Глава 2

В конце января 1945 года в жизни бригаденфюрера СС Вальтера Шелленберга прибавилось забот. Он строил определенные планы на жизнь, полагаясь на своих влиятельных друзей и сильно развитое честолюбие. При этом он имел влиятельных врагов, страстно желавших, чтобы эти планы никогда не сбылись. Кроме всего прочего, его подгоняло время. Порою он чувствовал себя жонглером в ночном клубе, мечущимся между двадцатью раскрученными на тростях тарелками.

С того момента, как, спустя десять лет и один день после прихода Гитлера к власти, капитулировала 6-я армейская группа фельдмаршала фон Паулюса под Сталинградом Шелленберг осознал, что захватнические планы фюрера рухнули. Вместе с тем судьба благоприятствовала ему в карьере, которую он делал целенаправленно и с успехом. Он был протеже Гейдриха; когда тот погиб, Шелленберг, перейдя под покровительство Гиммлера, возглавил зарубежную службу СД – действующую за рубежом разведывательную организацию СС, а вслед за падением адмирала Канариса прибрал к рукам и абвер – военную разведку. Последний факт вызвал у многих высоких чинов несварение желудка: старая гвардия плохо уживалась с новыми хозяевами жизни. Со временем, правда, этот конфликт удалось частично уладить.

На своем посту Шелленберг постоянно испытывал чувство одиночества. Стремительный взлет Гиммлера в 1943 – 1944 годах вызвал вспышку зависти среди других фаворитов Гитлера. В частности, обозленный такими успехами Мартин Борман давно намеревался свалить Гитлера с занимаемого поста, взяв себе в союзники Кальтенбруннера и шефа гестапо Мюллера. Именно Борман убедил фюрера в необходимости назначить Гиммлера на высший пост в военном руководстве (и, таким образом, выставить его в дураках), и Гиммлер, которому не хватало ни способностей, ни опыта, соответствующим образом проявил себя в сражении при Обергейме, в результате чего Эльзас перешел в руки союзников. В настоящее время Гиммлер собирался принять командование армейской группой «Висла», противостоявшей русским, и все ожидали аналогичного поворота событий.

Итак, Гиммлер – далеко, и, следовательно, покровитель из него сейчас никакой. Не один месяц потребовался Шелленбергу на то, чтобы, мобилизовав всю свою энергию, хоть как-то убедить Гиммлера в необходимости найти Гитлеру замену в лице человека, с которым союзники согласились бы вести переговоры непосредственно накануне безоговорочной капитуляции. В идеале таким человеком должен был бы быть сам Гиммлер. Однако рейхсфюрер постоянно сомневался в реальности подобного плана, поэтому, оценив сложившуюся ситуацию, Шелленберг решил, что в предложении Кальтенбруннера скрывались отличные возможности для удовлетворения его собственных амбиций: в случае успеха шеф разведки заслужил бы благодарности всех сторон – и Гиммлера, и Кальтенбруннера, и даже фюрера.

Когда в разговоре с Кальтенбруннером он предположил, что обстоятельства складываются далеко не в пользу планов по расколу антигитлеровской коалиции, ему казалось, что он был прав.

Непорядочность американской корпорации, по существу, не является серьезным основанием для разоблачения, хотя и могла быть поводом для гнева со стороны Советов. Однако, если бы найти способ злить русских постоянно, – скажем, еще одно разоблачение, но на этот раз – против Великобритании, – тогда шансы на успех могли бы возрасти. Пока имелся только один шанс – слабый, но заслуживающий внимания. И вот тут у Шелленберга возникла идея.

В тот день ему предстояло обдумать одно очень важное дело. Но поскольку думалось Шелленбергу лучше всего в ванне, а в занимаемой им квартире постоянно отключали воду, он отправился в военный городок СС в Потсдаме, где, одолжив у коменданта города ванную комнату, провел два часа в размышлениях, сидя в горячей воде, после чего вернулся в свой кабинет с почти созревшим в голове планом.

Сев за рабочий стол, он взял лист бумаги и сделал запись:

"1. Боле.

2. Канарис.

3. Кто?

4. Как и где?"

