Дети Земли

ГЛАВА 1

Катер взявшей след ищейкой рыскал по волнам. Если мелкие, едва заметные на ровном покрывале моря, барашки можно назвать волнами. Нежаркое утреннее солнышко ласково поглаживало кожу на животе и ногах. По телу разливалась приятная истома. Вот что значит – не злоупотреблять на ночь глядя. Никаких негативных ощущений. А то второго дня Никита так наклюкался, что его до обеда подбрасывало от малейшего шума, будь то жужжание мухи или стук ложек по тарелкам. Спасибо Мурату за отсутствие головной боли и пересохшего горла.

Селин с ленцой повернул голову в сторону своего нового приятеля. Еще позавчера они о существовании друг друга и не ведали, а сегодня уже на короткой ноге и собираются вместе погружаться. Впрочем, в курортных условиях, на гостеприимном турецком побережье знакомства происходят стремительно. Представились, выпили, закусили – и друзья навек. Точнее – на две недели, или на неделю, кому какой срок отмерян путевкой. А если вас угораздило сблизиться с одним из местных аборигенов либо с кем-то из давно здесь осевших мигрантов, то продолжительность и крепость дружбы зависит исключительно от толщины кошелька и щедрости отдыхающего. Все красоты покажут, обо всем расскажут, накормят и напоят – только плати, дорогой.

Справедливости ради, эти слова к Мурату нельзя было применить. По крайней мере, пока.

Денег он не требовал. Хотя изначально тусовался в отеле с целью подцепить парочку лоботрясов-туристов на крючок и выкачать из них горстку монет под видом приобщения к популярной в последнее время забаве – дайвингу. На этой почве и познакомились. Мурат пристал к одинокому туристу с устало-скучающей физиономией. И, как водится, принялся втюхивать свои услуги по скрашиванию досуга. В свою очередь Селин уже дошел до той степени скуки, что скрасить отдых согласился бы и выставкой дрессированных тараканов, которых в нормальной домашней обстановке ненавидел люто. Он уже успел пятьсот раз проклясть свой идиотский порыв набраться новых впечатлений и провести отпуск за границей. Вместо того чтобы по обыкновению весело и беззаботно отдохнуть с друзьями в Сочи или в Ялте. Имелись, правда, объективные причины такого необдуманного поступка – закадычные дружки Сашка Филатов и Ромка Приходько в этом году от совместной поездки в отпуск отказались. Филатов по финансовым причинам – купил автомобиль, не только истратив собственные сбережения, но угодив в долговую кабалу. А Приходько женился. Со всеми вытекающими: медовый месяц, свадебное путешествие, семейный быт и т.п. Так впервые за пять лет традиция совместных вояжей к теплым морским берегам оказалась нарушенной. И поскольку женой Селин не обзавелся, а постоянной подруги на данный момент не имел, пришлось отправляться на заслуженный отдых в одиночестве.

И какой черт дернул его поехать за границу?! Амбиции проклятые и зависть. Тот, мол, Пирамиду Хеопса видел, этот на Адриатическом побережье загорал, а мне и рассказать нечего, хотя я ничем не хуже? Расслаблялся бы сейчас на сочинском берегу, с девушками знакомился, курортные романы заводил, целовался в отблесках лунной дорожки со студенткой из какого-нибудь Челябинска. То есть отдыхал бы полнокровно, а не пролеживал бока на мягком топчане. Уже сало на пузе наросло. И ладно бы в Италию или во Францию отправился, там хоть посмотреть есть на что; Лувры, Монматры, Нотр-Дамы, башни Пизанские. Нет же, погнался за дешевизной и выбрал Турцию. Тут и кормят на убой, и сервиз на уровне, и тепло, и мухи не кусают. И что в результате? Волком завыть впору. Вокруг одни немцы. Русских в отеле мало, а те, кто есть – семейные и с детьми, у них свои интересы. Отель стоит на отшибе, чтобы выбраться в ближайший город, надо прокатиться на автобусе минут пятнадцать. Да и там смотреть особо не на что. Вот и сидишь на пляже, словно в роскошной золотой клетке, приговоренный к изощренному наказанию – пытке пассивным отдыхом.

Кормят здесь, конечно, на убой и поят, по аналогии, на упой, но от этого не легче. Веселье! От предлагаемых экскурсий зубы сводит. Турецкие бани, турецкие ночи, шоп-туры по центрам золотых, кожаных и меховых изделий – от такой экзотики увольте! В лучшем случае гиды предлагали посетить развалины какого-то древнегреческого то ли водопровода, то ли виадука, прокатиться на прогулочной яхте вдоль берега, да еще полюбоваться красотой разрекламированных известняковых отложений в местечке с названием Памукале. Или Па Муккале – кто его разберет. Однако и до развалин, и до известняковых красот добираться пришлось бы полдня, трясясь в продуваемом кондиционерами автобусе, и удовольствие от подобного времяпрепровождения представлялось Никите сомнительным.

Когда на горизонте нарисовался Мурат, Селин готов был броситься в объятия к любому затейнику, пусть даже и не массовику, поскольку потреблять в огромных количествах пиво местного производства, купаться и жариться на солнце у него уже не оставалось сил.

В объятия, конечно, не бросился – чего почем зря с незнакомым мужиком обжиматься, однако предложение невысокого смуглого аквалангиста поглазеть на красоты подводного мира за скромную плату воспринял благожелательно. Не взирая на то, что этой самой плате, по любым прикидкам, гибель от скромности однозначно не грозила. И пусть Никита продвинутым дайвером никогда не являлся (пару раз погружался в Черном море) и затонувшими сокровищами не бредил, согласился на подводную экскурсию с восторгом. Иначе от скуки стал бы куролесить, например, полез бы пить на брудершафт к вечно поддатым немцам, провоцируя их воплями типа: "Гитлер капут!" и "Хенде хох, фрицы!".

Селин тут же предложил обмыть их устную договоренность. Попытки нового знакомого возразить, что, мол, нельзя, завтра – под воду, безапелляционно отмел, справедливо указав на собственное уже далеко не трезвое состояние. Сошлись на том, что займутся осмотром подводных достопримечательностей через день или два.

Выпили, закусили, разговорились.

Никита выразил восхищение прекрасным знанием русского языка и предположил, что господин турецкоподданный некогда обучался в российском ВУЗе. В ответ турок заявил, что он не турок, а казах, живет здесь чуть больше пяти лет и русский знает лучше, чем язык своей новой родины. А затем выяснилось, что Мурат Сафаров, так звали казаха, с Селиным почти земляки. Хотя и бывшие. Оба родились и проживали в детстве в славном городе Барнаул, пусть потом разъехались в поисках легкой доли, один на учебу в Красноярск, а другой на заработки в Турцию.

Принялись вспоминать счастливое беззаботное детство на Алтае.

Где-то после шестого стакана Мурат расчувствовался и заявил, что с земляка ни куруша не возьмет и поведет не по обычному маршруту, а по местам действительно удивительным. Алаверды Никита поклялся в вечной дружбе и выразил готовность заплатить "за удивительные места" по двойному тарифу. Предложение "земляка" Мурат с негодованием отверг и сказал, что будет последним шакалом, если так поступит. Селин настаивать не стал, но категорически потребовал приехать к нему в гости, где он покажет новому другу не менее удивительные места. Что происходило в дальнейшем, память стыдливо замалчивала…

Нет, все же Мурат – молодец, вытащил его из трясины ленивого курортного существования. Теперь будет о чем байки травить на работе, расписывая подводные красоты и придуманные жуткие приключения. Селин служил менеджером в крупной компьютерной фирме (и на кой, спрашивается, человеку высшее педагогическое образование?), где народ подобрался недоверчивый, лапшу просто так по ушам не развесишь. Требуются сочные и пикантные подробности. А их без непосредственных впечатлений измыслить трудно. В связи с чем еще один поклон господину Сафарову. Никита основательно впечатлился видами. Могучие прибрежные скалы упирались седыми гривами в поднебесье, периодически на них возникали руины какой-то древних построек, от которых за мили несло ароматом сказочной таинственности. То ли еще будет в подводном царстве. Надо потом нового приятеля отблагодарить, нечего халявой пользоваться.

