Знахарь V

Глава 6

Утренний обход начался с того, что я насчитал восемьдесят семь пульсов и понял, что один из них не доживёт до заката.

Кристаллы в Кроне ещё не переключились на дневной режим, и Подлесок лежал в синеватых предрассветных сумерках, когда я развернул «Эхо» с северного участка стены. Веер прошёл по трём лагерям привычным маршрутом: от палаток Кейна на востоке через центральный шатёр Вейлы к южному расположению беженцев из Гнилого Моста.

Потом я добрался до южного лагеря, и тепло кончилось.

Нийя сидела у затухающего костра. «Эхо» рисовало её аорту с такой детальностью, что я мог пересчитать каждую нить мицелия, вросшую в среднюю оболочку сосуда. Их было больше, чем вчера. Паразит не просто жил в стенке, а замещал её, выедая мышечные клетки и заполняя пустоты собственной тканью — рыхлой, пористой, не способной выдерживать давление крови. При каждом ударе сердца аорта расширялась, и на пике систолы «Эхо» фиксировало то, от чего у меня холодело внутри — микроскопическую трещину в стенке, которая раскрывалась на доли миллиметра и тут же схлопывалась обратно, как трещина на плотине, которая пока держит.

Пока.

Грудная девочка лежала у неё на руках. Мальчик лет трёх спал рядом на расстеленной шкуре, подтянув колени к животу.

Я отвёл взгляд.

Старик был рядом, в трёх шагах от Нийи, под навесом из двух шкур, натянутых на колья. Двусторонняя окклюзия почечных артерий. Почки отказывали. «Эхо» показывало отёчную ткань, застойную кровь, медленно нарастающую интоксикацию. Без гемодиализа, которого в этом мире не существовало, ему оставались сутки. Может, двое, если организм окажется упрямее прогноза.

Я простоял на стене ещё минуту, слушая эти два обречённых пульса среди восьмидесяти пяти живых, потом спустился к мастерской.

Горт уже ждал. Склянки разложены по порядку: утренние слева, дневные справа, инструменты в центре. Восемь доз Укрепляющих Капель стояли в ряд, янтарно-золотистые в свете лампы, каждая в отдельной костяной трубке. Горт посмотрел на меня и не стал спрашивать.

— Нийя и старик, — сказал я. — Без изменений. Паллиатив.

Он кивнул. Записал что-то на черепке и положил стило.

— Капли готовы, — сказал он. — Кому первому?

— Всем одновременно. Через три калитки. Кейну дай две дозы — для него и Мивы. Вейле три — на её караван. Дейре тоже три — на южный лагерь. Нийе и старику только двойной ивовый отвар и компрессы, ничего больше.

Горт собрал склянки в промасленный мешок и вышел. Я слышал его шаги по утоптанной земле, потом скрип калитки, потом негромкий разговор с кем-то из людей Кейна. Обычные звуки обычного утра в лагере, где обычной была только смерть.

Через час я снова поднялся на стену.

Укрепляющие Капли работали. Даже с дистанции в шестьдесят метров «Эхо» улавливало разницу — у тех, кто выпил дозу, пульс стал ровнее, температура кожи поднялась на полградуса, микроциркуляция в конечностях улучшилась. Беженцы из Гнилого Моста, которые вчера сидели у костра серыми тенями, сегодня двигались, разговаривали, помогали друг другу. Дейра — их предводительница, стояла у калитки и смотрела на стену. Когда наши взгляды встретились, она коротко кивнула.

Мужчина со шрамом на виске — один из шести, получивших разбавленную дозу серебра вчера, уже рубил хворост у южной стены. Мать с ребёнком — вторая из шестёрки, сидела на солнце, кормила малыша грудью и цвет её лица был человеческим, а не тем мертвенно-серым, что я видел два дня назад.

Рецепт ранга E+ работал как фундамент. Он давал телу опору, на которую можно поставить ногу.

Я перевёл «Эхо» на Нийю.

Она сидела у костра, как и час назад. Грудная девочка спала на её руках, мальчик играл рядом, ковыряя палкой землю. Нийя смотрела в огонь, и я не мог видеть её лица на таком расстоянии, но «Эхо» показывало всё остальное: аорту, в которой мицелий выел уже треть мышечной стенки, трещину, которая при каждом ударе сердца раскрывалась чуть шире, чем час назад, и давление крови, которое медленно, неумолимо делало своё дело.

