Запах перемен

Глава 3. Гости под надзором

Жарн-Нел-Ос, лето 1520 года

Комната была удобной, даже слишком удобной для тюремной камеры. Широкая кровать, непрывычно низкая, но с хорошим матрасом. Стол у окна. Два кресла странной формы с выемками сзади, явно рассчитанные на тех, у кого есть хвост. Вид на порт открывался из окна во всю стену. Свежий воздух. Уборная, которой после объяснения оказалось удобно пользоваться. Чистая вода в любое время — она текла из странной металлической трубки в стене, стоило только повернуть рычаг.

И при этом четыре вооружённых стражника у входа. Четыре коррага — огромных, полосатых и молчаливых. Они менялись каждые несколько часов, но их морды были одинаково непроницаемы.

Еду принесли в первый же вечер. Марко ожидал чего угодно, сырого мяса, даже объедков, — но на подносе лежали крупные куски варёного мяса, каша из крупного зерна и странный печеный корнеплод. Мясо было пресным, каша густой и безвкусной, корнеплод неожиданно сладким. Но всё это было горячим и самое главное — съедобным.

На подносе лежала записка написанная на странной белой и плотной бумаге, на латыни, кривым и угловатым почерком: Haec cibus est pro homine. Si malum est, dic.

Еда для людей. Если плохо — скажи.

Кто-то позаботился. Кто-то знал, чем кормить людей.

Тисса приходила каждое утро, садилась в кресло напротив и разговаривала с ним часами. В первый день она объяснила:

— Это не тюрьна. Это khrel-stong, выяснение-ша. Нан нужно 'онять, кто вы.

— И как долго вы будете это понимать?

— Сколько 'онадофхится-ша.

Её латынь была неровной, с пропусками и странными ударениями, но старательной. Звуки «п», «б», «м» давались ей с мучительным усилием — морда шаррен не позволяла сомкнуть губы, и на месте каждого «м» вырастало «н», на месте «б» — что-то среднее между «х» и «ф», а «п» вообще проглатывалось. Но она не сдавалась.

— У вас есть звуки, которых нет у нас. Вот это, — она попыталась сомкнуть губы, получилось шипение, — это ваш звук.

— «П»? «Б»? «М»?

— Да, эти. Наша норда не может. Кости другие, нышцы другие. Между гуфхами всегда зазор.

Она попробовала еще раз произнести эти звуки и рассмеялась, странным звуком, в котором смешивались фырканье и мурлыканье. — Нет. Не могу.

Марко обнаружил, что улыбается впервые за эти дни.

Вечером того же дня Марко спустился на первый этаж.

Здание, в котором их разместили, было чем-то средним между гостиницей и казармой: четыре этажа комнат, общий зал внизу с низкими столами и теми же креслами с выемками для хвостов, кухня, из которой доносились незнакомые запахи, и широкий коридор, ведущий к выходу, где стояли корраги со странного вида короткими дубинками на поясах. Внутри здания перемещаться не запрещали — стражники провожали взглядом, но не останавливали. Снаружи, впрочем, начиналась другая история: Антонио, один из матросов, попробовал на второй день выйти подышать воздухом и был молча, без грубости, но совершенно непреклонно развёрнут обратно лапой, которая легла ему на плечо, как бревно.

В общем зале собрались все. Капитан Лоренцо занял кресло у стены, слишком маленькое для него, где он сидел, как взрослый в детском стуле, и выглядел усталым. Джованни, старший помощник, стоял у окна, скрестив руки на груди. Падре Бернардо сидел в углу, перебирая чётки. Пятеро матросов расположились на полу вдоль стены, потому что кресла были неудобны, и негромко переговаривались между собой.

— Ну? — сказал капитан, когда Марко вошёл. — Что новенького?

— Она говорит, это не плен. Khrel-stong, на их языке, выяснение.

— Выяснение, — повторил Лоренцо, пробуя слово на вкус. — Мягкое, вежливое выяснение. С четырьмя вооружёнными стражниками у дверей.

— Они хотя бы нас не трогают. Кормят. Дали комнаты.