Селин приподнялся на локтях с кормовой лавки, почесал изрядно потемневший от солнечных лучей живот и поинтересовался:

– Мурат, долго еще плыть?

Сафаров оторвался от панели управления катером, где периодически нажимал на какие-то кнопки и вертел штурвалом, попутно умудряясь священнодействовать с баллонами со сжатым воздухом, посмотрел на наручный хронометр и ответил:

– Минут пятнадцать.

– А там, в самом деле, красиво?

– Красиво, Никита, не то слово. Потрясающе!

– И народу, наверное, не протолкнуться…

– Не угадал. Наоборот, никого за месяц не встретишь. Я бы даже сказал, что нога человека редко ступает, никто не бывает, кроме дайверов. Пещер ведь на побережье прорва, в том числе и подводных. Все облазить сложно. А эту редко посещают, потому что далеко плыть, жилья вокруг нет, одни скалы и море. Есть гроты и поближе, и посимпатичнее. Зато в них, действительно, не протолкнуться. А в нашей – и экзотика, и романтика.

– В чем же романтика?- усомнился Селин.

– Доберемся, узнаешь, – загадочно шевельнул бровями Мурат и надвил на рычаг.

Двигатель зарычал громче, и катер с двойным усердием запрыгал по мелким игривым волнам…

Акваланг и сопутствующее снаряжение давили на плечи неподъемным крестом, тянули вниз, норовили опрокинуть новоявленного ныряльщика на спину. Хлипкие навыки двух прошлых погружений, куда-то испарились, и, пока Мурат пристраивал баллон, груз и проводил короткий инструктаж, Селин наслаждался новизной ощущений. Под тяжестью снаряжения он покачивался китайским болванчиком в такт морской волне, и ему казалось, что очередная соленая кудряшка перевернет его вверх тормашками. Вместе с жестяной консервной банкой, которая по недоразумению именовалась катером, несмотря на ее вес и опущенный на дно здоровенный пудовый булыжник, считающийся у доблестных турецко-казахских мореходов якорем.

Мурат возился долго, натягивал теплоизолирующий костюм, пристраивал акваланг к собственной жилистой фигуре, регулировал подачу воздушной смеси, затем наводил на "консервной банке" подобие порядка, складывая разбросанную одежду в кучу, однако, в конце концов, управился, столкнул в воду Никиту и прыгнул сам.

Опыт предыдущих погружений забылся бесповоротно, а навыки тогда не выработались. Это Селин ясно осознал, когда взбесившимся компрессором начал жадно всасывать в себя воздух из загубника. Инстинкты проклятые! Хотелось постоянно вентилировать легкие, несмотря на то, что знал – дыхание должно быть ровным, размеренным. Уши сразу заложило и пришлось, как выражаются специалисты, их продувать. Благо, хоть баланс плавучести быстро нащупал, а то кувыркался бы от поверхности до дна, словно полный неумеха.

Мурат подождал, пока его новый друг натешится, и, увидев, что тот освоился, суматошные шевеления и барахтанья закончились, показал знаками, куда плыть.

Пещеру обнаружили не сразу.

Мурат сунулся было в одну подводную нишу, но она оказалась обманкой – на небольшой глубине плавно перетекала в донные отложения.

Сместившись на полсотни вправо, нашли неширокий провал в мощной скальной стене и направились в него. Подводный туннель в скале извивался насаженным на крючок дождевым червяком, местами то утолщаясь до размеров приемного покоя, то суживаясь до норы диаметром от силы в метр. Не сказать, что вокруг царила абсолютная тьма, но освещения все же не хватало. Эдакий вечный сумрак. Сколько они проплыли по туннелю, Никита определить затруднялся – навыков не хватало, но продвижение по скальной кишке начало надоедать, когда впереди вдруг забрезжили неясные блики, а вода приобрела мягкий зеленоватый оттенок. Еще десяток мощных гребков, и пловцы оказались в красивом, усыпанном сказочными огоньками гроте.

Мурат не обманул – место потрясало своей необычной, загадочной красотой. Детали скрадывал все тот же полумрак, но другой по качеству, более светлый что ли.

Назвать пещеру огромной язык не поворачивался, однако и к маленьким она явно не относилась. Полость яйцеобразной формы, большей частью заполненная водой, имела метров сорок в длину и двадцать в ширину. Глубину же скрадывала морская вода.

Свет проникал из отверстия в верхней части грота, не напрямую, преломляясь не один десяток раз, но все-таки умелым шпионом просачивался в каменный мешок, и здесь рассыпался мириадами сверкающих жемчужин – какие-то минералы блестели даже в тусклой водяной среде. А там, где морская зыбь граничила с пустотой (верхняя часть грота образовывала своеобразный воздушный купол), выступающие из скальных пород минералы сияли, словно звезды. Будь Селин чуть более романтичным и наивным, то непременно заподозрил бы в них редкие самоцветы: алмазы, сапфиры или изумруды. До подобной глупости он не скатился, но впечатлился изрядно. Даже сквозь не самое прозрачное стекло маски.

Нутро потянулось к волшебному блеску "самоцветов", и начинающий аквалангист, нарушив границу между двумя извечными стихиями, вырвался из морской полутьмы. Вынырнул, взбаламутив спокойную до сих пор водную гладь.

– Что скажешь, интересно? – невинный вопрос Сафарова царапнул по нервам неуклюжестью, неуместностью человеческой речи под сводами этой первозданной красоты. Оказывается, пока Никита любовался интерьером пещеры, Мурат успел освободиться от маски и загубника и теперь наслаждался слегка ошарашенной физиономией нового товарища.

От переизбытка чувств и дабы вновь не нарушать покой в удивительной пещере, Селин лишь продемонстрировал круг из большого и указательного пальцев – универсальный сигнал, пресловутый О.К. А затем еще добавил известный русский жест одобрения, заимствованный подлыми славянами у посещавших гладиаторские бои римских императоров. Тот самый жест, что свидетельствовал о желании венценосной особы сохранить жизнь проигравшему бой рабу.

Старания Никиты соблюсти тишину в чудном месте Мурат проигнорировал.

– И это еще не самая красивая пещера.

По примеру проводника в мир подводных чудес Селин стянул маску и рискнул не согласиться с непререкаемым Константином Сергеевичем Станиславским:

– Верю!

Лениво шевеля ластами, Никита поплыл вдоль вздымающейся из водного покрывала шероховатой, усыпанной переливающимися искрами стены и украдкой ощупывал пальцами наиболее симпатичные "самоцветы". Словно определял, не настоящие ли. К сожалению, камни напоминали драгоценности только издалека, превращаясь вблизи в обыкновенные скальные выступы, разве что усеянные мелкими блестящими вкраплениями.

Невинный вопрос о происхождении блестящих точек Сафаров оставил без ответа, заявив, что он не занюханный геолог, а Дайвер Милостью Божьей, и пусть Селин сам догадывается, какие это минералы. А затем вообще намекнул на ограниченность времени и порекомендовал осмотр данной пещеры завершать, поскольку их ждут еще два не менее удивительных грота.

Никита рекомендациям внял, напялил маску на собственную загорелую физиономию, и они отправились в обратный путь.

