Запах перемен

Глава 1: Слухи с запада

Венеция, осень 1518 года

Антонио Гримани не верил в демонов.

Он верил в цифры. В контракты, заверенные печатями. В золото, которое можно взвесить, и в перец, который можно понюхать. За пятьдесят четыре года жизни он научился отличать правду от выдумки по одному простому признаку: правда приносила прибыль, а выдумка — только расходы.

Сейчас перед ним лежала стопка бумаг, которые стоили ему три тысячи дукатов. Копии испанских донесений, выкраденные из архивов Севильи. Обрывки корабельных журналов. Показания моряков, записанные в тавернах от Лиссабона до Неаполя. И письмо от агента в Кадисе, из-за которого Антонио не спал уже третью ночь.

«Нашёл живого. Хуан Родриго де Сантильяна, бывший канонир с "Санта-Марии де ла Виктория". Участвовал в экспедиции Охеды, 1493 год. Готов говорить за деньги. Много пьёт. Живёт в страхе перед инквизицией. Испанцы не хотят, чтобы кто-то знал правду.»

Правду.

Антонио откинулся в кресле и посмотрел на карту, занимавшую половину стены кабинета. Средиземное море, исчерченное торговыми путями Венеции. Красное море и путь в Индию — путь, который португальцы украли у них двадцать лет назад. И там, на западе, за краем пергамента — пустота. Terra incognita. Terra Diabolica. Земля, которой то ли не существовало вовсе, то ли на ней жили демоны.

Но она существовала. И на ней жили не демоны.

Хуан Родриго де Сантильяна прибыл в Венецию в начале декабря, когда первые туманы поползли с лагуны. Антонио принял его не в палаццо, слишком там много глаз и ушей, а в небольшом доме на Джудекке, который использовал для деликатных встреч.

Испанец оказался именно таким, как описывал агент: сломленный человек лет сорока пяти, с трясущимися руками и взглядом загнанной собаки. Когда-то, судя по ширине плеч, он был силён. Теперь от него пахло дешёвым вином и страхом.

— Вы обещали безопасность, — сказал он вместо приветствия.

— Вы в Венеции, — ответил Антонио. — Здесь у испанской инквизиции нет власти.

— У неё везде есть власть.

Антонио жестом указал на кресло и налил гостю вина — хорошего, не того пойла, к которому тот привык. Сантильяна сел, но пить не стал. Только смотрел на Антонио с какой-то мрачной надеждой.

— Расскажите мне, что случилось в девяносто третьем году, — сказал Антонио. — Всё. С самого начала.

— Зачем вам? — В голосе испанца скользнула подозрительность. — Если хотите туда плыть — не надо. Поверьте мне, синьор. Не надо.

— Я хочу знать правду. А потом приму решение.

Сантильяна помолчал, глядя в кубок. Потом залпом выпил вино и поставил кубок на стол.

— Правду, — повторил он с горькой усмешкой. — Правда в том, что мы... — он осёкся, потянулся к кубку, залпом осушил его. — Правда в том, что мы заслужили то, что с нами случилось.

Он говорил долго. Иногда останавливался, наливал себе ещё вина, и руки его дрожали всё сильнее. Антонио слушал, не перебивая, и записывал.

Семнадцать кораблей вышли из Кадиса осенью 1493 года. Тысяча двести человек: солдаты, священники, поселенцы, ремесленники. Вёл их Алонсо де Охеда — человек, которому королева доверила завоевание новых земель для короны и для Христа. Колумб тоже плыл с ними — как навигатор, как человек, который уже был там и вернулся живым.

— Колумб говорил, что с ними можно договориться, — Сантильяна криво усмехнулся. — Что они разумные, что у них города. Охеда слушал и кивал. А потом сказал священникам, что это демоны в обличье зверей, и что мы несём им крест или меч.

Флот отклонился к югу от курса Колумба — то ли шторм, то ли Охеда искал место подальше от того города, где Колумб встретил сопротивление. Они нашли остров. Колумб хотел назвать его Эспаньола, но у существ было своё название.

— Рай-нел, — произнёс Сантильяна. — Так они его называли. Красивое место. Зелёные холмы, чистые реки. И деревня на берегу — домов десять всего.

