Эпоха Титана 6

Глава 13

Я вышел из парадных дверей особняка Медведевых в ночь, которая больше не принадлежала людям.

Тридцать пять процентов силы Титана не были количеством. Они были качеством, и разницу между тем, что было до, и тем, что стало после, я ощутил с первым шагом по каменным ступеням крыльца.

Пространство вокруг меня изменилось. Ни метафорически, ни образно, а физически, на уровне, который люди этого мира объяснили бы искажением магического поля, а я объяснял проще: моя масса стала другой. Не масса тела, а масса присутствия, тот невидимый отпечаток, который Титан оставляет в ткани мира просто тем, что существует.

Мелкие камни на подъездной дорожке дрожали, когда моя нога опускалась рядом. Не от удара, а от того, что гравитация в радиусе нескольких метров от меня стала неравномерной, с тем лёгким перекосом, который заставлял мелкие предметы подрагивать и смещаться к центру искажения. Пыль с разрушенных стен особняка поднималась в воздух и зависала на уровне моих плеч, образуя тонкий шлейф, который тянулся за мной, как хвост кометы, медленно оседая в тех местах, где я уже прошёл.

Ворота поместья были сорваны с петель ещё во время штурма. За ними начинался район Зелёного пояса, и сейчас этот район умирал. Три особняка через дорогу горели с разной степенью интенсивности. Ближний полыхал целиком, и огонь выходил из окон второго этажа горизонтальными языками, потому что внутри что-то создавало тягу. Средний дымился с крыши, без открытого пламени, но с тем густым чёрным дымом, который бывает, когда горят химикаты или артефакты. Дальний стоял тёмный, с распахнутыми воротами и несколькими телами на подъездной дорожке, которые никто не убрал.

Я шёл по центру улицы, потому что тротуары были завалены обломками декоративной ограды и перевёрнутой каретой, лошади от которой ушли. Мои Изменённые расходились в разные стороны, те, что участвовали в штурме поместья, уже получили новые координаты через ментальную сеть и двигались к точке сбора другими путями. Несколько Серых ушли по параллельной улице, их тяжёлые шаги отдавались вибрацией, которую я чувствовал через подошвы. Зелёные полезли по крышам. Красные двинулись через парк, который разделял кварталы.

Мне не нужна была свита.

Человек выбежал из переулка в тридцати метрах впереди. Мужчина средних лет, дорогая одежда, разорванная у ворота, на лице кровь, не своя. Он бежал тяжело, с хрипом, и когда вошёл в зону моего присутствия, его ноги подломились сами. Не от усталости, а от того, что тело отреагировало на давление тридцати пяти процентов раньше, чем сознание успело понять, что происходит.

Мужчина упал на колени, потом на бок, зажал уши руками и начал кричать. Тонко, пронзительно, с тем надрывом, который бывает у людей, когда организм сталкивается с чем-то, для чего у него нет категории и единственный доступный ответ — паника.

Я прошёл мимо, не замедлив шаг. Его крик остался позади и стих, когда расстояние между нами стало достаточным, чтобы давление ослабло.

Раньше мне приходилось пробуждать силу Титана, направлять её, держать на поводке, как зверя, которого выпускают из клетки по необходимости. Теперь поводка не было. Тридцать пять процентов работали постоянно, фоном, без моего участия. Единое ядро в позвоночнике пульсировало ровно и мощно, и от каждого его удара расходилась волна, которую я не мог сжать, спрятать или приглушить. Мне не хватало контроля над новым объёмом. Это было как дышать: можно задержать дыхание на минуту, но нельзя перестать дышать совсем, потому что тело откажется подчиняться.

Ещё одна женщина на перекрёстке. Стояла у фонарного столба, прижимала к груди ребёнка, завёрнутого в одеяло. Когда я появился в поле зрения, она не упала, но побелела, прижалась спиной к столбу и зажмурилась. Ребёнок заплакал. Тонкий, надсадный крик, который пробивался сквозь одеяло и сквозь давление моей ауры, упрямый, как всё, что ещё не научилось бояться по-настоящему.

Я свернул на соседнюю улицу, чтобы обойти их.