Мурат стремительно скользил прочь из пещеры, и зажиревший на курортных харчах Никита вскоре видел впереди лишь темное расплывчатое пятно. Пытаясь догнать проводника, Селин самозабвенно шевелил ластами и настолько рьяно молотил руками, что корпус мотало в разные сторону, и турист плохо переваренной сосиской болтался между стенок каменного то ли пищевода, то ли кишки. Однако, несмотря на все усилия, безнадежно отставал. Когда пятно впереди растворилось в общем полумраке, мозги посетила здравая мысль о том, что настигать проводника не обязательно. Тем более что не получится.

Одному в этой мгле, конечно, жутковато, но вода уже стала светлеть. Спешить не стоит. Без него господин Сафаров все равно не уплывет, бросив на произвол судьбы потенциально ценного клиента и еще более дорогое оборудование на нем.

Водное пространство вокруг ощутимо поголубело. Никита приготовился к тому, что вот-вот по стенам пещеры пробегут солнечные блики, навстречу плеснет яркая световая волна, а полумрак съежится застуканным на месте преступления воришкой и забьется в укромный уголок, когда по ушам ударил пронзительный гул. Если гул может быть пронзительным. Селина изрядно тряхнуло. В лицо действительно плеснула волна, но не солнечная, а морская. Будто неведомый хозяин каменной кишки залпом проглотил кружку рассола. Свет померк. А полумрак, которому по генеральному плану вменялось испуганно забиться в самую дальнюю расселину, осмелел, местами обнаглел, заполнил собой окружающую вселенную и обратился полнейшей тьмой. Или почти тьмой.

"Кишка закончилась запором", – захотелось схохмить Селину, но шутку оценить было некому. И произнести ее вслух в водной среде представлялось делом маловероятным. Так и захлебнуться недолго.

Поначалу Никита ничуть не испугался произошедших метаморфоз, решив, что набежала тучка, укрыла от взоров ослепительный шар солнца, в результате чего потемнело и в пещере. Но почти тут же сообразил, что темнота – слишком плотная, впору на куски резать и в кучу складывать, из тех, про которые говорят: "Хоть глаза выколи". И резкая, уже улегшаяся волна тоже не слишком стыковалась со сценарием "тучка скрыла солнце". С каких это пор солнечный свет вызывает возмущение морской стихии? Нет, в глобальном масштабе самая близкая к Земле звезда, наряду со спутником планеты – Луной, оказывает влияние на приливы-отливы, но чтобы так…

Справедливости ради, тьма не относилась к категории абсолютных величин, какие-то сполохи и контуры Селин различал. Но не более того. Когда Никита осознал данные неутешительные обстоятельства, то в районе диафрагмы у него образовался микроскопический полярный циклончик, ледяным дыханием бодрящий душу и стимулирующий выброс адреналина в кровь. Шевелящийся в районе позвоночника бесенок страха принялся усиленно подстрекать неопытного дайвера к тонкому писку и призывам о помощи. Шутки застряли в горле, точнее в загубнике, и лишь данное незамысловатое приспособление напомнило о невозможности общаться в водной среде и удержало Селина от необдуманных поступков.

Никита рванул вперед с усердием объевшейся анаболиков белки, истово работая конечностями… и едва не разбил морду. И не мерзкую, вражескую, а свою собственную, милую и родную. Со скоростью торпедного аппарата потерявшийся аквалангист налетел на нечто твердое, покрытое довольно острыми выщерблинами. Благо, что в момент контакта с препятствием он выбросил вперед левую руку и просто отшиб кулак и покарябал кожу на пальцах. Тоже не фунт изюма и не билет на концерт оперной примадонны, но и череп все-таки не раскроил.

Мысленно помянув по матушке и батюшке многочисленных родственников Мурата, а вместе с ним и любителей экстремального отдыха, поболтал отбитой рукой и ощупал препятствие. На сей раз аккуратно.

Исследование невидимой, однако очень явственной, преграды ввергли Селина в состояние близкое к панике.

Препятствие оказалось огромной каменной глыбой! Не грудой мелких булыжников, а именно здоровенным многотонным обломком скалы. И глыба своеобразной пробкой полностью закупорила выход из пещеры.

Никита лихорадочно заметался по узкой двухметровой горловине грота, пытаясь обнаружить хоть малейшую лазейку, хоть щель. Напрасно. Лазейки отсутствовали. Глыба имела по краям щели, но в них не протиснулся бы даже самый заморенный речной пескарь, а не то, что человек. Грот как будто пробили насквозь, разделив на части, разрезали твердь пещеры каменным ножом.

Не помогли ни толчки, ни прощупывания. Пробка была цельной, прочной и неподъемной. Уразумев данный факт, Селин содрогнулся от нахлынувшего отчаяния. Мысли исчезли, но Никита хребтом чувствовал – финиш! В ближайшие несколько десятков минут. Агония будет долгой и страшной. И в какой-то безрассудной злости Никита решил, что стоит прекратить страдания сейчас же. Он готов был выдернуть загубник и полной грудью вдохнуть не кислород, а смертоносную морскую воду, и лишь в последний миг замер на краю бездны, остановленный инстинктом самосохранения. Сколько продолжалась борьба за жизнь с самим собой неизвестно, но хватка у инстинкта оказалась нехилой, и Селин удержался, не рухнул в пропасть.

Сознание немного прояснилось, а паника из убийственной стала терпимой; глотать воду больше не хотелось, а имелось желание биться головой о проклятую плиту, царапать ее, ломать, грызть, кусать. Мысли, выбравшись из трясины небытия, скакали бешеными мустангами, роились пчелами и разбредались брошенными овечками. С грехом пополам сконцентрировавшись и согнав в кучу всех этих мустангов-пчел-овечек, Никита выделил из них пару более или менее здравых, которые не призывали раскроить себе череп о камни, завопить что есть мочи или пробивать скальную плиту голыми руками. Первой была мысль о Мурате. Если проводник не пострадал, что обязательно придет на помощь. Он человек опытный, грамотный, вызовет спасателей, завал разберут, в результате Селин выберется наружу и вновь увидит солнечный свет. Тем паче на катере радиостанция имеется, не считая сотового телефона.

Жаль, что свой мобильник не прихватил, сейчас бы уже обзванивал службы спасения и верещал в трубку: "Спасите! Помогите!". "А номера ты знаешь?", – вякнул в голове мерзкий дискант, надо полагать, пресловутый внутренний голос. – "Да и сквозь скалы сигнал не пройдет". Компетентное мнение внутреннего голоса Никита проигнорировал, справедливо полагая, что при отсутствии средств связи убеждать самого себя в возможности дозвониться вначале до российский спасателей, дабы те связались с турецкими коллегами, глупо.

Несколько десятков секунд Селин размышлял на тему: избежал ли Мурат участи быть погребенным под скалой и скоро ли придет к нему на помощь, но логические построения рассыпались в прах под натиском эмоций. Да и как тут – в каменном мешке – определишь, жив ли, цел и здоров ли проводник? Ведь он плыл впереди, а расстояние – только с локатором и измеришь. За неимением локатора пришлось согласиться с тем, что вероятность принятия Муратом мер по спасению земляка вряд ли больше пятидесяти процентов. В любом случае – катер на якоре, экскурсантов должны хватиться и начать поиски. Соответственно, задача Селина продержаться несколько часов, по максимуму – два-три дня, а там его непременно обнаружат и вытащат из пещерного плена. Тут узника каменных нор протрезвило.

Запас кислорода у него ведь не на два-три дня! Минут на сорок осталось. А дальше…

Сейчас гадать, что произошло: обвал, землетрясение, коими славится Турция, или еще какая холера, просто нельзя. То, что случилось – завалило выход из грота, и теперь главное – выживание. Надо возвращаться в пещеру ненастоящих "самоцветов". Там воздуха полно, и даже выбоина в скале виднелась… В полметра шириной; если поднапрячься, можно попробовать туда забраться и полежать, отдохнуть.

