Дипломат и его конфиденты

9. Глава. Представитель императора

Утром друзья оставили своих дам с чувством глубокого морального удовлетворения и покинули загородный дворец. Оказалось, что на ночь в дворцовом комплексе оставалось довольно много кавалеров. Как все и влезли. Но в глаза друг другу никто не смотрел, вопросов не задавал и в душу не лез. Все делали вид, что никто никого не узнает.

В отеле Чайитэ паж очень вежливо спросил, не влипли ли дорогие гости в какую-нибудь историю, и не нужна ли им помощь. Получил отрицательные ответы на оба вопроса и довольный ускакал докладывать хозяину. Адемар пообедал и, не откладывая, отправился в гости к императорскому комиту Дан-Шину на оговоренную вчера игру в «Четыре крепости». Доску и фигурки одолжили у консула.

— Рад вас видеть, Ваше Сиятельство!

— Взаимно, Ваше Превосходительство.

Комит это представитель императора, равно как консул это представитель короля-тетрарха. Поэтому, хотя комит может и не иметь дворянского титула, он по должности имеет право на «превосходительство» и соответствующую меру уважения. Чем конкретно занимаются комиты, Адемар не знал. В быту и по службе в Загородной страже он с институтом комитов пока не сталкивался.

Два года назад комит только слегка прихрамывал. А в его жилых покоях Адемар тогда не побывал. Для игры поставили стол в фехтовальном зале, чтобы и все желающие могли посмотреть.

Комит, подобно королю, работал там же, где и жил. Впрочем, так делали не только сильные мира сего. У короля относительно небольшой городской дворец представлял собой комплекс зданий с двумя внутренними дворами. Первый двор — для государственных служб, второй — для потребностей собственно королевской семьи. Во дворец на работу приходила каждое утро армия чиновников и писарей во главе с министрами. Во дворце хранилась казна. Во дворце хранились архивы с оригиналами документов государственной важности.

Работать там, где живешь, было нормой для всех слоев общества. Лавочники жили над лавкой, купцы жили при конторе и складе. Сапожники спали за занавеской у себя в мастерской. Впрочем, не возбранялось и разделение. В городской тесноте и вони — контора для дел, в пригороде посреди сада дом для личной жизни.

Дом, где располагалась служба комита, включал в себя кроме жилища начальника еще два этажа служащих с отдельным входом и зал, где занималась некая школа фехтования во главе с седым наставником. Сам Дан-Шин такое соседство явно одобрял. В углу кабинета стоял длинный двуручный меч. В рост человека, с тяжелым перекрестьем и навершием, как и клинок, предназначенными для нанесения ударов. Лезвие пилообразное, как бы изогнутое мелкими волнами. Оружие или очень богатого, или очень умелого человека. Богачом императорский комиссар не выглядел.

Жилые помещения не могли похвастаться какой-то подобающей должности роскошью или просто достатком. Необходимый минимум мебели и ничего декоративного. На стенах светлые пятна от когда-то висевших там картин. Единственное оставшееся полотно в рамке — портрет покойного императора Хайберта. Неплохо бы, конечно, держать портрет правящего императора, да где его взять. Адемар вспомнил, что прошел почти год после переворота, а портретов Оттовио он еще нигде не видел. Запах, как будто к приходу гостя пожгли благовония, а из-под их аромата все равно пробиваются какие-то аптекарские флюиды. Судя по тому, что мухи не нагадили на императора, они здесь на лету дохли.

— Я сильно потратился на лечение, — повторил Дан-Шин, как бы оправдываясь, — Три года мучился.

Он уловил бесхитростные мужские эмоции и прокомментировал несказанное. Впрочем, когда мужчина принюхивается, значит, вокруг воняет так, что невозможно проигнорировать.

Корбо поставил на письменный стол ларец с фигурами.

— Надеюсь, помогло? — спросил Адемар.

— Не знаю, что там внутри, — комит прикоснулся к бедру, — Но чувствую, что помогло. Наша общая знакомая за несколько дней до бала сделала мне операцию.

— Общая знакомая? — удивился Адемар.

— Хель из свиты Артиго Готдуа.

— Откуда вы знаете, что она моя знакомая?

Адемар вспомнил короткую встречу на балу. Комита определенно не было рядом.