Затем он позвонил в министерство иностранных дел, где ему сообщили, что Боле – дома. С последним он и отправился повидаться, игнорируя найденную на столе записку, предписывающую ему немедленно связаться по телефону с Кальтенбруннером.

Гауляйтер Боле встретил его не очень гостеприимно, однако от Шелленберга, одетого в военную форму и распространявшего вокруг себя дух неотложности, не так-то просто было отделаться. Его принимали с явной неохотой, поэтому, устроившись перед электрическим камином, Шелленберг без промедления приступил к делу:

– Я нахожусь здесь с единственной целью – воспользоваться вашими мозгами.

– В связи с чем? – насторожился Боле. Уже много лет курировавший партийные организации и членов нацистской партии в зарубежных представительствах Германии и снискавший себе славу покровительственным отношением к зарубежным партийным структурам, Боле всегда старался держаться подальше от людей, подобных Шелленбергу.

– В связи с 1940 годом.

Боле нахмурился:

– Это было слишком давно.

– Но это был поворотный момент войны, – заметил Шелленберг совершенно серьезно, зная точку зрения своего собеседника. – Мы должны были покончить с Англией, прежде чем пойти на восток.

– Лучше бы давали свои ценные советы фюреру, – сказал раздраженно Боле. Решение Гитлера об отмене операции «Морской лев», предполагавшей вторжение в Южную Англию, до сих пор угнетало сознание Боле. Он родился в Британии и правил бы ею, увенчайся операция успехом.

– Я заинтересован в том, чтобы вернуть когда-то упущенное, – объяснил Шелленберг.

– Предлагаете предаться воспоминаниям?

– Вовсе нет, – ответил Шелленберг, закуривая. – В данный момент я выполняю кое-какую работу лично для фюрера.

Он мог позволить себе лгать, поскольку ни Боле, ни находящийся в опале его шеф Риббентроп, в силу занимаемых ими постов, не могли бы проверить достоверность сообщаемых сведений.

– По-моему, тогда, сидя в Париже на собранных чемоданах, вы должны были знать о Британии больше, чем кто-либо в Германии.

– Возможно.

– Вы должны были иметь, – перешел Шелленберг от общего к частному, – список лиц, желающих оказать вам радушный прием и готовых к сотрудничеству с вами.

Боле устало улыбнулся:

– Хотелось бы знать, чего вы хотите.

– Он был у вас?

– Ну да, – пожал плечами Боле.

– И он у вас сохранился?

– Нет.

– А где он?

– Не знаю. Его передали Гейдриху.

– Гейдриху?! Так ведь это было...

– ...очень давно. Знаю. Но именно так все и случилось.

– А сколько было экземпляров?

– Насколько мне известно, только три.

– Вам это точно известно?

Боле кивнул.

– А у кого были остальные?

– У Гейдриха и Канариса.

Шелленберг чуть не застонал.

– Ну хорошо. А скажите, как составлялся этот список?

Боле скривился в ухмылке:

– Это были славные времена. Хотите выпить?

– Очень.

Боле разлил шнапс и тут же опорожнил свою рюмку.

Шелленберг, сделав небольшой глоток, заметил:

– Поскольку вы говорите обо всем этом в таком наидружелюбнейшем тоне, вам определенно следует быть осторожным. Я могу понять ваши рассуждения о славных временах. Но другие – вряд ли. И еще. Пока мы касаемся этой темы, не стоит увлекаться шнапсом.

– Что касается шнапса, то я простужен.

– Не беспокойтесь о шнапсе. Продолжайте.

Вздохнув, Боле начал:

– Мы располагали тремя основными источниками. Первый – наше посольство в Лондоне, где Риббентроп прекрасно поставил дело. Здесь всегда хватало людей, испытывавших интерес к нашей стране. Мы систематически выведывали их точку зрения и весьма часто приглашали их в Германию. Вы были бы удивлены, если бы узнали, сколько британцев, занимающих видное положение, предпочитали Гитлера Болдуину и Чемберлену.

– Что за люди?

– Политики, служащие гражданских ведомств, в частности министерства иностранных дел, светские красавицы, музыканты, актеры, журналисты...

– Понятно. Полный спектр посетителей посольства. А другие источники?