Живот свело острой судорогой.

Господи, только бы его не замуровало с двух сторон! Тогда и трепыхаться незачем.

Слава всевышнему, опасения не сбылись. Повернув назад и проплыв по каменной кишке метров десять, Селин обратил внимание на то, что тьма вокруг истончилась, вода приобрела зеленоватый оттенок. С плеч словно свалилась гора величиной с Монблан. На спине еще лежал не один десяток разного размера холмов и гор, однако… полегчало. В душе зажегся огонек надежды. Не костер, не яркое пламя, а лишь крохотная искра, но она стала тем допингом, который придал Никите сил.

Еще пара дюжин мощных гребков, и мрак разделился на комочки и растекся по стенам пещеры, уступив место на троне молочному братцу – сумраку. И на душе потеплело.

Неожиданно справа зыркнула щербатой улыбкой умеренно широкая – в человеческий рост диаметром – дыра в тусклом каменном монолите. Из отверстия в пещеру проникал рассеянный, изумрудного оттенка, свет. Искра надежды превратилась в небольшой костерок. Но даже не проникающий в пещеру свет – свидетельство того, что солнечные лучи имеют доступ в проклятый каменный мешок, воодушевил Никиту. Для них, в отличие от человека, сгодились бы и чрезвычайно узкие, извилистые щели. А ведь раньше, когда они с Муратом направлялись на экскурсию в зал звездных "самоцветов", этого отверстия Селин не видел. А мимо него никак не проплывешь.

Соответственно, отверстия НЕ БЫЛО!!!

То ли обвал-землетрясение, закупоривший плитой пещеру, обнажил еще один ранее существовавший грот, то ли разрушил скальные породы и создал спасительный выход. Что именно – не предугадал бы и завзятый Нострадамус, но свет мог означать спасение. Не со стопроцентной вероятностью, конечно. Вдруг отверстие – всего лишь дополнительный каменный мешок, заполненный под завязку водой? Однако сейчас Никита был готов хвататься зубами за соломинку.

Дыра в каменной стене на поверку оказалась ответвлением, уходившим все дальше вверх. По мере продвижения по обнаруженному гроту становилось светлее, и внезапно Селин кусочком мыла из рук неловкого банщика выскочил из воды. Пусть не под полуденный солнечный взгляд, но в воздушную среду. Выскочил не полностью, конечно, однако до пояса – точно.

Резко сдвинул маску, выдернул загубник и жадно вдохнул.

Воздух!

От возбуждения гаркнул нечленораздельно-ликующее, то ли "Ура!", то ли "Харра!".

Гулкое эхо прокатилось… по пещере.

Селин огляделся и едва не взвыл. Еще один каменный мешок, хотя и больших размеров, чем "зал самоцветов", провались он пропадом! Впрочем, уже провалился – завалился. Здесь было чуть светлее, или так казалось Никите после метаний в кромешной темноте. Грот размерами напоминал авиационный ангар, а формой – ромб, и в непосредственной близости к одному из углов находился источник освещения. Яркие солнечные блики играли на поверхности дрожащего соленого зеркала.

Неужели!…

Костер надежды вспыхнул с новой силой, словно в него плеснули спирта или бензина. Сердце заколотилось буйно помешанным больным о прочные прутья ребер. Стараясь сохранять остатки даже не спокойствия – его давно развеял шквал острых переживаний, а скорее здравомыслия, Селин подплыл ближе к ослепительно яркому пятну, из которого вырастал золотистый столб света и вгрызался в каменный свод пещеры. Вверху, но не в самой высшей точке, не на потолке, а в районе гипотетического стыка "потолка" и "стены" грота, в каменной тверди зияла открытая рана. И сквозь нее свободно, почти не преломляясь, проникали солнечные лучи.

Оказавшись в непосредственной близости от источника света, подводник поневоле сумел взглянуть вверх и возликовал. Несмотря на временное ухудшение зрения. Иначе и быть не могло – попробуйте из темного подвала выскочить на солнце. Но резь в глазах Никиту не волновала. Пройдет. Не повод впадать в отчаяние. Тем более что до того, как боль заставила опустить веки, он успел увидеть… небо! И кусочек белоснежного покрывала облака.

Из каменного плена можно выбраться! Дыра, расселина, отверстие, назовите, как желаете, вела к свободе! И жизни!

Поморгав и восстановив зрение, Селин примерился к неровному овалу, где начиналась расселина, а затем еще раз аккуратно взглянул на небо. Кусочек облака уже исчез, оставив на виду лишь девственно голубое полотно, но Никиту данное обстоятельство не огорчило. Расстроило другое – расселина стремилась к солнцу практически вертикально, и вход в нее располагался на значительной высоте. Два-три человеческих роста. Если глазомер не ошибался, диаметр отверстия позволил бы не слишком упитанному человеку протянуться внутрь расселины и доползти до поверхности; вертикальный туннель едва ли превышал в длину дюжину метров и, вроде бы, нигде не утончался до неприемлемой узости. И Селин бы рванул вверх, к солнцу, пусть расселина и сужалась, продрался бы, оставляя на гранитных зубах кожу, кровь, мясо, кишки. Вылез бы, но…

Как добраться до входа в спасительный туннель, если до него не дотянуться, не допрыгнуть. Никита – не паук и не муха, чтобы путешествовать по вертикальным стенам. И даже не скалолаз, чтобы по ним карабкаться. Эх, сюда бы лестницу или на худой конец веревку с "кошкой".

Руки занемели. Неожиданно Селин понял, что изрядно устал сучить конечностями в вязкой водной среде. Захотелось прилечь, восстановить силы. Когда он осматривался, едва вынырнув из "боковой кишки", то заметил… нечто пригодное для отдыха.

Ага, вот оно!

Самый дальний, с геометрической точки зрения – острый, угол водяного ромба заканчивался отмелью. Языки низкорослых волн лениво облизывали настоящий клочок суши, оставляя на ровной, слегка присыпанной песком каменной поверхности ровные влажные следы. Отмель напоминала то ли горный карниз, то ли узкие мостки, которые сельчанки применяют для стирки и полоскания белья. Вырастая из какой-то мрачной выбоины в пещерной стене, карниз поднимался вверх, а затем преломлялся и с небольшим уклоном сползал в море.

Селин же из воды, напротив, выполз, судорожно бултыхая ластами, скользящими по обросшей илистой бородой скале, ломая ногти и карябая колени даже сквозь толстую ткань костюма для погружений.

Отдыхать на жестком каменном ложе, на деле, оказалось не таким приятным занятием, как представлялось минутой ранее. Тонкая пленка мелко протертого песка не скрадывала острые грани и выступы карниза, и каждое движение отзывалось болью в ребрах. Баллон с воздушной смесью, вкупе с тяжелым поясом, норовил раздавить, расплющить, однако отказать себе в удовольствии растянуться на почти горизонтальной твердой поверхности Селин не сумел. Несмотря на то, что имел возможность расслабиться и набраться сил в водной среде. Слишком сильно опостылела ему эта среда за последние несколько минут. Поэтому терпел дискомфорт и наслаждался, словно махровый мазохист, покалыванием в ребрах и жжением в коленях. Затем все же скинул с плеч баллон и стянул пояс с грузом.

Отдышавшись и передохнув, Никита поднялся и прошел по маршруту от карниза до выбоины. Частые и громкие шлепки ласт нарушили тишину пещеры.

Смешно! Извольте видеть, почтеннейшая публика, перед вами мутант-переросток, человек-амфибия, царь поземных лягушек!

