Врач-попаданка. Меня сделали женой пациента

Глава 9 Я вскрыла склянку, после которой мне впервые захотелось убивать не метафорически

Я не люблю, когда мне подсовывают красивую мерзость. Она всегда рассчитана на то, что человек сначала оценит форму, а только потом поймет, чем именно его пытаются взять за горло. Цветы Селесты были как раз из этой породы. Белые, дорогие, пахнущие невинностью для тех, кто не привык принюхиваться глубже.

Мира принесла коробку, платок и ножницы для вышивки. Я заперла дверь смежной комнаты, где спал Рейнар, и разложила все на маленьком столике у окна. Свет был паршивый, серый, но мне хватало. В хорошей диагностике половина дела — не приборы, а злость и внимательность.

— Что вы ищете? — шепотом спросила Мира.

— Подтверждение того, что в этом доме даже скорбь подают с добавками.

Я снова взяла цветок, на этот раз осторожнее. Белые лепестки были плотными, почти восковыми, с чуть липким налетом у основания. Не естественным. Слишком гладким. Я провела ногтем по внутренней стороне одного лепестка. Остался едва заметный мутный след.

— Вот так, — пробормотала я. — Уже интереснее.

— Это яд?

— Пока нет. Пока это повод никому здесь не верить, даже если тебе улыбаются слишком красиво.

Я поднесла лепесток ближе к свету. У самого основания была тонкая прозрачная пленка, словно цветок слегка опрыскали чем-то маслянистым. Не много. Ровно столько, чтобы запах не менялся резко и чтобы кожа, случайно коснувшаяся сока, потом долго не понимала, почему у человека в голове будто стало мягче, а в теле — слабее.

— Принеси воды. Не для него. Для меня. И кусок белой ткани, если найдешь.

Мира унеслась, а я взяла второй цветок из корзины. Потом третий. На двух был тот же след. На одном — нет. Значит, не случайность. Не особенность сорта. Работали выборочно и руками.

Когда Мира вернулась, я разрезала один бутон вдоль. Внутри, у стебля, под внешней оболочкой, пряталась темная густая капля, слишком вязкая для сока. Я понюхала и едва не выругалась вслух.

Горечь. Сладость. Та же проклятая сладость, которую я уже чуяла в настое, в разбитом пузырьке и на шприце. Только здесь она была слабее, тоньше, рассчитанной не на быстрое отключение, а на медленное соприкосновение. Если человек долго держит цветы рядом, вдыхает, трет пальцами, потом касается лица или губ — мизерная доза все равно попадает куда надо.

— Ну конечно, — сказала я. — Ну конечно. Зачем колоть и подмешивать, если можно просто украсить комнату.

Мира побледнела так, что веснушки у нее на носу стали темнее.

— Она хотела отравить вас?

— Нас. Или только меня. Или проверить, насколько быстро у меня работает голова. Вариантов много, а добрых среди них почему-то ни одного.

Я расправила белую ткань, капнула на нее немного жидкости из стебля и подождала. Через несколько секунд на волокнах проступило светло-желтое пятно с сероватым ореолом по краям. Реакция грубая, примитивная, но для меня достаточная: смесь на масляной основе, вероятно с тем же седативным компонентом, который уже использовали на Рейнаре, только в другой концентрации.

— Эту корзину кто принес? — спросила я.

— Леди Селеста сама, госпожа.

— А до того она была в чьих руках?

— Не знаю… наверное, у ее горничной. Или в оранжерее.

— Значит, надо будет узнать.

Я завернула разрезанный цветок в ткань, убрала в коробку и только тогда позволила себе выдохнуть.

Мне впервые по-настоящему захотелось убивать.

Не метафорически. Не красивыми словами. Не холодной местью через разоблачение. А грубо, просто и руками — тех, кто настолько привык распоряжаться чужим телом, что уже даже цветы использует как продолжение шприца.

Дверь в спальню тихо скрипнула.

Я обернулась.

Рейнар стоял в проеме, держась рукой за косяк. Босой, бледный, злой и явно совершенно не готовый к тому, что я увижу его на ногах так рано после укола.

— Вы с ума сошли? — спросила я.

— Нет. Просто проснулся и обнаружил, что моя жена режет цветы с лицом человека, который уже выбрал место для братской могилы.

— Возвращайтесь в постель.

— Сначала скажите, что нашли.

— Сначала вы сядете, пока не рухнули носом в пол и не испортили мне драматический момент.