Город горел фрагментами. Не целиком, а точечно, в тех местах, где Изменённые вырвались из-под контроля и столкнулись с охраной. Через ментальную сеть я видел всё это одновременно, как карту с живыми маркерами. На северо-востоке, в районе казарм СКА, три мощных огонька рвались наружу через бетонные стены, и магические барьеры вокруг здания мигали, теряя стабильность под напором тварей, которые час назад были собственностью этих самых казарм. На западе, ближе к порту, стая из двенадцати Луркеров двигалась по улице компактной группой, и каждый встречный патруль, который пытался их остановить, превращался в красное пятно на моей ментальной карте.

Вой сирен перекрывал всё. Протяжный, многоголосый, с той надрывной частотой, которая означала высший уровень тревоги. Кто-то из операторов пытался координировать оборону через кристаллы связи, и обрывки переговоров просачивались через помехи. Я не прислушивался. Их слова были шумом мира, который уже не имел значения.

Вход в канализацию нашёлся в двух кварталах от Зелёного пояса, в технической нише за рядом складских помещений. Чугунный люк, который мои Луркеры когда-то приспособили для быстрого спуска, лежал сдвинутым, и из отверстия шёл тёплый, влажный воздух подземелий. Я спустился по скобам, чувствуя, как давление моей ауры уходит в бетонные стены коллектора и заставляет их вибрировать мелкой дрожью, от которой с потолка сыпалась крошка.

Путь до гнезда занял сорок минут. Тоннели были знакомыми, каждый поворот, каждое разветвление, каждая ниша. Оставшиеся Луркеры вжимались в стены при моём приближении. Не прятались, а именно вжимались, сливаясь с камнем и бетоном, становясь частью поверхности.

Я дошёл до развилки, за которой начинался наш сектор, и почувствовал их раньше, чем увидел. Борис и Василиса, два тяжёлых пульса, знакомых и устойчивых, но теперь окрашенных чем-то новым. Если раньше я чувствовал их присутствие как факт, то теперь я чувствовал их состояние: напряжение, тревогу и глубоко запрятанный страх, который они сами, возможно, не осознавали.

Повернул за угол и вошёл в главный зал гнезда.

Борис лежал на полу. Лежал, распластавшись на бетоне, с вытянутыми вперёд лапами и прижатой к полу головой. Его массивное тело, которое весило больше тонны и на которое без эффекта не действовала магия девятого ранга, дрожало мелкой, непрерывной дрожью. Хитиновые пластины на спине ходили ходуном, приподнимаясь и опускаясь, как жабры у рыбы, выброшенной на берег.

Василиса была рядом, в трёх метрах от него. Тоже на полу, на боку, с подогнутыми конечностями. Её глаза были открыты, и в них стояло то выражение, которого я никогда раньше у неё не видел. Не злость, не боевая готовность, не холодный расчёт, а чистый, первобытный ужас. Она пыталась поднять голову, когда услышала мои шаги, и не смогла. Мышцы шеи напряглись, хитин заскрипел, но давление, которое исходило от меня фоном, постоянным, неконтролируемым потоком, не давало ей оторваться от пола.

Раньше такого не было. На двадцати пяти процентах они стояли рядом, выполняли приказы, двигались свободно. Двадцать пять процентов были уровнем, при котором подчинённые Изменённые сохраняли автономию и чувствовали меня как командира. Тридцать пять — это другое. Это уровень, при котором командир перестаёт быть командиром и становится стихией, явлением, чем-то таким, перед чем тело реагирует само, минуя сознание.

Я остановился в центре зала, и несколько секунд стоял неподвижно, пытаясь найти в себе тот внутренний рычаг, который позволил бы сжать давление, убрать его внутрь, спрятать обратно в ядро. Получилось плохо. Давление ослабло, может быть, на десятую часть, но не исчезло. Борис перестал дрожать, но продолжал лежать. Василиса смогла повернуть голову в мою сторону и зафиксировать на мне взгляд, однако её тело оставалось прижатым к бетону.

— Привыкнете, — сказал я. — Встать сможете через несколько минут, когда тело адаптируется к фону.

Василиса издала звук, который мог быть согласием или просто выдохом. Борис не шевельнулся, но его пульс через сеть стал ровнее.

Я повернулся к лабораторному отсеку.

Ирина стояла в дверном проёме, прислонившись плечом к косяку. Хотя стояла — громко сказано. Она держалась за стену обеими руками, и её ноги подрагивали с той мелкой частотой, которая бывает у человека, когда мышцы работают на пределе, чтобы просто удержать тело вертикально. Из правой ноздри у неё текла тонкая струйка крови, и она не вытирала её, потому что для этого пришлось бы отпустить стену.