Лицо сморщилось, изображая подобие саркастической улыбки. Будь он лягушкой-мутантом, ка-ак сиганул бы в хищную пасть туннеля навстречу солнцу, небу и свободе…

Выбоина ничем не удивила. Время либо море, а скорее – они вместе, выдолбили в базальте (граните или иной породе – геолог их разберет) здоровенную, похожую на арку нишу. С довольно симметричными краями и мелкими дырами, в которые и крыса протиснулась бы с трудом, ободрав бока. Вот, если бы размеры дыр позволяли залезть внутрь человека, то тогда…

К тому же освещение в нише-выбоине оставляло желать лучшего, в связи с чем разглядывать впотьмах еще один тупик Селин не стал. Вернулся на пригретое место, уселся и предался невеселым размышлениям.

Спасительный туннель манил солнечными лучами и облаками, но добраться до него не представлялось возможным. Специальных средств, типа стремянок, альпенштоков и веревок, нет. А что в наличии?…

Проведенная неспешная инвентаризация установила, что, кроме гидрокостюма, ласт и прочего дайверского снаряжения, ничем полезным Мурат клиента не снабдил. Разве что в пояс Сафаров сунул небольшой перочинный нож. На кой черт проводник вместо еще одной металлической пластины спрятал это, с позволения сказать, холодное оружие оставалось только догадываться. Инициалы на борту вырезать что ли? Например: "Здесь были Мурат и Никита". Бред! Лучше бы ружье для подводной охоты всучил или ножик соответствующий – тесак с широким зазубренным лезвием, годный и акулу выпотрошить, и ступеньки в скале выдолбить. Такие устрашающие кинжалы Селин видел в фильмах о приключениях, где над затонувшим кораблем, полным сундуков с золотом, нередко разыгрывались кровавые поножовщины с участием главного героя и главного злодея.

Такой же зубочисткой не скалу долбить, а хлеб крошить… неровными кусками. Ей и пузо недругу проткнуть затруднительно, лезвие просто застрянет в жировых отложениях. Разве что за ухом почесать или грязь из-под ногтей удалить сгодится.

Металлические пластины нужны в пещере как милицейский свисток – на госэкзамене в медицинском институте. А вот гидрокостюм – вещь незаменимая. Температура воздуха в гроте, пожалуй, меньше двадцати градусов по Цельсию, и мокрому голому человеку тут впору околеть. Если он, конечно, не поклонник "моржевания". И в воде, кстати, не намного теплее. Слава богу, что пещера подводная, а случись застрять в обычном подземелье, где зимой и летом десять-двенадцать градусов, долго там не протянешь. И никаких спасателей не дождешься, ласты загнешь от переохлаждения. Если, опять же, не морж, и не в валенках.

Из полезных, необходимых предметов мог пригодиться еще баллон с воздушной смесью – вдруг погружаться понадобиться. Запас воздуха, пусть его хватит максимум на сорок минут, карман не тянет.

Переварив неутешительные выводы инвентаризации, Никита решил все-таки попробовать и испытать "перо" в деле. Ввиду дефицита человеческого материала не на мягком пузе неизвестного врага, а на твердой каменной коже проклятой пещеры.

Неподъемную тушу баллона с воздухом оставил на карнизе. Подплыл поближе к солнечному пятну на воде и потыкал лезвием ножа в первое попавшееся углубление в скале. С аналогичным успехом можно отбиваться от баллистической ракеты мухобойкой. Максимум телодвижений при минимуме результата. И поцарапать камень "зубочисткой" как следует не удалось. Селин огорчился в очередной раз.

Приходилось надеяться лишь на высокий профессионализм местных спасателей.

Покружив голодной акулой вокруг светового пятна, Никита не сумел удержаться от соблазна и потревожил поселившуюся в пещере тишину громогласными воплями о помощи. При этом он что есть сил задирал голову вверх – в сторону тоннеля – и призывал помочь ему на двух языках: русском и английском. На большее лингвистических способностей не хватало. Он завопил бы и на суахили, и на иврите, и тем паче на турецком, но… увы, изучить даже основы не сподобился.

Кроме пронзительно резкого неинтеллигентного эха на вопли Селина никто не откликнулся. Из окна в мир – тоннеля никаких звуков не поступало. И шелест прибоя сюда доносился эпизодически в почти задохнувшемся варианте. Приложи ухо к любой морской раковине – шум будет гораздо мощнее, контрастнее. Дабы не охрипнуть до срока (а то вдруг, когда голос понадобится, докричаться до людей не сумеет) Никита напрягать связки прекратил. Не муэдзин же.

Еще придумать бы, как время скоротать в ожидании помощи. О том, что спасатели могут не успеть или вовсе не явиться, Селин запретил себе и думать. Два человека пропали, катер на якоре – хватятся, обязательно хватятся. Пусть Мурата искать не сразу начнут, но самого Никиту – обязательно. Иностранный турист – не фунт изюма в старой газете. К тому же сотрудники отеля видели, что он с Сафаровым уезжал. А проводник с местным контингентом якшается, Мурата на побережье как облупленного знают. Сам хватался по пьяной лавочке. Поэтому тревогу непременно поднимут. Вопрос лишь в том, когда именно: сегодня к вечеру или завтра?

Организм настаивал на том, чтобы спасатели объявились непременно сегодня. Голод пока не одолевал, да и попоститься пару суток Селин вполне способен, даже полезно для жировых отложений на талии, но жажды… стоило опасаться. Пить пока не хотелось, однако стоило на миг представить, как он будет обходиться без пресной воды, так сразу в глотке пересохло, а язык шаркнул по наждачной бумаге десен. Подлая насмешка природы: вокруг полно жидкости, однако не напьешься. Из моря не хлебнешь – оно дань обратно возьмет, и не водой, а желчью. Хотя из статеек в популярных журналах Никита знал, что морскую воду в принципе пить возможно, но экспериментировать не тянуло. Насколько он запомнил журналистские экскурсы, речь в статье велась о специально подготовленных людях – практически помешанных на путешествиях, любителях в одиночку пересечь Атлантику в шлюпке или Индийский океан на катамаране.

Дай бог, если дождь пойдет, тогда есть шансы жажду утолить. Располагайся непосредственно под туннелем, который является своеобразным водостоком, и подставляй рот под стекающие капли. Впрочем, от одной мысли, что придется глотать скатывающиеся по каменному желобу мутные ручейки, просочившиеся сквозь слой чернозема или омывшие грязные устье "водостока", Селина замутило.

Нет, пусть спасатели пораньше прибудут! Никита был готов молиться любым богам, хотя и считался ранее закоренелым атеистом.

Огненно-терновый клубок, зародившийся в недрах пищевода, медленно, но верно полз к гортани. Пить хотелось ощутимо. Сравнимо с жаждой любителя оздоровительного бега после километрового кросса в сухую жаркую погоду. И мечтающего присосаться к горлышку стеклянной запотевшей бутылки с лимонадом и одним духом ополовинить тару. Между тем, в отличие от гипотетического бегуна, у Селина отсутствовала возможность не только заглянуть в недра холодильника и извлечь из его недр лимонад, но и припасть к самой последней мелкой луже.

Мысли о самых разнообразных напитках лезли в голову с назойливостью городских подвальных комаров. Возникали и пропадали образы продолговатых бутылок с колой, их пузатых сестриц с пивом, бочонков с холодной колодезной водой, стаканов с молочными и алкогольными коктейлями, кружек с пенным квасом и прочих сосудов с жидкостями, предназначенными для удовлетворения жажды. До луж и болотной трясины Никита пока не опустился, но об обычном водопроводном кране уже вспоминал.

