Золотая тигрица

Глава 9. Дурачок

Жирный Юрген оказался дома — более того, сразу же согласился со мной встретиться. После недолгого ожидания, которое я провела в гостиной особняка, дворецкий проводил меня в сад, где на круглом плетеном столике уже все было готово для чаепития. Я села на чопорно предложенный стул и принялась рассматривать содержимое тарелок, блюдец и вазочек. Чего тут только не было! И круглые эклеры с ароматным розовым кремом, и корзиночки пирожных, истекающие фруктовым джемом и желе, и шоколадные кубики вафель, и рахат-лукум всех сортов… Засмотревшись на сладкое изобилие, я не сразу увидела хозяина — Жирный Юрген вошел в сад, смерил меня изучающим взглядом и, со вздохом опустившись в широкое кресло напротив, сказал:

— Я много о тебе слышал. Но не ожидал, что ты такая костлявая.

Он действительно был жирным до безобразия, этот кондитерский король. Я испытывала невольную оторопь, глядя, как колышутся его семь подбородков. Он был похож на какое-то морское чудовище, которое вытащили на землю и обрядили трясущуюся громадную тушу в серый деловой костюм. Юрген придвинул к себе чашку чая и положил на тарелку многослойную пластину мармелада.

— Девушкам надо беречь фигуру, — улыбнулась я. — Даже не знаю, как это можно сделать с таким богатством на столе.

— Кушай, порадуй старика, — велел Юрген, и я послушно положила на тарелку эклер. — Ловкая ты девчонка. Как там Август Цеттерлин? Оклемался?

Дело Августа Цеттерлина я вела в начале года. Оно началось с розыска пропавших сережек его жены, якобы украденных свояченицей, а закончилось разоблачением государственной измены и черным колдовством. Кстати говоря, именно тогда я впервые увидела Дерека Тобби и никак не рассчитывала на продолжение нашего знакомства.

— Куда ж он денется, — я отломила кусок эклера, отправила его в рот и блаженно прикрыла глаза: вкус был невероятным. Жирный Юрген недаром был королем.

— Нравится? — полюбопытствовал Юрген, и его глаза нервно сверкнули, словно он боялся отрицательного ответа.

— Еще бы! — совершенно искренне воскликнула я. — Никогда не ела такую вкуснятину!

Кондитерский король довольно откинулся на спинку жалобно заскрипевшего кресла.

— То-то! Сам сегодня пек, случилось вот настроение. Так чего сама Вера Анхельм пожаловала по мою душу?

Я отложила ложку и сказала:

— Я бы хотела поговорить о Борисе.

Юрген неопределенно пожал плечами.

— А что о нем говорить? Он дурачок. Блаженный.

Вот как! Откровенно говоря, я и не ожидала, что попаду в цель.

— Неужели… — растерянно выдохнула я. Юрген горько усмехнулся.

— Ангелина умерла при родах, да и его еле спасли. Я отправил его в деревню, — Юрген помешал ложечкой в чашке и вдруг с искренней горечью и злостью признался: — Вот веришь, видеть его не мог. Просто всю душу переворачивало, веришь? Ангелине бы жить еще и жить, Сандрин и Алекс матери не знали…

Некоторое время мы молчали, затем я спросила:

— Где он сейчас? По-прежнему в деревне?

— Сосновая Хмарь, — процедил Юрген. — Я ездил к нему… — он завел глаза к небу, вспоминая, — да, пять лет назад. Вроде бы ему стало получше. Во всяком случае, говорил вполне разумно.

Сосновая Хмарь… Знакомое название. Именно там я провела два месяца после того, как Альфред избавился от меня. Видит Господь, меньше всего я хотела туда возвращаться.

— С тех пор не интересовались? — спросила я. Юрген одарил меня мрачным взглядом и ответил вопросом на вопрос:

— Ты осудить меня, что ли, решила?

— Нет, — ответила я. — Вы любили Ангелину.

Юрген криво усмехнулся.

— Любил… — негромко повторил он. — Я и сейчас ее люблю. Только вот Господь все никак к ней не отпускает.

— У вас дети, — напомнила я. — Вы нужны им.

Кондитерский король качнул головой, и некоторое время мы молчали. Затем Жирный Юрген взял еще один пласт мармелада и осведомился:

— Тебе-то зачем этот убогий?

— Веду новое дело по особому поручению инквизиции, — сказала я, и Юрген понимающе кивнул. — Ваш сын стал свидетелем преступления, и мне поручено допросить его.

Юрген вновь кивнул и постучал ложечкой по краю тарелки. Тотчас же из-за кустов появился слуга с большим бумажным пакетом. На пакете красовалась коронованная тарталетка с завитком крема — знак кондитерского короля.

— Сосновая Хмарь, — повторил Юрген. Я поняла, что это прощание, поднялась со стула, и слуга с поклоном протянул мне пакет. — Приедешь к старостихе, она все покажет.

— Благодарю вас, — улыбнулась я и быстро отправилась к выходу. Почти бежала, хотя леди и не бегают.

Уже потом, устроившись в экипаже, я заглянула в пакет. Сладости всех сортов и размеров, маленький знак уважения от кондитерского короля.

Почему-то мне не хотелось их есть. Зато Лиззи, которой я вручила пакет, захлопала в ладоши и запрыгала по гостиной. Неудивительно — такие вкусные штучки не по карману простой горничной. Напрыгавшись досыта, Лиззи отправилась паковать мои вещи — нужный поезд отправлялся через два часа.

