столь нелепое смущение от того, что узнала она о том, как он спасал её народ.

Как будто именно это было тем, чего следовало стесняться. А вовсе не тем, что она полюбила.

Королевский бал и дуэль, где он бился за её честь. Неудержимая ярость в синих демонских глазах, его звериная, чудовищная жестокость, — но ярость и жестокость, контролируемые даже тогда. Направленные на то, чтобы защитить её от зла мира, — и ни на что больше.

Столь личный, столь интимный разговор в карете. Её обещание жить и бороться, если его не станет; тогда она даже подумать не смело, что однажды ей придется сдержать его. Однако все-таки сдержала, все-таки смогла она выжить и добраться до Гиатана.

Их первый настоящий поцелуй…

Её безоглядная вера в то, что как бы ни было страшно, он придет ей на помощь. Приключения, что пережили они вместе, порой опасные, порой мучительные, — но сейчас, оглядываясь назад, Линетта не отдала бы ни одного из этих мгновений. Даже когда её распинали на кресте, она все равно верила, что Ингвар придет ей на помощь, — и одна лишь эта вера озаряла воспоминание своим светом.

А затем было предательство Бранда, несправедливое обвинение и ссылка в Гиатан. Но даже тогда они были счастливы.

Здесь была их настоящая первая ночь…

И тот день, когда он подарил ей это святилище…

Одно за другим мгновения их счастья проносились пред их общим взором. Мгновения, которых было не так уж мало, — хоть и продлилась их история абсурдно, несправедливо мало.

Они ведь даже так и не закончили свою медовую луну…

— Ты помнишь то время, что мы были вместе, Ингвар? — прошептала Линетта, — Разве то время не оправдывает этот мир? Разве мир, где есть такие мгновения, не заслуживает спасения? Не заслуживает того, чтобы побороться еще немного? Еще немного побыть собой?

Молчал кесер, опьяненный отчаянным мгновением безумной надежды. И чувствовала принцесса, как гулко и часто бьется его сердце.

В едином неистовом ритме с её собственным.

— Заслуживает, — выдавил из себя мужчина, — Но я не знаю… Не знаю, хватит ли мне сил. Не знаю, как долго я смогу это контролировать.

— Хватит, — уверенно ответила Линетта, — Тебе на все хватит сил, Ингвар. Я знаю. Ты самый сильный человек из всех, кого я знала. А если ты вдруг почувствуешь, что сил тебе не хватает, чтобы сохранить все то, что я в тебе полюбила… Тогда просто возьми мои.

И почти физически ощутила она свою ошибку, ощутила, как что-то в её словах дало окрепнуть влиянию Зверя. Далекий раскат грома показался торжествующим смехом Седьмого Бога.

— Полюбила… — задумчиво повторил Ингвар, и голос его снова звучал чужим, — Как много осталось от того, что ты полюбила, Линетта? Ты полюбила того, кто заботился о твоем народе. Кто спасал жизни других. Кто заключил мир и кто освободил рабов. Но разве его ты видишь перед собой сейчас? Я уничтожил этот мир, Линетта. Я убил больше людей, чем когда-либо спас и когда-либо могу спасти. Я это сделал. И этого не изменить. Никак. Ничем.

Линетта вздрогнула, когда перед их общим взором кровавым парадом прошлись совсем другие образы. Люди. Тысячи, миллионы людей, погибших в драконьем пламени. Их мечты. Их желания. Их судьбы. Все, поглощенное им, все то, чему больше никогда не суждено быть в этом мире. Демон-Дракон помнил каждого из них, помнил каждого, кого он убил.

Помнил — и знал, что их не вернуть и вину его не искупить.

Ничем и никогда.

— Этого не изменить, Линетта, — повторил он, — И пока у меня хоть на какое-то время есть силы сопротивляться Тьме… ты можешь дать мне то, что я по-настоящему заслужил.

Направив переполнявшую его демонскую силу, Ингвар поднял руку, и в ладони его зазмеилось темное лезвие меча. Знакомый Линетте черный демонской клинок, раздвоенный, как змеиный язык, явился, как прежде, по зову своего хозяина, — но на этот раз Ингвар протянул его жене рукоятью вперед.