Он сделал еще шаг. Потом еще. Я уже видела, как дрожат мышцы в бедре, как он распределяет вес осторожнее обычного. Но дошел до кресла сам и опустился в него без моей помощи. Это не означало, что ему стало хорошо. Это означало другое: после суток без их схемы он уже начинал возвращать себе тело быстрее, чем было положено их планом.

Я поставила коробку на стол между нами.

— Цветы Селесты обработаны.

Он посмотрел на корзину, потом на меня.

— Чем?

— Пока не назову точный состав, но принцип тот же, что и у вашей любимой семейной заботы: мягкое седативное воздействие через контакт и запах, в небольшой дозе. Не чтобы уронить человека сразу. Чтобы сделать его чуть менее резким, чуть более мягким, чуть менее способным быстро соображать. Красивый способ вежливо подправить чужую голову.

В его лице не дрогнуло ничего. И именно это было хуже любой вспышки.

— Вы уверены?

— Настолько, что уже представляю, как хорошо горят такие корзины.

Он опустил взгляд на белые бутоны. Несколько секунд просто молчал. Потом спросил:

— Значит, она тоже.

— Это вопрос или вы только что сами ответили себе на что-то неприятное?

— Я давно знал, что Селеста осталась в доме не ради памяти об Элизе. Но до сих пор не мог понять, где заканчивается ее расчет и начинается чужой приказ.

— А теперь?

— Теперь вижу, что вопрос был лишним.

Я внимательно посмотрела на него.

— Вы ведь подозревали ее раньше.

— Подозревал всех, — сказал он устало. — Это не одно и то же.

— Нет. Одно и то же — это когда человек начинает считать подозрение образом жизни и забывает, что некоторые люди все-таки приходят не добивать.

Он поднял глаза.

— Вы снова про себя?

— Я снова про то, что мне начинает надоедать быть единственным человеком в этой комнате, который не пытается сделать вам удобно через химическую коррекцию.

На этот раз усмешка у него вышла совсем короткой.

— Вы удивительно самолюбивы.

— Зато заслуженно.

Я придвинула к нему коробку с тканью, в которую завернула разрезанный цветок.

— Понюхайте.

— Вы же только что сказали, что он обработан.

— Я сказала — обработан. Не смертелен. К тому же в таком количестве опаснее держать его у изголовья часами, чем быстро понять, чем именно пахнет ваша кузина в трауре.

Он наклонился чуть ближе. На лбу сразу выступила тонкая складка.

— Та же сладость, — сказал он. — Только слабее.

— Вот именно. То, что не заметит обычный человек, если не знает, на что обращать внимание. Или если уже живет в доме, где этим запахом пропитаны полки с флаконами.

— Элиза терпеть не могла белые цветы, — произнес он вдруг.

Я замерла.

— Что?

— У нее от них болела голова. Особенно от этих. Слишком сладкие, говорила она. Марвен всегда это знала. И Селеста тоже.

Вот теперь картина стала еще гаже.

— То есть в доме, где первая жена не переносила этот запах, вторая внезапно получает целую корзину именно таких цветов. Очень тонко.

— Вы думаете, это не для вас.

— Думаю, это и для меня, и для памяти о ней, и вообще для любой женщины, которой здесь нужно вовремя стать мягче.

Я откинулась на спинку стула и снова посмотрела на корзину.

— Умно, между прочим. Если бы я не принюхалась, цветы просто стояли бы тут, делали комнату красивее и медленно работали. У вас в доме вообще удивительно ценят медленные методы.

— Потому что быстрые слишком заметны.

— Да. А заметности вы тут все боитесь, как огня.

Он провел пальцами по подлокотнику кресла.

— Вы сожжете их?

— Еще нет.

— Почему?

— Потому что сначала я хочу понять, кто именно к ним прикасался после оранжереи. Селеста лично. Ее горничная. Кто-то из слуг. Орин. Может, даже Марвен. А потом уже жечь. Я сегодня вообще хочу сначала собрать, а потом ломать.

— У вас отвратительно деловой тон для женщины, которой только что принесли отравленные цветы.

— А у вас отвратительно спокойный тон для мужчины, которого второй раз за день пытаются сделать удобнее.

— Привычка.

Эта его односложная честность иногда била больнее длинных признаний.

Я встала и подошла к окну. Во дворе как раз пересекались две служанки с корзинами белья. На галерее мелькнул темный подол — возможно, одна из камеристок Марвен. Дом жил своей обычной жизнью, как живут все гнилые системы: пока наверху кого-то душат, внизу все равно носят обеды, стряхивают пыль и обсуждают чужие платья.

— Скажите мне одну вещь, — произнесла я, не оборачиваясь. — Когда Элиза начала задавать вопросы, Селеста была рядом?