Вечерний вокзал, озаренный множеством огней, был спокойным и уютным, несмотря на снующих пассажиров и полицейских, проверяющих багаж. Когда досмотр закончился — после недавнего теракта полиция тщательно просматривала все вещи пассажиров — я села на ближайшую свободную скамью и подумала, что уезжала отсюда бесчисленное количество раз и знаю здесь каждый уголок. Думала ли я в юности, что по-настоящему родным местом для меня станет не дом родителей или мужа, а вокзал?

Разумеется, меня никто не провожал, но я не испытывала ни досады, ни горечи от одиночества. Дождалась объявления, вышла на перрон, где уже фыркал поезд, готовый отправляться в путь, предъявила проводнику билет и спокойно заняла свое место. Все, как всегда, я делала это множество раз, но почему-то именно сегодня мне было грустно.

Розовый бриллиант, подаренный Дамьеном, тоже не помог успокоиться. Я уже с привычной задумчивостью крутила его в руке, и у меня отчего-то было очень четкое понимание, что я никогда не встречу моего лучшего друга. Это ведь было к лучшему. Я никогда не была склонна к самообольщению и понимала, что Дамьену надо строить жизнь без меня, а не проводить лучшие, самые плодотворные годы, вздыхая над тем, чего у него никогда не будет.

Мне оставалось только смириться с этим, а я никак не могла.

За несколько минут до отправления появилась моя соседка — изящная светловолосая дама, компанию которой составляла небольшая кошка в ручной переноске. Я не очень люблю животных, но эта голубоглазая красавица, лениво смотревшая по сторонам, мне понравилась. Было в ней что-то искреннее и притягательное.

— Нравится? — улыбнулась соседка и представилась: — Я Сорен, а это Тао Минь.

Я назвала свое имя и сказала:

— Странное имя для кошки.

— О, она сама его выбрала, — Сорен поставила переноску на сиденье, и кошка сразу же выбралась из нее и со спокойной вальяжностью разместилась на коленях хозяйки. — Тао и Минь — это гадальные карты Поднебесной империи. Однажды я делала расклад, а кошка вытащила их из колоды. Легла на них и заснула.

— Надо же, — улыбнулась я. — И что же означают эти карты?

— Тао — это жизнь без иллюзий, во всей страшной чистоте и искренности, — ответила Сорен. — А Минь — мир чудес, мара. Когда обе карты идут вместе, это означает глубинное понимание.

Поезд вздрогнул, и вокзал за окном медленно-медленно покатился куда-то назад, за мое плечо. Исчез мальчишка-разносчик газет и пряников, пропала парочка, провожавшая приятелей, махнул кому-то отставной офицер с наградной тростью и тоже пропал. Мне стало грустно. Никто меня не провожал, никто не махал вслед.

— Вы умеете гадать? — спросила я. Сорен погладила Тао Минь по голове — кошка зажмурилась и низко заурчала от удовольствия.

— Да, умею. Могу погадать и вам, впрочем… Впрочем, вы явно хотите узнать не о себе, а… — Сорен зажмурилась и сжала переносицу унизанными кольцами пальцами, — …о мужчине.

Я улыбнулась. Не надо быть гением предсказаний, чтоб предположить именно это: молодая женщина без обручального кольца наверняка захочет погадать на жениха.

— Да, — кивнула я. — Есть такой мужчина.

— И не один, — со знанием дела заметила Сорен. Тоже ничего сверхъестественного. Я хорошо выгляжу, одета в дорогое платье, ношу украшения из драгоценных металлов, а не бижутерию — значит, не гувернантка и не судомойка, значит, есть состояние, значит, рядом трутся люди. В частности, кавалеры.

— Точно, — улыбнулась я, сделав улыбку заинтригованной. — А как вы узнали?

Сорен открыла сумочку и извлекла потертую и замасленную колоду карт. От колоды, несмотря на всю ее непритязательность, ощутимо тянуло магией: это был артефакт, причем довольно сильный.

— Для этого не надо магии, — серьезно сказала Сорен. Тао Минь муркнула и свернулась клубочком, томно прикрыв глаза. — Вы едете одна, вас никто не провожает, но у вас однозначно много поклонников. Этот чудесный бриллиант — подарок одного из них.

— Неужели! — рассмеялась я. — А почему не родителей, например?

Сорен наградила меня тонкой улыбкой и ответила:

— Потому что розовый бриллиант — символ тайной страсти и вечной верности. Родители такого не дарят, и вы это прекрасно понимаете.

Я смущенно опустила глаза. Проводник прошел по вагону, предлагая желающим легкий ужин в вагоне-ресторане. Сорен принялась тасовать карты.

— Вы действительно очень проницательны, — уважительно заметила я. Сорен улыбнулась. Было видно, что похвала ей приятна.

— Кстати, вы скоро встретите того, кто подарил вам камень, — сказала она и продемонстрировала мне карту: Лунный Рыцарь в сверкающих доспехах.

Дамьен действительно был рыцарем — пусть на нем не было лат и шлема, но он жил со спокойным достоинством, и я всегда знала, что могу на него положиться. За окном пролетали темные растрепанные гребни лесов, а я вспоминала своего единственного родного и любимого человека и думала, что Сорен ошибается. Мы с ним больше не встретимся.