– Представители деловых кругов, главы компаний. После периода депрессии вдруг обнаружилось, что на них производит сильное впечатление то, как набирает обороты промышленность Германии всего лишь спустя несколько лет после образования рейха. В рамках обмена деловыми визитами удалось выяснить одну очень важную деталь, касавшуюся многих англичан.

– А вы задавали вопрос в лоб?

– Хотят ли они такой же режим в Англии? Иногда – задавал, но не часто. Видите ли, британцы не любят вопросов в лоб.

При этом человек, конкретно заявляющий, что он намерен поставить профсоюзных лидеров к стенке, вне всяких сомнений, вызвал бы симпатии. Деловые люди любят прочную, стабильную экономическую систему.

– А третий источник?

– Туристы. Люди, приезжавшие посмотреть, что у нас делается, которым нравилось то, что они видели. Мэры приходящих в упадок промышленных городов, взглянув на Эссен, хотели увидеть то же самое у себя дома. Редакторы провинциальных газет, главы городской администрации, которым нравился путь, по которому шла Германия и о котором они только могли мечтать.

– Приличный список, – оценил Шелленберг. – И сколько всего человек?

– Около двух тысяч, – с гордостью заметил Боле.

– Две тысячи, на которые вы могли бы положиться?

– По-видимому, не на всех. Но на многих.

– Примите мою благодарность, – произнес Шелленберг, допивая свою рюмку. – Полагаю, фюрер будет вами доволен.

Шелленберг покинул Боле удовлетворенным: чутье не подвело его в отношении этого человека. Куда менее он был удовлетворен информацией, касавшейся списков. Два экземпляра оказались у Гейдриха, один – у Канариса. Но в настоящее время Гейдрих мертв, а Канарис – в застенках гестапо, трудно себе представить, в каком он состоянии. Еще печальнее было состояние дел в информационных фондах ведомств, которые возглавляли эти двое. В данный момент под личным контролем Шелленберга находились материалы абвера. После того как военная разведка была поглощена его собственной службой, они были доставлены в его ведомство на четырех грузовиках. Но даже спустя несколько месяцев работы над документами они оставались в таком порядке, какой можно было встретить только в свинарнике: преданные адмиралу сотрудники абвера будто бы по недосмотру опрокинули два ящика учетных картотек. Хотя карточки впоследствии и были собраны, однако оказались перепутанными – и в этом угадывалась опытная рука. В результате чрезвычайно затруднялось использование учетной системы в целом и нарушалась система сквозной индексации документов в частности.

Но как бы там ни было, Шелленберг по крайней мере знал, где находились бумаги Канариса. Совсем иначе обстояли дела с информацией, собранной людьми Гейдриха. И в партии, и в государственном аппарате она считалась наиболее опасной, так как Гейдрих, похоже, не ограничивался сбором компромата на реальных и потенциальных врагов партии и государства. Многие поговаривали, что его досье содержит малоприятные факты из жизни всех партийных боссов, начиная с самого Гитлера. Шелленберг хорошо помнил разговор со шведом Феликсом Керштеном, массажистом Гиммлера, его ближайшим доверенным лицом. Керштен рассказал, что однажды Гиммлер показывал ему документ, из которого следовало, что Гитлер не только когда-то лечился от сифилиса, но что это лечение оказалось неэффективным и безуспешным. Он высказал предположение, что этот документ попал к Гиммлеру из досье Гейдриха.

Шелленберг знал, какая участь постигла бумаги Гейдриха. После его гибели в Праге в 1942 году шкафы, в которых хранились документы, были опечатаны по приказу Гиммлера и немедленно, под охраной бронемашин из спецподразделения СС, перевезены в хранилище, местонахождение которого держалось в строжайшей тайне. Гиммлер направился туда самолично и провел там две недели, изучая материалы. По окончании его работы часть досье, касавшаяся иностранных граждан, была передана в ведомство Шелленберга. Материалы на офицеров сухопутных войск, ВВС и ВМС после июльского покушения на Гитлера были отправлены Мюллеру в гестапо. Оставшаяся самая большая часть досье осталась в ведении Гиммлера и была доступна только ему самому. Шелленберга волновал вопрос: почему Адольф Гитлер, знавший, вероятно, о взрывоопасном характере документов, допустил подобную ситуацию.