Ни отвлекающие маневры, ни ментальные пинки на эти образы не действовали. Селин пробовал их рассеять с помощью размышлений о спасении, обращений к Всевышнему, даже пытался воспроизвести в памяти выдающийся бюст соседки по пляжу – напрасно. Бутылки, банки, кружки и иная тара, исчезнув, через секунды вновь маячили пред внутренним взором. Что неудивительно: весьма сложно предаваться эротическим фантазиям, когда у тебя в глотке образовался маленький филиал пустыни Калахари. И Никита не йог, чтобы настолько абстрагироваться от реальности.

Сколько он валялся на карнизе, мечтая о лимонаде и пиве, несколько часов или десятков минут, неизвестно. Никита утратил ощущение времени. Перманентное безделье и обостряющаяся жажда довольно быстро измотали нервы и вынудили его заняться какой-нибудь физической деятельностью, пусть самой тупой и безрезультатной. Поднявшись с каменно-песочного ложа, Селин сначала побродил по карнизу, а затем приступил к исследованию симметричной ниши-выбоины в дальней стене. Дабы убедиться в недостоверности внезапно возникшей дикой идеи о том, что в одной из дыр могла скопиться пресная вода. Ошарашенный в прямом смысле слова свалившимися бедами и доведенный до состояния частичной невменяемости неисполнимым желанием напиться, он почти уверовал, что в темном углу, в нише должна накопиться влага. С его, в настоящий момент не вполне адекватной точки зрения, дождевая вода просто обязана была просочиться сквозь многометровые каменные плиты и образовать многолитровую лужу. Или преобразоваться в родничок.

Ни родничком, ни даже потеками на камнях ниша не порадовала. И данное обстоятельство несколько отрезвило пещерного узника. Селин самоуничижительно подумал, что его идеи уже напоминают бред, и если продолжать в подобном духе, то скоро к нему незваными гостями нагрянут видения. Нарисуются, как черт в келье. Об оазисах с пальмами, о родниках, о порожистых горных реках, фонтанах, ледниках и озерах. Вроде тех, что посещают отставших от каравана и погибающих от жажды путников в районе Ливии или Алжира. Несмотря на осознание неадекватности своих идей насчет обнаружения пресной воды, Селин машинально продолжал шарить руками по каменной поверхности, ощупывая ее, словно выставленную на продажу лошадь.

Каменный эпидермис выбоины-ниши вызывал странные ассоциации. Прикасаясь к нему пальцами, Никита почти не ощущал крупных выщерблин или наростов, а лишь ровное чуть шероховатое скальное полотно. Возникали не менее бредовые, чем надежды найти родник посреди скалы, мысли о том, что гранит-базальт обработан человеческими руками. И, соответственно, ниша имеет искусственное происхождение.

На заторможено-безумные телодвижения человека ниша глядела парой круглых глаз-отверстий, расположенных симметрично на уровне пояса. Руки зачесались, Никите так страшно захотелось засунуть собственные клешни в эти дыры, что он ненадолго забыл о жажде. И не удержался от соблазна.

Сначала рука нырнула в правую дыру. Пальцы наткнулись на острый выступ в форме клыка, и просунуть руку далеко не удалось. Операция, проделанная с левой глазницей, дала аналогичные результаты. Дабы сравнить ощущения, Никита сунул обе руки в соответствующие глазницы и стал ощупывать выступы-клыки.

Внезапно по скале пробежала дрожь… и огромная каменная плита рухнула, словно трухлявый плетень на огороде нерадивого хозяина. И Селин рухнул вместе с ней.

Взметнулась пыль, образовав плотную завесу, в которой, как в болоте, тонул свет. Рассмотреть толком Селин ничего не успел, завеса укутала и его, запорошив пылью глаза и обсыпав гранитно-базальтовой крошкой губы и язык.

В разные стороны полетели смачные плевки и не принятые в приличном обществе идиоматические выражения о различных способах совокупления, а из глаз покатились соленые капли слез. Отплевавшись и прочистив глаза, Никита заметил, что пылевая завеса подкрашена зелеными и серебристыми отблесками. Через пару минут, когда основная часть пыли окончательно осела, взгляду любителя подводных красот открылся сферической формы грот. Еще один пещерный зал, со стен которого смотрели светящиеся фосфоресцирующие круги, а пол покрывала замысловатая роспись – безумный коктейль из фресок и иероглифов. Несмотря на бледный, в прямом смысле слова, вид, круги освещали зал гораздо продуктивнее, чем преломленные солнечные лучи – ромбовидную пещеру. Тусклые лики серебристых и зеленых дисков рассеивали тьму с непреклонностью инквизиторов и тщательностью хирургов, не давая ей ни малейшего шанса затаиться в укромном уголке, коими, впрочем, зал похвастаться не мог, поскольку напоминал перевернутый дуршлаг с отломанной ручкой.

Центр изощренной росписи на полу украшала странная фигура. Или статуя. Или алтарь. Или… предмет, на который достанет воображения, религиозного мистицизма и художественного восприятия. Два шара, один на другом, вырастали геометрическими акробатами из каменного ковра подземного цирка. Гадать о том, что символизировал столь нетривиальный артефакт, не имело смысла. С равным успехом объемную восьмерку неведомые скульпторы могли соорудить в честь знака бесконечности и как напоминание о казненном методом усекновения головы снеговике. Или для принесения на этом произведении искусства жертв алчному идолу Цалькоатлю, например, домашних коз, птиц и нелюбимых тёщ. Опять-таки путем усекновения головы. О первоначальном предназначении шаров едва ли отважился высказаться конкретно и определенно и самый маститый археолог, не говоря уже о жалких дилетантах вроде Селина. Которые, впрочем, нередко нахально выносят на суд общества собственные незрелые умозаключения. Никита к таковым, то бишь к беспардонным дилетантам, не относился, потому даже мысленно судить о функциональном назначении шаров поостерегся. Однако обезглавленный снеговик, фрески-иероглифы на полу, светящиеся монеты на стенах и прочие элементы интерьера просто вопили об искусственном происхождении обнаруженного сферического зала.

Зал построили люди!

Тайна!

От прикосновения к ней, волнующей, манящей и тревожной, вспотели и без того не сухие ладони, рассосался ком в горле, а нутро пробила крупная дрожь. Не хуже чем каменную плиту несколько секунд назад – перед ее судьбоносным падением.

Тело самостоятельно, без участия сознания, выполнило программу по подъему в вертикальное положение, а ноги дернулись в сторону загадочной фигуры. Вместе с тем, дотронуться до скульптурной композиции, в отличие от волнующей ауры Большой Тайны, не удалось. Едва ступня Никиты накрыла первую зеленую кляксу на пестром орнаменте напольной росписи, неведомо откуда повалил густой сладковатый дым. Того же оттенка, что и придавленная клякса.

Три коротких вдоха… и пещера опрокинулась навзничь.

Потолок навис зловещим коршуном над головой, задумчиво покачался и принялся медленно высасывать душу из распластанного селинского тела. Многочисленные световые пятна разбежались испуганными кухонными тараканами, и мир померк…

Никите снился безумный сон.

Он проснулся в той же пещере, где потерял сознание под воздействием ядовитого дыма. Но в то же время и не в той пещере… или не в то же время, а в другую эру. Кругом буйствовал свет, зеленоватые и серебристые сполохи огня рыскали по стенам, а воздушное пространство сферического грота пронзало ослепительно-белое сияние дня, вливаясь колонной в разноцветный рисунок на полу…

Позвольте, да и не грот это, не пещера, а скорее скальный амфитеатр, сцена на открытом воздухе. Действительно – на открытом, поскольку каменная кастрюля где-то потеряла крышку, и внутрь свободно заглядывал клочок неба. Кусочек тяжелого, свинцового плаща, свитого из низких мохнатых облаков, сквозь который едва пробивались солнечные лучи. Звезда по имени Солнце полностью скрывалась за облачной вуалью, вместе с тем, света хватало. Казалось, его источником является само небо.