— Марко, — капитан наклонился вперёд, — ты видел когти у стражника? Когда он поднял лапу, чтобы остановить Антонио, они вышли на мгновение. Каждый — с мой указательный палец. Пять штук на каждой лапе, и лап у них четыре. Им даже меч не нужен. Если они решат, что мы опасны...

— Они бы уже решили, — сказал Марко. — Они пустили нас в порт. Они могли потопить нас на входе.

Повисло молчание.

— Зато у нас есть еда, — сказал один из матросов, Пьетро, самый молодой. — Еда нормальная. Мясо странное, но сытное. Каша — тоже странная и без соли.

— Они принесли соль сегодня, — добавил другой, Антонио. — Я показал жестами. Будто посыпал еду из щепотки. Они поняли. Через час принесли три разных... штуки. Одна была что-то вроде соли. Другая — какая-то горькая дрянь. Третья — обожгла мне рот, у меня текли слёзы, а стражник смотрел и делал вот как то так. — Антонио изобразил руками дёрганье ушей и подрагивание хвостом.

— Смеялся, наверное, — сказал Марко.

— Смеялся? Это у них смех?

— Один из видов. У них сложная система. Уши, хвост, звуки — это всё часть разговора. Тисса объясняла.

— Что мне не нравится, — сказал капитан, — так это то, что мы ничего не контролируем. Когда нас выпустят — решают они. Какие условия предложат — решают они. Куда нас поведут и с кем позволят говорить — решают они. Мы тут как груз, который ждёт таможенной оценки.

— Мы и есть груз, который ждёт оценки, — сказал Марко. — Они нас оценивают. Стоит ли с нами иметь дело.

— А если решат, что не стоит?

Марко помолчал.

— Тогда, я думаю, они посадят нас на корабль и отправят обратно. Они не хотят убивать без причины. Это противоречит их закону.

— Ты так уверен в их законе, — тихо сказал падре. — Ты знаешь этих существ три дня.

— Я знаю, что они кормят меня трижды в день и не бьют, — ответил Марко. — Для первого знакомства с народом, который двадцать семь лет назад видел, как наши соседи по виду снимали шкуры с их детей, это неплохой результат.

Тишина была долгой. Потом Джованни сказал:

— Хватит о высоком. Вопрос по существу: корабль цел?

— Насколько я могу видеть из окна — цел. Стоит в порту, на привязи. Они не тронули ни мачты, ни такелаж. Я вижу нашего святого Марка на корме.

— Хорошо. Если придётся уходить быстро...

— Капитан, — сказал Марко, — если придётся уходить быстро, мы не уйдём. Вы видели их корабли. Они быстрее, больше, и у них, судя по всему, есть те самые пушки, которую нам показали при первой встрече. Наш единственный вариант — договориться.

Лоренцо долго смотрел на него. Потом кивнул — медленно, неохотно.

— Договаривайся. Но если что-то пойдёт не так — я хочу знать первым, а не когда будет уже поздно. Первым.

— Будете знать.

На четвёртый день вместо Тиссы пришёл кто-то другой.

Пятнистый, среднего роста, с короткой золотисто-серой шерстью и зелёными глазами, которые смотрели так, словно видели сквозь кожу. Он вошёл в комнату один, без охраны и сел в кресло напротив, положив на колени плоский блокнот размером с книгу. Некоторое время он молчал, просто глядя на Марко. Уши его были неподвижны и направлены чуть вперёд. Хвост лежал вдоль бедра, расслабленный.

Латынь у него была заметно лучше, чем у Тиссы: плавная, с уверенными построениями, хотя те же «м» и «б» давались ему не легче, создавая тот же акцент, который Марко уже окрестил про себя "кошачьим"

— Salve. Я sharr-gorn-an. — Он помолчал, подбирая слово. — Оценщик. Я изучаю зрелость нышления. Ное иня — Керан. Керан Дашена-гарн Арла-кхрел-нарш. Ноя должность — sharr-gorn-an. Это одно и то же лицо, но разные роли. Ты понимаешь разницу?

— Понимаю. В Венеции тоже бывает, что один человек — и торговец, и сенатор, и отец.

Уши нарела чуть дёрнулись.

— Хорошо. Я фрилетел из Renel-ghrang-os, это недалеко отсюда, на островах. У нас там исследовательское фоселение. Неня попросили фрилететь, когда стало ясно, что вы здесь надолго.