— Мой человек спросил ее, не надо ли кому-то что-то передать. Она попросила передать вам, что завтрашняя встреча не состоится. Весьма ответственная женщина, я бы сказал.

— Ваш человек? Ей некого было послать с запиской? — Адемар начал понимать, что случилась какая-то беда.

— Полагаю, она об этом сразу не подумала. Видите ли, Хель сегодня принародно бросила вызов четверым носителям мечей. Вы не знали?

— Нет! Сразу четверым?

— Да.

— Случилось что-то из ряда вон выходящее? — Адемар тут же поправился. — Ну да, разумеется.

— Случилось. Вы ведь не торопитесь?

— До турнира я совершенно свободен.

Дан-Шин в конце концов сел, вытянув больную ногу, чтобы меньше бередить ее. Кликнул мальчика слугу и приказал подать вина. Бутылку принесла толстая, пахнущая сдобой кухарка, поглядевшая на Адемара с восторженным умилением. Наверное, ей нравились люди, умеющие хорошо и много кушать. Вообще слуги в доме комита казались какими-то… домашними, что ли. Ничего и близко похожего на вышколенность дворянской прислуги. Как будто одни хорошие друзья по доброте душевной помогали другим хорошим людям. Вино было не из лучших, однако довольно питейное и в меру охлажденное. Стаканы простые, оловянные. После первых глотков Дан-Шин почесал широченный нос и вымолвил:

— Вы, наверное, знаете, что Хель сопровождала Артиго Готдуа, который как бы потерялся.

— Знаю.

На самом деле, пропавший Артиго, конечно, не потерялся, а скрывался от преследователей, желавших его захватить или убить. Дворец Пиэвиелльэ в ночь переворота брали штурмом из-за него, а не чтобы просто пограбить. Септем Байи провалил задачу, поэтому к его смерти, к смерти его сестры и к разграблению отеля Байи Вартенслебен отнесся как к заслуженному наказанию. Молодой дурак не уделил достаточно внимания погоне по горячим следам, потому что армию, выданную под задачу, использовал для сведения личных счетов.

Пока господа разговаривали, Корбо расставил фигурки. Дан-Шин покосился на него и ничего не сказал. Если господин позволяет слуге или секретарю присутствовать при разговоре, значит это доверенный человек на своем месте.

— Выбирайте позицию, — предложил Адемар. Он вполне мог обращаться к собеседнику на «ты», однако продолжал демонстрировать разумное уважение.

— Нет уж, выбирайте вы, как гость.

У доски четыре угла. Можно играть за соседние крепости, а можно за противоположные. Адемар выбрал соседние. Дан-Шин сделал первый ход.

— Оказывается, она после того, как передала члена императорской фамилии королевской семье Закатного Юга, устроилась писарем к известному правоведу Ульпиану из Пайт-Сокхайлейя, — сказал комит. — Говорили, быстро добилась успеха. Работала хорошо и точно.

— Зачем? — удивился Адемар. — Она не показалась мне человеком, нуждающимся в деньгах.

И сделал в памяти еще одну заметку. Многие умеют читать и писать. Но чтобы делать это постоянно, да еще так, чтобы остался доволен правовед, ежедневно исписывающий не один лист, требуется большая практика. Многовато талантов для «просто Хель» без титулов.

— Не знаю. Наверное, чтобы следить за оценкой правовых вопросов, касающихся престолонаследия. Для чего еще берут в свиту толкователей законов?

— И что дальше?

— Вчера вечером нашего Ульпиана убили. Якобы на дуэли. Якобы за оскорбление чувств верующих. Якобы при свидетелях.

— Якобы, — отметил главное Адемар.

За окнами, которые больше походили на бойницы, прозвонил колокол. Кто-то дурным голосом проорал «Карнавонша драная шлюха!». Ему сраже же ответили, что «Дорбы» — поганое ворье, золотари и вообще. Судя по дальнейшему шуму, кого-то начали бить.

— И так ежедневно… — тяжело вздохнул комит.

— Этому городу не помешало бы немного… порядка, — дипломатично согласился Адемар, вспоминая, как зачищали «убей-городки» на северо-востоке.

— Воздержусь от комментария, — еще горше вздохнул Дан-Шин. — Он слишком близко к оскорблению королевского высочества.

Простоват, однако, не глуп, отметил Адемар. Ясно выразил свое отношение к происходящему вроде бы нейтральной фразой. Причем упомянул одно «высочество», не двух. Это интересно. Комиссар был похож на человека, у которого каждое слово имеет значение.