…

К полудню кристаллы в Кроне разгорелись в полную силу, и в лагере стало почти светло. Горт принёс мне воду и полоску вяленого мяса — я машинально сжевал и то, и другое, не отрывая «Эха» от южного лагеря.

Семьдесят шесть ударов. Давление чуть поднялось. Трещина в стенке аорты расширилась ещё на десятую долю миллиметра. Если бы у меня был операционный стол, свет, инструменты, запас крови и хотя бы один ассистент, знающий, что такое зажим Сатинского, я бы мог попытаться — наложить заплату на аорту, укрепить стенку, вычистить мицелий слой за слоем, как снимают краску с картины.

Но у меня была деревянная стена, глиняные склянки и навык, позволяющий видеть, как человек умирает, в мельчайших подробностях.

Нийя кашлянула.

Стенка не выдержала.

Женщина прижала руку к груди. Посмотрела вниз, на спящую девочку, и я увидел, как её другая рука медленно и осторожно легла на голову ребёнка.

Потом она опустила голову и замерла.

Двадцать три секунды от кашля до остановки сердца. Я считал каждую.

Дейра была рядом раньше, чем я успел выдохнуть. Подхватила грудную девочку из обмякших рук, прижала к себе, одновременно опуская Нийю на землю. Мальчик стоял в трёх шагах — палка всё ещё в руке, и смотрел на мать, не понимая, почему она легла посреди дня.

Я отвёл «Эхо» от южного лагеря.

Мои руки лежали на перилах стены, и обнаружил, что сжимаю дерево так, что побелели костяшки. Разжал пальцы. Вдохнул. Выдохнул.

Восемьдесят шесть пульсов.

Горт нашёл меня на стене через полчаса, когда дым от утренних костров мешался с влажным воздухом Подлеска.

— Южный лагерь просит ткань, — сказал он. Голос был ровным, но он не смотрел мне в глаза. — Для тела.

— Обёрнут и сожгут. Протокол, Горт. Мёртвая органика. Бран знает, как строить костёр.

— Дети?

— К Кейну. Он возьмёт.

Горт помолчал.

— Она знала? — спросил он наконец.

Я подумал о том, как Нийя положила руку на голову дочери.

— Да, — сказал ему. — Думаю, знала.

Горт кивнул и ушёл. Я остался на стене.

…

Старик ушёл тише.

К вечеру его почки остановились окончательно. «Эхо» зафиксировало это как постепенное угасание пульсации в почечных артериях. К тому моменту интоксикация была такой, что он уже не приходил в сознание. Дыхание стало поверхностным, потом прерывистым, потом замолкло.

Ночью Бран выстроил второй костёр рядом с первым.

Два столба дыма поднимались в темноту Подлеска, оранжевые искры кружились, гасли и уносились вверх, к невидимым в ночи кронам. Запах горящего дерева и горящей плоти мешался с сырым лесным воздухом, и я стоял на крыше мастерской, наблюдая за этим из-за стены, потому что это единственное, что я мог сделать для двух людей, которых не сумел спасти.

Кейн принял обоих детей Нийи без единого слова. Я видел, как он расстилал дополнительную шкуру рядом со своим лежбищем, как укладывал мальчика, как Мива протянула руку и взяла грудную девочку осторожно, как берут что-то бесконечно хрупкое.

Четверо детей. Один мужчина, которого я знал меньше недели. Он не спрашивал, почему именно он, не торговался, не выставлял условий. Просто расстелил ещё одну шкуру.

Я лёг на крышу, закрыл глаза и слушал, как два костра за стеной превращают мёртвое в пепел.

…

Дейра пришла к калитке через два часа после кремации.

Я знал, что она придёт. Такие люди, как Дейра, не откладывают неприятные разговоры — они идут к ним, как охотник идёт к раненому зверю, прямо и без лишних движений. Я спустился со стены и подошёл к южной калитке ещё до того, как она заговорила.

Невысокая, жилистая, с обветренным лицом и волосами, перетянутыми кожаным ремешком. Руки в мозолях. Глаза тёмные, запавшие от недосыпа, но твёрдые.

— Лекарь, — сказала она.

— Дейра.

— Я похоронила двоих за один день. Не первый раз, но хотелось бы, чтоб последний. — Она не повышала голоса, не требовала, просто констатировала. — Ферг. Скажи мне, что он такое.