Её записи лежали на полу. Блокнот, несколько листов с формулами и схемами каналов, карандаш. Она уронила всё это, когда я вошёл в зону действия, и не подняла.

Ирина смотрела на меня, и впервые за всё время нашего знакомства в её глазах не было того жадного научного блеска, с которым она изучала каждый мой параметр, каждую аномалию, каждый сбой. Блеск погас. Вместо него было понимание, тихое, окончательное, как у человека, который всю жизнь изучал океан по картинкам и вдруг оказался в открытой воде во время шторма. Масштаб. Она наконец поняла масштаб.

Не мутант. Не уникальный образец. Не объект исследования. Перед ней стояло существо другого порядка, для описания которого у неё не было ни терминов, ни шкал, ни приборов. Я видел, как эта мысль проходит по её лицу, слой за слоем снимая привычные рамки, в которых она держала свою картину мира.

— Николай Медведев мёртв, — сказал я. — Род уничтожен. Все, до кого я смог дотянуться в этом поместье. Остальных переварят аристократы.

Ирина кивнула, медленно, не отрывая взгляда. Кровь из носа капнула на воротник её рубашки, расплывшись тёмным пятном на серой ткани.

— Я вижу, — произнесла она. Голос был хриплым, тихим, сдавленным давлением. — И чувствую это.

Ольга и Вика были у дальней стены, в той нише, которую Ольга обустроила как жилое пространство. Они сидели на полу, обнявшись, и Вика прижималась лицом к плечу сестры. Но когда я повернулся к ним, Ольга подняла голову.

Её лицо было бледным, и руки, которыми она обнимала сестру, подрагивали.

— Ты вернулся, — сказала Ольга.

Кивнул.

Вика оторвалась от плеча сестры и посмотрела на меня. Её глаза были мокрыми, и давление ауры заставляло её морщиться, но она не отвернулась.

— Спасибо, — сказала она. — За всё, что ты сделал для нас. За маму и папу, за Ольгу. За то, что я хожу.

Я смотрел на них секунду, и проклятие Владимира, которое ещё вчера скрутило бы меня от этих слов, не отозвалось. Потому что проклятия больше не было. Оно щёлкнуло и исчезло там, в зале, когда пепел Николая Медведева осел на мрамор.

Впервые за всё время в этом теле я слышал человеческую благодарность и не чувствовал ничего, кроме лёгкого удивления. Перед тем, что эти маленькие существа вообще способны думать о таком, когда мир вокруг них рушится.

— Моя работа здесь закончена, — сказал я, обращаясь ко всем троим разом. Ирине, Ольге, Вике. — Скоро этот остров изменится. То, что было властью — аристократы, военные, СКА, — станет пеплом. Я ухожу, и забираю с собой армию.

Пауза. Ирина выпрямилась, всё ещё держась за стену, но уже увереннее. Ольга не убрала руку с плеча Вики.

— Сидите здесь, — продолжил я. — Через несколько часов наверху не останется никого, кому было бы дело до вас, до военных секретов или до мести. Вы будете свободны.

Ирина приняла это молча, потому что она давно научилась слышать меня без фильтров. Ольга сжала губы, но кивнула, одним коротким движением. Вика снова уткнулась сестре в плечо.

Внутри ядра что-то стало не так. Ни боль, ни сбой, а голод. Ядро требовало ресурсов. Бой с Николаем Медведевым, поглощение его силы, перестройка каналов, слияние двух ядер в одно. Всё это сожрало резервы, которые я не успел восполнить. Тридцать пять процентов горели ярко, но под ними, в фундаменте, было пусто. Как костёр, который полыхает, но дрова под ним почти прогорели.

Мне нужны были ядра.

Борис, словно прочитав мою мысль через сеть, издал низкий звук и мотнул головой назад, в сторону бокового ответвления. Я посмотрел туда и через магию Земли почувствовал то, что он имел в виду.