— Ульпиан чтил Двоих, а его убийца веровал в Единого, — рассказывал Дан-Шин. — Едва успел выйти из дома, как к нему пришли четверо разбойников, затеяли религиозный спор, плавно перешедший в дуэль. По сути, в убийство. Убийца Ульпиана тут же сдался властям, а трое подельников записались свидетелями. Судья выписал штраф за религиозные раздоры, а за убийство не выписал ничего, ибо дуэль состоялась по всем правилам. Убийца освобожден в зале суда. [1]

— Стремительно, — покачал головой Адемар.

— Да.

— Шито белыми нитками, — решил граф.

— Хель сегодня нашла этих четверых в каком-то умеренно скверном заведении и бросила им вызов на Божий Суд.

— Она в порядке? Жива, здорова? — встрепенулся Адемар.

Если что-то передала на словах, то, наверное, жива. Но здорова ли? Ранена?

— Если ей придется сражаться, то не прямо сейчас. И она, и те четверо находятся в Храме. Хилиарх Блохт посадил всех в отдельные кельи во избежание.

— Корбо, — Адемар повернулся к секретарю, — Завтра с утра едем в Храм.

— Нас пустят?

— Ты меня иногда удивляешь на грани оскорбления. Как ты можешь подумать, что графа Весмона куда-то не пустят? Конечно, в мире есть такие места, куда мне действительно нельзя. Но я туда и сам не пойду.

— Как вам угодно, господин, — слегка поклонился верный секретарь и добавил. — Я бы посоветовал захватить кошель с умеренно щедрым подношением. На всякий случай.

— Относительно кого-то иного я бы сказал, что она безумна, — высказался Адемар, тоже стараясь тщательно подбирать формулировки. — Но Хель произвела на меня впечатление весьма необычной особы. Со многими неожиданными талантами. Бить людей она точно умеет, — граф вспомнил незадачливого пьяницу на лестнице. — Но умеет ли убивать?

— Люди полагают, что она хочет выставить вместо себя поединщика. Просить о такой возможности — право участника Суда, — сообщил комит. — Но решение об этом будет принимать хилиарх. Хель рискует, ведь ей вполне могут предписать сражаться за себя самой.

— Я полагаю, общество заинтриговано, — предположил Адемар.

— Не то слово, — хмыкнул Дан-Шин. — Новость дня. К вечеру она станет скандалом недели, а потом, скорее всего, интригой месяца. По меньшей мере.

— Что ж, расспрошу завтра у нее самой, — решил граф и снова отпил глоток.

Некоторое время игроки молча двигали фигурки. Игровой набор консула был хорош, из лакированного дерева и кости диковинных зверей с Архипелага. Просто, на первый взгляд безыскусно и очень изысканно для понимающего человека.

— Вы сказали, что она была писарем у правоведа, — Адемар вернулся к разговору. — Но она еще и хирург?

— Хель состоит в гильдии лекарей, травников и аптекарей Мильвесса. Правда, под именем Люнна. У нее есть выписанная по всем правилам грамота. И дополнительное свидетельство об уплате всех взносов на несколько лет вперед.

Адемар кивнул. Что в этом такого? Почему бы грамотному лекарю не поработать писарем, если возникла такая необходимость.

— А кто плательщик? — спросил граф, надеясь, что, может быть, так удастся выведать, кто неизвестный покровитель и сюзерен. Вряд ли, однако, даже умнейшие из умных делают ошибки.

— Неизвестно.

— Жаль, — искренне опечалился Весмон.

— Вы знали, что она Люнна из Мильвесса, но не знали, что она медик? — уточнил комит.

— Не знал. У нее, как я говорил, много других талантов. Хотя…

Адемар задумался на мгновение, вспоминая.

Зараза в воде живая и умирает при кипячении. Это новейшие медицинские знания из Мильвесса, о которых еще не слышали даже в Каденате.

— … если подумать, они расположены в смежных областях с лекарской наукой, — закончил он фразу.

— Грамота подлинная и знания подлинные, — уверил комит. — Она следит за здоровьем баронессы Лекюйе-Аргрефф. Та беременна. Люнна делает много странных вещей, однако вести о них расходятся по женскому обществу Пайта и пока что принимаются без нареканий.