Он не ответил сразу.

— Да.

— Часто?

— Слишком.

— Они были близки?

— В детстве — да. Потом уже не знаю. После свадьбы Элиза стала осторожнее почти со всеми.

— А с вами?

— Со мной тоже.

Я повернулась.

— И вам это не показалось странным?

— Тогда мне казалось, что я просто плохой муж.

Я пару секунд молчала. Не из жалости. Просто некоторые фразы не требуют немедленного удара в ответ.

— А сейчас? — спросила я.

— Сейчас мне кажется, что я был слишком удобно занят своим титулом и уверенностью в собственном доме.

— Прекрасно. Значит, вы хотя бы не романтизируете прошлую глупость.

Он посмотрел на меня чуть резче.

— Вы умеете утешать.

— Никогда не пробовала.

Я вернулась к столу и начала собирать улики аккуратнее: ткань с пятном отдельно, один целый цветок отдельно, один разрезанный отдельно, корзину — на пол подальше от кровати.

— Мира, — позвала я.

Она тут же заглянула в дверь.

— Да, госпожа?

— Мне нужна горничная леди Селесты. Не сама Селеста. Именно горничная. И еще кто-то из оранжереи. Тот, кто готовил эти цветы.

Мира округлила глаза.

— Сейчас?

— Да. Пока они не успели решить, что корзина внезапно потерялась или кто-то перепутал сорт.

— Но леди Марвен…

— Меня сейчас не интересует, что подумает леди Марвен. Меня интересует, сколько рук было на этих стеблях до того, как они оказались у двери моего мужа.

Мира кивнула и исчезла.

Рейнар смотрел на меня так, словно до конца не мог решить, что утомляет его сильнее — мои методы или то, что они почему-то работают.

— Вы правда собираетесь допрашивать половину дома из-за букета?

— Нет, — ответила я. — Я собираюсь допрашивать половину дома из-за привычки использовать красивые вещи как инструмент контроля. А букет — это просто очень удачная форма признания.

— Вы не устаете?

— Устаю. Но позже.

Он склонил голову к плечу.

— А если они начнут отрицать?

— Начнут.

— И?

— И это будет полезно. Потому что честные слуги путаются иначе, чем слуги, которым заранее сказали молчать. А женщины, привыкшие носить яд под кружевом, почти всегда выдают себя не словами, а тем, как именно держат паузу.

Он несколько секунд смотрел на мои руки, быстро и аккуратно заворачивающие цветы в ткань.

— Вы похожи на человека, который очень давно живет в войне.

Я не подняла головы.

— Нет. Я похожа на человека, который слишком долго вытаскивал людей из того, что другие называли неизбежностью.

Комната ненадолго затихла. Только огонь в камине потрескивал, да где-то снаружи скрипнула дверца шкафа.

Потом Рейнар тихо сказал:

— Селеста однажды принесла Элизе такие же цветы. За неделю до ее смерти.

Я медленно выпрямилась.

— Вы только сейчас об этом вспомнили?

— Нет. Я только сейчас понял, что это может значить что-то кроме дурного вкуса.

Вот оно.

Иногда правда не прячется. Она просто лежит в памяти человека, пока не приходит кто-то достаточно злой, чтобы сложить все в одну картину.

— Значит, — сказала я спокойно, — сегодня мы уже не просто лечим вас от семейной заботы. Сегодня мы начинаем копать смерть вашей первой жены по-настоящему.

Он отвел взгляд к окну.

— Вам это нравится.

— Нет, — ответила я. — Мне нравится момент, когда люди, привыкшие тихо травить других, впервые понимают, что их начали разбирать по слоям.

Снаружи послышались торопливые шаги Миры.

— Госпожа! — донеслось из-за двери. — Горничную леди Селесты нашли. Но она не хочет идти одна.

Я улыбнулась очень медленно.

— Ну конечно. Значит, сначала поговорим с той, кто уже понял, что красивый траур может оказаться уликой.

Я взяла коробку с цветами, стряхнула с юбки невидимую пыль и посмотрела на Рейнара.

— Не скучайте. Я скоро вернусь с новыми неприятными людьми.

— Вы приносите их с пугающей регулярностью.

— Это не я. Это ваш дом укомплектован плохо.

И вышла из комнаты с очень ясным чувством.

Склянки, шприцы, настои — все это было грязно, но хотя бы прямолинейно.

А вот женщина, которая приносит отравленные цветы в трауре по мертвой кузине, — это уже не лечение.

Это стиль.

И такой стиль я ломаю с особым удовольствием.