Но фюрер поступил именно таким образом, и добраться до бумаг не представлялось возможным. В прежние времена задать рейхсфюреру вопрос по поводу местонахождения списков не составило бы труда. Однако сейчас Гиммлер – командующий армейской группой «Висла». Кроме того, в отношении своего покровителя Шелленберг имел собственные планы и предпочитал, чтобы тот оставался в неведении, по крайней мере – на данный момент. Итак, экземпляры списка, принадлежавшие Гейдриху, оказались недоступными. Оставался экземпляр адмирала Канариса, однако его наличие в ворохе перепутанных бумаг абвера Шелленберг пока еще ставил под сомнение.

Чтобы рассеять свои сомнения, Шелленбергу необходимо было повидать Канариса, что само по себе не предвещало ничего хорошего. Прошлым августом, выполняя указания Кальтенбруннера, он сам арестовывал старого адмирала, испытывая при этом чувство горького негодования, поскольку считал Канариса своим другом. Теперь Канарис – узник страшных подвалов гестапо на Принц-Альберт-штрассе, и Шелленбергу очень хотелось бы знать, во что месяцы заточения и допросов превратили этого аса разведки, сумел ли он вынести битье по почкам. Впрочем, даже если и сумел, то все равно он – уже не жилец на этом свете, сам понимает это и, вероятнее всего, будет упорствовать, а это означает, что... информацию из него придется выколачивать. Такая перспектива отнюдь не радовала, поэтому Шелленберг прибыл на Принц-Альберт-штрассе в дурном настроении...

Возвращался же он ошеломленным: Канарис был с ним приветлив, сообщил с откровенностью, вызвавшей у младшего коллеги комок в горле, что он служил Германии сорок лет и готов служить до последнего дыхания. Он сказал, что хорошо помнит интересующий Шелленберга документ и знает, где его найти. В благодарность за это Шелленберг пообещал прислать Канарису коробку сигар (не будучи при этом уверенным, что она попадет в руки старого адмирала).

Двумя часами позже, перерыв горы абверовских документов, весь в поту и пыли, Шелленберг извлек на свет нужную бумагу. Он провел остаток ночи за рабочим столом, пытаясь найти ответы на вопросы под пунктом 3 и 4. К утру он уже чувствовал себя более или менее удовлетворенным, так как знал, как и где он применит найденное им оружие. Правда, сначала требовалось еще кое-что выяснить, однако в целом план действий был ясен.

Предстояло еще ответить на вопрос под номером 3: кто реализует его план?

* * *

Следующий день он провел в поисках интересующих его сведений, и то, что ему удалось выяснить, похоже, подтверждало действенность плана. Уже можно было бы идти с докладом к Кальтенбруннеру, однако не удавалось пока найти нужного человека.

Шелленберг безуспешно ломал голову, пытаясь остановиться на конкретном кандидате. С особой тщательностью он перебрал в уме сотню из них и отверг все варианты.

Решение проблемы совершенно случайно подсказала секретарша. Ближе к вечеру войдя в его кабинет с чашкой чая, она сказала:

– Ни за что не догадаетесь, кого я встретила в обеденный перерыв на улице! Гауптштурмфюрера Раша. Бедненький, его ранили.

– В самом деле? – воскликнул Шелленберг с неожиданным и вовсе не притворным интересом. – Надеюсь, ранение – не очень серьезное?

– Он шел, опираясь на трость.

– Если встретите его снова, передайте ему мои наилучшие пожелания.

Шелленберг опустился в кресло и задумался, перебирая в памяти все, что ему было известно об этом человеке. Минут через десять он пригласил секретаршу:

– Вы смогли бы разыскать Раша и попросить его зайти ко мне?

– Конечно.

Шелленберг мысленно торжествовал: Раш подходил идеально. Оставалось его уговорить, так как приказ здесь был неуместен – нельзя приказать человеку стать предателем.