— Прилететь? — Марко переспросил, думая, что ослышался.

— Да. На воздушном судне. Три часа фолета внесто дня на воде. — Нарел сказал это буднично, как венецианец сказал бы «приплыл на гондоле». — Но это не важно сейчас. Важно другое. Ты знаешь, зачем я здесь?

— Чтобы определить, опасны ли мы.

— Отчасти. Точнее: чтобы офределить, можно ли с вами заключать договоры, и будете ли вы их софлюдать. Это разные вещи.

В следующие дни Керан приходил каждый вечер. Он не задавал вопросов в лоб — вместо этого описывал ситуации, моральные дилеммы, конфликты, выборы, где не было правильного ответа. Марко отвечал, стараясь быть честным. Иногда нарел переспрашивал, уточнял, просил объяснить мотивацию. Иногда просто молчал и что-то отмечал на своём блокноте.

Один разговор врезался в память.

— Ты торговец, — сказал Керан. — Твой отец фродавал товары, которые фокупал дешевле. Если фокупатель не знал настоящую цену — это фроблема фокупателя, так?

— Это торговля, — ответил Марко. — Каждый должен знать цену тому, что покупает.

Нарел наклонил голову. Его хвост качнулся медленным, плавным движением, будто маятник.

— У нас есть слово для этого. Tsel-shlork. Наленькая ложь. Не обнан напряную, но сокрытие выгодной правды. Это не запрещено, но считается... невежливын.

— А прямая ложь?

Керан посмотрел на него с выражением, которое Марко начинал узнавать: спокойное превосходство, не презрительное, а скорее учительское.

— Почти невозможна у нас. — Он показал на свой нос. — Мы чувствуен запах. Страх, стыд, неуверенность, возфуждение — всё это имеет хинический след. Тело не умеет нолчать, когда разун лжёт. Людей расфознавать сложнее, но я учился этону. Ты, к фримеру, сейчас фахнешь тревогой, люфофытством и чем-то, что я читаю как надежду. Ты надеешься, что я сочту тефя достойнын доверия.

Марко ощутил неприятный укол — словно его раздели и осмотрели при свете дня.

— Да. Надеюсь. Потому что говорю правду.

— Я знаю, — сказал Керан. И в его голосе Марко не услышал ни капли сомнения.

На восьмой день Керан пришёл раньше обычного. Сел, положил блокнот на стол и помолчал. Потом сказал:

— Я закончил оценку. Хочешь знать результат?

— Да.

— Твой sharr-gorn — девять. Фо нашей шкале. Девять из двадцати четырёх.

Марко ничего не понял, и это, видимо, отразилось на его лице, потому что Керан продолжил:

— Sharr-gorn — это не ум. Не образование. Не знание. Это... — он поискал латинское слово, — зрелость. Спософность заключать договоры и софлюдать их. Контроль над софственными форывами. Умение фредвидеть, как твои действия фовлияют на других, и готовность нести за это ответственность. Девятка фо нашей шкале — это norath, фервый уровень фолной договоросфософности. У нас это форог, фосле которого тефя признают взрослын. Юридически. Ниже девятки — ты рефёнок, за тебя отвечает семья. Выше — ты отвечаешь за сефя сан.

— И девять — это... хорошо?

— Для khono — на удивление высокий уровень. — И тут Керан сделал то, что Марко уже слышал от Тиссы: мурлыкнул, коротко, сухо, одними нижними голосовыми связками. Смех. — Достаточно, чтобы тефя можно фыло выпустить погулять по улице фез фриснотра взрослых. В теории.

Марко открыл рот. Закрыл.

Он не мог решить, похвалили его или оскорбили. Нарел назвал его зрелость достаточной для совершеннолетия — но сказал это тоном, каким говорят о способном ребёнке. И это «для человека» повисло в воздухе, как вежливая оговорка, за которой пряталось нечто большее.

— С кем ты меня сравниваешь?

Керан посмотрел на него. Уши его слегка развернулись в стороны — то ли удивление, то ли оценка вопроса.

