�������������� ������������������

Добившись одного успеха, он не собирался останавливаться на достигнутом рубеже. Расширив добычу ископаемых, губернатор намеривался его не просто вывозить, а перерабатывать, поскольку готовая продукция стоит дороже сырья. Столь смелый и нестандартный шаг требовал серьезных финансовых вложений и организаторские трудности, но все это нисколько не страшили Фрунзе.

Однако не только одними экономическими успехами мог похвастаться губернатор к концу первого квартала этого года. Смелыми, но очень расчетливыми действиями, он добился территориального увеличения русской колонии.

Все дело заключалось в том, что часть немецкого Тоголанда имело статус нейтральной территории. Соглашаясь на передачу немецких владений, англичане ловким манером урезали часть территории за счет района прилегающего к озеру Вольта. Перед самым прибытием Фрунзе, хитрые бриты, спровоцировали выступление негритянских вождей этого района.

Они отказались признавать над собой власть русского президента и между британским Золотым берегом и бывшим германским Тоголендом, образовалась буферная зона. На первых порах Фрунзе закрывал глаза на эту «негритянскую демократию», но едва крепко встав на ноги, вернулся к этой проблеме.

В Африке вода практически на вес золота, так как именно она даете жизнь всему живому. В озеро Вольта впадали две реки, создавая огромный природный резервуар пресной воды, который сохранялся в жаркий и засушливый период времени года. Обладание даже частью этого стратегического запаса существенно меняло положение русской колонии, и губернатор Фрунзе действовал безотлагательно.

Теперь он, через свою агентуру спровоцировал беспорядки в поселении Хо, в результате которых пострадали фермерские хозяйства с преимущественно немецким населением. Весть об этом ещё не успела достичь пределов Аккры и Котона, а в мятежные районы уже была отправлена конная бригада Котовского.

Действуя в своем истинном стиле, комбриг колониальных войск захватил поселок. Все те, кто не был согласен с подобными действиями правой руки губернатора стали на голову ниже, а кто оказался проворнее этих несчастных, переправились на ту сторону озера.

Желая показать всем, что русская власть пришла в эти места всерьез и надолго, Котовский приказал построить казарму для гарнизона городка, по указу губернатора переименованный в Георгиевск. Кроме казарм, началось строительство церкви, а также вдоль реки, вытекавшей из озера Вольта и впадавшей в океан, были установлены пограничные столбы и конные разъезды. Французский и британский губернатор высказали недоумение и недовольство столь быстрым и бескомпромиссным решением этой проблемы, но Фрунзе пропустил всё их возмущенное лопотание мимо ушей. В данный момент он был как никогда крепок и силен, а сильный человек может многое себе позволить, без боязни быть наказанным.

Столь независимые действия российского губернатора ещё больше накалили обстановку вокруг проблемы Ниамея, в том году захваченного отрядом Нестора Махно. Французы из кожи лезли, чтобы доказать в этом деле след губернатора Фрунзе, но у них ничего не получалось. Михаил Васильевич твердо стоял на своем, что сбежавший с русской каторги анархист действует самостоятельно и официальные власти не могут нести ответственность за его поступки.

Хитрый Фрунзе предлагал помощь Ломе и Дакару в поимке беглеца, прекрасно зная, что ответ будет отрицательный. Обостренное чувство собственного достоинства не позволяло французам согласиться на присутствие на территории своей колонии иностранных войск. Для подавляющего большинства французов эти действия наносили оскорбление вооруженным силам республики, и считалось смертельным грехом.

Впрочем, присутствие русских бандитов на французской земле нисколько не мешало бюрократическим дебатам между различными ветвями власти относительно того, кто должен был смыть это грязное пятно по имени Махно, с синего мундира колониальных войск. Губернатор Французского Судана, сидящий в Бамако, твердил, что у него нет сил и возможности, бороться с русским анархистами, а губернатор французской Западной Африки находящийся в Дакаре, твердо стоял на том, что Ниамея не в его подчинении.

Проблема Махно не один раз обсуждалась в стенах парламента, но так и не была решена. У каждого из губернаторов были свои друзья и сторонники среди парламентариев, которые произносили одну пламенную речь за другой, но воз был там и поныне.

Неизвестно сколько бы шли эти обсуждения, если бы в парламент не пришла телеграмма от губернатора французской Дагомеи. В ней, при помощи ста пятидесяти слов, он описал захват Фрунзе земель у озера Вольта и горячо просил срочной помощи от ползучей русской экспансии.

- Сегодня это часть Того, а завтра французский Судан! – пророчил губернатор и его скорбный плач переполнил чашу терпения французских патриотов заседавших в парламенте. Увидев в действиях Махно угрозу целостности французских владений и явное унижение престижа отечественного оружия, позабыв прежние разногласия, они в едином порыве приняли обращение к президенту отдать приказ губернатору Дакара Карде отправить войска на помощь Бамако.

Недавно занявшему пост президента Франции Гастону Думергу для повышения своей популярности рядовых французов нужна была легкая и быстрая победа, и он услышал обращение парламентариев. Достав Большую Круглую Печать, Думерг сокрушил ею все бюрократические препятствия на пути справедливости и наказания дерзкого русского анархиста.

Придавленный столь весомым аргументом, губернатор Карде был вынужден отправить во Французский Судан бригадного генерала Брисака с двумя с половиной тысячью солдат. Однако содержание этого войска, было полностью возложено на ведомство губернатора Колиньи. Заморские властители хорошо умели считать каждый сантим, как собственной казны, так и казны соседей.

Бригадный генерал Франсуа Брисак не горел особым желанием тащиться почти через всю Африку ради того, чтобы наказать горстку мятежников захвативших Ниамею. На его взгляд было гораздо проще через специальных подручных устранить их главаря и на этом все это дело закончилось. Махно был белым и вряд ли бы кто-то из его сподвижников смог бы удержать в вокруг себя местное население, как это делал знаменитый анархист.

Это было так просто и ясно на уровне колонии, но у находившихся в Париже политиков были свои понимания решения этой задачи. Парламенту республики, как и его вооруженным силам, требовался почет и уважение сограждан, которое должно было им обеспечить сокрушительный разгром мятежных каторжников, бежавших из русской колонии.

Именно эти рассуждения легли в основу тактики выступившего в поход генерала Брисака. Решив, что всем его силам нет никакой необходимости гоняться за шайкой бандитов, он возложил эту ответственность на отряд майора Мориньи, в состав которого входило пятьсот кавалеристов.

Подвижный и не обремененный обозом, он мог легко исполнять роль ударного авангарда, а в случаи необходимости отойти на соединение к главным силам. Поэтому, едва достигнув Бамако, он разделил свое войско на две неравные части. На Ниамею двинулись кавалеристы Мориньи, а остальные силы остались в Бамако, к огромному неудовольствию местного губернатора.

Прихода французских войск ждали многие, но больше всех, их ждали главные организаторы и вдохновители эпопеи с Махно Фрунзе и Котовский. Последний, чудом, избежав пули наемного убийцы перепутавшего в темноте комбрига с его адъютантом, был самым решительным образом настроен на то, чтобы поквитаться со своим обидчикам по максимальной ставке.

Второй также хотел раздать накопившиеся долги своим негостеприимным соседям. Заранее предупрежденные из Москвы, они со всей ответственностью отнеслись к приходу генерала Брисака и предприняли все меры, чтобы отслеживать продвижение его войск.

Занимающийся этим делом Котовский регулярно докладывал губернатору о продвижении французов, вот и в этот день апреля, он явился к нему в кабинет для разговора.

- Господин бригадир Котовский – почтительно доложил губернатору секретарь, строго блюдя этикет. Хотя у Григория Ивановича имел свободный доступ к Фрунзе в любое время дня и ночи, но губернатор придирчиво требовал от секретаря исполнения порядка.

- Брисак все ещё находится в Бамако и о том, когда он его покинет нам пока неизвестно. Через своих людей я известил Махно о его прибытии во Французский Судан, но для достойной встречи гостей нужно что-нибудь конкретное. А с этим пока у нас негусто, одни предположения.

- Есть, кое-что конкретное, - загадочно усмехнулся Фрунзе. – Первыми против Махно двинется отряд кавалеристов под командование майора Мориньи, общей численностью в пятьсот человек. Вслед за ней, из-за проблем с обозами, с некоторой задержкой двинется и остальное французское воинство. Такая информация подойдет Махно?

На мгновение на лице комбрига застыло неподдельное изумление, после чего он забросал губернатора вопросами.

- Откуда ты это знаешь? Насколько можно этому доверять?

- Можно сказать, что от самого генерала Брисака, так сказать из первых уст.

- Ты шутишь?

- Нисколько. Вместе с Брисаком к Ниамее идут два парижских корреспондента Поль Нивель и Франциск Гийом, которые регулярно освещают на страницах своих изданий действия колониальных войск. Свои корреспонденции они отправляют по телеграфу старясь держать столичных читателей в курсе всех событий. Последнее из таких событий, была отправка отряда майора Мориньи в Сикасо, куда отправился господин Гийом, а его менее удачливый конкурент остался в Бамако с Брисаком. Об этом сообщила «Националь» с громким заголовком «Махно, трепещи!» - учтиво пояснил Фрунзе.

- Но разве можно верить на слово газетчикам? Они могут написать все что угодно, и с них не будет никакого спроса?

- Соврать они могут, принижая свои потери и увеличивая потери противника, с этим я полностью согласен. Могут восхвалять храбрость своих солдат и трусость солдат врага, это у них сплошь и рядом. Могут написать, что их славные войска одержали громкую победу при слабой поддержке союзников, с чем мы уже сталкивались, воюя с суданцами. Все это понятно и легко объяснимо. Куда труднее объяснить читателям ошибку в описании похода. Ведь корреспонденты находятся на острие событий, ведут репортах можно сказать с самой передовой и вдруг выясняется, что вместо Одессы отряд Брисака вышел к Херсону. Подобная ошибка может дорого стоить газете, утрата доверия читателя для них самая большая угроза.

- Ну а если это хитрая дезинформация для нас? Ты такой случай не допускаешь?

- Почему же, допускаю, но затевать такую хитрую игру против Махно, это все равно, что палить из пушки по воробьям. Посмотри сам, кто для них Нестор Махно? Главарь шайки беглых каторжников, держащий в страхе всю округу петли Нигера. Для его поимки и достойного наказания посланы французские войска, чтобы навести порядок, и укрепить пошатнувшийся авторитет метрополии. Затевать с ним хитрую игру при помощи газет, значит повышать его статус до уровня равноценного противника, а это французам совершенно не выгодно.

- И все равно я бы не стал доверять всему тому, что пишут в газетах. Уж слишком просто мы узнали о планах противника.

- Хорошо. Твои опасения можно легко развеять. Пусть Махно вышлет разведчиков в направлении к Сикасо и если французы действительно разделились – это быстро выясниться. Отряд в пятьсот человек трудно спрятать – предложил Фрунзе, и комбриг с ним согласился.

Полученные столь необычным образом сведения были доведены до сведения лидера нигерийских анархистов и вскоре, они получили свое подтверждение. Конные разъезды анархистов обнаружили отряд майора Мориньи именно там, где и предсказывал Фрунзе.

Более того, он, как и генерал Брисак считал своего противника примитивным грабителем, для борьбы с которым нет необходимости соблюдать все необходимые на войне предосторожности. Майор вел свой отряд по основной дороге к берегам Нигера, полностью проигнорировав иные пути движения. Также, Мориньи отказался выставлять боковые и передние походные заставы, посчитав это излишним делом.

- Незачем без особой нужды дробить наши силы. По данным нашей разведки, численность банды Махно не превышает сотни человек и этим все сказано – пояснил своим офицерам майор и все с ним согласились. Действительно, зачем распылять силы отряда, когда самый верный способ уничтожить беглого каторжника – это сокрушить его одним ударом крепкого кулака французской кавалерии.

Все эти действия Мориньи в значительной мере облегчили действия конной разведки анархистов, позволив им без помех наблюдать за перемещением его отряда. Умело держась на расстоянии от неторопливо едущих кавалеристов одетых в красные рейтузы и синие мундиры, анархисты не упускали их из виду ни на минуту. На всем протяжении пути от деревни Бороньи до переправы через Сахаб, Махно знал о своем противнике все, что ему было нужно знать.

Первая встреча беглых каторжников и крепкого французского кулака, произошла на берегах небольшой речки, которых в африканской саванне превеликое множество. Глубиной меньше чем грудь коня, Сахаб не представляла серьезной трудности для переправы. Обычно конные пересекали её, едва замочив вдетые в стремени сапоги, но из-за недавно прошедших дождей река несколько вышла из своего привычного русла и затопила часть прилегающего берега.

Когда отряд Мориньи подошел к Сахаб, вода уже ушла. Река вернулась в свое прежнее лоно, но жаркое африканское солнце ещё не успело высушить затопленную землю. Оба берега реки представляли собой топкое болотце, где копыта коней застревали, а у спрыгнувшего с лошади кавалериста моментально разъезжались ноги.