— Возьми его, — сказал кесер, — Этот меч знает, кто ты, знает твою руку, он помнит тебя, как свою госпожу. Ты сможешь использовать его силу. И её хватит, чтобы… проникнуть через защиту демона-Дракона.

И сердце принцессы пропустило удар, когда поняла она, о чем именно просит её супруг.

— Убей меня, Линетта, — попросил Ингвар, — И останови Конец Времен.

Будто в полусне девушка приняла клинок. С непривычки показался он ей невероятно тяжелым, — не потому что демонический меч и вправду весил больше обычного железа.

А потому что всегда тяжелое это бремя, — выбирать, кому жить, а кому умереть, выбирать между любимым человеком и всем человечеством.

Крепче сжала она рукоять меча, и синее демонское пламя пробежало по лезвию. Прежде, чтобы добиться такого эффекта, Ингвару приходилось поить его жертвенной кровью. Сейчас же, когда завеса Бездны пала, темная сила лилась бесконечным потоком.

— Ты никогда не выбирал что-то одно, — сказала вдруг девушка, — Ты никогда не выбирал между мной и другими. Ты заботился о моем народе. Ты заботился о своей стране. И ты заботился обо мне. Ты всегда находил путь, который позволял совместить все это.

Она опустила клинок, уперев острие в землю.

— И я тоже не собираюсь выбирать между тобой и человечеством, Ингвар. Ты говоришь, что твоим грехам нет искупления? Это так. Но Ингвар, которого я знаю, всегда стремился не к искуплению и не к мести. Не наказывать виновных он стремился, а защищать живых. Смотрел не в прошлое, а в будущее. Неважно, что было, Ингвар. Главное, что еще будет.

Повинуясь внезапному порыву, взяла она руку мужа и уверенным жестом положила на свой живот.

— Я отдам твой меч нашему ребенку, — пообещала Линетта, — Когда он подрастет и сможет обуздать его силу. Вот оно, будущее. Под твоей ладонью.

Не мог он почувствовать пока биение сердца ребенка: слишком ранним был еще срок. Но по посветлевшему лицу мужчины стало ясно: он понял.

— Я верю в то, что у нас есть надежда, — страстно шептала Линетта, — Вот она. Под твоей ладонью. Наш сын или дочь, Диармайд, или Сирше, продолжит все то, что мы строили. Оно не пропадет, понимаешь? Не пропадет. Наш ребенок построит лучший мир и принесет надежду людям.

Переведя дух, она вспомнила о том, что когда-то обсуждали они еще там, в столице. Когда-то она смеялась над этим.

Но теперь она поняла.

— Жрецы Встречающего говорили, что та, кто отдается герою, порождает героев. И этого ребенка я зачала и рожу от самого благородного, самого достойного героя, какого я только знала в своей жизни. От тебя, Ингвар. И вот это — то, чего по-настоящему не изменить. Твоей сущности. Твоей природы. Твоей души. Зверь мог использовать тебя, как оружие, но он никогда не изменит того, кто ты есть.

— Кто я есть…

Ингвар печально улыбнулся. Когда-то в сердцах он сказал, что она ничего не знает о его природе.

Но на самом деле, она была единственной, кто знал его по-настоящему.

— Я так хочу верить тебе, Линетта. Всегда хотел.

— Тогда верь мне, — ответила принцесса, — Ведь ты всегда делал то, что хотел. Ты хотел остановить войну. Ты хотел освободить рабов. Ты хотел жениться на мне. Ты хотел сохранить свою душу. И ты сделал все это.

Ингвар попытался было возразить, но она поднесла ладонь к его губам, безмолвно призывая молчать.

— Ты пытался сохранить свою душу. И ты сохранил её, несмотря ни на что. Только поэтому я до сих пор жива. Только поэтому демон-Дракон не убил меня. Я знаю это.

Казалось, что лунный свет стал ярче, как будто тепло её слов придавало ему сил, чтобы проникнуть сквозь ураганы Тьмы, чтобы пронзить удушливый мрак, окрасив мир волшебным серебром.