— Хорошо, если так, — натянуто улыбнулась я. Сорен перетасовала карты и принялась выбрасывать их по три. Подобный метод гадания был мне незнаком, и я заинтересованно смотрела, как мелькают сердца, мечи и кубки в углах карт.

— Рядом с вами могущественный враг, который прикидывается вашим другом, — голос Сорен был глухим и расслабляющим, невольно погружающим в сон. — Он хочет использовать вас в своих целях. Но рядом есть и друг. Скоро вы будете носить его клеймо и отдадите ему часть себя. Есть и третий человек — если сумеете избежать смертельной опасности, то проживете с ним долгую и счастливую жизнь.

Поезд замедлил ход, и за окнами замелькали огни станции — маленькой, но уютной и чистой. По позднему времени пассажиров почти не было: двое военных да долговязый парень с рюкзаком. Оцепенение покинуло меня, и я с улыбкой заметила:

— Удивительно! Ведь действительно, все так и есть. А карты скажут, как мне избежать опасности?

Сорен неопределенно пожала плечами.

— Вряд ли. В таких вещах, как спасение собственной жизни, лучше полагаться на себя и Господа.

Разумный ответ. В принципе за такие гадания можно было и в инквизицию загреметь. Как когда-то давно говорил Тобби, все начинается с мелочей. Раскинут картишки, напугают порчей и выманят все деньги.

Поезд мягко качнулся, и уютная станция медленно поплыла назад. По вагону к самым дальним местам прошел тот парень с рюкзаком, которого я заметила на перроне, и сейчас он показался мне смутно знакомым.

— Простите, Сорен, я отойду, — сказала я. — И спасибо вам за гадание.

— Берегите спину, — посоветовала Сорен и вновь принялась тасовать карты. Тао Минь приоткрыла глаза, посмотрела на меня и вновь погрузилась в дрему.

Я прошла в конец вагона, заглянула в отсек, в который нырнул незнакомец, и удивленно воскликнула:

— Дамьен? Это ты?

Дамьен обернулся — он в этот момент клал рюкзак на полку для багажа — и его усталое лицо озарило такой чистой беспримесной радостью, что я ощутила укол боли.

— Вера, — промолвил он, сгреб меня в объятия, и какое-то время мы стояли, не в силах разжать руки. От Дамьена пахло краской и клеем, дымом и болотной водой, и, прижавшись к нему, я слышала, как тревожно бьется его сердце.

— Откуда ты тут? — негромко выдохнул он.

— Еду на задание, — откликнулась я. — Одного человека хотят убить, я должна помешать.

— Ох, Вера… — промолвил Дамьен и, осторожно отстранившись, погладил меня по щеке с такой заботой и искренней нежностью, что я едва не расплакалась.

Потом мы опустились на сиденья и несколько долгих минут провели в молчании. Прошел проводник, сказав, что вагон-ресторан закрывается, прошла какая-то подвыпившая парочка, и постепенно свет стал гаснуть. В отсеке Сорен вспыхнула лампочка — должно быть, гадалка решила почитать на сон грядущий — но больше никто не зажег огня.

— Ночь… — негромко сказал Дамьен. За окнами уже царила непроглядная тьма, которую изредка подсвечивали мелкие звезды — огоньки на хуторах. — Не езди туда. У меня плохое предчувствие.

— Не могу, — вздохнула я. — Понимаешь, это несчастный больной человек. Скорбный духом. А ему готовят ужасную жестокую смерть. Я не могу, Дамьен…

Дамьен помолчал, а потом произнес:

— Ты, конечно, запретишь мне ехать с тобой.

— Откуда ты вообще тут взялся? — удивленно спросила я. — Не подумай, я безумно рада тебя видеть.

Дамьен улыбнулся, и улыбка вышла светлой и обезоруживающей. Предсказание Сорен началось сбываться.

— Обновлял фолианты Кахвинорской библиотеки, — ответил он. — А теперь еду на родину… Знакомый пригласил поработать.

— А я — в Сосновую Хмарь, — хмуро сказала я, и Дамьен нахмурился. — В Сосновую Хмарь, к воспоминаниям.

Мы почти не говорили о Сосновой Хмари. Понимая, что в очередной раз делиться общими воспоминаниями — это лишь умножать боль, Дамьен благоразумно предложил перенести все разговоры на утро, а сейчас поспать. В очередной раз жалея, что в поездах Хаомы не предусмотрено спальных вагонов, и ночь придется проводить сидя, я разулась и, попросив Дамьена отвернуться, расстегнула платье и избавилась от корсета.

Сразу стало легче дышать. В путешествия я всегда брала одежду с минимумом застежек и крючков и искренне хотела бы отказаться от корсета вообще. Но, как говорила матушка на мою очередную каверзу, «Вера, ты же леди». А леди должны терпеть.

Я так устала за день, что почти сразу же провалилась в сон. К счастью, обошлось без кошмаров — мне снилось, что мы с Дамьеном едем в Сосновую Хмарь, и он меня целует. Очень нежно, очень ласково, едва прикасаясь губами к губам. Теплые, слегка шершавые пальцы скользили по моему лицу, то дотрагиваясь до закрытых век, то ныряя в волосы и выбирая шпильки, и я боялась дышать, понимая, что сон вот-вот закончится.