Столкнувшись со столь неприятным сюрпризом местной природы, французы начали осторожно переправляться на противоположный берег, совершенно не подозревая, что там их ждала засада Махно. Когда первые всадники достигли средины реки, укрывшиеся среди зеленых кустов анархисты, открыли огонь.

Общая численность находившихся в засаде стрелков не превышала семнадцати человек. Первыми по врагу ударили одиннадцать человек вооруженные русскими трехлинейками. Каждая выпущенная из винтовки пуля по огромной толпе всадников находила свою цель, но не они были главными звездами этого боя. Бал правили ручные пулеметы «Томпсона», что в два счета выкосили передние ряды французской кавалерии.

Находясь на флангах махновской засады, они образовали открытый угол смерти, безжалостно делившего солдат Третьей республики на мертвых и живых. С громкими криками в речные воды подали раненые и убитые, напуганные и те, кто сохранил разум и честь, но не мог сделать в возникшей вокруг них смертельной давке.

Удар по отряду был нанесен столь неожиданно и коварно, что на первых порах в отряде возникла паника. Беспомощное положение и со свистом несущиеся с того берега очереди свинца, способно сильно потревожить психику любого человека. Как бы ты не был он готов к различным неожиданностям, достойно противостоять им на первых минутах крайне сложно.

По этой причине, первые десять минут боя, майор Мориньи был занят тем, что отчаянно боролся за наведения порядка вверенном ему отряде. Где криком, где кулаком и стеком, он сумел привести в чувство своих кавалеристов, на которых в большей мере повлияли не выстрелы махновцев, а вид убитых товарищей и невозможность быстро атаковать противника.

Приказав части отряда спешиться и связать противника огневым контактом, майор приказал первому лейтенанту Фурье взять семьдесят человек и, перейдя реку выше по течению атаковать засаду с фланга.

- Идите и заткните рот хотя бы одному из этих чертовых пулеметов – зло бросил лейтенанту Мориньи и тот браво вскинул к каскетке руку.

Из-за топкого берега, Фурье не смог быстро выполнить майора и его действия не остались незамеченными для анархистов. Когда лейтенант переправился на противоположный берег и поскакал на врага, его наступательный порыв остудила очередь пулемета, успевшего к этому времени переменить свою позицию. При поддержке двух метателей гранат, пулеметчик сумел убедить Фурье временно отказаться от своих наступательных намерений.

Раздосадованный Мориньи отдал приказ своему заместителю капитану Макрону переправиться через реку ниже по течению и взять русскую засаду в клещи, но махновцы не стали дожидаться этого. Едва отбив нападение всадников Фурье, они оставили свои позиции и, вскочив на коней, обратились в бегство.

Увидав подобные действия своих врагов, лейтенант Фурье немедленно бросился преследовать противника, нанесшего его отряду так много потерь. С громкими криками жаждавшие скорого отмщения, французы скакали вслед махновцам в полной уверенности, что те не уйдут от них. Медленно, но верно, они сокращали дистанцию между собой и темными от пота спинами скачущего во весь галоп противником.

Не замечая ничего вокруг кроме своей цели, отряд лейтенанта вышел прямо на новую засаду, притаившуюся среди зеленых красот Сахели. Это вновь там было два пулемета, но на этот раз станковых.

С беспощадной жестокостью их тугие струи принялись сокращать число кавалеристов, что с обнаженными клинками надеялись свершить свое правосудие над беглыми каторжниками. Ещё минуты назад они уверенно мчались вперед и вдруг, со всего маха напоролись на огневой заслон противника. Въехали в ужасную какофонию, состоящую из грохочущего стрекота пулеметов, звонкого лая револьверов, дружных залпов винтовочных выстрелов и все это время от времени заглушалось разрывами гранат.

Те, кого эта смертоносная феерия не смела с седла и не бросила на каменистую землю вместе с их сраженными конями. Кто все-таки успел вовремя развернуть своих разгоряченных скачкой скакунов и, заглянув в страшный лик смерти, бросился от неё бежать, на всю жизнь запомнил свист казацких сабель, и истошные крики тех на кого они обрушились.

Отрубленные головы и располосованные надвое тела, лежали вдоль всего пути преследования махновцами бегущего противника. Всего пятнадцати всадникам удалось благополучно добраться до Сахаб, остальные навечно остались лежать на пыльной дороге, ведущей к Ниамеи.

Число спасшихся французов могло ещё сократиться, но к этому моменту в дело вступил отряд капитана Макрона, благополучно переправившегося через Сахаб. Едва увидев скачущих во весь опор беглецов, капитан, не раздумывая ни минуты, бросился наперерез махновцам и заставил их ретироваться махновцев.

Увидев, что осталось от отряда лейтенанта Фурье, Макрон пришел в бешенство. Гнев залил красной краской его лицо, он бросился в погоню, приказав сержанту Жюно доложить майору Мориньи о судьбе своего отряда.

Имея, в своем распоряжении сто тридцать пять человек против сорока двух всадников врага, он был твердо уверен в успехе дела. Его нисколько не смутил тот урок, что был преподан отряду на берегу реки и то ужас, о котором ему рассказали беглецы. Твердо веря в то, что третьей засады противника не будет, он уверенно вел своих солдат в след убегающим махновцам.

Вовремя заметив груды павших тел, он изменил направление движения и обошел место второй засады с двух сторон. Зная о наличие у противника пулеметов, французы в любой момент ожидали наткнуться на свинцовый дождь, но этого не произошло. Сделав свое коварное дело и нанеся урон, враг вновь отступил на восток.

Наличие у противника пулеметов, составлявших серьезную обузу для конных, вселяло в сердце капитана надежду, что на этот раз он обязательно настигнет врага и поквитается с ним. Надежды капитана Макрона оправдались, его отряд действительно вскоре нагнал отступающих махновцев, но поквитаться с ним не удалось.

Главной причиной помешавшей Макрону осуществить свои намерения вновь оказались пулеметы, установленные на повозках. Тихоходные по сравнению с резвыми всадниками, они казалось, были легкой добычей для кавалерии, но это только казалось. Французы несколько раз пытались атаковать врага, но каждый раз неудачно. Три человека находившиеся в повозке не считая возничего, каждый раз заставляли французов ретироваться, удачно дополняя пулеметный огонь с метанием гранат.

Единственный раз удача улыбнулась всадникам Макрона. Случайная пуля угодила в голову одному из возниц и потерявшая управление повозка съехала с дороги и перевернулась. С огромным остервенением подскочившие французы принялись рубить саблями своих врагов, но их торжество было преждевременным. Все трое русских каторжников погибли, но перед этим один из них подорвал гранатой себя и напавших на него кавалеристов.

Итоги боя у переправы через Сахаб, глубоко опечалили майора Мориньи. В это день, он потерял убитыми и ранеными сто восемнадцать человек, отчего ему было впору повторить легендарные слова царя Пирра, сказанные им после битве при Аускуле: - Ещё одна такая победа, и я останусь без войска!

Впрочем, командир французского авангарда не испытывал сильного сомнения в том, что делать дальше. Следуя другому легендарному изречению одного из французских королей «На войне, как на войне», утром следующего дня майор продолжил движение.

Теперь все походные заставы были выставлены, но серьезной необходимости в них уже не было. Махно точно знал численность отряда противника, направление его движения, а также манеру боя его командира. Сняв все сливки с тактики ударов из засад, и избегая прямых столкновений с превосходящим по численности врагом, он перешел к тактике ночного боя.

Суть её заключалась в нанесении по вставшему на ночевку противнику молниеносного удара и быстрого отхода под мраком ночи, пока он не успел собраться для ответного удара.

Всю прелесть новой тактики русских анархистов, французы ощутили на себе уже следующей ночью. Тогда, подкравшиеся под покровом темноты каторжники сняли двух часовых и с громкими криками «Махно! Махно!» подожгли стоящие с краю лагеря палатки.

Когда спасаясь от огня из них стали выбегать люди, стоявшие поодаль анархисты, открыли по ним огонь, чем ещё больше усилили панику среди французов. Дав несколько залпов по мечущимся среди языков пламени людям, мятежные каторжники отступили в ночную тьму незадолго до того, как вскочившие на коней французы бросились на защиту своего лагеря.

Свет уходящей луны позволил трехцветным кавалеристам организовать преследование стремительно отступающего противника, но продлилось оно недолго. Точно рассчитав злость потревоженного врага, их жажду скорейшего возмездия и плохую освещенность, Махно вновь организовал пулеметную засаду, и удача опять была на его стороне.

Пулеметные очереди «Томпсонов» играючи уменьшили число преследователей на шесть человек и кавалеристы Мориньи были вынуждены остановиться. Спешившись, они завязали перестрелку с русскими анархистами, одновременно послав в лагерь гонцов за подкреплением и факелами. К этому времени темные облака закрыли угасающий серп луны, и наступила полная темнота.

Постреляв несколько минут, махновцы благополучно отступили под темным покровом ночи и французы не рискнули преследовать их. Очень могло быть, что это была очередная хитрая уловка Махно и через сто метров французов не ждали притаившиеся под кустами пулеметы.

Интенсивно постреляв в след уходящему неприятелю, конники остались ждать главные силы отряда с многочисленными факелами, к приходу которых проводить преследование было глупо и, подобрав тела павших, французы вернулись в лагерь.

Общий урон ночного нападения махновцев был весьма скромен. Убитыми и ранеными отряд майора Мориньи потерял всего двенадцать человек, но в гораздо больше степени было нарушено душевное состояние членов отряда. Хорошо осознавая свое численное превосходство над противником, французы стали с опаской относиться к наступлению ночи, когда коварные бунтовщики могли нанести удар по лагерю.

Сделав нужные выводы из событий ночи, при разбивке нового лагеря, майор приказал удвоить караулы и развести по всему периметру лагеря костры. Находясь по ту сторону огня, часовые были невидимы противнику, а сами могли свободно контролировать все подступы к месту своей стоянки.

Ход был разумный и правильный, но при этом, он имел свои недостатки. Время от времени в костры нужно было подбрасывать хворост и в этот момент часовые были хорошо видны стороннему наблюдателю. Кроме этого, в подавляющем своем числе, французы являлись заядлыми курильщиками и огоньки их сигарет и зажженных спичек были хорошо видны на большом расстоянии.

В том, что притаившийся во тьме противник хорошо стреляет, французы убедились уже следующей ночью, когда приблизившийся к лагерю десяток верховых открыл по часовым огонь. То здесь, то там, из окружавшего лагерь мрака неслись единичные выстрелы, почти каждый попавший в свою цель.

Обозленные солдаты с остервенением палили в ночь из своих винтовок, но без какого-либо видимого успеха. Также безрезультатно закончился выезд из лагеря отряда конные с факелами в руках. Потревоживших сон французов махновцев уже след простыл, а вести преследование в ночи, даже при свете факелов, кавалеристы не решились. Слишком горьки был воспоминания от недавних встреч с пулеметными засадами противника.

Прошло около двух часов, прежде чем потревоженный бивак стал забываться тревожным сном, но как оказалось ненадолго. Убедившись, что погони нет, посланные Махно стрелки вернулись к французскому лагерю, сделав небольшую петлю.

На этот раз они не стали дожидаться, когда часовые подойдут к кострам с новой порцией хвороста. Главной целью стрелков стали зажженные спички или сигареты хорошо различимые в ночной тьме укутавшей лагерь отряда Мориньи.

Выждав удобный момент, махновцы дали залп из винтовок, и вскочив на коней, растворились во мраке ночи. На этот раз, жертвой их стрельбы стал капитан Макрон, решивший проверить несение караульной службы. Подойдя к часовому, он зажег спичку и закурил сигарету, которая стала последней в его жизни.

Две пули разом оборвали жизнь молодого капитана, пренебрегшего основами маскировки и подставившего под вражеские выстрелы ещё и жизнь часового.

Гибель капитана с новой силой всколыхнула, осевшую было ярость в душах гордых французов. Без всякого приказа, около сотни человек вскочили на коней и, разгоняя ночной мрак светом факелов, бросились в погоню.

Сводящее с ума чувство мести толкала их вперед. С саблей в одной руке и факелом в другой, смело, они скакали по дороге не боя, что в любой момент из отступавшей перед ними тьмы ударят пулеметные очереди. Охваченные ярость, кавалеристы Мориньи были готовы наступать и наступать, лишь бы наказать зарвавшегося противника.

Поддавшись праведному гневу, французы несколько утратили осторожность, за что неминуемо поплатились. Коварных пулеметных засад на них пути не оказалось, но была тонкая веревка натянутая поперек дороги. Скакавшие пусть и не на всем скаку кавалеристы смели её не глядя, за что немедленно поплатились, ибо веревка была соединена с гранатой.

Раздавшийся взрыв не столько сократил число преследователей, сколько сбил их наступательный порыв. Пока у сбившихся в кучу людей прошел страх, пока они разобрались, что случилось и, оказав помощь раненым, смогли продолжить свой путь, преследовать врага уже не было никакого смысла. Темп преследования серьезно упал. Всадники не столько скакали вслед стрелкам противника, сколько напряженно всматривались в черную темень, заступившую им дорогу.