— Странных вещей? — недоуменно спросил Адемар. — Каких?

— Не интересовался… — кажется, дан-Шин искренне смутился. При его внешности выглядело это забавно. — Кажется, что-то про… ну… нижнюю одежду для дам в тягости. И все такое.

— Действительно, — согласился граф.

Интересно, что такого особенного можно придумать для беременных? Все, что нужно, лекари по милости Параклета-Утешителя давным-давно знают. Господи, как хорошо, что ты позволил мне родиться мужчиной, со всей искренностью подумал Весмон.

Понятно, что комит навел справки о приезжей лекарше. Странно, что Хель бросила свой вызов сегодня, а комиту уже доложили. И его чиновник вовремя оказался рядом. Или не странно, если предположить, что местное «око императора» по-настоящему зоркое и внимательное.

— Надеюсь, она переживет Божий Суд, — вздохнул Дан-Шин. — Хотя я честно заплатил ей, чувствую себя малость обязанным. Никто не мог помочь. Она смогла.

— Насколько сложная была операция? — спросил Адемар, — Старая рана или болезнь?

— И то, и другое. Три года назад меня подстрелили. В грудь через кольчугу и в ногу. Ребро зажило, а бедро вроде бы зажило, но не до конца. Как будто осталась какая-то зараза. Внутренние и наружные средства не помогли, а вскрывать никто и не предлагал. Хель сразу предположила, что зараза осталась в кости. Вытащила обломок наконечника и еще какую-то гадость. Скоблила кость. Промывала рану мыльным раствором.

— Прокипятить не предлагала? — пошутил Адемар.

— Кипятила свои инструменты и бинты, — серьезно ответил Дан-Шин, — И мочила в «мертвой воде». Вроде ничего магического, и железки известные, и эликсиры простые. На следующий день я думал, что умру от жара. Но затем стало лучше, и рана очень быстро заживает. Как видите, я уже могу ходить всего лишь с тростью.

— Отвесил же вам Господь здоровья!

— За что до гроба Ему благодарен, — с достоинством кивнул комит.

Сделали еще по паре ходов.

— Как вы понимаете, я пригласил вас не только поиграть, — сказал Дан-Шин, — Я ведь правильно понимаю, что вы теперь вхожи к императору?

— Формулировка почти верная. Зависит от того, что понимать под «вхож». Я могу попросить об аудиенции и надеяться, что Его Величество меня вспомнит и не откажет. Но не более того.

— Вы тот самый Весмон, которого Вартенслебен не послал с ходу к демонам в ад в ответ на предложение руки и сердца. По здешним меркам это очень много значит. А по столичным? Вы не поверите, я коренной мильвессец и знаком с императором Хайбертом с тех времен, когда он еще был принцем.

— Не напоминайте, — сморщился граф. — Герцог отказал почти сразу.

— Он не отказал сразу. Он передумал, — улыбнулся комит. — Большинство не могут похвалиться и этим. Но я бы хотел говорить о другом… Итак, вы вхожи к императору и умеете вести переговоры. Верно?

— Скорее да, чем нет. У вас какая-то просьба к Его Величеству?

— Не могу назвать это просьбой. Это не личное. Я, если можно так сказать, бью в колокола, но меня не слышат. Бросить все, уехать в Мильвесс и там просиживать штаны в приемной я не могу. Я пишу записки, послания, донесения, письма, даже доносы. Их, возможно, кто-то читает. Может быть, даже император. Но приходят лишь отписки. «Продолжайте работать, докладывайте обо всем». Мне нужно как-то достучаться до Его Величества. Или хотя бы его министров.

— «Хотя бы» — невольно улыбнулся граф. — Здесь есть задачи, требующие непосредственного вмешательства министров, а то и самого императора?

— Да. Для начала, что вам известно про институт комитов?

— Комит это представитель императора в тетрархии. У вас есть контора с чиновниками. Когда ревизоры с бляхами службы комита приезжают в городок, там все встают на уши. Я пока никогда не встречался с вашими коллегами, это так, с чужих слов.

— Комиты это глаза и уши императора. Мы ведем учет всего, что есть в империи, параллельно хозяевам этого всего. Мы докладываем, сколько где населения, какие собраны урожаи, сколько зерна заложено на склады долговременного хранения. На нас же лежит негласная обязанность не просто собирать, но и обдумывать полученные сведения. Докладывать, если где-то скоро быть беде или уже беда, а короли и герцоги скрывают. Некоторые этим долгом службы пренебрегают. Я — нет.