— Хороший вопрос. — Он откинулся в кресле, и хвост его лёг ровнее — Марко уже замечал, что это означает готовность к длинному разговору. — С другими khono. Ты не фервый человек, которого я оценивал.

— Что?

— Фосле софытий на Rai-nel... — Он остановился на середине фразы — ты знаешь, что такое Rai-nel? Остров двух берегов. Тот, где двадцать сень лет назад ваши... фредшественники нафали на наше фоселение.

— Я знаю, что случилось, — медленно сказал он. — Не всё. Но знаю.

Керан кивнул.

— Когда ваши корафли ушли, фосле... — он поискал дипломатичное выражение и не нашёл, — фосле резни, на острове остались люди. Часть — раненые. Часть — те, кто фытался сфежать в джунгли, когда всё фошло не так. Часть — те, о ком фросто зафыли в сфешке отстуфления.

Он говорил ровно, без эмоций, но хвост его чуть подёргивался на кончике — мелкое, почти незаметное движение.

— Фервые дни фоисковые отряды фыли заняты другин. Искали наших. Фрофавших шарренов, раненых, тех, кто усфел сфежать из деревни. Когда кому-то фришла в голову идея, что стоит фоискать и живых людей... — Керан качнул головой, — их осталось ненного. Двадцать три, если фыть точнын.

Марко молчал.

— Судить их фыло невозможно. Форнально, фо нашему закону, нужно доказать, что именно этот конкретный человек совершил конкретное действие. Мы не судим груффу за фрестуфление одного, это был бы narsh-sharr — суд фо родовону фризнаку, это зафрещено. А доказать индивидуальную вину... — Керан развёл лапами, жест, который выглядел почти человеческим. — Кто из двадцати трех грязных, испуганных, фолуживых людей срезал шкуры? Кто уфивал? Кто фросто стоял рядон? Никто не ног этого установить. Сани они, конечно, отрицали всё.

— А отправить домой?

— Как? Мы не флаваен через океан. Наш закон океанов все еще действует. Отфравить их одних на деревянной лодке через океан — это снертный приговор, а не милосердие. Ваши корафли ушли и фольше не вернулись. Исфанская арнада, которая фришла фозже, фришла не за нини, да и в люфом случае, ферега она так и не достигла, нашини усилияни. Следующие двадцать шесть лет никто не возвращался.

— До нас.

— До вас. Так что их оставили. Изучали. Заодно фытались содержать в условиях, фригодных для жизни. — Он помолчал. — Это было сложнее, чем ны ожидали.

Марко слушал. Керан рассказывал — не торопясь, подбирая латинские слова с тщательностью, с какой ювелир подбирает камни.

Двадцать три человека, оставшихся на Рай-нел.

Болезни стали главной проблемой. Не только местные инфекции — люди привезли с собой свои, и в непривычном климате они развивались неожиданно. Шарренские врачи пытались помочь, но биология людей отличалась от шарренской сильнее, чем кто-либо предполагал.

— Лекарства, которые рафотают на нас, вызывали у ваших странные реакции. Одно средство от лихорадки... — Керан пошевелил ушами, сделав короткое движение назад и вперёд, — оно усфокоило лихорадку, но через три дня двое фотеряли зрение. Мы надеялись, что временно. — Он сделал паузу. — У одного зрение вернулось. У другого — нет.

— Вы пытались их лечить?

— Конечно. Они фыли офъектами изучения. Мёртвый объект не так интересен, чем живой. — сказал он спокойно. — Но кроме фолезней, фыли и другие фричины. Еда. Ны долго искали рацион. Ваш вид всеяден, это мы уже знали, но фрофорции, дофустимые растения, сфософы фриготовления — всё фриходилось выяснять на ходу. Фыли ошифки. Некоторые — с фоследствияни.

— Люди умирали от неправильной еды?

— Двое. Отравление растениен, которое ны считали фезвреднын. — Керан прямо посмотрел на Марко. — Ны не травили их нанеренно. Ны не знали. Ваш вид не фыл офисан в наших сфравочниках.

Марко кивнул. Он понимал: это не было жестокостью. Это было невежеством, гораздо более опасным.