Единственным выходом, в сложившемся положении позволявшим не уронить честь французских вооруженных сил был выстрел на удачу, чем кавалеристы с радостью воспользовались. Опустошив свои седельные сумки от части патронов, они развернули своих коней с чувством выполненного долга.

Стоит ли говорить, что события этой ночи заметно подточили уверенность французов в своих силах. Об этом не говорилось открыто, но рядовые кавалеристы уже шептались между собой. В том, что им противостоит не просто беглая шайка каторжников, а опытный и умеющий воевать в здешних условиях противник, французы убедились днем следующего дня.

Двигавшийся впереди разъезд разведчиков заметил неподвижное тело, одетое в красные штаны и синий мундир лежавшее прямо у обочины дороги. При более близком рассмотрении, разведчики опознали сержанта Тибо, пропавшего прошлой ночью, во время нападения махновцев на лагерь.

Засохшая на груди кровь и немигающий взгляд сержанта говорили о том, что он мертв и мертв уже давно. Спешившиеся солдаты попытались поднять тело погибшего товарища и в этот момент, раздался страшной силы взрыв.

Спрятанная под телом Тибо самодельная адская бомба, начиненная рублеными кусками металла, разнесла в клочья оказавшихся рядом с местом взрыва двух солдат и ещё ранила двенадцать человек.

Столь изощренное коварство страшно обозлило французов. Будь у них хоть один пленный мятежник, участь его была бы незавидной, но к сожалению для славных воинов Третьей республики их в наличии не было. Поэтому весь гнев, они вылили на спины и головы тех немногочисленных чернокожих африканцев, что сопровождали отряд Мориньи в качестве проводников и помощников.

Если белый господин бьет черного слугу, значит он бьет его за дело и с этим следует смириться. Триста лет испанцы, португальцы, немцы, голландцы, французы и англичане вдалбливал его в головы своих черных слуг и рабов, и оно прочно осело в сознание африканцев. В подавляющем большинстве негритянского население признавало это табу, написанное кровью и слезами, но появление в Африке белых воюющих с другими белыми поставило его под сильное сомнение. Оказалось, что одного белого господина можно убить с согласия другого белого господина и тебе за это ничего не будет.

Следующая ночь преподнесла кавалеристам Мориньи очередной неприятный сюрприз, на это раз в виде черной измены их проводников. Ровно в полночь, стоявшие у северного въезда в лагерь часовые были обстреляны мятежными каторжниками. Стрелял не один и не два человека, а минимум десять и их действия были поддержаны огнем одного ручного пулемета.

Возникла суматоха, но благодаря прозорливым действиям майора Мориньи паники удалось избежать. Ожидая возможного нападения махновцев, он приказал двадцати солдатам быть готовыми к отражению ночного нападения противника. Все они спали вполглаза, не раздеваясь, и когда раздались первые выстрелы, бросились отражать нападение врага.

Быстро сориентировавшись в обстановке, они стали дружно отвечать огнем на огонь и, по словам стрелков, они имели определенный успех. Были ли со стороны противника убитые неизвестно, но утром на месте схватки были обнаружены следы крови.

Контрдействия кавалеристов позволили в определенной мере нейтрализовали эффект внезапности, но враг противостоявший французам был опытен и изобретателен. Пока внимание кавалеристов было приковано к одному месту, махновцы атаковали их лагерь с другого края.

С громкими криками: «Махно! Махно!» другой отряд каторжников приблизился к лагерю с юга и стал обстреливать его из винтовок и ружей.

Появление новой угрозы всколыхнуло, угасшие было угольки страха и опасения перед притаившимся в ночи коварным врагом. Притухшая было паника, вспыхнула с большей силой и под прикрытием возникшей неразберихи, чернокожие проводники покинули французский лагерь.

Бегство негров очень встревожило майора Мориньи. Это был очень опасный симптом, который мог серьезно осложнить как дальнейшее продвижение отряда, так и его сосуществование с местными африканцами. Майор с большим опасением ждал дальнейшего развития событий, но ничего не произошло. За время дневного перехода к селению Тандола ничего не произошло. Махно не было видно, а встретившие отряд туземцы привычно склоняли головы перед белыми господами, изъявляя им свою покорность.

Староста деревни Мбала радушно принял отряд Мориньи, предоставив солдатам удобное место для ночлега, а коням лучший в этих местах фураж. Кроме этого, он предоставил майору двух проводников, хорошо знающих дорогу к Ниамее.

Отряд простоял в деревне ровно сутки, после чего двинулся на восток, уже не столь решительно как прежде. Уверенность в своих силах у трехцветных кавалеристов заметно поубавилась, несмотря на их численное превосходство над противником.

Наступившую ночь, весь отряд встретил как тяжелое испытание, а не как возможность отдохнуть после трудного перехода. Усиленные караульные посты, не отрывая взгляда от ночной тьмы, напряженно всматривались по ту сторону костров в ожидании нападения махновцев. Никто из французов и те, кто был отряжен в отряд прикрытия и те, кто туда не попал, спали, не раздеваясь, готовые в любой момент выскочить ил палатки и дать врагу отпор.

Все ждали новой каверзы со стороны каторжников, но её не было. Ни один выстрел, ни один выкрик вражеского воина не потревожил сумраки ночи до самого рассвета, вопреки всем ожиданиям измученных французов.

Беглые каторжники взяли реванш на следующем привале отряда, да ещё какой. Ближе к полуночи лагерь французов потряс взрыв сначала одной, затем другой гранаты.

К счастью для подчиненных Мориньи ни одна из них не попала в походные палатки, а разорвалась невдалеке от них, убив одного и ранив троих их обитателей. Застигнутые врасплох часовые немедленно открыли ответный огонь, пытаясь достать неведомого метателя гранат, сумевшего так далеко метнуть бомбу за линию костров.

Караульные и пришедшая им на помощь подмога, с замиранием сердца ждали ответных выстрелов, которые помогли бы им определить местоположение врага, но их не было. Вместо привычных залпов из винтовок или пулеметной очереди, ночь ответила коварным молчанием, которое впрочем, долго не продлилось.

Прошло чуть больше пяти минут и на скопившихся у огня людей, вновь упали две гранаты, причинившие на этот раз больший ущерб. И вновь, ни один глаз не заметил наличие противника, несмотря на его явное присутствие. В черном мраке, окружавший лагерь плотным кольцом ничего не было видно. Несколько человек перед самыми взрывами услышали легкий свист падающей бомбы, но сам метатель оставался невидимым.

Разъяренные французы, схватили факелы и, позабыв обо всем, бросились, вперед намериваясь во, чтобы то ни стало найти зловредного метателя гранат, но все было напрасно. Продвинувшись на сто шагов вперед, они так никого и не нашли на ком можно было выместить свою злобу.

И вновь, черное покрывало ночи приняло на себя гневные выстрелы солдат майора Мориньи, и вновь они остались без ответа.

Впрочем, ответ был. Едва только стрелки опустошили магазины своих винтовок, и крепко сжимая их руками, двинулись в обратном направлении, оставленный ими лагерь потряс новый взрыв. На этот раз одиночный, но гораздо сильнее по своей мощи и более удачный, судя по крикам.

В этот раз Фортуна действительно улыбнулась невидимому метателю. Брошенная им самодельная бомба упала рядом с одной из палаток, где ночевали офицеры отряда. Взрывом был убит наповал лейтенант Ожеро и многочисленными железными обрезками серьезно ранен капитан Нуаре. Кроме них было ранено несколько лошадей привязанных вблизи злосчастной палатки.

И вновь никто не видел злокозненного метателя гранат, а бросившиеся на его поиски солдаты так ничего и никого не нашли. И вновь были выстрелы на удачу, так и не породившие долгожданного ответа.

Едва только расцвело, как опытные следопыты бросились на поиск следов загадочного невидимки. Вскоре они обнаружили подтверждение присутствия махновцев вблизи лагеря, но они так и не пролили свет на ночное происшествие. Обнаруженные следы наглядно свидетельствовали, что каторжники не приближались к лагерю и физически не могли бросать гранаты в сторону французов.

Это открытие породило твердое убеждение, что махновцам помогают темные силы, хотя ларчик очень просто открывался. Хитрая на выдумку голь, использовала против французов в качестве метателей гранат большого самодельного воздушного змея.

Запущенный в небо он мог свободно поднять в небо две гранаты, которые после наведения на хорошо видимую в ночи цель, сбрасывались подергиванием бечевки. Точность бомбометания оставляла желать лучшего, но невысокий материальный ущерб, вдвое перекрывался душевными потерями французов, которым теперь под каждым кустом виделся притаившийся черт по имени Махно.

Возможно, со временем майор Мориньи смог бы разгадать тайну таинственного метателя, но на него обрушились новые беды. Утром следующего дня в отряде пало сразу шесть лошадей и заболело двое солдат. В течение дня число павших лошадей увеличилось до тринадцати, а к вечеру уже равняло двадцати двум, при пятерых заболевших.

Что стало причиной смерти лошадей, точно определить было невозможно, но за этим явно стояла злая воля. Знающие кавалеристы в один голос утверждали, что они были отравлены медленно действующим ядом, подмешанным им в корм или в воду. Мориньи больше склонялся к версии, что отрава была дана животным в деревне Тандола. В пользу этого говорило то, что во время ночной бомбардировки лагеря из него странным образом пропали проводники данные майору старостой Мбала.

Возможно, причиной падежа лошадей стала вода, которой кавалеристы поили из дорожного колодца, а проводники просто испугались взрывов из ниоткуда и бежали от греха подальше. Все это майор Мориньи изложил в своем послании генерала Брисаку, обосновывая свое решение, прекратит движение к Нигеру и дожидаться прихода основных сил. Легкая прогулка по Африке не состоялась.

Документы того времени.

Из сообщения собственного корреспондента «Известий» Льва Рубашкина из Варшавы от 14 мая 1925 года.

Утром 12 мая этого года министр обороны Польской республики генерал Эдвард Рыдз обратился к польскому народу с заявлением о необходимости санации государства от вредоносной деятельности нынешнего правительства президента Войцеховского, погрязшего в коррупции и пренебрежении интересов страны. Генерал предложил президенту добровольно подать в отставку со своего поста до полудня 12 мая. В случаи отказа, по истечению обозначенного срока, вся власть в стране переходила в руки Временного комитета во главе с министром обороны.

Станислав Войцеховский отказался подчиниться требованиям генерала Рыдзя об отставке и призвал поляков выступить на защиты власти с оружием в руках. Одновременно с этим, президент объявил о смещении Рыдзя с поста министра обороны и назначил на этот пост генерала Сосницкого. В стране объявлено чрезвычайное положение, закрыты все государственные учреждения, банки и биржи. Все иностранные посольства в столице взяты под усиленную охрану со стороны полиции, закрыты все границы.

В ответ на это, генерал Эдвард Рыдз двинул на Варшаву соединения 4-й пехотной дивизии генерала Козубка и кавалерийскую бригаду полковника Булака-Балаховича, которые на момент написания этих строк подошли к предместьям польской столицы. В самой Варшаве кроме оставшихся верными президенту полицейских и курсантов военных училищ столицы вооруженных сил нет. Из числа горожан решивших поддержать президента Войцеховского срочно формируются боевые дружины, получивших оружие из варшавского арсенала.

Корреспондент «Известий» Лев Рубашкин.

Из сообщений газеты «Санди Таймс» от 21 мая 1925 года.

Согласно телеграмме поступившей из Рио-де-Жанейро, знаменитый британский путешественник полковник Перси Фоссет пересек реку Шингу, юго-восточный приток Амазонки и приступил к поискам одного из древних затерянных городов в джунглях Бразилии. Вместе с Фоссетом в его экспедиции принимает участие его сын Джек Фоссет и Рэли Раймел. Полковник намерен в течение года пересечь джунгли Амазонки с запада на восток и завершить экспедицию, выйдя к городу Салвадор на побережье Атлантического океана. Мы внимательно следим за экспедицией полковника Фоссета.

Глава V. Вперед – к полюсу!

В том, что на Шпицбергене все совсем иначе, чем на материке, Покровский убедился с первых дней своего пребывания в Баренцбурге. И дело было не в том промозглом холоде, что, несмотря на теплое течение Гольфстрима, уверенно правил бал на архипелаге к моменту прибытия на него полковника. В первую очередь сказывалось оторванность от Большой земли, и любая совершенная ошибка обходилась по очень высокой цене.

Любой переступавший порог дома человек совершенно не знал, что его ждет за дверью. Солнце или мокрый снег, пронзительный ветер или плотный туман с видимостью не более трех метров, соседей норвежцев или белых медведей. Каждый, кто приехал в эти места, должен был быть готов к любой неожиданности, в любой момент. Север – был подобен жесткой классной даме, не давал никаких поблажек и строго прашивал за малейший промах, но Алексею Михайловичу, с первого шага повезло с людьми.