* * *

Если Вальтер Шелленберг был готов наконец изложить Кальтенбруннеру свой план, последний был более чем готов его выслушать. Он горел от нетерпения, негодуя, что Шелленберг неоднократно игнорировал его требования немедленно доложить о ходе дела. Шелленберг же, одновременно играя на нескольких досках и желая себя обезопасить, создал видимость, что занимается личными делами Гиммлера. Полномочия Кальтенбруннера как шефа службы безопасности рейха позволяли ему проникать почти во все закоулки жизни страны. Но это не распространялось на Генриха Гиммлера. И Кальтенбруннер хорошо понимал, что проявлять излишний интерес к делам рейхсфюрера СС значило бы поставить под угрозу не только свою карьеру.

Но служебная иерархия дала Кальтенбруннеру возможность отыграться. Шелленберг явился на прием к обергруппенфюреру СС, он был поставлен по стойке «смирно» и получил хорошую головомойку. И уж совсем поубавилось у Шелленберга энтузиазма, когда, едва он приступил к изложению плана, дверь кабинета распахнулась, впустив группенфюрера СС Генриха Мюллера, шефа гестапо, который устроился в кресле с явным намерением слушать. Шелленберг вспомнил Канариса – в подвале, здесь неподалеку: в присутствии этой леденящей душу парочки возможность оказаться в компании с адмиралом показалась вполне реальной.

Кальтенбруннер, кроме всего прочего, был явно настроен сбивать докладчика с мысли, и когда Шелленберг заговорил о предложении осуществить операцию в Швеции, тут же прервал его требовательным голосом:

– А почему только в Швеции?

– На то имеются веские причины, – спокойно ответил Шелленберг. – По моим расчетам...

– Эти веские причины возникли не вчера. Вы столько времени потратили впустую, план операции следовало давно разработать.

– А он у меня был. Но требовал доработки, включения новых моментов.

– Не мелите ерунды. Продолжайте!

– Наши намерения, – вновь начал Шелленберг, – заключаются в том, чтобы спровоцировать возникновение принципиальных разногласий между Советским Союзом и США, подбросив русским информацию о том, что некоторые американские промышленники являются держателями акций промышленных предприятий рейха.

– И на это вы потратили столько времени?

– Наши дальнейшие намерения, – настойчиво продолжал Шелленберг, – посеять разногласия между Советами и Британией, а также между Британией и США.

Впервые его никто не перебил. Он открыл портфель и достал две папки.

– Бумаги в первой папке вы уже однажды видели. Во второй папке – список, составленный при подготовке операции по вторжению в Великобританию. Это – перечень влиятельных британцев, готовых к сотрудничеству с нами.

– Покажите, – потребовал Мюллер, всегда обращавший на себя внимание сильным баварским акцентом.

Шелленберг передал ему папку. Мюллер перелистал бумаги и спросил:

– А они – настоящие?

– Да.

– Вы уверены в этом? – обратился Мюллер к Кальтенбруннеру.

– Нет.

– И я не уверен. А откуда вы узнали об их существовании?

– Это моя догадка, – пояснил Шелленберг. – Списки были подготовлены для министерства иностранных дел гауляйтером Боле. Что-нибудь вроде этого обязательно должно было существовать. Я спросил об этом Боле, и он подтвердил мое предположение.

– Ценный документ, – произнес Кальтенбруннер. – Ценный для нашей разведки. От него был бы толк.

– Его мы и собираемся использовать в нашем деле.

– Это – единственный экземпляр? – требовательно спросил Мюллер.

– Насколько мне известно, один принадлежал рейхспротектору Гейдриху.

– Продолжайте, – приказал Кальтенбруннер.

– Я уверен, что русские, получив доказательства, что США на протяжении всей войны участвовали в промышленном производстве Германии, обвинят их в предательстве.

– Если вы помните, – перебил Шелленберга Кальтенбруннер, – это была моя идея. А от вас требовалось ее развить. Переходите к сути дела.

– Я полагаю, – продолжал Шелленберг, – негативная реакция Советского Союза последует немедленно на самом высоком уровне, Сталин обратится непосредственно к Рузвельту. Вместе с тем нам известно, что между Сталиным и Рузвельтом достигнуто некоторое взаимопонимание. Вполне вероятно, что если Рузвельт заявит, – а он именно так и должен поступить, – будто администрации США ничего об этом не было известно и что виновникам будет немедленно предъявлено обвинение в судебном порядке, Сталин останется удовлетворенным. В таком случае поставленная нами цель достигнута не будет.