— Деревня?

— Маленькая. Не город, просто поселение. Рыбаки и охотники. Может, три десятка... существ. Разных — одни крупнее, пятнистые; другие мелкие, серые, с кисточками на ушах. — Он помолчал. — Мирные. Когда Охеда высадился с полусотней солдат и объявил землю владением Испании — они не испугались. Они смеялись.

Антонио подался вперёд.

— Смеялись?

— Одна из них — мелкая, серая — подошла к Охеде и спросила что-то на их языке. Потом на латыни. Представляете? Тварь из-за океана, а говорит на латыни лучше нашего капеллана. — Сантильяна налил себе ещё вина. — Она сказала: «Мы не дикари. Вы нашли эту землю. Мы живём здесь девять тысяч лет».

Девять тысяч лет. Антонио отметил это про себя. Цивилизация древнее Рима. Древнее Египта.

— Охеда пришёл в ярость. Потребовал, чтобы они преклонили колени перед крестом. Они снова засмеялись. Тогда... — Сантильяна замолчал.

— Что тогда?

— Одна из них — старая, седая — предложила нам еду. Спросила, голодны ли мы. — Голос испанца стал глухим. — А Охеда приказал разбить лагерь и сказал, что завтра покажет им, что значит Испания.

Антонио ждал. Он уже понимал, куда идёт этот рассказ, и ему не нравилось направление.

— На следующий день Охеда повёл в деревню триста человек. Окружили её на рассвете. — Сантильяна смотрел в кубок. — Они даже не сопротивлялись толком. Тридцать безоружных против трёхсот солдат с мечами и аркебузами. Одиннадцать убили на месте. Восьмерых ранили и связали. Пятерых детёнышей посадили в клетки.

— Детёнышей?

— Маленьких. — Сантильяна поднял руку, показывая высоту. — Вот такие. Пищали, царапались. Охеда сказал, что отвезёт их королеве как диковинку.

Антонио молчал. Он был венецианцем и повидал немало жестокости — работорговля, пытки, казни. Но что-то в этом рассказе...

— А потом солдаты начали снимать шкуры, — продолжал Сантильяна. Его голос стал совсем тихим. — С мёртвых. «Хороший мех», говорили. «В Севилье за такое дадут целое состояние». Повесили сушиться на верёвках, как бельё.

Антонио почувствовал, как что-то холодное шевельнулось в груди. Не отвращение — он был выше таких эмоций. Понимание. Эти существа разумны. Они говорят на латыни. И испанцы содрали с них шкуры.

— В одной из клеток сидел детёныш, — голос Сантильяны упал до шёпота. — Серый, маленький. Смотрел на верёвку, где висела шкура. Не плакал, не кричал. Просто смотрел.

Повисла тишина. За окном шумела венецианская ночь, где-то пели гондольеры, плескалась вода в канале. Мирные звуки мирного города.

— Колумб пытался остановить это, — продолжил Сантильяна. — Кричал на Охеду, требовал отпустить пленных. Охеда велел ему заткнуться, если не хочет присоединиться к еретикам.

— А потом?

— Потом пришли другие.

Сантильяна снова потянулся к вину, но графин был пуст. Антонио молча налил ему из другого — покрепче.

— На закате. Мы их не видели, не слышали — просто вдруг они появились. Восемь... нет, не тех, что в деревне. Других. Огромных, в два человеческих роста, полосатых. — Он сделал большой глоток. — С оружием. Не мечи, не луки — что-то... я не знаю, как описать. Трубки. Они держали их как аркебузы, но у них не было ни фитилей, ни пороха.

— Что произошло?

— Сначала они стреляли чем-то... не смертельным. Люди падали, но не умирали. Просто не могли встать. Мы думали — может, это какое-то колдовство, может, они хотят взять нас живыми. — Сантильяна допил вино. — А потом один из них — вожак, наверное, самый большой — увидел шкуры на верёвке.

Антонио ждал.

— И детёнышей в клетках.

Испанец поставил кубок на стол. Руки его больше не дрожали — они окаменели.