Каменный колодец. Бастион. Цирк. И одинокий клоун на арене без зрителей…

Самочувствие приближалось к призрачному. То бишь Селин не ощущал своего тела. Ни рук, ни ног, ни головы, ни даже органов, посредством которых первично обрабатываются зрительные и вербальные образы – глаз и носа. Несмотря на это, он видел и слышал, но как?… Вернее, чем? Кроме того, напрочь отсутствовали обоняние и осязание. Зато внезапно возникло новое, седьмое, восьмое или вообще неподдающееся счету чувство. Вроде интуиции, но более четкое. Предугадывание что ли?

Или всепонимание?… Нет, если бы он все понимал, то самому себе сумел бы ответил, куда запропастилось его тело, родные руки-ноги, пальцы, спина… и прочие запчасти. Пожалуй, можно назвать это седьмое чувство обостренным восприятием. Ведь как-то же Селин догадывался, что он не на планете Земля или на Земле, но в ином измерении, или в ином времени, и не бодрствует и не спит, а… бредит?…

Окружающая реальность, если хотите, "не-реальность" отнюдь не напоминала галлюцинации человека, страдающего шизофренией или иным тяжким расстройством психики. У тех, согласно слышанному краем уха, видения подкупали достоверностью, органично вписывались в картину мира. К примеру, кровь на рукаве, незримая для других людей, шизофренику кажется самой настоящей: с дурным запахом и соответствующим цветом. Равно достоверны соседи-шпионы, инопланетяне за стенкой и разговаривающие крысы. Бойко лопочущего по-русски амебообразного гуманоида пациент психиатрической клиники принимает как часть реальности. Странную, мерзкую, но неотъемлемую. Селин же (или призрак Селина) осознавал, что пещера, превратившаяся в каменный цирк, темно-свинцовое небо и прочая обстановка не имеет ни малейшего отношения к действительности. И в настоящий момент он наверняка валяется без сознания на мозаичном полу сферического зала неподалеку от алтаря-снеговика и увлеченно бредит. В пользу "не-реальности" говорила и еще одна незначительная деталь – Никита здесь не дышал. Вообще. Легкие не работали, не перекачивали кислород, не наполняли им кровь. И никакого дискомфорта, в связи с данным обстоятельством Селин не испытывал.

Впрочем, с горячечным бредом придушенного лихорадкой несчастного странный сон также имел мало общего. Лет пять назад Никита перенес тяжелую форму отравления, отведав свежесобранных грибочков, часть из которых оказалась поганками – спасибо очередной, симпатичной, но, как впоследствии выяснилось, весьма взбалмошной и недалекой пассии. Угостившись собранными и приготовленными любимой девушкой поганками, Селин вкусил и прелести пограничного состояния разума, когда от жара ломит кости и трясет так, словно ты путешествуешь по проселочной дороге верхом на сломанной стиральной машине, а в голове не остается ни одной более или менее внятной мысли. И сознание окутано плотным влажным туманом, сквозь который прорываются лишь калейдоскопическое мельтешение картинок, обрывки образов и слов.

Здесь же, наоборот, сознание или его заменяющую ментальную составляющую скорее следовало охарактеризовать эпитетом "ясное". Поскольку оно позволяло отдельные элементы самоанализа. В сознании спорили и боролись друг с другом три версии происходящего: мистическая, рациональная и третья, назовем ее – трансцендентальная. И селинское "я" разделилось натрое, делегировав каждой из частей депутатские полномочия по отстаиванию перед "сверхэго" соответствующей версии. Селин рациональный громогласно заявлял, что окружающее – не более чем сон, а сам он, надышавшись зеленым дымом, примитивно дрыхнет без задних ног. И ему снится фантасмагорическая белиберда. Селин мистически-пессимистический тихо настаивал на откровенно ужасных вещах, полагая, что зеленый дымок, несомненно, был ядовитым. А почему бы нет? Хотя бы на основании Закона Подлости, действующего в любых измерениях, временах и вселенных. И после летального исхода (отравился Никита дымом или раскроил череп о камень в результате неудачного падения в пещере, или просто случился сердечный приступ, неважно) душа отлетела в мир иной. То есть сюда, в скальный цирк под открытым небом. При этом мистическая составляющая Селинского "я" слабо надеялась, что ошибается. Селин же трансцендентальный полагал, что впутался во что-то необычное и столь примитивные объяснения здесь не пролезут. И надо поглядеть, как будут развиваться события дальше.

Понемногу верх одерживал рационалистический взгляд, когда на горизонте возник новый персонаж.

Возник в прямом смысле слова. Из ничего. Из воздуха, если окружающую атмосферу, с учетом нефункционирующих легких, возможно так назвать. Поскольку громадная размытая тень материализовалась непосредственно из него. Именно тень, темный силуэт ящероподобного существа, вместе с тем… материальный. Не призрак, а сгустившийся до твердого состояния мрак. Тень словно окутывал туман, мерцающее марево, поэтому толком ее разглядеть не удавалось. Черты скрадывались, четко прорисовывались лишь широкая, отдаленно похожая на крокодилью морда, трехпалые лапы и хвост. Если подвергнуть мутации крокодила, заставить его перемещаться на задних конечностях и укоротить хвост, то тенью подобного земноводного Селин сейчас и любовался.

На иссиня-черном сгустке, который располагался в районе "крокодильей" физиономии, зажглись две рубиновые искры, тень стала изменять очертания и цвет.

Кажется, трансцендентальная версия получала весьма неожиданное подтверждение…

Грязь обиженно хлюпала под ногами, стараясь в отместку засосать ступни поглубже, испачкать, нагадить. И очень неохотно отпускала добычу, со всхлипами и стонами. Дождь хлестал по коже обжигающе холодными плетками водяных струй. Освежал и бодрил. Вколачивал в темя ненужные вопросы. Заставлял ежиться и проклинать омерзительную погоду. Пронизывающий до костей ветер норовил повалить наземь, покатать, повалять, а если не получится, то напакостить по мелочи; расплескать капли по лицу, царапнуть по шее колючей веточкой, ударить в спину камешком.

Природа разбушевалась, будто желала досадить вырвавшемуся на свободу узнику.

Напрасно. Ничто в мире не могло омрачить радость освобождения!

Только что Никита выбрался из проклятой пещеры. Выбрался по тоннелю. Каким образом добрался до входного отверстия в него, преодолев отвесную каменную стену высотой в два человеческих роста, Селин и сам объяснить бы не сумел. Вскарабкался, словно муравей, цепляясь за каждую микроскопическую трещинку. Не иначе – подарок загадочной ящероподобной тени.

Видение о ней Никита помнил смутно, каждая картинка всплывала из глубин подсознания натужно, продираясь сквозь лакуны и провалы. В памяти остались лишь фрагменты: общение с тенью с помощью мыслеобразов, холодная желеобразная масса, заползшая в ротовую полость, сверкающие красным глаза… После того, как он очнулся на мозаичном полу в сферическом зале в обнимку со скульптурой безголового снеговика, у Селина почти не было времени на то, чтобы придти в себя. Едва он разлепил склеившиеся веки, стены зала начали лихорадочно трястись, словно эпилептик, а со свода посыпались увесистые обломки скальной породы. Один из первых булыжников разнес по кусочкам и без того покалеченного "снеговика". Никита едва успел унести ноги из гостеприимного грота.