— Я осмотрю его сегодня.

— Ты это сказал вчера.

— Вчера у меня не было времени на детальный осмотр, а сегодня есть.

Дейра помолчала, потом посмотрела через калитку на меня, и в её взгляде я увидел не злость, не недоверие, а усталость.

— Мои люди боятся, — сказала она просто. — Мы шли четыре дня. Потеряли всех, кого знали. Пришли сюда, потому что идти больше некуда. А рядом с нами лежит человек, которого мы нашли стоящим по колено в красной воде, с обожжёнными руками и улыбкой на лице. И он молчит. — Она опёрлась ладонью о столб калитки. — Если он опасен, я заберу своих и уйду прямо сейчас. Мне не нужны стены и лекарства, если внутри них сидит то, от чего мы бежали.

— Он не опасен.

— Откуда знаешь?

— Я вижу вещи, которые другие не видят. Мицелия в нём нет. Мора в нём нет. То, что произошло с его руками, другого происхождения. — Подбирал слова осторожно, как подбирают камни для брода — каждый должен выдержать вес. — Но я не скажу тебе «он безопасен», пока не проведу полное обследование. Дай мне время до вечера.

Дейра смотрела мне в глаза ещё несколько секунд, потом кивнула.

— До вечера, — повторила она мои слова, и в её устах это прозвучало как срок, отпущенный обвиняемому.

Она развернулась и ушла к своим, и я остался у калитки, глядя на навес, под которым лежал Ферг.

…

Аскер нашёл меня у колодца, когда я набирал воду для мастерской.

— Ну? — спросил он без предисловий.

Староста стоял, скрестив руки на груди. Лысая голова блестела в дневном свете, и шрам на левой щеке казался глубже обычного, словно тени к полудню стали гуще.

— Иду к нему сейчас.

— Дейра была у тебя.

Не вопрос. Аскер всегда знал, кто к кому ходил, что говорил и о чём молчал. Я давно перестал удивляться.

— Была. Поставила ультиматум — вежливо, но без двусмысленности: если Ферг опасен, она уходит с людьми.

— Двенадцать ртов, — Аскер проговорил это без выражения, как считают монеты. — Из них четверо способны работать. Один с опытом строителя. Одна, Дейра, которая умеет организовать людей не хуже меня. — Он помолчал. — Терять их невыгодно.

— Я знаю.

— Но и врать нельзя. Если скажешь «безопасен», а он потом выкинет что-нибудь, Дейра не простит. И я не прощу.

Я поставил кувшин на край колодца и посмотрел на Аскера.

— Скажу правду. Ту часть правды, которую можно сказать, не создавая паники.

Аскер чуть прищурился.

— А есть часть, которую нельзя?

— Есть вещи, которые я пока не понимаю сам. Когда пойму — скажу.

Он смотрел на меня долго, и в его взгляде я видел работу ума. Аскер не верил мне на слово — он верил результатам. Я лечил его людей, варил лекарства, держал лагерь на плаву, и это давало мне кредит, но не безлимитный.

— К вечеру, — сказал он. — Доклад мне лично до того, как скажешь Дейре. Мне нужно знать, что именно она услышит.

Он ушёл.

Я взял кувшин и пошёл к южной калитке.

…

К Фергу я подошёл со стороны стены, через узкий проход между частоколом и загоном для скота. Калитка была открыта — Горт оставил её так по моему распоряжению, чтобы я мог работать, не тратя время на возню с засовами. Навес, под которым лежал Ферг, стоял в семи метрах, отделённый от ближайшего шатра беженцев пустым пространством, которое Дейра обозначила как границу.

Вейла ждала у калитки.

Я не удивился. Торговка обладала чутьём на моменты, когда происходило что-то, стоящее её внимания, и появлялась именно тогда, когда могла получить информацию. Она стояла, прислонившись плечом к столбу, в позе, которая выглядела расслабленной, но не была ею.

— Пришёл смотреть? — спросила она.

— Пришёл смотреть.

— Мне остаться?

Я подумал об этом. Вейла знала о Меченых больше, чем кто-либо в лагере. Её присутствие могло дать контекст, который мне нужен.

— Оставайся, но молчи. Мне нужна тишина для работы.

Она кивнула и отодвинулась, давая мне место у калитки.