— Он застыл как будто... А потом они все — изменились. Как будто одновременно стали... не знаю как описать. Более зверьми, но всё ещё разумными. И их глаза... — он сглотнул. — Я видел глаза хищника на охоте. Видел глаза убийцы перед дракой. Это было другое. Это была... ярость. Холодная, как лёд. Как будто они только что приняли решение.

— Какое решение?

— Убить всех. И они это сделали. Несколько минут, и восемьсот человек лежали мёртвыми. Оружие этих существ не грохотало, как аркебузы, просто шипело, и люди падали, падали, падали. Кто бежал — падал. Кто стрелял — падал. Кто молился — падал. Потом они перестали стрелять, не знаю уж почему, может их оружие сломалось или истощилось, но они... просто стали рвать людей когтями.

Голос Хуана охрип и он снова приложился к кубку.

— Охеда бросился на вожака со шпагой, — сказал Сантильяна. — Даже ранил его — я видел кровь. А тот просто... Раскусил ему голову. Зубами. Как тыкву.

— Как вы выжили?

— Бежал. Мы все бежали — те, кто мог. Триста, может четыреста человек добрались до кораблей. Четыре корабля из семнадцати. Остальные... — он махнул рукой.

— А Колумб?

— Выжил. — В голосе Сантильяны мелькнуло что-то похожее на удивление. — Он не бежал. Стоял посреди этого ада с пустыми руками. Один из полосатых прошёл мимо него — и не тронул. Как будто знал, что Колумб не такой, как остальные.

Антонио откинулся в кресле, складывая картину. Не нападение, а возмездие. Не война, а казнь. Испанцы убили мирных жителей, содрали с них шкуры, посадили детей в клетки. И за это их уничтожили.

— Отец Буэль тоже выжил, — добавил Сантильяна. — Глава нашей миссии. Ранен, но выжил. Всю дорогу домой кричал про демонов из ада. Может, он был прав. Может, это и правда был ад. — Он посмотрел Антонио в глаза. — Только демонами были мы.

Когда испанец ушёл — с тугим кошельком и предупреждением держать язык за зубами — Антонио ещё долго сидел в пустой комнате, глядя на потухшие свечи.

Не демоны. Разумные существа. С деревнями и городами. Говорящие на латыни. Живущие на своей земле девять тысяч лет.

И испанцы содрали с них шкуры.

Антонио не был сентиментален. Он видел, как работорговцы обращаются с грузом. Видел, что делают солдаты с пленными. Знал, что люди способны на любую жестокость, если им за это не грозит наказание. Но даже для него было что-то... неправильное в этой истории. Не в том, что сделали существа. В том, что сделали люди.

Восемь воинов уничтожили восемьсот человек меньше чем за четверть часа. И при этом — при этом! — сначала пытались обойтись без убийства. Стреляли чем-то нелетальным. Давали шанс.

А потом увидели шкуры на верёвке и детёнышей в клетках.

Антонио потёр виски. Если бы венецианские солдаты нашли генуэзцев, сдирающих кожу с венецианских детей — что бы они сделали? То же самое. Любой бы сделал то же самое.

Вопрос не в том, почему существа убили испанцев. Вопрос в том, что они не убили Колумба.

Колумб стоял посреди бойни с пустыми руками — и его не тронули. Как будто они различали. Как будто знали, кто виноват, а кто нет.

Это было важно. Это было очень важно.

Потому что если они различают — с ними можно договориться.

Антонио достал чистый лист бумаги и начал писать.

Весна 1519 года

Марко вошёл в кабинет отца без стука, что было его привилегией сына и наследника. Антонио поднял голову от бумаг и кивнул на кресло напротив.

— Закрой дверь. И сядь.

Что-то в тоне отца заставило Марко подобраться. Он закрыл дверь плотно, проверив щеколду — и сел, не сводя глаз с Антонио.

— Ты слышал проповеди о демонах за океаном? — спросил отец.

— Слышал. — Марко пожал плечами. — Священники любят пугать. Раньше это были ведьмы, теперь демоны. Что дальше — драконы на Луне?

— А если я скажу тебе, что демоны существуют?