— Ещё фыли драки. Между софой и с нашини. Один ваш нафал на стражника-коррага, втрое тяжелее сефя. Ударил камнем в висок, фока тот отвернулся. — Керан сказал это все тем же ровным тоном. — Ответного удара он не фережил. А ещё... — Нарел замолчал. Хвост его остановился. — Несколько случаев самофовреждения. Нанеренного. Некоторые из случаев со снертельным исходон.

Марко закрыл глаза. Двадцать три человека на чужом берегу, среди существ, которые выглядят как ожившие кошмары из бестиария, без надежды на возвращение, без языка, без понимания, зачем их держат.

— Сколько их осталось в живых?

— Один.

— Один?

— Один. Он живёт на Rai-nel, в отдельном доме фри исследовательскон фоселении. Ему сейчас... фримерно фятьдесят. Может фыть, чуть фольше. Точную дату рождения он сам не фомнит или не говорит.

— Я хочу с ним поговорить.

— В теории возможно. — Уши Керана развернулись к Марко. — Ты говоришь на кастильском?

— Нет. Я венецианец. Латынь, итальянский, немного греческого.

Керан наклонил голову.

— Он говорит на кастильском. Только на кастильском. Он не знает ни слова на латыни — он был солдатон, не учёнын. И за двадцать сень лет он нефлохо выучил шаррен-гронк. Как вы планируете с ним общаться?

Марко не нашёлся с ответом. Керан смотрел на него и ждал, и Марко подумал, что это тоже часть теста: как человек реагирует, когда дорога, по которой он уже побежал, вдруг обрывается.

— Я найду способ, — сказал он наконец. — Но это не главное сейчас, верно? Ты рассказал мне это не для того, чтобы я с ним поговорил.

Уши Керана чуть дёрнулись вперёд и Марко услышал почти неслышное мурлыканье.

— Девять. Определённо девять.

В тот вечер, когда за окном порт окрасился в цвета заката, которые шаррен, наверное, видели иначе, чем Марко, разговор свернул туда, куда Марко не ожидал.

— Расскажи фро свою религию, — попросил Керан.

— Ты спрашиваешь о христианстве?

— Я сфрашиваю о том, фочему вы считаете, что за нефом кто-то стоит. Ваш священник — тот, в чёрной одежде, — очень волнуется, когда я с ним разговариваю. Зафах стресса, выражение лица, фотоотделение, вифрация голоса... Он защищает свои уфеждения так, словно я нафадаю на него физически. Это интересно.

— Вера — важная часть нашей жизни, — осторожно начал Марко.

— Я знаю. Я изучал ваших. Тех, на Rai-nel. Все они считали, что за ними непрерывно нафлюдает невидиное существо, которое создало мир, и что это существо имеет к ним личный интерес. Один утверждал, что слышит его голос. Другой — что существо наказало его, фослав сюда, за грехи.

Марко молчал.

— Мы ввели для этого термин. — Керан произнёс следующее слово аккуратно, словно брал в лапу что-то острое: — Khono-sharr. Буквально — «человеческое мышление». Сфософ фознания, основанный не на нафлюдении, не на выводе, не на свидетельстве, а на вере в ненафлюдаеное. Мы считаем это... — Он снова подбирал слово, — ошифкой мышления. Видосфецифичной.

— Видоспецифичной?

— Свойственной вашену виду. Не нашену. — Керан говорил без тени враждебности. — Наши детёныши проходят через фохожую стадию. Если котёнку, маленькому шаррену, три года, и на улице гремит гром, он может решить, что там, за тучами, сидит Большая Нефесная Кошка и сердится на него лично. Это норнально. Это tselk-sharr, детское нышление. Мозг ещё не научился отличать софственные фантазии от реальности.

Марко чувствовал, как внутри поднимается что-то горячее, но заставил себя слушать.

— Если взрослый шаррен продолжает так считать, — продолжал Керан, и голос его не изменился ни на ноту, — ему нужна фомощь. Он не сфособен отличить свою фантазию от нафлюдаемого мира. Это не вина — это состояние, которое можно и нужно лечить. — Пауза. — А если взрослый шаррен рассказывает другин, что он унеет говорить с Нефесной Кошкой и может изфавить их от её гнева, за флату, — он ношенник. Это уже не фолезнь, а сознательная эксплуатация чужой фолезни.