В нише за поворотом лежали ядра. Много. Навалом, как картошка в погребе, без порядка и сортировки. Поднял удивлённо брови. Там были и ядра луркеров. Их собрали после того как они приняли на себя удар другими изменёнными. Да и вообще мои цветные постарались и забрали все ядра убитых сородичей. И даже на этом не остановились. Тут были ядра, вынутые из убитых магов, человеческие, с характерным мерцанием, более яркие и стабильные. Несколько крупных экземпляров, тяжёлых, с глубоким внутренним свечением.

Хм… Странно я не просил их это сделать. С чего они вдруг у меня стали такими прижимистыми и хозяйственными? Неважно.

Сел на пол прямо в нише. Бетон был холодным и мокрым, и это ощущение было приятным после жара боя и перестройки каналов. Взял первое ядро, луркера, самое мелкое, и прижал к ладони.

Поглощение пошло иначе, чем раньше. На двадцати пяти процентах я тянул энергию из ядер через каналы, медленно, с усилием, контролируя поток. Сейчас ядро просто растворилось. Секунда и оболочка лопнула, а содержимое хлынуло в ладонь, через кожу, через кость, напрямую в единое ядро в позвоночнике.

Мало. Луркеры — это капли.

Я брал следующее, и следующее, и следующее. Руки двигались без остановки, методично, и каждое ядро исчезало за секунды. Человеческие давали больше, ощутимо, и от них по каналам расходилось тепло, которое заполняло те пустоты, что оставил бой. Крупные ядра из лабораторий Медведева шли тяжелее. Они несли в себе больше энергии, но и больше сопротивления, как если бы чужая сила не хотела растворяться в моей. Ядро справлялось. Перемалывало, усваивало, встраивало в структуру.

Ядра Даркова оказались самыми насыщенными. Плотные, тёмные, с тем резонансом, который говорил о том, что их владельцы при жизни были существами серьёзными. Каждое давало всплеск, от которого каналы расширялись на долю миллиметра, и после каждого всплеска тело откликалось жаром в мышцах и вибрацией в костях.

Когда последнее ядро растворилось, я несколько секунд сидел неподвижно, прислушиваясь к тому, что происходит внутри. Резервы были полны. Не до краёв, но достаточно, чтобы ядро перестало голодать и каналы работали ровно, без провалов. Тридцать пять процентов сидели на прочном фундаменте, и костёр больше не рисковал погаснуть.

Поднялся. Отряхнул ладони, хотя на них ничего не было, ядра не оставляли следов. Я повернулся к выходу.

— Борис. Василиса. За мной.

Борис поднялся. Медленно, с усилием, которое было видно по тому, как его конечности дрожали, а хитин на спине скрипел. Он встал на все четыре лапы и замер на несколько секунд, привыкая к вертикальному положению в поле моей ауры. Василиса поднималась дольше, сначала на колени, потом на ноги, и когда выпрямилась, её тело ещё покачивалось, как у человека, который встал после долгой болезни.

Они шли за мной по тоннелю, тяжело и неровно, и с каждым десятком метров их походка становилась увереннее. Потому что тело действительно адаптировалось, как я и сказал, привыкало к новому фону, к тому давлению, которое теперь было постоянным условием существования рядом со мной.

Остальные изменённые шествовали за моими генералами. Кладки с лукерами я оставил Ирине за её помощь.

Мы шли на восток, к промзоне. Коллектор постепенно менял глубину. Вода хлюпала под ногами, мутная, с радужными разводами от машинного масла и ржавчины. Через каждые сто метров попадались технические ниши, большинство пустых, некоторые со сломанным оборудованием, которое никто не забрал, когда район был заброшен.

Выход нашёлся там, где я его запомнил. Вертикальная шахта с ржавыми скобами, наверху. Я поднялся первым. Сдвинул люк одной рукой, и чугунная крышка, которая весила не меньше полуцентнера, отлетела в сторону с лёгкостью картонки.

Промзона открылась передо мной.

Колоссальное пространство. Пустые бетонные поля, растрескавшиеся и поросшие по трещинам бледной, чахлой травой. Остовы старых заводов по периметру, с провалившимися крышами и пустыми оконными проёмами, через которые было видно внутренности цехов. Ржавые балки, обрушенные перекрытия, горы битого кирпича.

Краны, два или три, стояли над этим пейзажем, как скелеты вымерших животных, с обвисшими тросами и повёрнутыми стрелами, которые смотрели в разные стороны и никуда. Мёртвая зона на краю острова, где не было ни жилых домов, ни действующих предприятий, ни патрулей, ни причин для кого-либо здесь находиться.