— Беда или измена?

— Беда. Чтобы видеть измену, надо шпионить за сильными мира сего. Это не под силу нам, писарям и счетоводам. Герцоги и графы шпионят друг за другом сами.

— Что вы делаете, если грядет беда?

— Докладываем императору и в соответствующие инстанции. У комитов нет ни армий, ни вассалов. Даже если наш аудит обнаруживает злоупотребления, то мы не имеем права судить и карать.

— А если император не реагирует?

— Значит, я плохо докладываю.

— Какую беду вы видите, которую не видят все верные слуги Его Величества?

— Голод. Этой зимой по всей Ойкумене прошли заморозки. Озимых собрали мало. Где-то нисколько, где-то сам-полтора. У вас на востоке ведь также? Или не следите?

— Один мой друг, который может рассказывать про урожаи хоть весь день, очень гордился, что собрал сам-два, — вспомнил Деленгара Весмон. — Значит, остальные сняли озимых еще меньше.

— На рынке, на белом легальном рынке, зерна нет. Императорские склады пусты. Частично разворованы. Но по большей части потрачены, чтобы избежать голода. Особенно, избежать голода в столице королевства. Последние запасы семенного зерна засеяны на яровые. Посеяно на четверть меньше, чем обычно. Мелкое дворянство уже пытается отжать у соседей какие-нибудь поля, чтобы собрать с них урожай осенью, чтобы хватило и посеять озимые, и дожить до весны. За стенами больших городов уже много лет неспокойно, однако сейчас число нападений, убийств и бесчинств бетьяров подскочило в разы. Далее нас ждут голодные войны всех против всех.

— А что король?

— Королю потребуется хорошая армия, чтобы гасить волнения крестьян, фрельсов и баронов. Армия стоит денег. Ни партия короля, ни партия королевы денег не дадут. То есть, дадут, но в кредит на крайне невыгодных условиях. Все умные люди ждут массовых беспорядков в Пайте. Вы довольно поздно приехали. Два месяца назад здесь вообще не было высшего общества. Из отелей вывозили мебель и зеркала в загородные поместья.

— Второй город в империи останется без еды?

— Вот-вот. Город как магнит притягивает преступников, бездельников и неудачников, а теперь еще и бедняков. Поденщики работают уже не за монеты, а за миску баланды. Всем не хватает лишь повода, чтобы сожрать ближнего. И это не метафора. В городе не стало больше скотины, но вырос спрос на обвалочные ножи. Скажите своим людям, чтобы не покупали пирожки с мясом.

— Бр-р-р! Гадость какая, — передернуло графа. — Король сам живет в этом городе. Он не видит? Вы ему говорили?

— Меня к нему не допускают. Но я передал ему несколько посланий и точно знаю, что Его Высочество их получил. Король все понимает и предлагает крайне деструктивное решение.

А ты знаешь, что такое «метафора» и «деструктивный», подумал граф. Интересно, откуда? Надо бы самому почитать те донесения, что уходили из-под пера Дан-Шина в столицу. Может быть, удастся уговорить комита посылать копии в Каденат? Всегда полезно знать, что происходит у соседей, пусть дальних.

— Какое? — спросил он вслух.

— На указе просохли чернила, но он до сих пор не оглашен. Как вы думаете, — Дан-Шин достал из ящика стола пергамент, судя по всему, оригинал какого-то документа, и зачитал, — «Имеет ли король-тетрарх обоснованное законом, традицией или высшей справедливостью право понуждать к военной службе людей, кои не являются дворянами или же являются, однако в силу разных обстоятельств не в силах нести обязательную службу перед сюзереном?»

— Полагаю, не имеет, — неуверенно ответил Адемар, — Да и звучит глупо. Понуждать к службе простолюдинов? Не нанимать? Да они же разбегутся в первом бою, если только не разбегутся еще раньше.