– А почему между Сталиным и Рузвельтом должны быть какие-то особые отношения? – спросил Мюллер. – Ведь один – революционер, а другой – мультимиллионер-аристократ.

– Рузвельта всегда раздражало британское влияние, – пояснил Шелленберг. – И мне кажется, он готов пойти на то, чтобы отдать Сталину какие-то территории.

– Вы имеете в виду, когда Германия проиграет войну? – угрожающе уставился на него Кальтенбруннер.

– Я имею в виду, – уточнил Шелленберг, – что итальянские и французские коммунисты будут допущены в правительство.

– Вы не то говорили.

Шелленберг начал понемногу впадать в уныние.

– Это именно то, что я имел в виду. Однако суть дела, о которой вы желаете услышать, такова: отношения между Сталиным и Черчиллем носят совершенно иной характер. Они серьезно не доверяют друг другу. Черчилль являет собой все то, что так ненавистно Сталину. Сталин же символизирует собой все то, к чему питает отвращение Черчилль. Такие отношения могут приносить одни лишь неприятности. Все это – скорее дело случая, чем выбора. Когда Советам станет известно о существовании такого списка и о том, что люди, имеющие влияние во многих сферах жизни Британии, готовы к сотрудничеству с нами, он попросту не поверит в то, что британское правительство ничего об этом не знало.

– А почему бы ему и не поверить? – предположил Кальтенбруннер. – Такое всегда возможно. Мы сами вывели на чистую воду более пяти тысяч предателей, большинство из которых – офицеры и генералы вермахта. Пять тысяч! И все это – после того, как предатель фон Штауффенберг пытался двадцатого июля убить Гитлера.

– Сталин не поверит по трем причинам, – пояснил Шелленберг. – Во-первых, репутация британской разведки – безупречна, и Сталин это знает. Во-вторых, люди, имена которых приведены в списке, – не просто группа заговорщиков среди военных или промышленников, это – представители широких слоев населения, разбросанные по всей Великобритании – от Шотландии до Южной Англии. Это лидеры политических партий и деловых кругов в крупных городах, политики и промышленники, писатели и академики. Достаточно взглянуть на список Боле, чтобы понять, насколько он убедителен.

– Это действительно так? – прервал его Мюллер. – Уж в чем ни в коем случае нельзя заподозрить министерство иностранных дел, так это в реалистичности. Если свинья скажет Риббентропу, что она слон, то он будет восторгаться ее хоботом?

– Распознать истину не так-то просто, – возразил Шелленберг.

– Избавьте нас от философии.

– Это не философия, а констатация факта, – настаивал на своем Шелленберг. – Истина в том, что он скрупулезно составлялся нашим лондонским посольством совместно с внешнеполитическим ведомством партии и стал результатом их напряженной деятельности на протяжении нескольких лет. В список внесены все те, кто восхищался рейхом и симпатизировал нашим целям.

– Это было очень давно, – возразил Кальтенбруннер.

– Да, пять лет назад. Но дело не в том, чему симпатизируют они теперь, а в эффективности самого списка, если его использовать как оружие. Советы поверят тому, чему хотят верить.

Шелленберг хотел было добавить: как Риббентроп, но удержался. Он продолжал:

– Все, что нам известно о Сталине, убеждает в том, что он хронически подозрителен. Его поступки на протяжении многих лет – например, чистки в Красной Армии – со всей очевидностью свидетельствуют, что он не доверяет даже своему ближайшему окружению.

Ход был рискованный, и Шелленберг прекрасно осознавал это. Кальтенбруннер и Мюллер всего лишь переглянулись, но атмосфера в кабинете внезапно накалилась: всем троим была известна патологическая подозрительность фюрера и жестокость, с которой он проводил чистку в армии.

– Ради хоть какого-то успеха в нашем деле допустим, что вы правы в отношении Сталина, – выдавил из себя Кальтенбруннер. – Переходите к практической стороне вопроса.