Ветер нёс запах дождя, гари и озона. Тучи над головой были низкими, тяжёлыми, набухшими, и первые капли начали падать, когда я вышел на середину бетонного плаца, который когда-то служил разгрузочной площадкой для заводских грузовиков. Капли были крупными и холодными. Они ударяли по бетону с тихим щелчком и оставляли тёмные пятна, которые быстро сливались друг с другом.

Я остановился в центре плаца и послал координаты.

Сигнал ушёл через сеть одним мощным импульсом, направленным ко всем узлам одновременно. Каждый Изменённый на острове, каждое существо с ядром гиганта, которое приняло мою волю часом ранее, получило точку на ментальной карте.

Я стал ждать. Дождь усилился. Он перешёл в ровный, плотный поток, который превращал бетон в тёмное зеркало, отражавшее свинцовое небо. Вода текла по моему лицу, по шее, пропитывала одежду, и мне было всё равно.

Борис и Василиса стояли за моей спиной, в десяти метрах, неподвижные, как каменные изваяния. Их хитин блестел от воды, и в тусклом свете они были похожи на памятники, поставленные в забытом парке. Остальные изменённые рассредоточились по территории и служили моими глазами и ушами.

Первые пришли через семнадцать минут.

Канализационный люк в ста метрах от меня содрогнулся, подпрыгнул и отлетел в сторону, когда снизу ударило крупное тело. Из отверстия вылезло существо, которое когда-то было человеком. Голый торс, серая, неровная кожа, покрытая буграми мышц и костяными наростами. Левая рука длиннее правой, с когтями, загнутыми внутрь. На шее болтался обрывок металлического ошейника, сломанного пополам. На груди и плечах: кровь, чужая, свежая, ещё не смытая дождём. Бывший подопытный.

Он выпрямился, моргнул, повёл головой, нашёл меня взглядом и пошёл. Через двадцать метров, он остановился и встал. Молча, неподвижно, лицом ко мне.

За ним ещё двое. Из того же люка, один за другим. Все изуродованные, в крови. Потом из пролома в стене ближайшего здания вышла группа. Четверо Зелёных, быстрых, гибких, с вытянутыми конечностями и той стелющейся походкой, которая выдавала породу, созданную аристократами для охоты. Хвосты, длинные и хлёсткие, волочились по мокрому бетону, оставляя борозды.

Поток не прекращался.

Они шли отовсюду. Из канализационных люков — по одному, по двое, по пять. Из проломов в стенах заводских зданий. Из-под земли, продавливая асфальт и бетон телами. Каждое существо, появляясь на поверхности, находило меня, как магнит находит полюс, и двигалось к плацу.

Через полчаса их было больше сотни.

Бывшие военные массивные, с наращённой мышечной тканью и вживлёнными в предплечья костяными лезвиями. Они двигались строем, парами, с тем автоматизмом, который остался от дрессировки. Их тяжёлые ноги печатали шаг по мокрому бетону, хотя никто не командовал. Привычка тела, вбитая до рефлекса.

Скоростные мутанты аристократов, Зелёные и Красные вперемешку. Зелёные блестели от дождя, их гладкий хитин собирал воду в бороздках и стряхивал её при каждом движении. Красные несли в себе тот жар, от которого воздух вокруг них дрожал, и капли дождя испарялись, не долетая до их тел на несколько сантиметров, образуя парящий ореол пара.

Через час их было пятьсот.

Плац заполнялся концентрическими кругами. Те, кто пришёл первым, стояли ближе ко мне. Те, кто подходил позже, занимали места за ними, и каждый новый ряд был шире предыдущего. Никто не толкался, не рычал, не боролся за позицию. Тишина стояла такая, что единственными звуками были дождь, дыхание сотен существ и далёкий, приглушённый расстоянием вой сирен в городе.

Я стоял в центре этой растущей массы и чувствовал каждого из них. Не абстрактно, а конкретно. Состояние тела, уровень энергии, степень повреждений, тип модификации. Сеть давала полную картину, как если бы я одновременно смотрел на тысячу экранов, каждый из которых показывал одно существо.

Потом магия Земли принесла новые вибрации, и они были другими.