Марко нахмурился. Отец не шутил — это было видно по его лицу. За двадцать два года Марко научился читать это лицо: прищур, означавший сделку; поджатые губы, означавшие потерю; редкую полуулыбку, означавшую большую прибыль. Сейчас там было что-то новое. Что-то похожее на азарт.

— Тогда я спрошу, чего они хотят и сколько это стоит, — осторожно ответил Марко.

Антонио рассмеялся — коротко, сухо, но с искренним одобрением.

— Хороший ответ. Садись поближе. Я расскажу тебе историю — и покажу кое-что.

Он положил на стол толстую папку, перевязанную чёрной лентой. Марко потянулся к ней, но отец остановил его жестом.

— Сначала история.

И он рассказал. Про экспедицию Колумба и то, что тот на самом деле нашёл. Про деревню на острове, про мирных жителей, говоривших на латыни. Про то, что сделал Охеда — и про то, что сделали с Охедой.

— Испания молчит, потому что им стыдно, — говорил Антонио. — Их солдаты содрали шкуры с разумных существ и посадили их детей в клетки. А когда пришло возмездие — они назвали это нападением демонов. Признать правду — значит признать, что они сами были чудовищами.

— А существа?

— Восемь их воинов уничтожили восемьсот наших за считанные минуты. — Антонио позволил этому повиснуть в воздухе. — Но сначала они пытались обойтись без убийства. Стреляли чем-то, что сбивает с ног, но не убивает. И только когда увидели, что наши сделали с их сородичами...

Он сделал паузу, дав словам осесть.

— И при этом они не тронули Колумба, — продолжил Антонио. — Он стоял посреди бойни, безоружный — и остался жив. Они различают. Понимаешь? Они знают, кто враг, а кто нет.

Марко молчал, осмысливая.

— Там цивилизация, — продолжил Антонио. — Богатая. Древняя. Колумб провёл среди них две недели в девяносто втором. Они показали ему город, обменивались подарками. Установили мирный контакт. А потом пришёл Охеда и всё испортил. Но если мы придём правильно...

Марко начинал понимать.

— Вы хотите... — он осёкся. — Отец. Вы хотите туда плыть?

— Я хочу, чтобы туда поплыли мы. Венеция. — Антонио развязал ленту на папке и раскрыл её. — Посмотри.

Внутри были рисунки. Грубые, сделанные неумелой рукой — вероятно, кем-то из выживших моряков. Но даже сквозь неловкие штрихи проступало нечто удивительное.

Существа, похожие на гигантских кошек, стоящих на задних лапах. С руками, с одеждой, с украшениями. Разные — одни огромные, полосатые; другие средние, пятнистые; третьи маленькие, с кисточками на ушах. Город на берегу — белые стены, высокие башни, широкие улицы.

— Вот это, — Антонио ткнул пальцем в рисунок, изображавший какие-то предметы, — Колумб привёз оттуда. Ткани таких цветов, каких не делают ни в Венеции, ни во Флоренции — синий ярче лазурита, фиолетовый глубже порфиры. Ножи из стали, которую наши кузнецы не могут повторить. Зеркала идеальной чёткости, без единого искажения. Для них это обычные вещи. А для нас...

— Для нас это состояние.

— Для нас это будущее Венеции. — Антонио сложил бумаги обратно в папку. — Португальцы украли у нас путь в Индию. Испанцы нашли новый континент — и потеряли его по собственной глупости. Но мы не испанцы. Мы умеем договариваться.

Марко молчал, обдумывая услышанное. Это было безумием. Полным, абсолютным безумием. Плыть через океан к существам, которые уничтожили восемьсот человек, — и надеяться, что тебя не постигнет та же участь.

Но отец никогда не был безумцем. Отец всегда знал, что делает.

И существа не тронули Колумба. Они различают.

— Когда? — спросил Марко.

— Следующей весной. Один корабль. Небольшая команда — только добровольцы, и только те, кто понимает риск. Никакого оружия сверх необходимого. Никаких крестов напоказ. Только товары — и наша готовность договариваться.

— Вы сами поплывёте?

Антонио покачал головой.

— Я слишком известен. Моё исчезновение вызовет вопросы. Поплывёшь ты.