Я не сразу поняла, что это был не сон. А когда понимание пришло, то я резко дернулась в сторону, пытаясь высвободиться из объятий Дамьена. Дьявольщина, да что же это такое..! Я дернула шнурок лампы, и наш отсек заполнил тусклый холодный свет — некоторое время мы с Дамьеном смотрели друг на друга, и я понимала, что все просто ужасно. Что надо остановиться.

— Вера, — начал было Дамьен и умолк. Должно быть, подумал, что я отвечу: ты для меня просто друг — а что может быть унизительнее дружбы для любящего мужчины? Я взяла его за руку и сказала:

— Ты помнишь тот день, когда нашел меня?

Растерянный взгляд Дамьена стал холодным и жестким. Он кивнул и ответил:

— Да, помню. У реки. Ты лежала на берегу, вся в крови. Я подумал, что ты умерла.

— Помнишь знаки на моем теле? — горло охватило петлей спазма, и шепот сорвался в хриплое сипение.

— Помню, — Дамьен вновь качнул головой и собрался было добавить что-то еще, но я торопливо прижала пальцы к его губам, не позволяя словам вырваться наружу.

— Это проклятие. Я проклята моим собственным мужем. Он проклял меня, изувечил и выбросил умирать, — я говорила быстро, словно боялась, что не успею сказать все. — А суть проклятия в том, что любой человек, который проведет со мной ночь, умрет мучительной смертью.

Глаза Дамьена потемнели. Теперь в них не было ничего, кроме искреннего сочувствия и понимания. Я моргнула несколько раз, заставляя слезы убраться куда подальше, и сказала:

— Я очень тебя люблю, Дамьен. Ты не представляешь, насколько сильно. Но я хочу, чтобы ты жил.

Губы Дамьена под моими пальцами дрогнули в понимающей улыбке, и я на мгновение испугалась, что он мне не поверил. Страх был настолько острым и парализующим, что, когда Дамьен осторожно притянул меня к себе, я не смогла сопротивляться.

— Вера, — промолвил он и негромко рассмеялся. — Ох, Вера, как же я тебя люблю… Неужели ты думаешь, что меня прогонит какое-то проклятие?

«Не поверил», — с ужасом подумала я. Решил, что я пытаюсь отбояриться от него, кивая на выдуманное проклятие.

— Ты мне не веришь, — выдохнула я. Дамьен прикоснулся губами к моему виску и ответил:

— Верю. Но я не боюсь. И ты не бойся.

Потом он сгреб меня в охапку и поцеловал снова — на этот раз настолько крепко и жадно, что у меня дыхание перехватило. Я и подумать не могла, что Дамьен может быть таким: решительным, властным, берущим свое. Поезд мягко покачивал нас в ладонях, вокруг не было ничего, кроме ночи, и мне казалось, что время остановилось.

— Хочешь умереть? — выдохнула я, когда Дамьен на миг оторвался от моих губ и легонько провел кончиками пальцев по цепочке с бриллиантом. По спине побежали мурашки, а ноги сделались ватными, и в голове мелькнуло: ну и ладно, и пусть. Тогда я тоже умру, но умру счастливой.

— Нет, — прошептал Дамьен и проложил быструю дорожку из поцелуев по шее к ключицам. Потом его ладони двинулись вверх по ногам, поднимая юбки, и я безвольно обмякла на сиденье, не в силах сопротивляться.

— Как он сказал о проклятии? — негромко спросил Дамьен, и я сдавленно ахнула, когда он неторопливо потянул за шнурок панталон. — Вспомни дословно.

Эти слова врезались в мою память навсегда — Альфред торжествующе проорал их мне в лицо через несколько минут после того, как умер Иган.

— «Видишь, сука западянская? — процитировала я, стараясь не смотреть на Дамьена. Мне всегда хотелось сохранить это в тайне, и теперь, когда он узнал правду обо мне, я не чувствовала ничего, кроме боли. — Любой, кто тебя поимеет, сдохнет в муках».

Дамьен погладил меня по щеке, и его лицо, искаженное гневом и болью, в полумраке казалось маской. Протянув руку, он дернул за шнур, и зашуршала шторка, которая отгородила наш отсек от остального вагона.

— Я не собираюсь тебя иметь, — проговорил он, глядя мне в глаза, и его ладонь вновь опустилась на мое колено. Дьявол побери, от страха у меня даже живот заболел.

— А что ты собираешься делать? — испуганно спросила я. Дамьен ободряюще улыбнулся и, аккуратно поддев пальцами краешек моих панталон, медленно стянул их вниз. Струйка прохладного ночного воздуха из приоткрытого окна скользнула по обнаженной коже, и я вдруг почувствовала себя совершенно беззащитной — такой, какой даже перед Альфредом не была.

Дамьен хотел умереть. И я не могла остановить его.

— Проклятие это такая штука, которая нуждается в четких рамках, — произнес Дамьен и добавил: — Я не собираюсь тебя иметь, Вера. Я хочу тебя любить.

— Нет, — прошептала я. Дамьен приложил указательный палец к моим губам и негромко выдохнул: «Ш-ш», а затем с прежней трепетной осторожностью опустил ладони на мои колени и развел их в стороны.

— Нет, — повторила я и, ахнув, закусила губу, когда Дамьен провел ладонью по внутренней поверхности бедра от колена вверх, и его пальцы скользнули по складкам плоти. Я сделала последнюю, отчаянную попытку освободиться — не вышло. Откинувшись на мягкую спинку сиденья, я поняла, что сейчас расплачусь — и в этот момент Дамьен опустил голову, и я ощутила легкое, дразнящее прикосновение его языка.