— «Суть дворянства, оправдание его исключительности есть воинская повинность, налог, уплачиваемый кровью» — процитировал Дан-Шин с другого листа, — «Крестьянство, мещане, церковники — каждый из них несет свою ношу, получая уважение и привилегии сообразно. Но лишь для одного сословия повседневная служба неразрывно связана с гибелью, зачастую мучительной и ужасной. Кроме того, дворянин более иных рискует посмертием, ибо легче пройти по лезвию острейшего ножа, чем сохранить душу неоскверненной, убивая других людей. Таким образом, военная служба человека чести это большая ответственность, которая справедливо уравновешивается привилегиями. Ее можно унаследовать, заслужить, в конце концов, купить. Последнее, разумеется, предосудительно, но допустимо ежели не противоречит ассизам. Но к чести нельзя принудить. Регалии должны быть заслуживаемы и удерживаемы тяжким трудом, иначе они теряют смысл, легчают, как дурная монета, в которой меди больше чем серебра. Разрушение этих устоев оскверняет назначенную высшими силами правду, сообразно которой живет, словно коническая пирамида, общество всех людей. И влечет множество пагубных последствий. В числе прочего бытие и состояние человека чести окончательно сводится к сугубо купеческим отношениям. Дворянское достоинство становится предметом откупа, более того, оно из привилегии превращается в своего рода отягощение, которое можно и желательно ослабить. Желающий подобного сюзерен и правитель становится тем неразумным домовладельцем, что рубит опорный столп дома, дабы не обходить его» [2].

— Поддерживаю, — согласился Адемар.

— «Таким образом, принуждение к военной службе любого, кто соответствует определенному цензу годового дохода в золотом содержании, а равно к штрафу за отказ или невозможность указанную службу нести, выраженное в действии, а также подготовительных к тому действию замыслах и поступках, уже само по себе нарушает Закон, противоречит и его букве, и нравственной квинтэссенции. Те, кто является жертвой принуждения, не просто должны, но прямо обязаны обратиться в суд, чтобы устранить вопиющее беззаконие и нарушение основ» — дочитал комит.

— Цензу дохода и штрафу за отказ! — воскликнул Адемар, — Вот оно что! Конечно, король не будет раздавать алебарды городской черни, которую в бой придется гнать под конвоем. Король хочет ощипать купцов, чтобы нанять настоящих людей меча. Или хотя бы добровольцев. В голодное время для мужика армия неплохой вариант, чтобы выжить. Что же, за деньги король наберет себе армию, не выходя из Пайта.

— И чем будет эту армию кормить?

— Зерном со складов Байи и Бугенвиэлей, — вспомнил Адемар прошлогодние разговоры, — Богачи запасали зерно еще два года назад. Поскольку оно все это время дорожало, не думаю, что склады массово открывались на рынок.

— Замечательно! — комит откинулся на спинку стула и хлопнул в ладоши.

— То есть, король ограбит простолюдинов, у которых есть деньги. Отдаст эти деньги приматорам. Накормит простолюдинов, у которых денег нет. За еду с них возьмет службой. Никто из потенциальных бунтовщиков не выставит массовую армию. Конницы король за счет вассалов выставит больше, чем любой бунтовщик из благородных, учитывая, что приматоры бунтовать не будут. А гасить крестьянские восстания можно и вовсе без конницы за счет тупого превосходства в численности тупой пехоты, которую не жалко.

— Бедные еще больше обеднеют, богатые еще больше разбогатеют.

— Да, — согласился граф.

— Считаете, это хороший план? — комит ощутимо напрягся.

— Это был бы хороший план для какого-нибудь самозваного князя Тудука из Пустошей, — ответил Адемар, — Забрать деньги у купцов и богатых крестьян, потому что купцы и всякие кулаки — самая легкая и выгодная добыча для разбойников. Отдать деньги своим друзьям и родне, потому что верные люди терпят атаманов во главе банды только пока от них есть польза. Раздать черни по сухарю, потому что разбойники всегда покупают уважение черни за подачки из чужого кошелька. Выгнать одних голодных нищих воевать с другими такими же. Демонстративно унизить дворян.

— А для короля, значит, план плох?

— Для короля это катастрофа, а не план. Сущее бедствие, — решительно сказал Адемар. — Это или плод недалекого ума, или акт отчаяния. Когда выхода нет и надо что-то сделать прямо сейчас, потому что «завтра» уже слишком далеко. В стратегической перспективе план попирает закон, данный нам Империей. Ставит под сомнение существование дворянства как сословия. Этого не простят королю ни нижестоящие, ни вышестоящий. В тактической реализации король сидит посреди двухсоттысячного города, защищаемый считанными сотнями постоянной гвардии и благородным обществом максимальной численностью в пару тысяч мечей. Я уверен, что прочитав этот его новый указ, дворяне от барона и ниже отойдут в сторонку и посмотрят, как горожане разнесут дворец по кирпичику. Может быть, даже сами под шумок попытаются что-то «спасти» из королевской собственности.