Чтобы вскоре настал новый рассвет. Чтобы Солнце всходило вновь.

— Так скажи мне, Ингвар. Ты хочешь, чтобы все закончилось здесь? Или же ты хочешь, чтобы наш ребенок унаследовал мир, где он сможет построить нашу мечту?

Она протянула демонской клинок обратно его хозяину. И все, что было в этом жесте, это безмолвная, безусловная вера в то, что он сделает правильный выбор.

— Ты мой муж. Мы одна плоть. И я отдаю тебе право решать. Как ты решишь, так и будет. Наши жизни в твоих руках.

Линетта смотрела не отрываясь, как напряжение и боль искажают лицо Ингвара. Как борется он с Тьмой в себе, с волей Зверя, что почти захватил контроль, с адовым пламенем, что проросло корнями до самого сердца.

И как побеждает он в этой борьбе. Как отступает прочь Тьма, отступает безумие, не выдержав союза сил и чувств, что неподвластны Зверю. Зная, что при его поражении неизбежно умрет, Линетта все же ни на секунду не сомневалась в исходе противостояния.

Ингвар ведь всегда побеждал. Иначе и быть не могло.

Не будь это так, как смог бы он завоевать её любовь?

— Отдай этот меч нашему сыну, — сказал мужчина, тяжело поднимаясь с колен, — Это будет именно сын. Я чувствую это. Я видел его. Как… ты говоришь, его зовут?

— Диармайд, — ответила Линетта сквозь слезы, — Свободный от зла.

— Это хорошее имя, — прикрыл Ингвар демонские глаза, — Спасибо. За все. Просто… Расскажи ему про меня. Пусть он видит меня твоими глазами. Пусть знает о том, кем его отец был для тебя.

Линетта кивнула. Она не просила его остаться с нею.

Она понимала.

А затем, повинуясь порыву, забыв обо всем на свете, принцесса прильнула к мужчине — и поцеловала его со всей страстью своей натуры. В одно мгновение поцелуя вкладывала она всю свою любовь и всю тоску, все сожаления и все надежды. Все прошлое, все будущее и все то, чему никогда уж не суждено случиться под этой луной.

В одном последнем прощальном поцелуе отдавала она всю себя.

Эпилог

Огромное полотно, висевшее на стене, являло собой идеальный образец работы с контрастами. Прекрасная и хрупкая светловолосая девушка казалась единственным светлым пятнышком посреди темного Ада. В своей красоте она была противопоставлена черному дракону, которого художник своим мастерством сумел сделать страшным, даже несмотря на не слишком-то реалистичный стиль средневекового Гиатана.

— Легенда гласит, — рассказывал экскурсовод, — Что когда принцесса Вин’Линетта предстала перед Владыкой Демонов, то столь чиста, столь исполнена невинности и непорочного света оказалась её душа, что даже он оказался тронут. Демон-Дракон так и не смог убить её и, сраженный её праведным сердцем, увел свои войска от тогдашних границ Гиатана. С того времени проклятые тени больше не порывались уничтожить остатки человечества.

Он поправил галстук и оглядел аудиторию. Большинство слушателей были студентами, и хоть какой-то интерес к рассказываемым историям у них был.

— Год спустя после этих событий был коронован юный Ар’Диармайд, первый Король-Феникс, отмеченный своим дважды августейшим происхождением. Так как на момент коронации ему не было еще и года, фактически в тот период за него правила его мать, та самая Вин’Линетта. Вот, кстати, и он.

Экскурсовод сделал несколько шагов к парадному портрету, и на этот раз картина в основном заинтересовала женскую часть аудитории. Король Диармайд при жизни слыл редким красавцем, являвшим экзотическое, но привлекательное сочетание данаанского изящества с асканийской мужественностью, и художник не пожалел сил, стараясь передать эти черты в портрете. А уж то, как удалось ему нарисовать магическое, неземное сияние синих глаз, перед которым, как считалось, не могла устоять ни одна женщина, и вовсе заслуживало всяческих похвал.