И вот тогда я действительно смогла махнуть на все рукой. Будь что будет — мне хотелось вновь понять, что это: любовь любимого человека. Мне хотелось почувствовать живое.

Кажется, я прокусила губу до крови, стараясь не кричать. Кажется, я запустила руку в волосы Дамьена, задавая ритм и бесстыдно подаваясь бедрами навстречу. Кругом была непроглядная тьма, в которой не осталось никого, кроме нас, и все уже не имело смысла. Меня трясло от нарастающего удовольствия, и когда откуда-то со стороны донесся вскрик удовлетворения, то я не сразу поняла, что это я и кричу, и что мне настолько хорошо, что я почти выпадаю из реальности в сладкий обморок.

Несколько долгих минут я провела в томной неге, не в силах пошевелиться и привести себя в порядок: казалось, что я буду лежать так вечно, с бесстыдно раздвинутыми ногами и задранной юбкой. Дамьен опустился рядом, и я заметила, что его штаны расстегнуты.

— Вот и все, — тихо улыбнулся он. — И совсем не страшно. И никто не умер.

Я закрыла глаза и опустила голову на плечо Дамьена. Все оказалось настолько просто и легко, что это было почти смешно. Альфред наверняка и не подозревал, что его проклятие можно спокойно обойти таким приятным способом.

— Дьявол побери… — негромко выдохнула я. — Неужели я могу быть счастлива?

— Можешь, — промолвил Дамьен. — И я все для этого сделаю.

Когда через несколько минут поезд с визгом и скрежетом затормозил так, что с полок посыпались вещи, а спящие люди повалились с сидений, я поняла, что радоваться рано.

На какое-то время стало тихо. Потом по проходу пробежал проводник в криво надетой фуражке и мундире поверх пижамы. Я схватила Дамьена за руку и прошептала:

— Что случилось? Авария?

Где-то в соседнем вагоне громко и отчаянно разревелся ребенок. Откуда-то сзади предположили, что, должно быть, кто-то бросился под поезд.

— Все будет хорошо, — уверенно произнес Дамьен, обнимая меня, и часть этой уверенности передалась мне — я даже не испугалась, когда в вагон ввалился отряд инквизиции в полном вооружении. Мордовороты в сером пошли в нашу сторону, заглядывая в пассажирские отсеки и сверяя сонных и растерянных пассажиров с дагерротипическим снимком на розыскном листе. Наконец, они добрались и до нас, и командир отряда удовлетворенно кивнул и сделал знак одному из подчиненных. Тот вытащил меня с сиденья в проход, и командир, с трудом скрывая злобу, произнес:

— Вера Анхельм, вы арестованы за занятия черной магией. Именной приказ министра департамента инквизиции.

Я была потрясена настолько, что даже сопротивляться не могла. Я никогда не занималась черной магией и понятия не имела, что значит этот странный приказ Тобби. Зато Дамьен не растерялся, поднялся с сиденья и уверенно сказал:

— Уберите руки, это какая-то ошибка. Она не ведьма.

В следующую минуту один из инквизиторов попросту взял и ударил Дамьена прикладом ружья — тот рухнул на пол, и тогда оцепенение меня покинуло: я заорала на весь поезд и бросилась к Дамьену, но меня сразу же сгребли в охапку и поволокли к выходу из вагона

— Дамьен! — прокричала я, чувствуя, что он меня не слышит — удар был слишком сильным, и мой любимый человек сейчас… — Вы его убили! Сволочи!

Меня выволокли наружу, в прохладную осеннюю ночь и потащили к закрытому экипажу. Краем глаза я заметила, что на мою поимку был отправлен чуть ли не целый полк, пешие и верховые, даже маленький самоходный экипаж был. Высокий инквизитор, стоявший на рельсах с вытянутым сверкающим знаком остановки в руке, махнул машинисту и спрыгнул на насыпь, освобождая дорогу.

Поезд выпустил клубы дыма и медленно покатил вперед, увозя с собой умирающего Дамьена, забирая мои надежды на счастье. А меня запихали в экипаж, кучер свистнул, и лошади тронулись.

И я смогла, наконец, дать волю слезам.

К полудню меня привезли в крошечный городок, судя по архитектуре домов, на границе с Лекией. Осень здесь еще и не думала вступать в свои права, белые стены и рыжие черепичные крыши заливало горячее солнце, и можно было поверить, что лето способно длиться вечно.

Я вышла из экипажа, и на несколько минут обо мне вроде бы забыли: инквизиторы не упускали меня из поля зрения, но и не трогали. Я стояла, разминая затекшие ноги, щурилась на солнце, и яркий южный мир был для меня черным.

Экипаж остановился на небольшой площади возле храма. На колокольне негромко брякнул колокол — я подняла глаза к небу и подумала, что, возможно, Дамьен жив. Ему могли оказать первую помощь и высадить на ближайшей станции с нормальным медикусом. А могли и не связываться с пособником черной магички и оставили его умирать на полу…

Я шмыгнула носом, пытаясь успокоиться. Пусть не увидит слез твоих палач, говорило Святое Писание, и я сейчас поняла, что это очень верные слова. Дверь храма отворилась, но вместо прихожан, которые идут со службы, на ступени вышел Тобби собственной персоной и поманил меня к себе. Я снова шмыгнула носом, провела ладонями по лицу и медленно пошла к министру.