У Марко перехватило дыхание.

— Отец...

— Ты мой наследник. Если это сработает — ты станешь первым венецианцем, заключившим торговое соглашение с новой цивилизацией. Если не сработает... — он помолчал. — Тогда я потеряю сына. Но ты сам решишь, готов ли рискнуть.

Марко посмотрел на папку. На рисунки чужих существ и чужих городов. На будущее, которое либо убьёт его, либо возвысит.

— Я готов, — сказал он.

Антонио кивнул — ни радости, ни облегчения, только холодное одобрение человека, который принял ставку.

— Тогда начнём готовиться.

Зима 1519-1520

Подготовка шла всю зиму. Антонио лично отбирал людей — капитана, матросов, переводчика, который знал латынь и испанский и готов был учить что угодно. Место, разумеется, не называлось, но всех предупреждали, что риск будет, и силой его не преодолеть. И что ни в коем случае нельзя проявлять враждебность.

Никакого оружия, кроме ножей для работы и абордажных сабель на крайний случай. Священник — без него моряки просто откажутся выходить в море, тем более когда выяснят, что они плывут в то, что церковь называет Terra Diabolica. Но священника выбрал лично Антонио, и он получит чёткие инструкции: никаких проповедей о демонах, никаких попыток обращения, никаких крестов напоказ при контакте. Груз долго обсуждали и остановились на венецианских тканях, стеклянных изделиях с Мурано, книгах с иллюстрациями и ювелирных украшениях тонкой работы.

— Мы не знаем, что им нужно, — говорил Антонио Марко во время одного из вечерних разборов. — Но мы знаем, что они обменивались с Колумбом дарами. Значит, концепция торговли им понятна. Наша задача — показать, что мы не представляем угрозы, и узнать, что они готовы продавать.

— А если они не захотят торговать?

— Тогда вы вежливо откланяетесь и вернётесь домой. — Антонио положил руку сыну на плечо. — Марко. Я не прошу тебя геройствовать. Я прошу тебя выжить и привезти информацию. Даже если ты вернёшься с пустыми руками, но с знаниями о них — это уже победа.

Марко кивнул. Он понимал логику отца, но в глубине души чувствовал что-то ещё — смесь страха и предвкушения. Существа с другого континента. Города, которых не видел ни один европеец, кроме горстки испанцев. Тайна, которую корона и церковь пытались похоронить.

И он, Марко Гримани, станет первым, кто раскроет её для Венеции.

— Корабль будет готов к марту, — сказал Антонио. — Отплытие в апреле, когда установится погода. Шесть-семь недель через Атлантику, если повезёт с ветрами.

— А если не повезёт?

— Тогда дольше. — Отец позволил себе тень улыбки. — Ты же не думал, что будет легко?

Марко рассмеялся — немного нервно, но искренне.

— Нет, отец. Я думал, что будет интересно.

В ночь перед отплытием Антонио стоял у окна своего кабинета и смотрел на лагуну. Где-то там, у причала Сан-Марко, покачивался на волнах «Лев Святого Марка» — небольшой торговый галеон, который должен был унести его сына за край известного мира.

Он не молился. Гримани не тратили времени на разговоры с тем, кто, возможно, не слушает. Вместо этого Антонио думал о вероятностях.

Вероятность того, что Марко погибнет в шторме — есть, но невелика. Вероятность того, что существа уничтожат корабль, как уничтожили испанцев — есть, но испанцы совершили зверства, за которые поплатились. Венецианцы не будут снимать шкуры и сажать детей в клетки. Вероятность того, что всё это ловушка, изощрённый обман — почти нулевая. Слишком много независимых источников говорили одно и то же.

А вероятность того, что Марко вернётся с договором о торговле?

Антонио позволил себе улыбнуться.

Если его расчёты верны — достаточно высокая, чтобы рискнуть.

И если они верны — Венеция снова станет центром мировой торговли. Не благодаря старым путям на Восток, которые перехватили португальцы. А благодаря новым путям на Запад, которые испанцы были слишком жестоки и глупы, чтобы сохранить.

Он отвернулся от окна и пошёл спать.

Завтра начиналась новая эра.