Тяжёлые. Глубокие. С тем низкочастотным гулом, который бывает, когда по твёрдой породе движется что-то очень большое и очень тяжёлое. Вибрации шли с окраин острова, от линии аномалий, и несли в себе хаос диких существ, которые не знали ни ошейников, ни лабораторий.

Гиганты.

Первый прорвался через забор промзоны, снеся бетонные секции, как спичечные коробки. Огромный, в три человеческих роста, с телом, покрытым бурым хитином и каменными наростами, похожими на колонны. Он шёл на четырёх конечностях, и земля дрожала под каждым его шагом, а от его тела расходился запах аномалии, тот характерный запах озона и мокрой породы, который всегда сопровождал тварей из разломов.

Он был диким. Из тех, что вышли из аномалий. Он не знал подчинения, не знал людей, не знал ничего, кроме инстинктов и голода. Но сейчас он шёл сюда, потому что зов Титана оказался сильнее всего, что он знал. Тридцать пять процентов первородной воли достигли его там, на краю острова, прошли через его примитивное сознание и зажгли в нём огонёк подчинения, которого никогда раньше не было.

Он дошёл до края плаца. Остановился. Его маленькие глаза нашли меня, и я увидел, как дикость уходит из них, сменяясь тем покорным, пустым выражением. Гигант опустился на передние конечности, потом ниже, вжимая тело в бетон, который треснул под его весом. На колени. Перед тем, кто стоял в центре плаца и не дотягивал ему до колена.

За первым пришёл второй. Потом третий, четвёртый, десятый. Они шли с разных направлений, сминая заборы, обрушивая стены заводских зданий, и каждый, приближаясь к плацу, терял свою дикость Разные: бурые, серые, чёрные, один — с белёсым хитином, почти прозрачным, через который проступали тёмные полосы мышц. Некоторые были ранены. Они приходили и вставали на колени, и плац, который казался огромным, когда я вышел на него, начал уменьшаться.

Через два часа после первого сигнала я прекратил считать.

Их было много. Изменённых — около полутора тысяч, может чуть больше, точную цифру дать было сложно, потому что некоторые продолжали подходить. Гигантов — две-три сотни, расположившихся по краям плаца, вокруг заводских остовов, между ржавыми кранами. Их тела были такими большими, что некоторые из них стояли в проломах зданий, как статуи в нишах, и только головы выглядывали наружу, повёрнутые в мою сторону.

Воздух гудел. Не от звука, а от давления, которое исходило от полутора тысяч Изменённых и трёхсот гигантов, собранных в одной точке. Дождь шёл ровно, и вода стекала по хитину, по шерсти, по голой коже, по костяным наростам, собираясь в ручейки, которые текли между ногами и лапами к краям плаца.

Запах стоял плотный: кровь, озон, мокрая шерсть, хитин, машинное масло из-под потрескавшегося бетона, дым из города. И над всем этим… тишина. Фанатичная, абсолютная тишина полутора тысяч существ, которые стояли в дожде и ждали одного слова.

Я позволил себе секунду.

Одну секунду, чтобы почувствовать то, что чувствовал. Не как Владимир, не как сержант Большов, не как носитель чужого тела с чужим проклятием. Как Кзот. Как Титан, который стоял перед армией, впервые за время на этой планете ощущая нечто, отдалённо похожее на то, чем он когда-то был. Треть от прежней силы, но живая тень. Тень, у которой есть тело, есть ядро, есть армия и есть цель. Этого было достаточно.

Секунда закончилась. Я посмотрел в сторону центра города.

Дворец Императора отсюда не был виден. Слишком далеко, за районами жилых домов, торговых кварталов, военных баз и административных зданий. Но я чувствовал его через магию Земли, как чувствуют источник тепла через стену.

Массивный, тяжёлый, с глубоким фундаментом, который уходил в тело острова на десятки метров. Защищённый стенами, пушками, магическими барьерами и элитной гвардией, которая сейчас, скорее всего, стягивалась к дворцу со всех сторон, потому что город горел и власть теряла контроль район за районом.

Повести полторы тысячи Изменённых и три сотни гигантов по улицам означало одно: бойню на поверхности. Артиллерийские батареи на крышах. Магические заграждения на перекрёстках. Каждый квартал — позиция, каждый мост — ловушка, каждая площадь — сектор обстрела. Я потерял бы половину армии, прежде чем дошёл бы до ворот дворца, а вторую половину — пока прорывался бы через них.