— Период регентства Вин’Линетты отметился стремительными темпами восстановления человеческой цивилизации в рамках Гиатана. Именно тогда был основан Город Единства, пригородом которого стали бывшие деревни Большая Купель и Малая Купель, что возле озера Скиавар. Активно развивалось сельское хозяйство и ремесла; под началом придворного историографа Вин’Даула началось сведение исторических хроник четырех королевств в единый корпус, который по сей день считается важнейшим источником сведений о прежней эпохе. Этот период также примечателен улучшением религиозной терпимости: после Расплаты, причиной которой называют религиозную вражду эормингов и шестибожников, многое было сделано для того, чтобы обе религии стремились к открытости и пониманию. Обе церкви почитали Вин’Линетту, как живую святую; она же провозгласила, что если любая из них начнет призывать к убийству во имя веры, то демон-Дракон пробудится вновь.

На этих словах несколько взглядов украдкой устремились к предыдущему полотну, — хотя едва ли кто-то из студентов, будучи спрошенным лично, признался бы, что верит старой легенде.

— Ко времени, когда Королю-Фениксу исполнилось шестнадцать, он был готов к тому, чтобы править самостоятельно. Едва официальный период регентства завершился, клика представителей знати и духовенства постаралась взять власть в свои руки. Тем не менее, в ходе серии ловких интриг Ар’Диармайд смог устранить внутреннюю угрозу, проведя ряд реформ по централизации, заложивших основы для превращения Гиатана в абсолютную монархию.

Экскурсовод перешел к следующей картины. Там тоже был изображен Король-Феникс, — но на этот раз в полный рост, на конец и на фоне мрачной громады черного храма среди руин бывшей асканийской столицы.

— В тот же год Вин’Линетта бесследно исчезла. Никто не знал, как это случилось, но в народе рассказывали, что повинен в том демон-Дракон. В стремлении вернуть свою мать Диармайд собрал отряд и предпринял первое со времен Расплаты путешествие дальше двух дневных переходов от Гиатана. Пройдя в самую глубь Аскании, Король-Феникс дошел до самого Собора Тьмы. С демоном-Драконом он встретился один на один.

Дальше по экспозиции следовало батальное полотно, — впрочем, значительно уступавшее картине с драконом и принцессой. В намеренном пренебрежении реализмом художник изобразил Владыку Демонов и Короля-Феникса практически одного роста, а Собор Тьмы располагался где-то на заднем плане.

— История не сохранила достоверных сведений о том, что произошло в Соборе, — продолжал экскурсовод, — Тем не менее, своей цели Диармайд не добился; демона-Дракона он не убил и мать не спас. Однако после его возвращения в Гиатан начался период экспансии человечества. Будто не боясь проклятых теней, гиатанцы расселялись по территориям, потерянным во время Расплаты, и демоны не препятствовали им в этом. Отстраивались новые города и страны. Тогда же появилась легенда о среброволосой повелительнице демонов, которая самим своим существованием научила их вид милосердию.

Экскурсовод кивнул на парный портрет кисти одного из величайших мастеров первого века после Расплаты. Странно, но не только среброволосая повелительница, но и Владыка Демонов был изображен на нем в человеческом обличье.

Говорили, что художник рисовал этот портрет с натуры, — другие же рассказывали, что темная чета явилась ему во сне.

— Постепенно территория разрослась настолько, что пятый Король-Феникс, Ар’Руэдре, вынужден был учредить институт вице-королей, назначив в отдаленные провинции наместников, номинально подчиненных Короне, но фактически обладавших практически суверенной властью. На протяжении истории подобная практика не раз и не два создавала серьезные проблемы метрополии. Тем не менее, когда в ходе Шайтарского Кризиса шестьсот семьдесят четвертого года от Расплаты дело практически дошло до полномасштабных боевых действий, вмешательство Владыки Демонов положило ситуации конец. Стало ясно, что Завет Святой Линетты был не просто религиозным поучением; он имел силу и до сих пор имеет.

Экскурсовод улыбнулся, как будто знал что-то, чего не знали другие.

— В будущем месяце празднуется ровно девятьсот лет с окончания последней войны. Что будет дальше… посмотрим.

Когда же зрители разошлись, он негромко добавил:

— Ведь игра должна продолжаться.

И глаза его сверкнули синим адовым пламенем.