— Горожане разнесут дворец? — Дан-Шин улыбнулся, — Но чернь не пострадает от нового закона. Чернь очевидно не пройдет имущественный ценз. Более того, вы же предполагаете, что по этому плану им дадут работу и еду.

— Кто говорит про чернь? Король явно пытается ограбить гильдейских и купцов. Они по первому свистку соберут сотни мужиков с дубьем и железками. Покойный граф Карнавон мог бы много сказать по этому поводу. И влияния на чернь у них больше, чем у короля. Ключ к сердцам разбойников и нищих гильдейские подберут быстрее, чем королевские герольды. Они же ботают на общей фене и дышат общим смрадом.

— Так-так-так… — ответ комиту явно понравился.

— Вы мне сейчас зачитали с пергамента, — продолжил вдохновленный Адемар, — Это была оценка королевского указа каким-то правоведом?

— Как раз покойным Ульпианом. Мы просили его выступить публично. Не на площади, а в приличном обществе. Объяснить королю, что он не прав. Ульпиан так и не рискнул. Но его все равно убили, а убийц демонстративно оправдали. Мне стоило бы выделить ему постоянную охрану, но я представить не мог, что партия короля способна на такую дикость. Моя ошибка, к сожалению… У нас не особенно законопослушный город, но убивать законников и лекарей совершенно «не по понятиям». Вы понимаете, что это значит?

— В Пустошах я ознакомился со, скажем так, кодексом беззаконников. Первое правило там, что понятия это не закон, а просто рекомендации.

Комит не оспорил и продолжил:

— Строго говоря, наказание преступников не входит в мои обязанности как представителя императора. Но неофициально я могу ответить намеком на намек и покойником на покойника.

Ага, — подумал Адемар, — Хель служит Артиго, родственнику правящего императора, имеющему право на трон. Соответственно, и Артиго, и его верные люди заинтересованы в поддержании престижа Империи и императора. В одном варианте, чтобы показать Оттовио свою верность трону и отсутствие умысла на мятеж, они могут выступить на его стороне. В другом варианте, претендуя на императорский престол, Артиго может совершить императорский поступок.

— Теперь убийцу… точнее, убийц правоведа Ульпиана принародно накажет верный человек «сына императора», — сказал Адемар, — Это будет выглядеть как явный недвусмысленный намек королю от вышестоящего, высказанный публично.

— Да. Но это не наш с Хель общий план, — покачал головой Дан-Шин. — Это ее личная импровизация. Она не посоветовалась со мной и опередила моих людей. Но так получится еще лучше. Невероятно быстро и публично. Верный вассал императора карает прислужника короля, который решил преступить закон. Город поймет это именно так. А еще поймет, что хоть Его Величество далеко, у него на Закатном Юге хватает верных и решительных людей. Уважение к верховной власти сильно поднимется… если Хель сумеет как-то справиться.

— А если Хель не справится?

— Мы добьем и поединщика, и троих его сообщников.

— Вас не волнует, что победитель на Божьем Суде богоугоден, а его дело правое?

— Тогда мы, как верные последователи Единого, добьем только лжесвидетелей, а непосредственно убийцу покарает специально приглашенный двоебожник.

Партию Адемар все-таки проиграл. Комит против его наступления сплошной стеной выставил равноценную стену, почти завел в позиционный тупик, а потом пошел на прорыв. Успел перебросить сильные фигуры с флангов, перехватил инициативу и подавил очаги обороны.

Разговор оставил у графа странное впечатление половинчатости, недоговоренности. Но Весмон решил, что пусть так пока и останется. Будет еще повод заглянуть в гости к Дан-Шину. А теперь следует нанести визит в Храм и послушать, что скажет Хель.

[1] убийство Ульпиана и последующие события с Хель до судебного поединка включительно описаны в книге Игоря Николаева «Дворянство». Более подробный пересказ не является необходимым, потому что у Хель своя жизнь, у Адемара своя.

[2] цитируется правовая оценка, данная королевским планам вышеупомянутым правоведом Ульпианом