И были это не те доверенные люди, о которых ему говорил генерал Щукин. Никто из них не встретили полковника Покровского ни на пристани, ни в конторе, куда тот явился доложиться о прибытии. Все они были заняты своими делами, и встречать гостя с материка отправился завхоз Баренцбурга, Храпов Митрофан Харитонович.

Именно он помог полковнику определить прибывших с ним людей, пообещал помочь с разгрузкой и познакомил его с правилами быта русской полярной колонии. По одному ему известным приметам он предсказал скорое наступление тумана и чтобы не терять зря времени даром, предложил Алексею Михайловичу посмотреть место под будущее строительство.

Честно положа руку на сердце, вступившему на твердую землю полковнику очень хотелось отлежаться после своего морского путешествия, но деловитость собеседники и его открытость, заставило Покровского согласиться с его предложением.

С местом под склад и радиостанцию определились быстро, благо свободное место рядом с уже имеющимися складами и радиостанции имелось, но вот с площадкой для причальной мачты пришлось помучиться. Храпов предложил несколько вариантов, но по тем или иным причинам они не подходили Покровскому.

Неизвестно как долго бы продлились бы эти смотрины, пока завхоз напрямую спросил полковника, что ему надо и тот, плюнув на секретность, в общих чертах обрисовал собеседнику свою задачу.

- Причальную мачту для дирижаблей? Это на подобии той, что у норвегов в Кингс-беи была? – уточнил Храпов и уверенно махнул рукой в сторону противоположного берега залива. - Они её в прошлом году для американцев установили, но что-то нам не срослось и её разобрали.

- А сейчас она все ещё там? – моментально насторожился Покровский.

- Наверно – равнодушно пожал плечами Храпов, - сейчас в Кингс-беи ждут прилета каких-то специальных самолетов для исследования Арктики.

- Самолетов?

- Ну да, двух самолетов, мне об этом мой знакомый норвег рассказал.

- Но почему об этом в Москве ничего не знают, ни о самолетах, ни о мачте? – полковник требовательно посмотрел на Храпова, но тот ничуть не смутился.

- А кому это особенно надо? Управляющий шахтой Леденцов сидит, и дни считает до своего отъезда, а инженер Фунтиков занят выработкой угля на шахте и разработкой новых пластов. Им все эти летные дела не интересны – простодушно сказал завхоз и от этой простоты, у Покровского неприятно закрутило в животе.

- Как долго строили мачту ваши соседи?

- Честно говоря, не помню. Наверно где-то недели полторы – две – завхоз увидел напряженное лицо Покровского и стал его успокаивать. – Да вы не беспокойтесь, поставим мы это мачту и все остальное соорудим. К какому числу нужно сделать?

- К десятому маю все должно быть готово. Сделаете? – без запинки ответил полковник, оставляя по старой привычке, пять дней про запас.

- Сделаем, Алексей Михайлович. Сделаем, не сомневайтесь – заверил полковника Храпов и не соврал. Несмотря на снега и дожди, что часто посещали широту Баренцбурга, к назначенному Покровским дню, причальное сооружение было готово.

Появление полковника и его малой команды не осталось незамеченным по ту сторону залива, в Кингс-беи. Не прошло и двух дней как в Баренцбург, прибыл генеральный комиссар норвежского королевства Оле Квислинг, ненавязчиво поинтересовавшийся у Покровского о цели его прибытия на остров.

Следуя своей легенде, Алексей Михайлович заявил норвежскому представителю, что компания «Арктикуголь» намерена расширить свое присутствие в Баренцбурге, и это было недалеко от правды. Такие планы действительно были и ледокол «Святогор» привез часть оборудования для шахты.

Строгая воинская выправка и прибытие такого большого корабля как «Святогор», породили некоторые подозрения у норвежца. Он принялся уточнять у Покровского некоторые детали его визита, но полковник не удостоил собеседника своими ответами. С холодной сдержанностью, он осведомился у собеседника, какую статью норвежско-российского договора о Шпицбергене нарушило намерение «Арктикугля» увеличить добычу угля на острове.

- Насколько мне известно, обе наши страны имеют, равны права на разработку полезных ископаемых на Западном Шпицбергене или пока мой корабль плыл сюда из Мурманска, в большом мире что-то изменилось и на свои намерения мы должны получать разрешение в Кристиании?

- Нет, ничего не изменилось – выдавил из себя Квислинг, чем вызвал у полковника радужную улыбку.

- Мне очень было приятно с вами познакомиться, господин генеральный комиссар но, к сожалению, дела вынуждают меня оставить вас. Извините – полковник учтиво склонил голову и удалился. От столь недружественного поведения норвежец покрылся красными пятнами, но был вынужден проглотить «гаф» полковника.

Новая встреча особоуполномоченного представителя Москвы и генерального комиссара состоялась через две недели, когда снятые по распоряжению Фунтикова рабочие с шахты завершали установку причальной мачты.

Прибыв в управление шахты, Квислинг стал настойчиво требовать от Леденцова немедленно прекратить строительство военного объекта на территории Шпицбергена, так как эти действия нарушают мирный между Норвегией и Россией.

Генеральный комиссар действовал уверенно, с нахрапом, пугая управляющего всевозможными карами. Неизвестно чем бы это все кончилось, но в кабинете быстро появился Покровский, специально вызванный Фунтиковым.

Со спокойным непроницаемым лицом, Алексей Михайлович выслушал длительные перечисления нарушений российской стороной всевозможных пунктов, параграфов и подпараграфов, которые перечисли ему норвежец. Когда же тот закончил свою обвинительную речь, полковник попросил уточнить, о каком военном объекте идет речь и, услышав ответ, откровенно удивился.

- Но ведь это причальная мачта для транспортного дирижабля, с помощью которого в Баренцбург будут доставлены необходимые грузы. Как видите, мы стараемся идти в ногу со временем, вслед за такими передовыми странами мира как Америка, Англия и Франция.

- Не проще ли было бы отправить в Мурманск ваш ледокол, который способен привезти втрое больше груза, чем любой дирижабль?

- Возможно, вы и правы, господин Квислинг, но я всего лишь маленький человек, который обязан выполнять приказы полученные свыше. Мне приказано соорудить причальную мачту для дирижабля – я сделал. А думать, что выгодно или не выгодно, мне за это деньги не платят – развел руками Покровский, чем ещё больше взбесил норвежца.

- Дирижабль – это в первую очередь военный летательный аппарат и его появление нал Шпицбергеном недопустимо! Это прямое нарушение договора между нашими странами и мы требуем немедленно демонтажа причальной мачты!

Слушая эти слова, полковник с большим трудом сдерживал себя, чтобы не напомнить Квислингу о норвежской причальной мачте в Кингс-беи, но никак не мог это сделать. Мачты на данный момент не было, и приведенный Покровским пример однозначно свидетельствовал бы, не в его пользу. Поэтому, он был вынужден прибегнуть к другому оружию – юридическому. Ведь не зря всю дорогу от Мурманска до Баренцбурга, он изучал договор по Шпицбергену.

- Согласно пункту пятому, параграфу второму, в случаи возникновения конфликтных вопросов между двумя сторонами, следует созвать консультативную комиссию, которая должна всесторонне рассмотреть возникший вопрос, и попытаться решить его. Если сторонам не удастся достигнуть взаимопонимания в разрешении вопроса, необходимо составить протокол разногласий, на основе которого будет создана специальная межгосударственная комиссия. В случаи если и эта комиссия не сможет прийти к согласию, то все материалы по делу должны быть направлены в секретариат Лиги Наций, которая определит место, время и состав трехсторонней комиссии по возникшему вопросу. При этом обе стороны конфликта должны проявлять уважение к интересам друг друга и воздерживаться от проявления каких-либо недружественных действий – Покровский сделал паузу в своей речи, приведшей норвежца в откровенное изумление. Господин генеральный комиссар не подозревал, что столкнется с таким знатоком договора.

Память не подвела полковника. Два дня назад, благодаря сведениям, полученным от завхоза Храпова, он специально освежил свои познания в разделе возможных конфликтов интересов по Шпицбергену и теперь монотонно и неторопливо бил по противнику, что называется «из двух стволов».

- Ваши требования о немедленно демонтаже причальной мачты подпадают под категорию недружественных действий, так как полностью игнорируют предписанные договором этапы разрешения возникшего конфликта интересов. Или вы сразу намерены обратиться в Лигу Наций? Если это так, то нам все равно придется составить протокол разногласий – полковник вопросительно посмотрел на собеседника, переживавшего не самый лучший момент своей жизни. Покрывшись красными пятнами то ли гнева, то ли стыда Квислинг был вынужден ретироваться.

- Вопрос, возникший в результате ваших действий непрост и чтобы ненароком, не наделать непростительных ошибок, я вынужден запросить инструкции из Кристиании.

- В таком случаи не смею вам мешать, господин генеральный комиссар – намек Покровский был очевиден и норвежец был вынужден откланяться.

Больше визитов официальных лиц с той стороны залива не последовало. Обращаться в Лигу Наций из-за причальной вышки норвежская сторона не стала, но нашла способ вставить палку в русское колесо. В Баренцбург перестали поступать сводки из единственной на острове метеостанции, что находилась в ведении норвежцев. При подписании договора о совместной деятельности на Шпицбергене, российская сторона не придавала большого значения метеорологии, рассчитывая на добрососедские отношения между двумя странами в этих суровых условиях. До поры до времени этот принцип работал, но разлетелся в прах, не выдержав испытания на прочность.

Отсутствие информации о погоде создавало серьезную угрозу для русской полярной экспедиции. Лететь в неизвестность наобум, значительно повышали шансы на неудачу, и положение нужно было срочно исправлять. Срочной телеграммой в Москву, полковник обрисовал сложившуюся ситуацию и затребовал прислать если не полноценную метеостанцию, то хотя бы специалиста метеоролога с приборами.

Впрочем, тревожный сигнал Покровского не застал врасплох руководившего экспедицией академика Обручева. Подбирая состав членов экспедиции, он специально зарезервировал место для метеоролога Константина Бурляева. Он не был обладателем громких титулов и наград, но имел большой опыт на Архангельской метеостанции и хорошо разбирался в погоде Севера.

Между тем стремительно набирала обороты пропагандистская машина по поводу предстоящей экспедиции на Северный полюс, как в Москве, так и по всей стране. Печатные органы и многочисленные радиоустановки, разбросанные по необъятным просторам России, рассказывали о намерении отечественных ученых достичь центра Арктики и установить там специальный обелиск.

Не прошло и месяца как вся страна знали имена семерых смельчаков, которым предстояло покорить Северный полюс. Первого мая 1925 года их торжественно принял в Кремле исполняющий обязанности президента Сталин, зачитавший сначала обращение к членам экспедиции президента России Алексеева, а затем от себя лично и от имени российского правительства пожелал им успехов в столь трудной, но очень важной для всего мирового сообщества экспедиции. После чего был дан обед.

Кроме академика Обручева, его заместителя Рудольфа Самойловича и метеоролога Бурляева, на обеде присутствовали и другие участники экспедиции; математик и географ Отто Шмидт, физик Сергей Вавилов и Франтишек Бегоунек. Чешского ученого включили в состав экспедиции, чтобы он своим участием подтвердил достоверность её действии и полученных результатов.

Ради того, чтобы ни у кого не было сомнения, что русская экспедиция летала на полюс, по личному предложению Сталина, в её состав был включен кинооператор Дзига Вертов. Ему было поручено создать кинохронику экспедиции, и он с радостью ухватился за выпавший ему шанс.

Вооружившись кинокамерой, Вертов снимал все, что он считал нужным для создания своего шедевра документального творчества. Обладая широкими полномочиями, он проходил в любые институты и учреждения ради получения интересных кадров. Даже будучи приглашенным в Кремль, Вертов не расставался со своей кинокамерой, умудрившись снять, не только начало торжественного мероприятия, но и собственный выход в качестве участника экспедиции.

Ради полноты картины, он настоял, чтобы дирижабль «Россия» произвел взлет за сутки перед своим официальным стартом к полюсу. Как не сопротивлялся командир воздушного корабля Гуревич этому требованию кинорежиссера, после звонка из Москвы дирижабль послушно поднялся в воздух и пробыл в небе ровно столько, сколько было нужно Вертову.

Единственным местом, куда его не пустили с кинокамерой – были Горки. Выздоравливающий президент Алексеев изъявил желание познакомиться с членами полярной экспедиции и их тайно доставили в его подмосковную резиденцию. Глава государства действительно хорошо выглядел. Много спрашивал, шутил, но компетентные органы после консультации с врачами, выступили против присутствия на встрече кинооператора. Проявляя сдержанное благоразумие, они ограничились присутствием на встрече проверенного фотографа, сделавшего несколько общих снимков.

Торжественные проводы были назначены на 10 мая и собрали огромное количество людей. Тысячи человек пришли на один из московских аэродромов, чтобы проводить в дальний путь огромный белоснежный корабль с гордым именем «Россия». Многие с раннего утра занимали места у кромки летного поля, посреди которого стояла причальная мачта.