Я развернул «Эхо» и направил его на Ферга.

Полное разрешение. Максимальная детализация. Послойный скан.

Первый слой — кожа. Поверхность рук от запястий до кончиков пальцев покрыта рисунком тёмных линий, видимых даже невооружённым глазом.

Второй слой — подкожная клетчатка. Каналы шли глубже, чем я предполагал при первичном осмотре. Стенки каналов выложены модифицированными клетками — не мёртвыми, не повреждёнными, а перестроенными, словно субстанция Жилы переписала их генетический код. Клетки сохраняли жизнеспособность, кровоснабжение не было нарушено, нервные окончания функционировали. Это не ожоги — это архитектура.

Третий слой — мышцы. Каналы не затрагивали мышечную ткань, обходя мышечные пучки с точностью хирургического разреза. Кто бы или что бы ни создало эту сеть, оно знало анатомию человеческой руки лучше, чем я.

Четвёртый слой — кости. Чисто. Надкостница, костная ткань, костный мозг без изменений. Субстанция не тронула скелет.

Внутри каналов «Эхо» обнаруживало жидкость — тусклую, красноватую, с вибрационным паттерном, который я узнал мгновенно, потому что чувствовал его каждую ночь, лёжа на крыше и слушая глубинный пульс.

Субстанция Корневого Реликта.

Совпадение сигнатуры в девяносто один процент.

Рубцовый Узел в моей груди отозвался. Вибрация прошла от сердца к рёбрам — тихая, настойчивая, как камертон, уловивший ноту из соседней комнаты. Я почувствовал её зубами, скулами, основанием черепа. Частота совпадала, но амплитуда была слабее, чем при контакте с камнем Реликта. Тридцать четыре процента совместимости.

Нет. Тридцать шесть.

Стрелка дрогнула и поднялась, пока я смотрел. Два процента за минуту наблюдения. Близость усиливала резонанс.

Я зафиксировал данные и начал анализ.

Каналы в руках Ферга не были случайным повреждением, они образовывали систему — замкнутую, иерархическую, с главными магистралями по центру ладоней и ветвлениями к каждому пальцу. Структура напоминала капиллярную сеть, но не кровеносную, скорее корневую. Как миниатюрная копия того, что я видел в расщелине: древняя корневая система Виридис Максимус, окаменевшая и мёртвая, но сохранившая форму.

Жила вытиснула на теле Ферга карту собственной корневой системы.

Ферг не жертва — он носитель.

В этот момент кузнец пошевелился.

Я замер. До этого он лежал неподвижно, как все предыдущие трое суток: на спине, глаза в потолок, дыхание ровное, пульс шестьдесят. Но сейчас его голова начала поворачиваться медленно, с усилием, как у человека, который выходит из глубокого наркоза и пытается понять, где находится. Шейные мышцы напряглись, подбородок сдвинулся на три сантиметра влево.

Его глаза прошли по навесу, по шкурам, по столбам, не задерживаясь ни на чём. Потом они нашли калитку.

Нашли меня.

Рубцовый Узел дёрнулся. Совместимость подскочила — тридцать восемь, тридцать девять. Вибрация усилилась — чувствовал её в горле, в висках, в кончиках пальцев. Ферг смотрел на меня, и в его взгляде не было ни страха, ни агрессии, ни безумия. Было узнавание. Не меня как человека, а чего-то во мне — чего-то, что резонировало с тем, что было в нём.

Его губы шевельнулись.

Звук вышел хриплым, сдавленным, как будто голосовые связки не использовались много дней и забыли, как работать. Одно слово — короткое, с мягким согласным в начале и протяжной гласной в конце. Не язык Подлеска, не торговый диалект, не архаичный вариант, который я встречал в записях Наро.

Что-то другое.

Интонация была вопросительной.

Вейла за моей спиной втянула воздух сквозь зубы.

— Тот охотник из Ольхового Лога, — прошептала она. — Когда он заговорил, звучало точно так же. Слова похожи на наши, но собраны иначе, как будто кто-то взял знакомые звуки и переложил их в порядке, который имеет смысл не для нас.

Я не отвечал — смотрел на Ферга, а Ферг смотрел на меня. Между нами было семь метров, калитка из потемневших досок и вибрация, которая, казалось, сгущала воздух.

Потом его голова откинулась на шкуру, глаза закрылись, и он снова замолк. Пульс не изменился.