— Наши священники не мошенники, — сказал Марко.

Керан посмотрел на него. Уши развернулись чуть в стороны в том жесте, который Марко уже знал: оценка, взвешивание.

— Возможно. Я дофускаю это. Возможно фольшинство искренне верят в то же, во что верит их фаства. Это делает ситуацию не лучше, а хуже. Ношенника можно разофлачить. Искренне уфеждённого — нет, потому что он не лжёт. Он ошифается, но ошифается всем своим существом.

Марко не знал, что сказать. Аргументы, которые работали в Венеции — величие собора Святого Марка, утешение молитвы, порядок, который вера вносила в мир, — здесь не имели почвы. Керан не отвергал Бога с яростью еретика или с равнодушием невежды. Он смотрел на веру так, как Марко смотрел бы на человека, который утверждает, что земля покоится на спинах трёх китов: с сочувствием и лёгким беспокойством.

— Вы когда-нибудь задумывались, — медленно произнёс Марко, — что можете ошибаться? Что есть вещи, которых ваш нос не чует и ваши глаза не видят?

Керан кивнул. Неожиданно серьёзно.

— Каждый день. Это основа нашего офразования — narshel-khrel, наука о границах знания. Ны учин детей, что существуют вещи, которых ны не знаен и, возножно, не ножен знать. — Он поднял палец с убранный когтем. — Но «я не знаю» — это честный ответ. А «невидиное существо создало мир, потому что я так чувствую» — это фодмена незнания выдункой. Мы фредпочитаем незнание выдунке.

— Или, — сказал Марко, и сам удивился спокойствию своего голоса, — вы прошли мимо чего-то важного и не заметили.

Долгая пауза. Хвост Керана медленно качнулся один раз.

— Возножно. Я не ногу это исключить. Но для того чтофы фринять эту гипотезу, нне нужны свидетельства. Нафлюдения. Доказательства. Не чувства, не традиция, не книга, написанная людьни, которые встречали людей, которые утверждали, что слышали голос невидиного существа.

Марко подумал о падре Бернардо, который каждое утро молился в своей комнате, и о том, что тот сказал бы, услышав этот разговор. Потом подумал, что, может быть, лучше, чтобы падре этого не слышал. Некоторые вещи перевариваешь легче в одиночку.

— Мы не договоримся об этом, — сказал он.

— Нам и не нужно договариваться оф этом. — Керан наклонил голову. — Для торговли достаточно софлюдать договоры. — Его хвост качнулся снова, и Марко показалось, что в этом движении есть что-то от усмешки. — А с этим у тебя всё в форядке. Девятка, фомнишь?

После того разговора Керан больше не пришёл.

Вместо него явилась Тисса — возбуждённая, с кисточками ушей, которые дрожали, как пламя свечей.

— Grash-sha-gronk, — сказала она. — Хорошие новости. Совет города рассмотрел отчёт sharr-gorn-an. Вас до'ускают к 'ереговорам.

— О торговле?

— О торговле. — Она помолчала. Её пушистый серебристый хвост торчал вверх, излучая радость и уверенность, Марко уже читал это как раскрытую книгу. — Но не только. О том, как мы воофхще фхудем... взаимодействовать с вами.

Марко посмотрел на неё. Маленькая цирра с серебряной шерстью и золотыми глазами, которая каждое утро приходила учить его своему языку и учиться его языку, которая принюхивалась к нему при встрече и читала его эмоции точнее, чем он сам.

— А ты? Ты будешь на переговорах?

— Я буду 'ереводить. — Она наклонила голову. — И следить, чтобы офхе стороны 'онимали не только слова, но и то, что за ними.

— Это самое трудное.

— Конечно. — Тисса фыркнула, от которого её кисточки заколыхались. — Ваши слова не 'ахнут. Вы можете говорить одно, а думать другое, и никто не заметит. Для нас это как фхыть сле'ым на'оловину.

— Для нас это называется дипломатией.

Тисса посмотрела на него долго. Потом издала звук — не то мурлыканье, не то смех, Марко уже не мог их разделить.

— Именно. Именно 'оэтому я буду 'ереводить. Кому-то нужно нюхать, пока вы ди'ломатируете.