Я усмехнулся. Зачем играть по правилам муравьёв, если ты не муравей?

Присел, опустив обе ладони на мокрый бетон плаца. Вода потекла между пальцами, холодная и грязная. Закрыл глаза.

Магия Земли пошла вниз.

Сначала через бетон. Плита, толщиной в полметра, старая, армированная ржавой арматурой. Под ней гравийная подушка, уплотнённая десятилетиями. Потом суглинок, плотный, влажный, с прослойками глины. Глубже — коренная порода, тот базальтовый фундамент, на котором держался весь остров.

Я влил в землю силу Титана. Много. Земля содрогнулась.

Плац пошёл трещинами, расходящимися от моих ладоней радиально, как паутина. Ржавые краны застонали и начали крениться. Стены ближайшего завода осыпались клубами пыли.

Я не искал старые тоннели. Я создавал новый.

Порода расступалась передо мной, раздвигаемая силой, которая была для неё одновременно приказом и просьбой. Базальт сминался, уплотняясь по краям, формируя стены и свод. Глина и суглинок над ним спрессовывались в монолит, который не уступал бетону. Старые коммуникации, трубы, кабели, обломки фундаментов заброшенных зданий. Всё это сминалось и вдавливалось в стены, становясь частью конструкции.

Тоннель рос от плаца к центру города по прямой. Шириной в двадцать метров, высотой в пятнадцать. Достаточно, чтобы по нему прошли гиганты, не пригибаясь, и чтобы Изменённые двигались колонной, а не гуськом. Глубина — тридцать метров, ниже фундаментов жилых домов, ниже коммуникаций, ниже всего, до чего люди этого города добрались за свою историю.

Нагрузка была чудовищной.

Я почувствовал это через минуту. Каналы горели, и жар шёл не от перегрузки магии, а от объёма. Мне приходилось держать фокус каждую секунду, направляя породу точно, не давая ей обрушиться, не допуская провалов на поверхности. Пот шёл по вискам, смешиваясь с дождём. Руки, прижатые к бетону, начали неметь от того потока энергии, который шёл через них.

Это была проверка. Мне нужно было знать, на что я способен при тридцати пяти процентах.

Тоннель дошёл до первого жилого квартала. Я чувствовал фундаменты домов над собой, их вес, их давление на грунт. Провёл тоннель аккуратно, огибая несущие опоры, потому что обрушение зданий на поверхности привлекло бы внимание раньше, чем нужно.

Дальше торговый квартал, где фундаменты были мельче и слабее. Потом военная зона, с глубокими бункерами, которые пришлось обходить снизу, добавив ещё пять метров глубины.

Километр. Два. Три.

Дыхание стало рваным. Ядро пульсировало с той частотой, которая говорила о расходе, близком к критическому. Не потому, что энергии не хватало, ядра, поглощённые перед выходом, давали запас. Но пропускная способность каналов имела потолок, и я бил в этот потолок каждую секунду. Кровь из носа пошла на четвёртом километре, и я не стал её вытирать, потому что руки были заняты.

Пять километров. Порода под центральными кварталами была другой, плотнее, твёрже, с кварцевыми вкраплениями, которые сопротивлялись сжатию. Каждый метр давался тяжелее предыдущего.

Я стиснул зубы и продолжал.

Когда тоннель дошёл до точки, которую я определил заранее, мои руки дрожали, а на ладонях лопнула кожа в нескольких местах, обнажив мышцы. Регенерация тут же начала затягивать. Открыл глаза. Дождь хлестал по лицу, и мир вокруг стал резче, чётче, как бывает после предельного напряжения, когда зрение обостряется.

Передо мной, в плаце, зияла дыра. Гигантский провал, уходящий вниз под углом, с гладкими стенами из спрессованной породы и с тем гулом, который шёл из глубины, как дыхание чего-то живого. Провал был достаточно широким, чтобы в него вошли бы четыре грузовика бок о бок, и достаточно глубоким, чтобы дно терялось в темноте.

Я поднялся. Ноги держали, каналы гудели, но работали, ядро стабилизировалось.

Повернулся к армии. Полторы тысячи Изменённых и три сотни гигантов смотрели на меня. Молча, неподвижно, в дожде.

— За мной, — сказал я и указал рукой в провал.

Спуск начался.