Я убрал «Эхо» и повернулся к Вейле.

Торговка стояла, сцепив руки перед собой, и смотрела на навес Ферга с выражением, которое я видел у людей, обнаруживших, что безобидный камень на дороге оказался спящей змеёй.

— Это не Мор, — сказала она.

— Не Мор. Мицелия нет. Паразитной сети нет. Это субстанция Жилы в чистом виде, без заражения.

— Но Жила не делает таких вещей с людьми. Жила убивает. Обжигает, разрывает, сводит с ума. Я видела, что бывает с теми, кто падает в разлом.

— Видела, — согласился я. — Но Ферг не упал в разлом. Дейра сказала, что нашли его стоящим по колено в воде, стоящим и улыбающимся.

Вейла помолчала. Я видел, как она обрабатывает информацию.

— Те люди, которые забрали охотника из Ольхового Лога, — сказал я, — они знали, что искали?

— Командир конвоя назвал его «приёмником» — одно слово, брошенное вскользь. Я запомнила, потому что запоминаю всё, что может пригодиться.

— Приёмник.

— Приёмник, — повторила Вейла. — Как горшок, в который наливают воду. Пустая ёмкость, которую кто-то заполнил.

Я посмотрел на навес. Ферг лежал неподвижно, дышал ровно. Пустая ёмкость, заполненная субстанцией, которую я чувствовал в бордовом камне на двадцатиметровой глубине. Сообщение, записанное на живой ткани. Вопрос, произнесённый хриплым голосом на языке, которого никто не знал.

— Вейла, — сказал я, — если Инспектор пятого Круга увидит Ферга…

— Он не увидит, — перебила она. — Потому что ты найдёшь способ спрятать его или объяснить. Потому что если ты этого не сделаешь, я потеряю последний шанс выбраться из этого леса, а ты потеряешь деревню. И мы оба это знаем.

Она отлепилась от столба и ушла к своему шатру, не оглядываясь. Информация передана, контекст обеспечен, цена будет назначена позже.

…

К Аскеру я пришёл за час до заката.

Староста сидел на крыльце дома, который занимал с тех пор, как стал де-факто управлять лагерем. Перед ним на перевёрнутом ведре стоял глиняный кувшин с водой и миска с остатками каши. Он ел медленно, методично, как человек, привыкший распределять силы на весь день.

— Садись, — сказал он, не поднимая головы.

Я сел на ступеньку рядом. Вечерний воздух нёс запах гари от погасших костров и сырость Подлеска.

— Ферг, — начал я. — Не одержим, не заражён. Не Мор — мицелия нет, паразитной сети нет, признаков обращения нет.

Аскер поднял голову и посмотрел на меня. Ждал продолжения.

— Субстанция Жилы вошла в его руки и перестроила ткань — создала в коже каналы, вроде тех, по которым течёт кровь, но другие. Не разрушила, а именно перестроила. Руки функциональны, он сможет ими работать, когда придёт в себя, но каналы останутся навсегда.

— Зачем? — Аскер задал единственный вопрос, который имел значение.

— Не знаю. Пока это выглядит как след, который Жила оставила на живом человеке, как клеймо на скоте, если хочешь грубую аналогию. Символ на его ладонях повторяет символ, который использовал Наро.

Аскер перестал жевать.

— Наро?

— Да.

Тишина. Староста положил ложку на край миски. Вытер губы тыльной стороной ладони. Посмотрел на южную стену, за которой в темнеющем Подлеске стоял шатёр Ферга.

— Наро ходил на юг раз в неделю, — сказал Аскер медленно. — Четырнадцать лет. Один. Никогда не говорил зачем. Я спрашивал дважды. Первый раз он ответил: «Слежу за землёй». Второй раз промолчал, и я понял, что спрашивать больше не нужно.

— Ты знал.

— Я знал, что он что-то делал на юге, чего не хотел объяснять. Знал, что после его смерти никто не продолжил, и ничего страшного не случилось. Решил, что это была причуда старика.

— Это была не причуда.

Аскер посмотрел на меня.

— Что именно он делал?

— Этого я тебе пока сказать не могу. Не потому что не доверяю, а потому что сам не до конца понимаю. Но связь между символом Наро и тем, что произошло с Фергом, вполне реальна. Это не совпадение.

— Ферг опасен для деревни?