Ровно в десять часов, дирижабль величаво поднялся в небо и, совершив разворот, направился на север. На всем пути следования от Москвы до Мурманска через Петроград, радиостанция «России» постоянно принимала десятки поздравлений по радио от радиолюбителей и официальных представителей тех городов, над которыми пролегал путь дирижабля.

Пролетая над Петроградом, с борта дирижабля был сброшен вымпел с письмом академика Обручева к Русскому Географическому обществу. Это был чисто символический жест, дань уважения и признательности к «альма-матер», из стен которой вышли многочисленные исследовательские экспедиции, в том числе и полярные.

Из-за неблагоприятных погодных условий в районе Мурманска, было решено, не совершать остановки и следовать напрямик к Шпицбергену, где градус противостояния между российскими и норвежскими интересами энергично лез вверх.

Оказалось, что норвежцы запланировали на май месяц свою полярную экспедицию, под руководством знаменитого Амундсена. Покоритель Южного полюса, хотел добавить в свой список почетных трофеев и покорение Северного полюса. В отличие от своего знаменитого соотечественника Нансена, он решительно отказался от столь привычных для полярников лыж и собачьих упряжек, сделав ставку на авиацию.

Не исключая возможности существования в районе полюса открытого водного пространства, знаменитый норвежец из всех самолетов отдал предпочтение гидропланам. В Тромсе из Осло были срочно переправлены два «Дорнье-Валь» с бортовыми номерами 24 и 25, на которых Амундсен с товарищами собирались покорить Северный полюс.

В многочисленных интервью, норвежский исследователь не скрывал своих намерений достичь полюса в мае месяце, но всячески уходил от вопросов журналистов сделает ли он это раньше русских. Полностью чужд личных амбиций, великий путешественник постоянно объяснял репортерам, что достижение полюса не терпит суеты.

- Мы отправимся к полюсу, когда все будет готово, ни минутой раньше – говорил он вновь и вновь, но падкие до сенсации газетчики не хотели этого слышать.

- Господин Амундсен, неужели вы допустите, что русские будут на Северном полюсе раньше вас!? – возмущенно вопрошали «акулы пера» и каждый раз знаменитый норвежец стойко держал их удары. Покоритель Южного полюса, привыкший всегда действовать с открытым забралом, не желал участвовать в грязных играх.

Полярный рыцарь был также чист как льды на Северном полюсе, чего нельзя было сказать о чиновниках, радеющих за интересы государства. Не имея возможности, открыто помешать полету русского дирижабля через Шпицберген к полюсу, они попытались затруднить выполнение этой задачи в мелочах, порою игравших важные роли в условиях Севера.

Поскольку Шпицберген имел статус демилитаризованной территории, в договоре был пункт позволявший сторонам проводить ревизии складов с целью подтверждения отсутствия там запрещенного оружия. Воспользовавшись этим, норвежцы затеяли внезапную проверку складов Баренцбурга. Как не пытался Покровский ускорить этот процесс, генеральный комиссар Квислинг был непоколебим и делал все, не спеша и неторопливо, проверяя содержимое каждой коробки, бочки, ящика и ларя. Вся эта внезапная проверка парализовала строительство причальной мачты на целые сутки к радости норвегов и огорчению Покровского.

Правда эта история имела свою оборотную сторону. Видя откровенный саботаж со стороны соседей, рабочие шахты сами обратились к Покровскому с предложением перейти на круглосуточное, трехсменное строительство мачты, благо с освещением проблем не было.

Этот внезапный порыв, позволил закончить возведение мачты точно в обозначенный полковником срок, к огромной радости жителей Баренцбурга и огорчению Квислинга.

Видя нарастания негатива с той стороны залива, Покровский от греха подальше приказал выставить вооруженные караулы возле складов недавно обследованных норвежцами. Подобные приказы начальника, для жителей Севера, где двери домов никогда не запирались, казались дикими и непонятными, но как оказалось, полковник был прав.

Прямого нападения на имущество русской колонии не было, но на следующий день, охотники обнаружили следы неизвестных в районе складов с горючим.

- Шесть человек было. Постояли, посмотрели и ушли, испугались наших сторожей – уверенно прокомментировали Покровскому свои находки местные следопыты.

В ответ на скрытые действия соседей, полковник создал малую дружину численностью в восемь человек, которая стала методично, по периметру обходить окрестности поселка. На вопрос Квислинга о причинах подобных действий, Покровский любезно объяснил, что опасается появления белых медведей, у которых в этот период был брачный сезон.

Взбешенный его словами Квислинг отправил в столицу телеграмму с просьбой немедленно прислать боевой корабль для защиты интересов королевства на острове. Конфликт грозил выйти за рамки местного междусобойчика, но этого, слава богу, не случилось. Кристиании не был нужен открытый конфликт с Москвой перед полетом Амундсена.

Через сутки в Кингс-бей прилетели его гидросамолеты и после заправки горючим устремились к полюсу. Их отлет совпал с прибытием в Баренцбург «России». Затаив дыхание, горячие норвежские парни ждали, что злобные русские бросятся в погоню за славным Амундсеном. Но этого не произошло. Русский дирижабль простоял на приколе ровно сутки и только после этого, заправившись всем необходимым, поднялся в небо и принялся облетать окрестности Шпицбергена.

Подобные действия были обусловлены стремлением Обручева составить подробную карту острова и прилегающих к нему окрестностей. Руководя экспедицией, академик в первую очередь желал извлечь максимальную выгоду для науки из этого полета, а не устанавливать мировые рекорды.

В общей сложности полет продолжался более семи часов, после чего дирижабль благополучно в Баренцбург. Из-за сильного ветра «Россия» не стала подниматься в воздух на следующий день, но потом с лихвой наверстала упущенное время. За шестьдесят два часа дирижабль долетел сначала до северного острова архипелага Новая Земля, затем взял курс на Северную Землю, чьё западное побережье он благополучно достиг, несмотря на сильный встречный ветер.

В течение всего полета проводились съемки специальной фотографической аппаратурой знаменитой фирмы Карл-Цейс полученной из Германии в качестве военной репарации. Немецкие специалисты сделали все, чтобы этим сложным процессом мог управлять любой человек, имевший у себя под руками инструкцию по применению аппаратуры. Все было просто, удобно и полковник Покровский с этим блестяще справился.

Нисколько не претендуя на лавры покорителя полюса, Алексей Михайлович попросил академика Обручева взять его в этот полет и тот не решился ему отказать.

С замиранием сердца смотрел военный комендант Баренцбурга как легко, и непринужденно уменьшались в размерах сначала поселковые постройки, затем окружавшие его холмы и горки, залив, а наконец и сам остров. Слева по борту остался маленький зловредный Кингс-бей и перед потрясенным полковником до самого горизонта раскинулись два изумительных по красоте океана.

Один из них был темного синего цвета и одного взгляда, хватало, чтобы понять, почему наши предки называли его «Студеным морем». С такой силой веяло холодом и стужей от его темной поверхности, по которой плыло малое количество белых льдин, что оказались на пути следования дирижабля. Другой океан, имел пронзительную светло-голубую окраску и вместо льдин по нему плавали белые облака.

С чисто детским любопытством, Алексей Михайлович наблюдал, как эти пушистые образования проплывали сначала совсем рядом с его иллюминатором, а затем под днищем дирижабля создавая иллюзорную картину комков снега. Ярко освещенные солнцем они пленяли глаза зрителей своим незабываемым первозданным видом, и только ветер, с силой перегонявший облака, несколько нарушал его статичность и величественность.

Впервые оказавшийся в небе на такой высоте, Покровский испытал двойное чувство гордости. С одной стороны он гордился тем, что ему удалось увидеть в этом удивительном полете. Настолько было необычным и захватывающее зрелище открывшейся ему небесной красоты. С другой стороны, он был необычайно горд от того, что все это он увидел благодаря человеческому гению, позволившему детям Земли оторваться от поверхности планеты и с легкостью заглянуть за прежде недоступную грань. При этом не просто заглянуть в замочную скважину божественного бытия, а посмотреть взглядом новосела, определявшего, где и что он здесь будет ставить.

Подобное чувство редко посещали людей того времени и прильнувший к иллюминатору полковник неудержимо насыщался неведомыми ему ранее зрелищами и чувствами, но не прошло и получаса, как человеческий гений столкнулся с величием матушки Природы.

Внезапно, на пути дирижабля возникло нерукотворное творение земных сил, от которого у Покровского захватило дух и замерло сердце. Как высоко не поднялся дирижабль, как не малы в этот момент выглядели облака, но по сравнению с той белоснежной стеной, что заступила ему путь, он сам был подобен маленькой мышью перед великаном.

Раскинувшись от края до края, она напоминала собой причудливый водопад, что достигнув черты порогов, величаво обрушивается вниз, и неторопливо растекшись по бескрайней равнине, продолжает свой путь. Картина была столь монументальна, что не позволяла оторвать взгляда, порождая при этом у Алексея Михайловича чувство боязни и опасения.

За четыре года войны, полковник видел много смертей и горя и это, заставляла его по иному смотреть на обыденные дела и вещи, но даже он, впервые минуты испугался от увиденной им картины. Уж слишком необычной она была для простого человека, но посмотрев на спокойное поведение своих спутников, Покровский устыдился своей минутной слабости.

Ученые приникли к своим приборам, механики колдовали у своих машин, каждый был занят своим делом и эта деловитость приободряла. Всем своим видом они как бы говорили, «Да гора, да страшновато, но ничего. Сейчас мы её проскочим, и все будет хорошо».

Страх прошел, но настороженность осталась, просто так наблюдать, как дирижабль несет, на белую облачную стену было невозможно. До самого последнего момента полковник ожидал скрытого подвоха, каверзу, но ничего страшного не случилось. Только разом пропал блестящий солнечный свет и наступил полумрак. Иногда он был светел, порождая надежду, что вот-вот появиться солнце, а в другой раз наступала такая темень, что все пропавшие было страхи, появлялись вновь. А если к этому моменту возникала небольшая болтанка, то губы сами начинали шептать «Господи не погуби», а руки, крепко сжимавшие ручки кресла предательски потели вопреки воле «хозяина природы».

Впрочем, все обошлось хорошо. Не прошло и двадцати минут, как в иллюминаторы дирижабля вновь ударило солнце и «Россия» начала снижение.

Обследование самой плохо изученной западной части архипелага Северная Земля, принесло ученым радость открытия. Сверху были обнаружены два небольших острова ранее не отмеченных на карте и уточнена прибрежная линия архипелага.

Отрабатывая возможную посадку на полюс, экипаж дирижабля совершал различные маневры, проверяя, как поведет себя трофейная техника в арктических широтах. Существовал определенный риск, что произойдет какой-либо отказ и экспедиция будет вынуждена отступить в шаге от своей цели, однако знаменитое германское качество не подвело. Дирижабль болтало, но все маневры прошли в штатном режиме и, совершив все задуманное «Россия» повернула к островам Франца-Иосифа.

По дороге этому архипелагу, дирижабль по просьбе Шмидта вновь снизился над поверхностью океана и вновь пассажирскую кабину сотрясли крики «Ура!». Экспедицией был открыт остров, существование которого было предсказано математиком Визе, путем изучения дрейфа шхуны «Святая Анна» капитана Брусилова. По общему единодушному мнению остров получил название Визе, о чем был составлен специальный протокол.

С радостным триумфом первопроходцев, возвратился экипаж «России» в Баренцбург, где их ждали неприятные вести – пропала полярная экспедиция Амундсена. Вот уже третьи сутки о них не было никаких вестей, и весь Кингс-бей погрузился в траур, имевший довольно специфический характер.

Известие о пропаже великого норвежца сильно озаботило членов русской экспедиции. Едва узнав об этом, академик Обручев немедленно обратился к норвежской стороне с предложением начать поиски самолетов Амундсена и получил сдержанный отказ. Открыто он не был произнесен, но среди того словесного тумана, что сказали гордые норги Обручеву, не были ни слова согласия принять помощь.

Общий смысл их ответа можно было трактовать как «мы ещё немного подождем», что полностью развязывало руки академику. После экстренной консультации с Москвой по закрытому каналу связи, Обручев объявил, что намерен на следующий день лететь к полюсу, но в случаи поступления к нему обращения с норвежской стороны готов отказаться от полета и заняться поисками экспедиции Амундсена.

У норвежской стороны было девять часов для принятия решение, но обращения так и не поступило. Норги продолжали упрямо ждать и «Россия» отправилась в свой полет к полюсу.

Самым простым и незатейливым решение было лететь к выбранной цели по прямой, но во главе экспедиции стоял не простой исполнитель верховной воли, а настоящий ученый. Для Обручева было во стократ интереснее стереть все «белые пятна» с арктического атласа, чем установить громкий рекорд. Владимира Афанасьевича хотел подтвердить или опровергнуть существование «Земли Крокера» и «Земли Брэдли», которые в свое время открыли Пири и Кук к северо-западу от мыса Хаббарда.