— Дамьен, — сказала я, поднявшись по ступеням, и сама удивилась тому, насколько мертвым был мой голос. — Твои люди его убили.

Тобби равнодушно кивнул, взял меня за руки и цепко ощупал пальцы.

— Ладно, сойдет, — он стянул с безымянного пальца золотое колечко с темным рубиновым глазком и вложил его в мою мгновенно вспотевшую ладонь. С усилием свинтив с моего пальца туго сидевшее серебряное кольцо еще из девических времен, Тобби надел его на мизинец и произнес: — Пойдем. Времени нет.

— Что происходит, — глухо сказала я, не двигаясь с места. Тобби устало посмотрел на меня, вздохнул и ответил:

— Мы должны пожениться. Сейчас.

Пожениться? Это было как пощечина — звонкая, крепкая, от души. Я вдруг поймала себя на мысли, что смотрю на Тобби и не вижу его: взгляд не мог сфокусироваться, и мне показалось, что сейчас я упаду.

— Что происходит, — повторила я. Тобби подошел вплотную, сжал мое лицо в ладонях и негромко произнес:

— Король Пауль вчера умер от апоплексического удара. Принц Эван займет престол после похорон. Но настоящий принц Эван тоже мертв. Его место уже занял Эвгар.

В ушах зазвенело, и я вцепилась в руку министра, чтобы не упасть. Мир обрел четкость и ясность, и я увидела, что на щеках и подбородке Тобби пробивается рыжеватая щетина — и это было знаком того, что дела действительно плохи.

Что все ужасно.

— Я так и думала, — промолвила я. Золотой ободок кольца впился во влажную кожу стиснутой ладони. — Эвгар создал артефакт смерти и испытал его.

— Все правильно, — кивнул Тобби и потянул меня к дверям. Я медленно двинулась за ним — это было как страшный сон, в котором мне сперва дали надежду и любимого человека, а затем вырвали их и уничтожили.

В храме царила прохладная звонкая тишина. Помощники священника возились около алтаря, разматывая венчальную хуппу, которой накрывают жениха и невесту. Вид белоснежного кружевного полотнища оживил меня, встряхнул и вывел из покорного оцепенения, и я выдернула руку из руки Тобби и отчетливо сказала:

— Нет.

Тобби тяжело вздохнул и выразительно завел глаза вверх: дескать, только этого мне и не хватает. Было видно, что моя строптивость его очень сильно раздражает, но пока он еще держит себя в руках.

— Я и шага не сделаю, пока ты не объяснишься.

— Все очень плохо, Вера, — негромко произнес Тобби. — На престол восходит артефактор и темный колдун, убивший отца и брата, и я думаю, что Эвгар на троне ни к чему хорошему не приведет. А для тебя хуже всего то, что он по какой-то причине одержим тобой, и тебя уже ищут. Мы сейчас заключаем брак и отправляемся в Лекию — мне вчера ясно дали понять, что у инквизиции будет новый глава, — Тобби с силой сжал пальцами переносицу, болезненно сморщился и сказал: — И почему ты не можешь просто сделать то, что я прошу?

Не поделили мальчики игрушку в песочнице. Конечно, Тобби встал на дыбы, когда Эвгар потянул загребущие лапы к вершине его коллекции. Дьявол побери, я впервые в жизни была настолько растеряна.

— У Лекии ведь нет договора об экстрадиции с Хаомой, да? — спросила я. Тобби кивнул и произнес:

— Там меня очень хорошо знают. Жена Вангейнского палача будет в безопасности. А Эвгар… Он безумен, пойми. И убьет тебя, Дамьена твоего, меня… ну на меня-то тебе плевать, о себе подумай.

— Нет, мне не плевать, — искренне сказала я, и в это время из алтаря вышел священник и густым сочным басом, мгновенно заполнившим храм, проговорил:

— Можем начинать.

Тобби обернулся к нему и с какой-то нервной улыбкой откликнулся:

— Да, мы готовы.

Когда мы опустились на колени возле алтаря, и помощники священника накрыли нас хуппой, я зажмурилась, не желая смотреть на церемонию. Все это не имело значения. Всю жизнь я была куклой, ею и осталась.

Король Пауль был мертв. Весельчак Эван был мертв. Эвгар собрал свой артефакт — наверняка его основная часть хранилась где-то во дворце, иначе зачем бы Эвгару добровольно сдаваться преследователям? — и испытал изобретение на людях, которые его мучили. Отец осознанно, брат бессознательно — и оба мертвы.

Перед внутренним взглядом мелькнул Дамьен, пообещавший, что все сделает для того, чтоб я была счастлива. Мелькнул и растаял. Прости, мой родной, мой хороший, я тебя люблю и никогда не забуду — но я не смогла тебя спасти.

Тобби с силой сжал мое запястье.

— Да, я согласен, — четко, словно рапортуя начальству, произнес он, и я откликнулась глухо, едва слышно:

— Согласна.

Тобби разжал мою туго стиснутую ладонь, забрал кольцо и осторожно надел его мне на палец, а затем подхватил под руку и помог подняться. Зашелестела, сворачиваясь, хуппа, и священник с искренней радостью промолвил:

— И стали не двое, а единая плоть перед лицом Господа. Счастья вам, дети мои.