— Физически — нет. Политически — очень даже. Вейла говорит, что Стражи забирают людей с такими метками. Если Инспектор пятого Круга приедет и увидит Ферга, нам будет сложно объяснить, почему мы его прячем.

Аскер помолчал. Его большая рука лежала на колене, пальцы постукивали по ткани штанов.

— Переведу его в отдельный шатёр, — сказал он наконец. — За оба лагеря, ближе к лесу. Дейра и её люди увидят, что мы взяли ситуацию под контроль. Если спросят, то скажешь, что он контужен от контакта с Жилой и нуждается в изоляции для безопасности окружающих. Не враньё, но и не полная правда.

— Справедливо.

— И ещё одно, — Аскер повернул голову и посмотрел мне в глаза. — Ты сказал «пока не могу сказать». Я запомню это «пока». Когда сможешь, скажешь мне первому.

Я кивнул.

Аскер поднялся, подобрал миску и кувшин и ушёл в дом. Я остался на ступеньке и слушал, как вечер превращается в ночь, и думал о том, что «пока» — это слово, которое может означать «завтра», а может означать «никогда».

…

Ночь пришла, как приходит всегда в Подлеске — не постепенным угасанием, а переключением, словно кто-то задул огромную лампу. Кристаллы в Кроне погасли, и лагерь погрузился в темноту, прорезанную оранжевыми пятнами дежурных костров.

Горт спал в углу мастерской, свернувшись на тюфяке, который я притащил для него из соседнего дома. Выгнать его на ночь в общие бараки было бы правильнее, но парень просто отказался уходить. Сел на тюфяк, положил голову на свёрнутую шкуру и уснул в ту же секунду, как будто кто-то выключил его, как лампу.

Я оставил его спать и занялся второй партией Укрепляющих Капель.

Рутина помогала думать. Руки работали на автопилоте: половина стебля Каменного Корня, измельчить, средняя фракция Кровяной Капли, отмерить, горсть Кровяного Мха, промыть и добавить. Контактный нагрев ладонью на тридцать пять градусов, «Эхо» внутрь раствора для контроля вибрационного профиля. Время варки — сорок пять минут. Фильтрация через угольную колонну. Разлив.

Пока руки работали, мозг перебирал факты.

Каналы в руках Ферга, не повреждение, а архитектура. Субстанция внутри идентична Реликту. Он произнёс слово на незнакомом языке, глядя на меня так, будто видел не человека, а резонирующий камертон. Совместимость тридцать девять процентов и растёт при приближении.

Вейла назвала таких «приёмниками». Пустая ёмкость, которую кто-то заполнил.

Но Ферг не был пустым. У него были каналы — функциональная сеть, соединённая с субстанцией Реликта. Если субстанция в его руках была идентична той, что пульсировала в бордовом камне на глубине двадцати метров, то Ферг был не просто горшком с водой — он был частью трубопровода.

Раствор в горшке сменил цвет с мутно-зелёного на золотистый — верный признак того, что реакция идёт правильно. Я снял горшок с импровизированной плиты и пропустил через колонну. Фильтрат вышел чистым, с запахом нагретого камня и влажного леса.

Восемь доз. Утром раздам через калитки.

Я разлил Капли по склянкам, убрал их на полку, вымыл горшок. Потом погасил лампу и лёг на пол мастерской, прижавшись спиной к доскам.

Контакт с землёй улучшал глубинное «Эхо» — обнаружил это случайно неделю назад, когда заснул на полу после двенадцатичасовой варки и проснулся от ощущения, что кто-то стучит в дно дома. Это был не стук — это был глубинный пульс Реликта, усиленный прямым контактом с почвой.

Сейчас я закрыл глаза и направил «Эхо» вниз.

Доски пола. Балки. Каменный фундамент. Плотный грунт, глинистая почва, переслоённая песком. Корни мёртвого Обугленного Корня, давшего деревне имя: чёрные, растрескавшиеся, уходящие вглубь на четыре-пять метров.

Дальше. Скальная порода. «Эхо» проходило с трудом, контуры размывались, но я выжимал из навыка каждый процент, потому что знал, что ищу.

Нашёл.

Капилляр. Тот же, что вчера: мёртвый, окаменевший, диаметром в полтора миллиметра. Но вчера он был на глубине семь и восемь десятых метра, а сегодня субстанция внутри него поднялась до пяти и двух десятых.