– Итак, – с готовностью продолжил Шелленберг, – от нас требуется разработать схему действий таким образом, чтобы бумаги попали в нужные руки, при этом – путем, который бы обеспечил признание их достоверности и не вызвал ни малейшего подозрения, что это – дело рук германской разведки.

– Подозрения обязательно будут, – заметил Кальтенбруннер.

– Их не может не быть.

– В таком случае мы должны свести их до минимума. Кроме самих документов необходимо иметь абсолютно убедительные и приемлемые для конкретной ситуации аргументы, объясняющие их появление. Не сомневаюсь, что русские будут проверять тщательно, и документы должны выдержать эту проверку.

Шелленберг сделал небольшую паузу и извлек из портфеля вырезанную из газеты фотографию, на которой была изображена пожилая улыбающаяся женщина в полосатом шелковом платье. По всей видимости, фотография была сделана на каком-то официальном мероприятии.

– Это – Александра Коллонтай, – пояснил Шелленберг, – посол Советского Союза в Швеции. Полагаю, вы должны о ней знать.

– С меня достаточно знать, что она – стара и больна.

– Она действительно больна, и уже много лет. Но это никак не повлияло на ее ум и тем более – на ее личную крепкую дружбу со Сталиным. Если эти бумаги попадут к нему через Коллонтай, которая подтвердит их подлинность, – считайте, что половина дела уже сделана. Вот – первая причина, по которой Швеция избрана логически верно. Коллонтай – единственный советский посол, которому Сталин по-настоящему доверяет. Во-вторых, Швеция легко доступна с нашей территории. Это будет способствовать быстрой доставке документа. Между тем еще одна проблема потребовала решения – найти убедительный способ передачи Коллонтай этих бумаг. Такой способ, похоже, найден: их передаст предатель.

Кальтенбруннер скрипнул зубами и сжал лежавшие на столе кулаки:

– Это и есть ваша гениальная идея? В таком случае вас давно пора освободить от занимаемой должности! Кого вы хотите предложить, может быть – вашего приятеля Канариса? Вот зачем вы наносите ему визиты вежливости и шлете дорогие сигары? Ну что же, можете отправлять его к русским!

Помолчав, он резко добавил:

– Будьте осторожны, Шелленберг, когда употребляете слово «предатель». Оно может превратиться в бумеранг.

– Зато он со шведами крепкую дружбу водит, – прорычал Мюллер. – Все эти воркования с Бернадоттом и шведским Красным Крестом. А уж где вы, Шелленберг, просто отличились – так это на переговорах об освобождении евреев.

– Я встречался с графом Бернадоттом, – спокойно произнес Шелленберг, – по личному указанию рейхсфюрера СС.

– Ни за что не отступайте от этих указаний, ни на миллиметр, – посоветовал ему Кальтенбруннер, не скрывая злорадства.

Шелленберг сделал вид, что пропустил эту плоскую шутку мимо ушей.

– Как я уже сказал, нам нужен предатель. Вероятно, правильнее было бы сказать, что мы должны его создать. В действительности это будет преданный рейху немец с безупречной биографией. С одной стороны, мы сами будем уверены в его исключительной надежности, с другой стороны, мы сумеем убедить русских в том, что он реально мог иметь доступ к этим бумагам.

– И вы полагаете, – в голосе Кальтенбруннера звучал сарказм, – что можно состряпать такой экземпляр? Да он расколется уже через пять минут, если его начнет допрашивать специалист. Кто бы ни были русские – в подобных вещах они не дураки.

– Такому человеку не страшен ни один допрос, потому что он – реально существующее лицо, с реальной биографией. Именно из такого человека мы создадим предателя.

Впервые за весь период разговора Шелленберг увидел в тяжелом взгляде Кальтенбруннера проблеск интереса. В кабинете наконец-то поняли его замысел.

– Значит, мы предаем гласности факт, что этот человек – предатель, а затем убиваем его? – уточнил Кальтенбруннер.

– Нет, – возразил Шелленберг. – Мы оставляем его в живых. Когда он прибудет в Швецию, мы позаботимся организовать ему соответствующий прием, а его последующие действия проконтролируем – разумеется, тайно, о чем сам он догадываться не будет.

Загрузка...