Я едва сдержала усмешку. Какое уж тут счастье…

Священник хотел сказать что-то еще, наверняка очень хорошее и правильное, но в этот момент хлопнули двери, и в храм ворвался перепуганный служка с криками:

— Отец Герберт, там… там…

Там пришли по нашу душу.

Когда мы вышли на ступени храма — Тобби сухо приказал священнику сходить в алтарь и подготовиться к отпеванию — то я увидела на площади небольшой вооруженный отряд, одетый в простую темно-зеленую форму без знаков отличия. Охрана короны, личные помощники его величества, которые теперь служили новому государю. Инквизиции и след простыл. Тобби лениво обвел взглядом тех, кто сейчас держал нас на прицеле, одарил их ослепительной улыбкой и спросил:

— Что, сучьи дети, берега совсем не видим?

Сказано это было таким тоном, что кое-кто из сучьих детей, званием пониже и внутренним сознанием послабее, заметно растерялся. Тобби умел производить впечатление — сейчас от его точеной кукольной фигурки веяло таким ужасом и такой властью, что я невольно отступила к дверям.

Значит, Вангейнский палач. Просто так палачом не прозовут.

Но командир отряда тоже был не промах и явно повидал разные виды, потому что небрежно сплюнул в пыль и с завидным равнодушием сообщил:

— Его величество Эван тебя лишил и чинов и званий. Так что рот закрой, жопошник. А вы, миледи, спускайтесь сюда. Мы за вами.

— Стой на месте, — негромко произнес Тобби, едва заметно покосившись в мою сторону, и я увидела, что на его щеках появились некрасивые пятна румянца.

Все, что произошло на площади потом, заняло от силы минуты две. Я никогда не видела смертоносного танца ассасинов, только читала о нем, и не сразу поняла, что именно происходит.

Тобби двигался одновременно плавно и дергано, словно сухой листок, который спокойно парит в воздухе, но потом, подхваченный потоком ветра, резко меняет направление, и вот уже его несет совсем в другую сторону. Пластике Тобби и его умению владеть телом позавидовали бы лучшие танцоры — его бросало от одного противника к другому какой-то неведомой силой, и люди в темно-зеленых мундирах оседали на землю, превращаясь в сломанных кукол со вспоротыми животами. Кто-то все-таки успел нажать на курок, и это был единственный выстрел, так и не поразивший цели. Вскоре все было кончено. Командир отряда умер последним. Молниеносное движение рук — и его голова покатилась к ступеням храма, а тело рухнуло на колени. Тобби осклабился, еще раз махнул рукой, и из вспоротого живота показались отвратительные желтоватые потроха. Тобби пнул труп в спину, и тот свалился на землю.

Я почувствовала, что сейчас тоже упаду. В воздухе висел густой запах бойни, поднятая пыль, искрясь на солнце, оседала на мертвецов. Тобби неторопливо прошел мимо убитых, заглядывая в их лица, с лезвий небольших кинжалов в его руках капали алые капли, и рукава белого щегольского сюртука почти до локтя были в крови. За моей спиной заскрипела дверь, священник выглянул на площадь и, отшатнувшись, забормотал молитву.

Человека ведь не назовут палачом просто так.

Я все-таки потеряла сознание. Это был лучший выход из ситуации.

Мы пересекли границу нелегально и под вечер приехали в Эбердин — крупный лекийский город, где у Тобби был собственный дом в престижном квартале. Моему новоиспеченному мужу было не занимать предусмотрительности: понимая каким-то звериным чутьем убийцы, что скоро запахнет жареным, он вывел все деньги и продал недвижимость за сутки до того, как на имущество наложили арест.

— Ну что, Вера, как тебе нравится? — поинтересовался Тобби, когда мы поднялись на крыльцо. — Войдешь сама или я тебя внесу, как подобает любящему супругу?

— Я сама, — промолвила я и переступила порог. Тобби пожал плечами, но ничего не сказал.

Конечно, мне было выгодно быть его женой. Девицу Веру Анхельм могли выслать на родину — законы Лекии были очень строгими и патриархальными, и иностранка без мужа становилась первым претендентом на место в поезде до границы по обвинению в блудодействе. А вот госпожа Вера Тобби автоматически становилась уважаемой и порядочной особой, и на все запросы из Хаомы по ее поводу местные власти скручивали бы жирный кукиш и с удовольствием адресовали его северным соседям.

Итак, на какое-то время моя жизнь должна была стать спокойной и размеренной. Поздним вечером, когда мы немного отдохнули с дороги и сели ужинать, я поинтересовалась, что будет дальше. Тобби, который без аппетита ковырял ломтики жареного картофеля, задумчиво ответил:

— Эвгар станет королем под именем своего брата. Постепенно начнется хаос. Он гениальный артефактор, но его никто и никогда не готовил к власти. Так что в Хаоме будет весело, и лучше нам смотреть на это со стороны.

Я смотрела на Тобби и понимала, что слишком крепко привязана к этому холеному красавчику и безжалостному убийце, чтобы иметь возможность хоть как-то сопротивляться. Должно быть, Тобби понял, о чем я думаю, и некоторое время мы смотрели друг другу в глаза так, как смотрят хищник и жертва. Рука невольно заныла в том месте, куда Тобби едва не вогнал нож в «Луне и кастрюле».