Два с половиной метра за сутки. Втрое быстрее, чем я рассчитывал.

Я развернул «Эхо» шире и увидел то, чего не было вчера: субстанция не просто поднималась по капилляру, а растекалась. Тонкие ответвления, микроскопические трещины в окаменевших стенках, через которые красноватая жидкость просачивалась в окружающий грунт. Как корни дерева, прорастающие сквозь камень — субстанция Реликта искала путь наверх, к поверхности, к свету.

Реликт тянулся.

Два дня назад я покормил Реликт серебром и он проснулся. Потом субстанция начала подниматься. Теперь она ускорялась.

При текущей динамике субстанция выйдет на уровень корневой системы деревьев через восемнадцать-двадцать часов.

Я открыл глаза и уставился в темноту потолка. Пульс — шестьдесят два удара в минуту. Ровный, уверенный. Сердце, которое ещё месяц назад убивало меня, теперь работало как хронометр.

Первые признаки уже были.

Днём, обходя грядку Горта, я заметил, что Кровяной Мох выбросил новый побег, втрое крупнее предыдущих. Цвет насыщеннее, темнее, с тем глубоким бордовым оттенком, который я видел только у дикого мха, растущего вблизи живых Жил. Горт списал это на хороший уход. Я промолчал.

Земля вокруг фундамента мастерской стала теплее.

И воздух. Едва уловимая медная нота, как привкус крови на языке. Та же нота, которая висела в воздухе расщелины, рядом с бордовым камнем. Настолько слабая, что без тренированной сенсорики первого Круга я бы её не заметил.

Реликт ответил на кормление — послал субстанцию по мёртвым сосудам, которые не работали двести лет. Растворил окаменевший осадок, расширил просвет, протолкнул жидкость наверх к деревне, которая стояла над его корнями и не знала об этом.

Я лежал на полу мастерской, слушал два пульса и думал о том, что через сутки Пепельный Корень перестанет быть обычной деревней на периферии. Субстанция Жилы, даже разбавленная, даже в микродозах, меняла экосистему — растения росли быстрее, почва теплела, воздух насыщался витальной энергией. Для алхимика это было сокровищем — сырьё под ногами, не нужно ходить за двадцать километров к расщелине. Для культиватора даром — медитация у земли, пропитанной субстанцией, могла ускорить прогресс вдвое.

Но для хищников Подлеска субстанция была приманкой. Для мицелия — питательной средой. Для Стражей — основанием для интервенции.

И для Реликта это было пробуждением.

«Не будить», — написал Наро.

Я уже разбудил, черт его дери!

Поднялся с пола, вышел из мастерской и забрался на крышу.

Ночной холод лёг на лицо и руки. Лагерь внизу был тёмным, только дежурные костры тлели оранжевыми точками у стен.

«Эхо» добралось до южного лагеря, до шатра Ферга, стоявшего в стороне от остальных, за невидимой линией, которую провела Дейра.

Шатёр пуст.

Мужчина был внутри, но не лежал.

Он стоял.

Мой пульс подскочил на двенадцать ударов. Я стиснул зубы и вжал «Эхо» в направление шатра, выкручивая разрешение на максимум.

Ферг стоял в центре шатра босиком на голой земле. Шкуры, на которых он лежал трое суток, отброшены в сторону. Его тело выпрямлено, колени чуть согнуты, голова опущена. Руки опущены вдоль тела, и ладони прижаты к почве.

Из его рук в землю уходил поток.

Я видел его через «Эхо»: тончайшая нить субстанции — красноватая, едва различимая, текла из каналов в ладонях Ферга через кожу ступней в грунт. Поток был микроскопическим — сотая доля миллилитра в минуту, не больше. Но он шёл вниз точно вертикально, к мёртвому капилляру на глубине пяти метров.

Ферг кормил Жилу субстанцией из каналов в руках. Он отдавал её в землю, как Наро отдавал серебро в камень, и капилляр внизу принимал, впитывал, ускорялся.

Капилляр под деревней сделал два быстрых толчка — первый сильный, второй слабее. Словно сердце, пропустившее удар и тут же наверставшее.

Ферг не осознавал того, что делал. Его глаза открыты, но пусты, как стёклышки мёртвой лампы.

Я лежал на крыше и смотрел в темноту, не понимая, что вообще делать.