Ради этого поднявшаяся в воздух «Россия» отклонилась от прямой дороги и направилась к северной оконечности Гренландии. Ветер в этот момент полета не был ни сильным, ни встречным и особого затруднения с полетом дирижабль не испытывал. Полет был монотонным и спокойным, небо идеально синим, а внизу расстилалась белая снежная равнина с редкими голубыми проталинами полыньи.

Постоянно сверяя свое местоположение по солнцу и проводя сличение при помощи наблюдения в бинокль, дирижабль точно вышел к мысу Хаббарда и двинулся дальше забирая на северо-запад. Стояло солнце, и с высоты полета открывался прекрасный обзор ледовых полей окружавших Гренландию.

Согласно утверждению Пири видимая им «Земля Крокера» находилась в 120 километрах от острова Элсмир. Зная точное расположение острова и направление, в котором наблюдал американец ледяные горы, можно было безошибочно определить положение искомой земли. Однако сколько не всматривались путешественники в бескрайние просторы ледяной пустыни, гор они так и не обнаружили.

Для очистки совести, Обручев приказал развернуть дирижабль к полюсу и продолжить наблюдение, добавив к расстоянию указанному Пири ещё двадцать километров. Экипаж послушно исполнил приказ академика, но земля так и не нашлась. Не была обнаружена, несмотря на все старания ученых, и «Земля Брэдли» в свое время открытая Куком. Мощная оптика не фиксировала присутствие тверди в этих широтах, как в прочем не зафиксировал её, и объектив кинокамеры Вертова время от времени снимавшего снежную панораму через иллюминатор.

Погода продолжала благоприятствовать экспедиции. Все время пока дирижабль неторопливо переползал с 85 широты до 88, на небе было ни облачка, но когда он приблизился к полюсу, далеко впереди появилась темная полоска облаков.

Одновременно с этим стал усиливаться ветер все это время дувший в корму дирижабля и перед Обручевым встал трудный выбор – провести высадку на полюсе или, совершив ритуальный круг и сбросив на льдины крест, повернуть обратно, не дожидаясь подхода облаков.

Главным экспертом в этом вопросе стал метеоролог Бурляев. Внимательно изучив имеющиеся у него данные, он предсказал, что южный ветер скоро прекратиться и высадке на полюс ничего не угрожает.

Вняв мнению ученого, академик приказал спускаться, что и было сделано в полнейшей тишине. Произведя небольшой дифферент на нос «Россия» стала спускаться над кучей битого льда, мало чем отличавшегося от того, над которым недавно пролетала.

В глубине души каждый из участников экспедиции надеялся увидеть нечто необычное, что хоть как-то подтверждала сказочность заветной мечты человечества, но ничего не было. Зависнув на высоте пяти метров, экипаж дирижабля выбросил штормтрап, по которому спустившиеся мотористы смогли закрепить на льду специальные якоря.

Только после этого на лед спустились члены экспедиции, и в числе первых оказался Дзига Вертов. Беспардонно отодвинув в сторону Обручева и Самойловича, он буквально выкатился из гондолы и, отбежав в сторону, принялся снимать исторический момент покорения полюса.

К этому времени, ветер, как и предсказывал Бурляев действительно стих и больших проблем с высадкой членов экспедиции не возникло. Крест, благословленный патриархом Тихоном, был установлен недалеко от места высадки, вместе с российским флагом и специальным вымпелом. Отдельно, доктор Бегоунек установил небольшой флаг своей родины - Чехословакии.

За те тридцать семь минут, что ученые провели на верхушке земного шара, они смогли только определить свое местоположение по солнцу, при помощи лота измерить глубину скрывающегося подо льдом океана и провести некоторые физические замеры, связанные с изучением «полярного сияния». Большего им не позволил провести облачный фронт, черной стеной надвигавшийся на полюс.

Дирижабль едва успел оторваться от земли и набрать высоту, как солнце пропало и все вокруг заволокло темным туманом. Вслед за этим стали поступать тревожные сообщения об обледенении корпуса «России». Льдом покрывались не только все металлические предметы, но и сама оболочка дирижабля. Возникла угроза, что наружная оболочка может лопнуть и гелий станет улетучиваться.

В сложившейся обстановке, было принято решение набрать высоту. Задействовав третий мотор, экипаж дирижабля смог вырваться из объятий коварного тумана, но тут, же возникла новая угроза.

Притихший было южный ветер, вновь напомнил о себе. Его скорость неуклонно нарастала, мешая движения дирижабля. Обручев вновь обратился к Бурляеву и тот после недолгого раздумья предложил продолжить полет строго на юг, вместо того, чтобы отклониться в сторону Канады.

Как оказалось потом, на этот раз метеоролог ошибся. Час проходил за часом, но ветер и не думал ослабевать. Порой его порывы достигали сорока – срока пяти километров в час, яростно ударяя в нос корабля. Дирижабль нещадно качало. Крен возникал то на один бок, то на другой, что часто вызывало отклонения руля.

Из-за встречно ветра скорость дирижабля со ста километра в час упала до шестидесяти двух. В сложившейся ситуации встал вопрос об изменении курса, но метеоролог упрямо стоял на своем – ветер скоро ослабнет и его давление на корабль ослабнет.

Академик Обручев мог своей властью приказать изменить курс, но время для принятия решения было упущено. Запасы бензина быстро сокращались и поворот к Гренландии, уже не гарантировал в том воздушном хаосе благополучного возвращения в Баренцбург.

Ориентация по солнцу и радиогониометрические данные не позволяли точно определить местоположение дирижабля. Согласно предварительным данным «Россия» уже подлетала к Шпицбергену, вполне могло быть, что встречный ветер отнес корабль с курса. Для выяснения картины необходимо было опуститься на высоту ста метров, и дирижабль стал погружаться в туман.

Вновь снаружи кабины наступил сумрак, вновь медленно, но верно оболочка корабля стала покрываться льдом. Напрасно штурманы и командир «России» Валентин Каракозов выглядывали в окно, надеясь увидеть вершины Шпицбергена. Впереди дирижабля простирались лишь темные тучи, туман и время от времени на него обрушивались снежные заряды. Внизу уныло тянулся бесцветный паковый лед и никаких признаков суши.

Продолжавший непрерывно дуть ветер сбил дирижабль с курса, и теперь предстояло найти путь домой. Посоветовавшись с Обручевым, командир решил подняться вверх и попытаться уточнить местоположение корабля. Он уже отдал приказ как в это время, один из рулевых крикнул, что заклинило руль высоты.

Как он не старался повернуть штурвал и выпрямить возникший дифферент на нос, ничего не получалось. Руль заклинило, и дирижабля стал опускаться с сильно наклоненным носом. Чтобы не допустить столкновения с льдом, Каракозов приказал остановить моторы в надежде, что движение по инерции прекратиться и корабль начнет подниматься.

Действия командира оказались верными, как только пропеллеры остановились, «Россия» устремилась вверх. Метр за метром дирижабль стал покидать семидесяти метровую высоту, а тем временем главный механик Свириденов сильными ударами смог разблокировать руль.

С радостными лицами экипаж смотрел, как светлел окружавший дирижабль туман и настал момент, когда вновь засветило солнце. К этому моменту механики разобрали механизм управления рулем и не нашли в нем никакого дефекта. Видимо причиной аварии стал лед, образовавшийся внутри механизма.

Вслед за одной радостной вестью, появились и другие. Радистам удалось связаться с Баренцбургом и это помогло установить примерное положение дирижабля. Как и предполагали ученые «Россию» снесло на юго-запад, и после недолгих счислений была проведена коррекция нового курса.

Кроме этого скорость встречного ветра стала падать, и скорость дирижабля приблизилась к восьмидесяти километрам в час. Добрые вести были лучшим лекарством для измученных полетом людей. Усталость как рукой сняло и все были уверены, что рано или поздно, но они обязательно прилетят домой.

По расчетам штурманов до Баренцбурга оставалось около двух часов полета, когда возникла потребность в третий раз войти в облака и уточнить местоположение дирижабля. Помня об угрозе обледенения, академик Обручев не торопился с принятием решения. Послав на помощь штурманам математика Шмидта, он согласился на снижение только тогда, когда все трое хором заявили, что Шпицберген уже на подходе.

Сделанный ими расчет оказался верным. Спустившись на высоту сто пятьдесят метров, экипаж произвел визуальную ориентацию и полностью подтвердил правоту математиков. Дирижабль в пяти километрах к северо-востоку от острова Росс и ста десяти километрах от Баренцбурга. До цели оставалось меньше двух часов лета, но их ещё нужно было преодолеть.

На центральный пост вновь стали поступать сообщения об обледенении корабля и Обручев решил не испытывать терпение судьбы. Вместо того, чтобы продолжить движение дирижабля на высоте в двести метров как предлагал командир «России», академик приказал набрать высоту до полторы тысячи метров.

Каракозов пытался переубедить академика, но тот был непреклонен, несмотря ограниченные ресурсы горючего. «Россия» поднялась к солнцу, и как потом выяснилось, спасла себе жизнь. Под воздействием холода и сильной болтанки произошло нарушение целостности оболочки дирижабля. Потеря гелия была незначительной, и дирижабль благополучно долетел до цели и совершил посадку, имея ограниченный запас бензина. Останься он на прежней высоте, в условиях непрерывного оледенения и угрозы нового заедания руля, шансы столкновения с ледяными торосами значительно возрастали.

Когда усталые и измученные путешественники наконец-то ступили на твердую землю, их счастью и радости не было конца. Поддерживаемый с двух сторон молодцеватыми работниками шахты, академик Обручев направился на радиостанцию, чтобы доложить российскому правительству от удачном завершении полярной экспедиции. Все поставленные перед ней цели были достигнуты. Полюс покорен и имелись неоспоримые доказательства свершенного подвига, но неуемная душа ученого не позволяла ему просто так покинуть остров. Победно рапортуя Сталину об одержанной победе, он просил у него разрешение остаться для поиска экспедиции Амундсена.

- История, наука и я сам лично, никогда не прощу себе, если имея в своем распоряжении такое чудо техники как дирижабль «Россия», мы не попытаемся спасти норвежскую экспедицию, даже если об этом нас официально не просят – писал в далекую Москву ученый, и ему в его просьбе не было отказано.

Потратив ровно сутки на обследование дирижабля и устранения возникших неполадок, Обручев вылетел на поиски норвежцев. Многие уже поспешили похоронить Амундсена, но покоритель Южного полюса крепко держался за жизнь.

Два его гидросамолета долетели до 88 широты и были в двух шагах от полюса, но из-за сильного тумана потеряли ориентир и были вынуждены совершить посадку. Местом их приземления стала огромная полынья, куда они не совсем удачно приводнились. Один из самолетов получил серьезное повреждение и не мог подняться в воздух, второму мешало взлететь неровность ледового покрытия.

Имея месячный запас продуктов, норвежцы принялись в ручную пробивать взлетную канавку, но каждый раз, когда работа подходила к концу, подвижка льда ставила крест на их надеждах о спасении. Все начиналось снова и тут во всей красе, проявился твердый и упрямый характер Амундсена. После очередной неудачи он не опускал руки и не падал духом, а вновь и вновь продолжал искать пути к спасению себя и своих товарищей.

Оставив ученую братию систематизировать добытые ими сведения, в свой четвертый полет академик Обручев взял крепких людей способных оказать помощь попавшим в беду полярникам. В их числе был полковник Покровский и неугомонный Дзига Вертов.

Не взятый во второй полет по причине пищевого расстройства, кинооператор считал себя обделенным, так как не запечатлел на свою камеру открытие острова Визе. Единственное, что могло сгладить этот досадную лакуну в его фильме – это поиск и если повезет, спасение Амундсена.

Академик сначала протестовал, но потом сдался под напором неудержимой энергии Вертова. К тому же, в случаи нахождения норвежцев мог получиться отличный пропагандистский фильм и Обручев это прекрасно понимал.

Перед отлетом, завхоз по своим приметам предсказал отличную погоду, точнее любого синоптика.

- Лететь нужно именно сегодня. Со средины завтрашнего дня погода будет портиться, а затем будет снег – безапелляционно заявил Покровскому Митрофан Харитонович, любовно поглаживая свой «барометр» локтевые суставы.

Услышав подобное «безответственное» заявление метеоролог Бурляев гневно вскинул голову и был готов дать грозную отповедь, но столкнувшись с требовательным взглядом академика, промолчал. В день вылета к полюсу Храпов также дал свой прогноз по погоде на ближайшие два дня, и он полностью совпал, в отличие от прогноза Бурляева.

Предсказание завхоза сбылось и на этот раз. День был исключительно солнечным и на восемнадцатые часы поиска и двадцать первый час полета, гидропланы норвежцев были обнаружены.

Первым их заметил Покровский, несший наблюдательную вахту по правому борту кабины. Обнаружив темную точку на ослепительно белом ледяном поле, он направил на неё мощный бинокль и тут же радостно воскликнул: - «Самолет!»