— Так что там с твоим переплетчиком? — равнодушно поинтересовался Тобби и вновь ковырнул картофельный ломтик.

— Кажется, твои люди убили его, — глухо проронила я и только теперь поняла всю глубину боли, истерзавшей меня за этот бесконечный день.

— Если кажется, надо молиться святой Марфе, чтоб не казалось, — сварливо сказал Тобби и тотчас же добавил, чуть ли не извиняясь: — Прости. После работы с кинжалами я бываю невыносим.

Вот как это теперь называется, работа с кинжалами. Я отодвинула тарелку — и без того слабый аппетит улетучился в неизвестном направлении — и спросила:

— А если бы я отказалась? Что бы ты сделал?

Тобби швырнул салфетку на тарелку, и этот нервный жест убедил меня в том, что я играю с огнем. Поднявшись из-за стола, Тобби приблизился ко мне и опустил руку на мое левое плечо.

— Я бы сделал вот так и вот так, — сказал он и легонько надавил. — Это вынуло бы плечевой сустав из сумки. Боль такая, что ты потеряла бы сознание минут на пятнадцать, а за это время отец Герберт сделал бы свою работу.

Я вспомнила, как Тобби работал кинжалами, и каким бледным, словно высеченным из мрамора, было его лицо в те минуты. Мне не было страшно. Чувство, охватившее меня, было намного сильнее и ужаснее любого страха.

— Строптивая девчонка, — усмехнулся Тобби и, отойдя от меня, снова сел за стол и постучал вилкой по бокалу. Тотчас же появилась смуглая чернокосая служанка и принялась убирать посуду.

— Из огня да в полымя, — парировала я. — С одной стороны Эвгар. Я не понимаю, чего он хочет, что им движет. С другой ты. Для тебя я предмет в витрине. А единственный человек, который видит во мне живое существо, по всей видимости, умер. И что мне прикажешь делать?

Служанка метнулась в столовую с грязными тарелками и через несколько мгновений уже несла поднос с чайником, чашками и сладостями. Дождавшись, когда она уйдет, Тобби сказал:

— Ты моя, я тебя защищаю. Что в этом странного?

Его бледные щеки вновь стало заливать розовым — как в тот миг, когда командир отряда охраны короны нанес бывшему министру смертельное оскорбление.

— А потом найдется новый экземпляр в твою коллекцию. И что тогда будет со мной?

Некоторое время Тобби молчал и задумчиво смотрел в свою чашку. Левую часть его лица скривило презрительной гримасой, и я испугалась, что сейчас он выхватит очередной нож, припрятанный где-нибудь в потайном кармане, и пустит его в дело. Наконец, Тобби поднял голову, устало взглянул на меня и сказал:

— Я могу быть тебе хорошим мужем. Заботливым, любящим и верным.

— Проблема только в том, что я люблю другого человека, — прошептала я и сразу же поняла, что все погубила. Мне следовало держать язык за зубами, особенно с учетом того, что в глубине души Тобби очень ревнив и обидчив.

Ну вот, теперь про какую-то помощь с уничтожением проклятия можно окончательно забыть. Ты дура, Вера.

— Я понимаю, — кивнул Тобби и резко крутанул в пальцах чайную ложку. — Я видел, что ты лукавила тогда, в Медвежьегорске, — отложив ложку, он дотронулся до внешнего уголка левого глаза и сказал: — Когда ты врешь, то смотришь вправо и вниз.

Я сидела ни жива, ни мертва. Проклинала свой длинный язык.

— Ладно, — устало вздохнул Тобби. — Давай поговорим. Чего ты хочешь?

— Узнать, жив ли Дамьен, — выдохнула я. Тобби понимающе кивнул.

— Хорошо, отправлю письмовник товарищу. Вообще меня радует, что не перевелись благодарные женщины. Это дает надежду, что и мне ты будешь благодарна. Дальше?

— Держаться подальше от Эвгара.

Тобби вновь качнул головой.

— Очень благоразумно. Я знаю его с юности, но сейчас просто руками развожу, не понимаю, почему он настолько зациклился на тебе. Дальше.

Я помолчала пару минут, прежде чем сказать:

— Найти Бориса Виттакера раньше, чем это сделает Эвгар. Возможно, тогда мне станет ясно, почему Эвгар так себя ведет.

— Да, это было бы интересно, — согласился Тобби, но я сразу же поправила его:

— Не интересно, а порядочно. Борис — душевнобольной. И убивать его — это… — я замялась, подбирая слова. — Это грех.

Тобби ободряюще улыбнулся, и сейчас его улыбка была легкой и спокойной, словно он смог-таки подавить свое душевное напряжение.

— Как это мило, — произнес он и, отодвинув нетронутую чашку, поднялся и сказал: — Что ж, думаю, я смогу тебе помочь. Но завтра, все завтра, сейчас уже поздно.

Я тоже встала, чувствуя, куда он клонит, и не представляя, что буду делать. Плакать? Отбиваться? Поздно строить из себя невинность…

— Что ты имеешь в виду? — сухо сказала я, притворяясь, что не понимаю, и стараясь не смотреть вправо и вниз. Тобби улыбнулся, подошел ко мне и взял за руку с такой нежностью, что я ощутила мгновенный укол вины.

— Мы поженились сегодня утром, — мягко напомнил он. — И я не хочу, чтобы наш брак был фиктивным.