Я шёл первым. За мной — Борис и Василиса. За ними — Серые, плотным строем, плечо к плечу. Потом Красные, за ними Зелёные, потом всё остальное. Бывшие военные, бывшие подопытные. Гиганты шли последними, и их шаги заставляли своды гудеть, как барабан.

Тысячи светящихся глаз во тьме. Красные, жёлтые, зелёные, белые. Звук их движения сливался в единый гул, ровный, ритмичный, похожий на пульс чего-то огромного. Он шёл через стены тоннеля вверх, к поверхности, где люди, возможно, ощущали его как странную, необъяснимую вибрацию под ногами. И они её спишут на обычные магические толчки острова.

Тоннель шёл прямо. Стены гудели, свод дрожал от топота, и в этом гуле было что-то ритуальное, что-то, от чего внутри поднималось ощущение. Я не мог подобрать человеческого слова. На моём языке, на языке Титанов это означало момент, когда сила, цель и воля сходятся в одной точке и мир вокруг начинает подстраиваться.

Марш длился долго. Жилые кварталы. Торговые. Административные. Военная зона, где сверху вибрировали тяжёлые генераторы и бетон бункеров добавлял давление к и без того плотной породе. Потом снова жилые, ближе к центру, с более глубокими фундаментами и более толстыми стенами.

Что-то менялось вокруг. Остров двигался. Суша, обычная, твёрдая, неподвижная суша, которая должна быть далеко… Она приближалась. Или остров приближался к ней. Тот, кто держал этот кусок земли, терял силы.

Император отвлечён. Он тратит всё, что у него есть, чтобы удержать столицу на плаву, пока его город горит, его гвардия гибнет и его мир разваливается по швам.

Идеальный момент.

Я остановился.

Армия встала за мной, и тишина в тоннеле стала абсолютной. Ни шороха, ни вздоха. Полторы тысячи Изменённых и три сотни гигантов замерли в темноте, как механизм, которому выключили питание.

Я поднял голову.

Магия Земли пошла вверх, через тридцать метров породы, через фундаменты, через подземные коммуникации, через всё, что отделяло меня от поверхности. И нашла то, что искала. Массивный фундамент, уходящий вглубь на десятки метров. Толстые стены, армированные магическими конструкциями. И выше, за стенами… пульсирующая энергия.

Ровная, мощная, с тем резонансом, который был мне знаком так же, как собственное сердцебиение. Ворованная сила Титана.

Я начал распределять. Ментальные импульсы пошли по сети, точные и короткие. Серые — под восточное крыло, там казармы прислуги и подсобные помещения, слабое звено в обороне. Тяжёлые гиганты — под главные ворота и парадный двор, туда, где стены толще всего и где будет основной удар. Зелёные — под казармы гвардии, на западе. Красные — в резерв, за линией гигантов, для прорыва в тех точках, где оборона окажется крепче ожидаемого. И около сотни изменённых разных цветов, плюс два десятка гигантов со мной.

Борис встал по правую руку. Василиса — по левую. Два командира, два самых верных, два первых, которые пошли за мной ещё тогда.

Армия перестраивалась в темноте. Изменённые расходились по тоннелю, занимая позиции под соответствующими крыльями дворца. Гиганты продвигались вперёд, к точкам прорыва.

Когда перестроение закончилось, я стоял под тронным залом Императорского Дворца, окружённый выбранными изменёнными и гигантами, с Борисом и Василисой по бокам.

Поднял руку. В ладони собралась вся мощь. Воздух вокруг кулака загустел, порода на стенах тоннеля пошла трещинами от одного только давления, которое исходило из этой точки, и в темноте подземелья моя рука светилась тусклым, серо-золотым светом.

Я сжал кулак и ударил вверх.

Земля над головой взорвалась. Тридцать метров породы, бетона, фундамента и мрамора разлетелись в стороны, вверх, во все направления, открывая тоннель солнечному свету. И из этой дыры на территорию Императорского Дворца хлынула армия.

Гиганты первыми, проламывая края пролома телами, расширяя его до размеров, при которых могли пройти трое разом. Серые шли стеной, принимая на себя первые заклинания. Зелёные взлетали по стенам дворца, цепляясь за лепнину и выбивая окна.

Из каждого пролома, из каждой точки, которую я определил, поднимались мои. Земля дворцового парка лопалась, мраморные дорожки разлетались, фонтаны рушились.