Все свободные от вахты люди сразу бросились к иллюминаторам, но самым первым оказался Вертов. Своей вездесущей кинокамерой он буквально выдавил полковника с его кресла у иллюминатора, спеша запечатлеть исторический момент.

- Осторожно! – гневно воскликнул Покровский, но его слова пролетели мимо сознания документалиста. Уткнувшись в окуляр, он снимал, снимал и снимал, время от времени вскидывая голову и причмокивая от удовольствия, словно пробуя деликатес, произносил – Отличный кадр!

Что делает человек, когда неожиданно к нему приходит спасение? Наверняка громко кричит и искренне радуется своему избавлению от студеных лап смерти. Именно это и ожидали увидеть русские спасатели, когда махина дирижабля застыла над уткнувшимся в лед гидропланом и к ногам норвежских полярников, упал штормтрап. Однако вместо проявления обычных человеческих чувств, норвежцы сдержанно поблагодарили своих спасателей.

Возможно, это была их природная сдержанность, но увидев дирижабль с золотым двуглавым орлом, они не торопились принять протянутую руку помощи. Весь их вид как бы говорил «Да мы собственно сами сейчас намеривались выбраться из этой ситуации. У нас как раз двадцатая попытка взлета, но раз вы прилетели и зовете нас с собой, мы полетим».

Наверняка будь это не двадцатая попытка старта перегруженного людьми гидроплана, а сто двадцатая, и запас продуктов подходил к концу, речи и взгляды были бы иными. А пока, норвежцы демонстрировали холодную сдержанность, особенно когда на них наводил свой объектив Вертов.

За все время полета, между Обручевым и Амундсеном состоялся непродолжительный разговор. Хорошо зная английский язык, оба собеседника хорошо понимали друг друга. Узнав о посещении русским дирижаблем полюса, Амундсен тепло поздравил Обручева с этим успехом, после чего заявил, что его самолеты сели на 88 широте и будь в этот день такая же прекрасная погода как сегодня, норвежский флаг бы также развивался на куполе планеты.

Как истинный интеллигент, Владимир Афанасьевич выразил свое полное согласие со словами своего собеседника. После этого разговор перешел на чисто житейские темы и через пять минут, норвежец изъявил желание поспать, и ему сразу был предложен теплый спальный мешок.

Перед тем как уснуть, полярник убедительно попросил Вертова не снимать его внутри кабины, объяснив это наличием контракта с одной из фирм, которая обладала исключительными правами на съемку Амундсена внутри любого помещения.

Известие о спасении великого норвежца было передано в Баренцбург и Кингс-бей, откуда моментально разлетелось по всему остальному миру. Кристиания и Стокгольм захлебывались от радости. Лондон и Париж сдержано поздравляли весь цивилизованный мир с чудесным спасением покорителя Южного полюса.

Что касается Вашингтона, то американская сторона только холодно констатировала успех России, видя в нем плохо скрытую попытку лишить Америку лидерства в покорении Северного полюса. Сразу после сообщения о высадке русской экспедиции на полюсе, в ведущих газетах Штатов появились статьи утверждавших о том, что свою победу, Россия одержали чужими руками, намекая на немецкое происхождение дирижабля.

Единственной страной, где откровенно радовались успеху Москвы, была Италия. Её лидер Бенито Муссолини, во время своего визита в Москву, получил со стороны русских ту степень внимания и уважения, в которой ему упорно отказывали французы и англичане. Генерал Алексеев с почетом принял итальянского лидера и провел переговоры по итогам, которых было подписано ряд взаимовыгодных соглашений.

Итальянская сторона получала заказ на постройку двух сторожевых кораблей и четырех грузопассажирских корабля для нужд Средиземного пароходства. Кроме этого итальянские фирмы получали заказы на трехметровые дальномеры для эсминцев и партию торпед фиумского завода, получивших положительный отзыв у военно-морских специалистов, посещавших Италию в 1924 году.

В свою очередь, Россия обязалась увеличить на Апеннины поставки зерна, марганцевых руд, леса и нефтепродуктов. Кроме этого, российская сторона бралась построить для итальянских ВВС четыре бомбардировщика «Илья Муромец» и разрешала делегации итальянских специалистов во главе с авиаконструктором Умберто Нобиле посетить ряд закрытых военных заводов.

Был конец мая, когда российская экспедиция покинула Баренцбург и взяла курс к родным берегам. На приглашение академика Обручева доставить норвежских полярников в Тромсе, господин Амундсен ответил вежливым отказом. Великий путешественник предпочел вернуться на родину на норвежском корабле, под флагом родного королевства.

Отказ Амундсена, был емко и четко прокомментирован завхозом Баренцбурга Храповым: - Было бы честь предложена, а от убытка, Бог избавил.

Документы того времени.

Сообщение собственного корреспондента газеты «Известий» в Варшаве от 19 мая 1925 года.

После трехдневных беспорядков в польской столице наступило затишье. Вооруженное противостояние между сторонниками президента Станислава Войцеховского и военными подразделениями принявшими сторону министра обороны генерала Эдварда Рыдзя завершилась победой последнего. Полиция и силы самообороны, откликнувшиеся на призыв президента спасти гаранта Конституции, были сломлены и рассеяны к вечеру 17 мая. Главную роль в захвате Варшавы сыграла кавалерийская бригада Булака-Балаховича, в составе которой была рота легких танков. Наступая со стороны варшавского предместья Праги, они без труда захватили мосты через Вислу и прорвались по президентскому дворцу, где находился Станислав Войцеховский.

Защищавшие подступы к дворцу курсанты столичного военно-воздушного училища пытались оказать танкистам сопротивление, но были разгромлены и обращены в бегство плотным орудийно-пулеметным огнем танков и броневиков бригады. Также была разгромлена дружина самообороны Казимира Полянского, в результате чего пострадал и сам президентский дворец.

Движимый желанием не допустить ненужного пролития крови, президент Войцеховский приказал прекратить сопротивление и выбросить из окна канцелярии белый флаг. После этого, организованное сопротивление было прекращено, но в течение всего следующего дня, в Варшаве происходили зачистки очагов сопротивления тех, кто отказался, сложить оружие или не знал о решении президента уйти в отставку.

В результате этих событий российское посольство в Варшаве не пострадало. В настоящий момент уточняется судьба девятерых граждан России, не успевших укрыться в посольстве до начала беспорядка в польской столице.

Собственный корреспондент газеты «Известия» Лев Рубашкин.

Из личного дневника сиделки президента Алексеева Клавдии Митрофановой от 1 июня 1925 года.

Сегодня к нам в Горки приехали покорители полюса академик Обручев, профессора Шмидт, Вавилов, Самойлович и остальные члены экспедиции, всего двадцать три человека. В зале первого этажа был накрыт праздничный стол, за которым нашлось место и нам, таково было решение президента. Какие чистые и одухотворенные лица были у наших гостей, когда они рассказывали о своем славном подвиге, который они скромно называют интересной работой. С каким интересом рассказывал профессор Шмидт о полярном полете «в страну вечного льда и северного сияния». Самойлович сдержанно говорил о трудностях, возникших у экспедиции во время возвращения на Шпицберген. Было видно, что этот интеллигентный человек боится, что его превратно поймут.

Куда более откровенно рассказал о них Каракозов, командир дирижабля «Россия», который оказавшись при сильном встречном ветре, плутал в тумане пытаясь найти среди льдов путь назад. Говорил он это, нисколько не рисуясь и от этого, становилось по-настоящему страшно за них.

Слава Богу, что все закончилось хорошо. В качестве подарка, члены экспедиции привезли президенту специальную медаль, которая побывала на полюсе. Все было хорошо, но поведение Галины Султановой меня очень беспокоит. За эти месяцы она очень вошла в доверие к президенту и беззастенчиво пользуется его расположением к себе. С широко открытыми глазами и застенчивой улыбкой она просит президента и тот ни в чем ей не отказывает.

Глава VI. Харбинский вариант.

Находящийся за сотни километров от границ своей Родины Харбин, представлял собой маленький кусочек России, по воле судьбы и политических игр, появившийся посреди бескрайних просторов китайской Маньчжурии. Обладая правом экстерриториальности этот русский город жил по своим законам, но от влияния окружавшего его со всех сторон Китая было невозможно оградиться. Тысячи китайцев работали и жили в Харбине, привнося в столицу КВЖД свои уклады, нравы и обычаи.

Находясь главным образом в услужении, китайцы быстро и сносно выучили русский язык, без него их на работу просто не брали, но и общение с коренными жителями Маньчжурии оказывало влияние на русских. Любой житель Харбина знал хоть несколько слов по-китайски, а те жители окраин, что постоянно контактировали с китайцами, могли общаться с ними.

Конечно, это был своеобразный суржик, состоявший из русских и китайских слов, но на нем усиленно общались, что серьезно облегчал понимание и общение представителей двух великих народов. Дом инженера железнодорожника, в котором семья капитана Рокоссовского снимала квартиру, находился ближе к окраине, чем к центру и поэтому китайско-российские общения у них проходили каждый день.

Рано утром в калитку дома уверенной поступью входили китайские разносчики с плетеными корзинами через плечо. Одни приносили свежую зелень, лук, чеснок, редиску и прочие дары харбинской земли только-только снятые с грядки. Другие спешили представить на суд Аглаи Рокоссовской свежий хлеб, рис различные крупы и специи, в которых она прекрасно разбиралась и знала толк.

Молочники и разносчики птицы заходили в гости к прелестной капитанше через два дня на третий, но если вдруг возникала необходимость в их товарах, то всегда можно было послать за ними мальчишку или передать через торговцев уличных. У них все районы были строго поделены между собой, и каждый знал каждого.

Были также разносчики галантереи, ниток, ножниц и иголок, одним словом тех мелочей, без которых не обходится ни одна женщина. Эти торговцы в отличие от своих собратьев выступали чинно и с достоинством, так как весь их товар в большинстве своем являлся импортным, что придавало им в местной иерархии особенный статус, в отличие от простых тружеников, живущих исключительно плодами своего труда.

Они громко и настырно расхваливали свой товар и когда у них его покупали, то торговцы важно качали головой, словно оказывали покупателю важную услугу. По заведенной в Харбине традиции весь товар, как правило, давался в долг, за оплатой которым китайцы приходили либо в конце недели, либо в конце месяца, кто как с ними договаривался. Поставщики овощей, молока и мяса вели долговые записи на длинном рулоне бумаги, что было для них довольно удобно. Галантерейщики записывали в маленькие книжицы, что были привешены к их поясам, вместе с химическими карандашами, считавшиеся у китайцев признаком достатка.

Всех мужчин китайцы почтительно называли «капитанами», а женщины именовались «мадамами».

- Мадама, зелень! Мадама чесуча! Мадама Фан пришла! – кричали разносчики неторопливо, но вместе с тем проворно обходя своих покупателей и должников.

Но не только торговцы розничного товара имели свой бизнес в русском Харбине. Вслед за ними из Поднебесной в город пришли большие деньги китайских банкиров, преобразовавшиеся в рестораны, магазины и доходные дома.

Согласно специально принятому закону, на территории КВЖД был запрещен ход иностранному капиталу, но и здесь хитрые китайцы нашли лазейку. Пользуясь возможностью упрощенного получения гражданства, они становились российскими подданными КВЖД и вели свои торговые дела вполне легально.

Получив столь живительную подпитку, русский анклав расцветал ускоренными темпами. Вместо булыжных мостовых появился асфальт, на улицах появились электрические фонари, чей яркий свет отражался в стеклянных витринах дорогих магазинов.

Стоило лишь переступить порог любого из них, как ты оказывался под напором продавцов, готовых утопить тебя своим ласковым обаянием. Подадут вчера привезенную шляпку их Парижа и услужливо пододвинут зеркало, чтобы покупатель по достоинству смог оценить попавшее ему в руки сокровище. Найдут и натянут на руку перчатку нужного вам размера, фасона и цвета, по вполне доступной цене, непременно добавив, что в Москве и Петербурге это будет дороже стоить. А если клиент пришел не купить, а только посмотреть для себя обувь, с почтением усадят его в кресло и при помощи изогнутой обувной ложки помогут сначала одеть, а затем снять приглянувшиеся вам туфли. И все это только для того, чтобы дорогой покупатель совершил выгодное приобретение.

Чтобы уровень обслуживания клиентов был на высоте, хозяева магазинов часто посылали своих служащих в краткосрочные стажировки, в Токио, Сингапур, Сан-Франциско и даже Париж. После чего они с гордостью говорили «Мы чуть-чуть хуже Парижа» и в этом была своя доля правды.

За последние пять лет, в Харбине увеличилось количество автомобилей, появились автобусы, имелись извозчики, но в основном главным транспортным средством по-прежнему оставались рикши. Уверенно шагая в ногу с прогрессом, предприимчивые китайцы ловко соединили свои привычные коляски с велосипедами и теперь они не бежали по мостовым города с криком «Энно!», а громко сигналили велосипедными звонками, по-хозяйски требуя себе дорогу.