Мини-землетрясение прекратилось довольно скоро, завалив таинственный сферический зал и часть карниза в первой пещере. Пока Селин, пошатываясь от непонятной усталости, тупо разглядывал завал, образованный из громадных камней – полуметрового диаметра, его скрутил приступ жажды. Чудовищный, сжигающий пищевод и гортань, приступ. Никита рухнул с кончика каменного языка карниза в морскую воду и, подчиняясь странному наитию, принялся жадно ее хлебать. Вода, которая по определению должна быть горькой и соленой, почему-то оказалась весьма приятной на вкус. Выдув добрую пару ведер соленой влаги, он почувствовал прилив сил, подплыл к поближе к тоннелю, вскарабкался по каменной стене, змеей прополз по почти вертикальному желобу и выбрался из каменного мешка на поверхность. Тоннель вывел его на вершину небольшого утеса, который окружали более рослые скалы, море и пелена дождя.

И только здесь Селин сумел очухаться и привести мысли в относительный порядок. Ледяные струи дождя подействовали на него как успокоительное средство. Казалось бы, надо прыгать от счастья, визжать, кататься по траве, кувыркаться, плясать и петь. Ликовать. Однако ликование в селинской душе перемешалось с настороженностью.

Сознание прояснялось. Стали возникать вопросы. Например, каким образом он, не акробат и не альпинист, сумел выбраться из пещеры? И чем больше Селин обдумывал случившееся, стоя столбом под проливным дождем, тем страшнее ему становилось. Крупные, словно откормленные на специальной ферме, мурашки побежали по телу. Если бы он обрел способность здраво рассуждать еще в пещере, то не выбрался бы на поверхность ни за какие коврижки. Просто не сумел бы убедить себя в том, что вскарабкаться по отвесной стене в тоннель возможно. Для человека. Впрочем, в том, что он по-прежнему представитель Homo Sapiens возникли сомнения. И не в последнюю очередь, благодаря обрывкам воспоминаний о странном, не похожем на сон, видении, в котором Никита существовал в виде призрачного объекта и общался с тенью рептилоида с рубиновыми глазами.

Что же с ним случилось?

Ни на контакт с иной цивилизацией, ни на временное помешательство с реалистичными галлюцинациями, ни на испытания нового психотропного оружия видение не тянуло. Разве что на чрезвычайно мощное ментальное внушение?…

Пришлось напрячь последние еще не отсыревшие и не контуженные резкой сменно декораций мозговые извилины, чтобы вытащить из глубин памяти хоть что-нибудь существенное, помимо картин свинцового неба, пещерного цирка и рубиновоокой тени.

Какие-либо четкие картинки или образы больше не возникали, но припомнилось ощущение, не уверенность, не знание, а именно ощущение, что тень рептилоида была неизмеримо старше Селина. Точнее – его призрака. На миллионы лет. И обучала его управлению собственным телом. Опять же призрачным. Общение происходило на матушке Земле, но не на привычной, усыпанной следами человеческой жизнедеятельности планете, а на иной, то ли смещенной во времени, то ли существующей в другом измерении. И смещение это – скорее во времени. Мозг щекотала смутная догадка о том, что он оказался адресатом ментального послания из глубокого прошлого. Попал в пещеру, сунул руки в соответствующие выемки на скальной плите и получил письмо. И в основе догадки снова лежало воспоминание-ощущение. Оно подсказывало, что Ящер (так Селин про себя назвал тень рептилоида) на данный факт намекал. И, если призрак не напутал, послание предназначалось представителям одного из тех видов живых существ, которые потенциально были способны достичь высокой степени разумности.

Содержание же послания и то, чему его обучал Ящер, Никита не запомнил абсолютно. Хоть кочергой по голове лупи, ничего не прояснилось. Даже на уровне ощущений.

Если только эти самые смутные видения-ощущения сами не являлись посланием, ментальной посылкой, способной преодолеть барьер между сознаниями размером в миллионы лет.

В любом случае, спасибо Ящеру за освобождение из пещерного плена. Какое счастье видеть над головой шерстяные клочья туч! Пусть линию горизонта прячут плотные, почти твердые струи дождя, все равно – счастье! На плечи не давит многотонная тяжесть каменного свода, не разъедает легкие застоявшийся влажный воздух, не застилает глаза специфический полумрак, не иссушает мозг невообразимая жажда. Если, конечно, он снова не находится во власти сна-видения.

Впрочем, непохоже…

Немножко смущало размытое воспоминание о комке слизи, нырнувшем в ротовую полость… Однако внутри никто не копошился, не стучал по ребрам, не норовил разорвать грудную клетку острыми кривыми когтями, как чужой из одноименного голливудского фильма. И поэтому Никита решил на время отбросить в сторону подозрения по поводу непонятной желеобразной массы у него в теле. К тому же, не факт, что воспоминания в целом либо в этой части не являются мнимыми, или комок слизи уже выполз наружу, чего Селин, находясь в бессознательном состоянии, не заметил.

Ретивый пес беспокойства, поселившийся в его душе, удовлетворился порцией этих успокоительных выводов…

Внезапно Никита обнаружил, что продолжительное время стоит на месте. Под ледяным душем. И совершенно не замерз, несмотря на то, что должен был давным-давно посинеть от холода, уподобившись забытому в морозильной камере куску сала. А то и позеленеть. Немного встревожившись, он огляделся и к собственному ужасу понял, что различает сквозь водяную пелену не только близкий берег и скалистые вершины вдалеке, но и отели, расположенные на пятикилометровом удалении от злосчастной пещеры. И черты городского пейзажа. А ведь до города, если экскурсовод не обманывал, насчитывалось без малого двадцать верст. Прелесть: он четко видит отдельные улицы и дома, невзирая на мерзкое освещение и проливной дождь. Да в такую погоду дальше собственного носа без специального оборудования черта лысого не разглядишь! Здесь же вполне качественная картинка, правда, слегка подрагивающая, словно смотришь в бинокль на неустойчивой опоре.

Мама родная!

Что случилось с его глазами?! Или в целом с организмом?! Еще один подарок Ящера? Наверняка…

Никиту обуял животный ужас. Не испуг, не страх, а именно ужас, раздирающий внутренности ледяными когтями. Подобный тому, когда Селин обнаружил, что заживо замурован в подводной пещере. Только на сей раз по иным причинам. Его потрясли обретенные нечеловеческие способности. Никита был согласен на то, что тень помогла ему выбраться из пещеры, и постфактум смирился с тем, что для такого подвига Ящер временно наделил его неведомыми талантами. Ключевое слово здесь – "временно". Оно успокаивает и дает надежду на возвращение жизни в привычную, накатанную колею. Но разглядывать город, находящийся в двадцати километрах… увольте!

И человек ли он, вообще?! Не начнет ли у него спустя пару часов или месяцев расти зеленый чешуйчатый хвост и удлиняться челюсть? И не превратиться ли он в рептилию, пригодную лишь для показа за деньги и научных опытов. Не затем ли в него слизняк проник? Да и дышит ли?

Невольно вздрогнув, Никита прислушался к себе.

Дышит! Ровно и четко, но дышит, легкие работают. Ничего похожего на пещерный сон-транс, когда ему, пребывавшему в инкарнации призрака, кислород не требовался.

Это невеликое открытие почему-то успокоило Селина. В рептилоида он пока не превращался, место пониже спины, откуда должен расти хвост, не чесалось, перепонки на руках не возникали…

Сознание невольно отметило, что яхты Мурата рядом со скалой нет. Сверхъестественное зрение не давало шансов ошибиться. И вообще, в радиусе пяти километров морские суда не наблюдаются. Также как и люди. Что объяснимо в условиях разверзшихся хлябей небесных.

Захотелось броситься объятия человека. Первого встречного, пусть незнакомого, говорящего на чужом языке, грязного, дурно пахнущего, пусть бандита или бродяги, но живого и настоящего. Он готов был отдаться в лапы эскулапов, пусть проводят над ним опыты, лишь бы увидеть человеческие лица. Стряхнув с плеч капли и оцепенение, он зашагал по лужам в сторону ближайшего отеля.