Жалование капитана Рокоссовского позволяло его жене во время похода в магазин пользоваться услугами рикши, но сам Константин Константинович прибегал к их услугам в крайних случаях. Красавец драгун считал недопустимым для боевого офицера подобное барство.

- Пройдусь ногами, не расклеюсь! – неизменно отвечал он, супруге отправляясь на службу, и никогда не изменял своим нравственным устоям.

До управления Заамурского пограничного корпуса, куда он ежедневно ходил на службу, было не особенно далеко и Рокоссовский, всегда приходил туда вовремя.

Как хорошо и увлекательно идти по майским улицам, когда весеннее тепло уже перебарывало доставшуюся от зимы прохладу, от чего дышалось необычайно легко и приятно. Впереди статного капитана торопились на учебу гимназистки, что не мешало им обсуждать последние новости школы, города и всего мира.

- Вы представляете девочки, а наш учитель словесности, оказывает внимание нашей Раечке. Сама видела, как он на тебя выразительно смотрел – торжественно объявила одна из гимназисток и две других тут же забросали черноволосую смуглянку вопросами, требующие честного и немедленного ответа. – Правда, Раиса!? Он в тебя влюбился, а ты!?

- Да ну вас, девчонки!- искренне возмутилась смуглянка от подобного предположения. – Ему ведь тридцать один! Он же старый!

- Действительно, для неё старый – усмехнулся про себя Константин, которому шел двадцать девятый год, и между ним и Раисой была разница в «целых двенадцать» лет.

- Ну и что – не сдавалась одна из подружек Раисы, недавно прочитавшая «Графа Монте-Кристо» и теперь находившаяся под впечатлением от творения великого француза. – Вон наша местная красавица Сонька Липович высочила замуж за доктора Казим-бека, а между ними разница в целых двадцать лет.

- Сонька – дура! – воскликнула гимназистка, - у неё кроме рыжих кудрей и тонкой талии ничего нет. Особенно мозгов, мама рассказывала, как она еле-еле гимназию закончила.

- Зато теперь как сыр в масле катается. Видели бы вы, какое она роскошное манто недавно в тифонтаевском магазине купила! – не сдавалась подружка, но их вспыхнувший спор быстро прекратился, от той потрясающей новости, что сообщила все время молчавшая гимназистка.

- А вы знаете, что в «Триумф» скоро новый фильм привезут. «Призрак оперы» называется, страшилка потрясающая, но главное там про любовь! – с придыханием выдала она подругам свою маленькую сенсацию и на некоторое время завладела их вниманием.

Что эта за потрясающая страшилка Рокоссовскому не суждено было услышать. Гимназистки свернули направо, а путь капитана пролегал исключительно прямо и прямо, до самых дверей пограничного управления.

Не успел он переступить порог, как дежурный офицер передал приказ заместителя начальника управления полковника Семеренкова, срочно зайти к нему в кабинет.

От подобного вызова Константин Константинович не ожидал ничего хорошего. И дела было не в том, что полковник болезненно воспринимал быстрое продвижение Рокоссовского, по служебной лестнице объясняя это в первую очередь симпатией со стороны генерала Зайончковского. Просто, по специфики своей службы Семеренков отвечал за борьбу с китайской мафией, которая вслед за большими деньгами пришла в Харбин.

Почувствовав слабость русских властей в 1917 году, бандитское подполье подняло голову, попыталось взять город под свой контроль, но слаба богу этого не случилось. Получив отпор, китайцы снова ушли в тень, время от времени поднимая голову. Новый начальник полиции ротмистр Карболин, сменивший прежнее руководство полиции очень рьяно взялся за борьбу с китайской организованной преступностью и действовал довольно успешно. Об этом говорило не только число арестованных преступников, но и два покушения на его жизнь, совершенные местной мафией за последние три месяца.

Зная «доброе» отношение к себе Семеренкова и его привычку сбрасывать нелюбимым подчиненным сложные дела, Константин Константинович не ждал для себя ничего хорошего от этого срочного вызова и не ошибся.

В кабинете Семеренкова не было ротмистра Карболина, но вместо него сидел человек в кожаном реглане без погон, чей вид с первой минуты сильно насторожил Рокоссовского. Возможно, в этом сыграло роль то, как вытянувшись стоял перед ним хозяин кабинета или тот оценивающий взгляд, которым окинул капитана незнакомец, едва он переступил порог кабинета.

Взгляд был откровенно неприятным, словно гость сомневался, стоит ли иметь дело с капитаном или выставить его за дверь, как недостойную кандидатуру.

Будь на месте Рокоссовского молодой начинающий офицер, он наверняка бы смутился и попытался бы расположить к себе внимание важного незнакомца выправкой и голосом, единственным своим капиталом. В отличие от них за плечами у капитана была война, был Синьцзян и оборона Харбина. Он держался с видом знающего себе цену человека и реши незнакомец, что Рокоссовский недостоин разговора с ним, капитан бы покинул кабинет без малейшего сожаления.

Семеренков открыл было рот, чтобы представить капитана, но незнакомец опередил подполковника. В считанные секунды ним произошла удивительная метаморфоза. Вместо взгляда холодного оценщика, появилась сдержанная благосклонность чуть большего начальника, к чуть меньшему подчиненному.

- Здравствуйте, Константин Константинович! Честь имею представиться, Ромашин Сергей Владимирович представитель ГРУ в Заамурском округе. У меня для вас горячий привет от полковника Покровского, который не теряет надежды увидеться с вами в Москве. Именно он рекомендовал вас для участия в одном небольшом, но очень важном деле, и я вижу, что Алексей Михайлович нисколько не ошибся.

Все это Ромашин выложил капитану пока шел к нему, пожимал руку, затем любезно пригласил садиться напротив себя и когда Рокоссовский сел, легким кивком головы выставил из кабинета Семеренкова. Лишние свидетели предстоящего разговора были абсолютно не нужны.

Грамотно прикрывшись именем Покровского, Ромашин сразу поставил капитана в довольно затруднительное положение. Ведь отказывая ему, Рокоссовский тем самым отказывал и Покровскому, к которому относился с большой симпатией.

Оказавшись в столь невыгодном положении, Рокоссовский захотел узнать о каком деле идет речь, сможет ли он соответствовать необходимым требованиям, но и здесь Ромашин опередил его, заговорив первым. При этом он говорил так, как будто вопрос об участии Рокоссовского в таинственном деле уже решен, и он просто информирует капитана о целях и задачах дела.

- Из сводок по управлению вам хорошо известно, что число вооруженных провокаций со стороны китайских нерегулярных военных отрядов в Приморье и Приамурье резко возросло. Нет недели, чтобы не произошло попыток вооруженного вторжения отрядов хунхузов на нашу территорию. Действуют небольшими отрядами по двадцать-тридцать человек, зачастую хорошо вооруженные. Если раньше у хунхузов были карабины и винтовки, то теперь появились пулеметы. Не очень много, но появились, вместе с пехотными гранатами.

За всем этим делом стоят японцы, которые стремятся взять реванш за неудачное наступление на Харбин маршала Чжан Цзолиня. И это, надо признать пока им удается. Благо людского материала в достатке, а открыто действовать на территории Хэйлуцзян мы не можем.

То, что говорил Ромашин, для Заамурского пограничного корпуса был давний вопрос. После подписания мирного договора 1905 года экстерриториальное положение КВЖД относительно остальных китайских земель не вызывало серьезных проблем. Русские жили своей жизнью, китайцы своей, но с началом гражданской войны и появлением третьих сторон в лице японцев, положение обострилось.

Имея виды на всю Маньчжурию, японцы вели целенаправленную политику по выдавлению русских с территории провинции Хэйлуцзян, делая это всеми доступными средствами. Не сумев взять Харбин руками своего ставленника «старого маршала», японцы решили обострить обстановку на границе России и Китая, и добиться ввода российских войск на сопредельную территорию. Это позволяло бы объявить Москву агрессором, и открыто начать поставлять Чжан Цзолиню тяжелое вооружение.

- По нашим агентурным данным установлено, что всем этим руководит резидент японской военной разведки – майор Мацуока, - Ромашин положил перед собеседником фото японца средних лет. - Именно через него идут деньги на вербовку новых хунхузов из числа разорившихся крестьян, вооружение с японских военных складов в Дальнем, а также инструкции и приказы. Сам майор находится в Чанчуне и действует в основном через проверенных посредников. Действует надо признать неплохо, но Токио требует от него более масштабных дел на границе, которые должны привести к началу военного конфликта.

- И чем мы можем помочь в этом деле? У нас также связаны руки и можем действовать только в порядке самообороны – спросил капитан, едва Ромашин сделал паузу.

- Вот вы как раз и можете помочь нам сорвать эти планы врага. Меньше месяца назад, во время нападения на границе, был взят в плен, один из подручных Мацуока. На нем много крови и пытаясь спасти свою жизнь, он сообщил важные сведения. В конце мая, Мацуока намеривается собрать главарей китайских отрядов действующих на нашей границе на совещание. Скорее всего, будут дан приказ спровоцировать переход границы нашими военными соединениями, пусть даже казаками. Также, Мацуока наверняка передаст главарям деньги на осуществления этих планов, деньги не маленькие.

Взятый в плен посредник указал место и примерное время, когда произойдет эта встреча. Встреча как вы понимаете тайная и потому, состоится на заимки одного из главарей хунхузов в районе городка Тунхэ. Территория китайская, но Москва считает, что упускать такой шанс разом уничтожить всю бандитскую верхушку, а заодно японского резидента, мы не имеем права. Принято решение напасть на заимку и уничтожить всех разбойничьих главарей под видом бандитских разборок. Руководить этой операцией должен опытный и решительный командир, хорошо знакомый с местом предстоящих действий, а также способный в случаи необходимости принять самостоятельное решение. Выбор руководства пал на вас, Константин Константинович – завершил свой расклад Ромашин и в ожидании посмотрел на капитана.

Учитывая специфику предстоящей операции, ни о каком официальном приказе разговор не мог идти. Рокоссовский мог свободно отказаться от сделанного предложения, и никто его не осудил, дело сугубо добровольное.

Капитана очень подмывало ответить отказом, но он этого не сделал. И дело было не столько в полковнике Покровском и в появившейся возможности отличиться, сколько в той страшной правде, что была в словах Ромашина. Обстановка на границе и вдоль линии КВЖД действительно была напряженная, Рокоссовский это прекрасно знал и был целиком за устранения этой напряженности, пусть даже столь необычным и рискованным способом.

«Зло должно быть наказанным» – таков был девиз молодого командира, и он не собирался отступать от него.

- Я согласен принять участие в этой операции – капитан смело шагнул в неизвестность, во тьме которой притаилась смертельная опасность, не вернуться обратно.

Его слова вызвали большое облегчение в душе Ромашина. Представитель ГРУ также как и умные головы московского управления считал кандидатуру Рокоссовского лучшей из всех предложенных.

Для ликвидации главарей хунхузов был создан специальный отряд численностью около полуэскадрона, в большем количестве сабель не было необходимости. Бандиты считали себя в полной безопасности, находясь на китайской территории. Местные власти не смели трогать хунхузов боясь навлечь на себя гнев маршала Чжана, а тех бандитов, кого японцы обделили своим вниманием и покровительством, питомцы майора Мацуока не опасались.

Большая часть членов отряда, были из числа забайкальских казаков имевших свои кровные счеты с китайскими бандитами. Их специально подобрали для этой акции, справедливо полагая, что они будут стараться не за страх, а на совесть.

Прибыв в Харбин под видом пополнения, они находились в казармах гарнизона и не вызывали никакого подозрения. По требованию капитана, в состав отряда было включено десять маньчжурских казаков, хорошо знавших окрестности района места предполагаемого действия отряда.

Два дня Ромашин сидел как на иголках, в ожидании подтверждения от своих агентов о том, что Мацуока покинул Чанчунь и направился на переговоры с вожаками хунхузов. Когда же эти сведения, наконец, поступили, отряд погрузился на специально приготовленную баржу из состава Сунгарской флотилии. Ведомая буксиром она двинулась вниз по течению, держа курс на Хабаровск.

Для всех это была привычная ротация воинских соединений из Хабаровска в Харбин и обратно. После прошлогоднего конфликта, Москва в одностороннем порядке увеличила численность гарнизона Харбина до восьми тысяч человек, и маршал Чжан Цзолинь с молчаливого согласия японцев проглотил эту горькую пилюлю.

Буксир и баржа двигались по Сунгари так, чтобы оказаться в нужном месте ближе к вечеру. Под его темным покровом баржа пристала к берегу и по широким сходням, казаки свели своих коней.

Весь отряд был одет в полувоенную форму без погон и каких-либо знаков различия. Именно так в Маньчжурии одевались люди решившие попытать воинское счастье в гражданской войне. Десятка, если не сотни «ловцов удачи» колесили по дорогам бывшей Циньской империи, готовые продать себя и свою винтовку тому, кто больше заплатит.